[Форум "Пикник на опушке"]  [Книги на опушке]  [Фантазия на опушке]  [Проект "Эссе на опушке"]


Николай Непомнящий, Андрей Низовский

Оглавление

  • КЛАДЫ РЕАЛЬНЫЕ…
  •   СОКРОВИЩА ВЕЛИКИХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ
  •     Золото из царских гробниц Ура
  •     Сокровища Тутанхамона
  •     Золото Трои
  •     Маска Агамемнона
  •     Сокровище Вильены
  •     Золотой человек кургана Иссык
  •     Золото Бактрии
  •     Амударьинский клад
  •     Сокровища Монте-Альбана
  •     Богатства вождей Малаганы
  •     Котёл из Копенгагена
  •     Клад из Милденхолла
  •     Пьетроасский клад
  •     Сокровища вестготских Королей
  •     Клад из Надьсентмиклоша
  •     Перещепинский клад
  •     Золотое сокровище из Преслава
  •     Сокровища Будды
  •     «Пот божественного солнца»
  •     Сокровища Биармии
  •     Клады княжеского Киева
  •     Клады Старой Рязани
  •   СОКРОВИЩА ДРЕВНЕЙ ФРАКИИ
  •     Древнейшее золото Европы
  •     Вылчетринский клад
  •     Клад из Панагюриште
  •     Рогозенский клад
  •     Сокровище из Борово
  •     Сокровище из Летницы
  •     Клад из могиланского кургана
  •     Луковитский клад
  •   ЗОЛОТО СКИФОВ
  •     Золото скифских «могил»
  •     Клад из Куль-Обы
  •     Золото Чертомлыка
  •     Сокровища кургана Солоха
  •     Тайны Пяти Братьев
  •     Чаша из Гаймановой могилы
  •     Пектораль из Толстой могилы
  •     Сокровища курганов Меотиды
  •   СОКРОВИЩА ИЗ МОРСКИХ ГЛУБИН
  •     Клад с «Ле Шамо»
  •     Океан раскрывает тайны
  •     Золото манильского галеона
  •     Сокровища «золотого корабля»
  •     Счастливчик Уэббер, нашедший «Консепсьон»
  •     Золото «Непобедимой армады»
  •     Затонувшие сокровища «Витте Лиува»
  •     «Флот 1715 года»: сто миллионов долларов на дне морском
  •     Чёрный Сэм и сокровища «Виддаха»
  •     Сокровища «Лютина» ждут своего часа
  •     Операция «Эдинбург»
  • КЛАДЫ ЛЕГЕНДАРНЫЕ…
  •   ИСТОРИЧЕСКИЕ ЗАГАДКИ
  •     «Золотая баба»
  •     Тайна ордена тамплиеров
  •     Таинственное сокровище Ренн-Ле-Шато
  •     Загадка замка Жизор
  •     Сокровища Монтесумы
  •     Золото инков
  •     Сокровища Андрея Старицкого
  •     Легендарное золото ускоков
  •     Клады острова Хортица
  •     Тайна лубенского замка
  •     Ненайденные клады Мазепы
  •     Сокровища Нефритовой горы
  •     Легенда острова Оук
  •     По следам «московской добычи» Наполеона
  •     Исчезнувшие сокровища Лобенгулы
  •     Миллионы президента Крюгера
  •     Легенды Первой мировой
  •   СОКРОВИЩА ПИРАТОВ
  •     Код Дрейка
  •     Будет ли найден «сундук мертвеца»?
  •     По следам героев Стивенсона
  •     Клады Генри Моргана
  •     Секрет Оленьего острова, или Сундук капитана Кидда
  •     Тайна Утёса Персе
  •     «Острова сокровищ»
  •     Завещание Оливье Левассёра
  •     Тайна острова Сент-Мари
  •   «ЗОЛОТО МАККЕННЫ» И ИЖЕ С НИМ
  •     Сокровища найденные и… забытые?
  •     Проклятье золотых рудников
  •     Тайна «Шахты шахт»
  •     Серебро иезуитов
  •     Наследство Якоба Вальтца
  •     Криптограммы Бейла
  •   ЗАГАДКИ ВТОРОЙ МИРОВОЙ
  •     Загадка «золотого чемодана»
  •     Что таится на дне озера Топлиц?
  •     «Золото Бреслау»
  •     Загадочный груз
  •     Тайна золота усташей
  •     Охота за «Восходящим солнцем»
  •   …И КЛАДЫ СОВСЕМ ФАНТАСТИЧЕСКИЕ
  •     Легенда о стране Эльдорадо
  •     Кудеяровы Клады
  •     Призрак разинских сокровищ
  •     Старинные клады Словакии
  •     Наследство Гетмана Полуботка
  •     «Сорок миллиардов» на дне бухты Виго?
  •     Пугачёвское золото
  •     Пропавшие сокровища Марии-Антуанетты
  •     Сказки острова кокос
  •     Легенда о «Чёрном Принце»
  •     «Золото Колчака»
  •     Где-то в монгольской степи…

    КЛАДЫ РЕАЛЬНЫЕ…

    СОКРОВИЩА ВЕЛИКИХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ

    Золото из царских гробниц Ура

    В Южной Месопотамии, приблизительно на полпути от Багдада к Персидскому заливу, посреди голой и бесплодной пустыни высятся нагромождения холмов. Арабы называют это место «Тал ал-Муккайир» («Смоляной холм»). Трудно даже поверить, что некогда эта пустыня была обитаема. И тем не менее здесь, под слоем выветренной породы, покоятся руины древнего города, известного как «Ур халдеев» или «Ур Халдейский». Но история Ура берёт своё начало задолго до появлении в Двуречье халдейских племён.

    Ур — один из древнейших городов мира. По преданию, его уроженцем был библейский праотец Авраам. Этот город начал играть важную роль уже в III тысячелетии до н. э. Однако около 2350 года до н. э. правитель города Аккад по имени Саргон (Саргон Великий) захватил цветущие города Южного Двуречья. Династия Саргона правила двести лет. Около 2200 года до н. э. Двуречье было покорено племенами кутиев. Но уже в конце III тысячелетия до н. э. кутии были побеждены, и Ур снова приобрёл статус главного города Двуречья.

    Цари III династии Ура правили Месопотамией более ста лет. При них впервые в мировой истории началось возведение протяжённых укреплений на границах государства (наподобие Великой Китайской стены, Адрианова и Траянова валов и т. д.). Прославленный многочисленными храмами и дворцами, Ур в эти времена процветал. Многочисленные торговые пути вели к нему с гор и с моря, что доказывает благосостояние страны и безопасность торговцев. Эта эпоха стала временем расцвета шумерской культуры.

    Последний царь III династии Ура Ибби-Суэн был побеждён армией соседнего государства Элам и взят в плен. После этого Ур пришёл в упадок. Проходили века, грандиозные сооружения ветшали, некогда неприступные стены превращались в пыль; слава новых народов затмевала старую, а порой совсем стирала её. Лишь отголоски древних легенд, пробиваясь сквозь толщу веков, напоминали о величественных храмах и дворцах Ура.

    Археологические исследования древней столицы шумеров начались в 1922 году и велись на протяжении двенадцати сезонов (1922–1934). Этими изысканиями, организованными совместно Университетским музеем в Пенсильвании и Британским музеем, бессменно руководил английский археолог Леонард Вулли, выпускник Оксфорда. К моменту начала раскопок ему было 42 года и он уже был известен своими раскопками в Египте, Нубии и Сирии.

    В начале 1927 года экспедиция Вулли приступила к раскопкам городского кладбища. Археологи обнаружили здесь около двух тысяч могил. «Должен признаться, что научная обработка двух тысяч могил из-за её однообразия наскучила нам до крайности, — вспоминал Вулли. — Почти все могилы были одинаковыми, и, как правило, в них не оказывалось ничего особенно интересного».

    Однако вскоре выяснилось, что в действительности здесь одно под другим лежат два кладбища разных периодов. Верхнее, судя по надписям на цилиндрических печатях, относилось ко временам правления Саргона, то есть возраст его составлял приблизительно 4200 лет. Но под ним оказались могилы второго кладбища! И именно здесь археологов ждали совершенно неожиданные находки.

    Первым сигналом о близости чего-то необычного стали круглые колодцы, спускавшиеся вертикально на глубину погребения, а затем переходившие в горизонтальный лаз. Судя по найденным в одном из колодцев черепкам, он был прорыт во времена Саргона. Но кем и зачем?

    Вулли предположил, что это — следы работы древних грабителей могил. В Месопотамии, как и в Египте, ограбление могил являлось одной из древнейших профессий, и те, кто ею занимался, никогда не действовали наугад: они точно знали, где что лежит, и стремились прибрать к рукам что подороже. К этому времени археологи уже нашли сотни разграбленных могил и были уверены, что обнаружить богатое и неразграбленное погребение можно только случайно, при стечении самых счастливых обстоятельств. И в один из дней это произошло.

    Сначала кто-то из рабочих заметил торчащий из земли медный наконечник копья. Оказалось, что он насажен на золотую оправу древка. Под оправой было отверстие, оставшееся от истлевшего древка.

    Это отверстие привело археологов к углу ещё одной могилы. Она была чуть больше обычной, но такого же типа и представляла собой простую яму в земле, вырытую по размерам гроба с таким расчётом, чтобы с трёх сторон от него осталось немного места для жертвенных приношений. В изголовье гроба стоял ряд копий, воткнутых остриями в землю, а между ними — алебастровые и глиняные вазы. Рядом с гробом, на остатках щита, лежали два отделанных золотом кинжала, медные резцы и другие инструменты. Тут же находилось около пятидесяти медных сосудов, серебряные чаши, медные кувшины, блюда и разнообразная посуда из камня и глины. В ногах гроба стояли копья и лежал набор стрел с кремнёвыми наконечниками.

    Но по-настоящему археологи были поражены, когда очистили от земли гроб. Скелет в нём лежал в обычной позе спящего на правом боку. Кости настолько разрушились, что от них осталась лишь коричневая пыль, по которой можно было определить положение тела. И на этом фоне ярко сверкало золото — такое чистое, словно его сюда только что положили…

    На уровне живота лежала целая куча золотых и лазуритовых бусин — их было несколько сотен. Золотой кинжал и оселок из лазурита на золотом кольце когда-то были подвешены к распавшемуся серебряному поясу. Между руками покойного стояла тяжёлая золотая чаша, а рядом — ещё одна, овальной формы и больших размеров. Возле локтя стоял золотой светильник в форме раковины, а за головой — третья золотая чаша. У правого плеча лежал двусторонний топор из электра (сплава золота и серебра), а у левого — обычный топор из того же металла. Позади тела в одной куче перепутались золотые головные украшения, браслеты, бусины, амулеты, серьга в форме полумесяца и спиральные кольца из золотой проволоки.

    Но это всё археологи рассмотрели потом, а сперва им бросился в глаза сверкающий золотой шлем, покрывавший истлевший череп. Шлем глубоко надвигался на голову и прикрывал лицо щёчными пластинами. Он был выкован из чистого золота и имел вид пышной причёски. Чеканный рельеф на шлеме изображал завитки волос, а отдельные волоски были изображены тонкими линиями. От середины шлема волосы спускались вниз плоскими завитками, перехваченными плетёной тесьмой. На затылке они завязывались в небольшой пучок. Ниже тесьмы волосы ниспадали локонами вокруг вычеканенных ушей с отверстиями, чтобы шлем не мешал слышать. По нижнему краю были проделаны маленькие отверстия для ремешков, которыми закреплялся стёганый капюшон. От него сохранилось лишь несколько обрывков.

    Этот шлем представляет собой самый прекрасный образец работы шумерских мастеров золотых дел. «Если бы даже от шумерского искусства ничего больше не осталось, достаточно одного этого шлема, чтобы отвести искусству древнего Шумера почётное место среди цивилизованных народов», — писал Леонард Вулли.

    Кем был этот человек, пять тысяч лет назад погребённый с такой роскошью? На двух золотых сосудах и на светильнике повторяется надпись «Мескаламдуг, Герой Благодатной страны». Впоследствии то же имя было прочитано на цилиндрической печати, обнаруженной в другом погребении, причём здесь Мескаламдуг именовался «царём». Однако Вулли предположил, что Мескаламдуг был всего лишь принцем царского рода, так как отсутствие в его погребении символов царской власти указывает на то, что он никогда не занимал трона, а само погребение относилось к обычному типу частных могил. Но окончательно Вулли уверился в своей правоте лишь тогда, когда археологи нашли настоящие гробницы царей Ура.

    «Если бы мы не видели царских гробниц, то, наверное, решили бы, что здесь похоронен царь», — писал Вулли впоследствии о погребении Мескаламдуга. А увидели они царские гробницы лишь в последние дни сезона 1926/27 года.

    Всего здесь было шестнадцать царских захоронений, и ни одно из них не походило на другое. Жители Ура хоронили царей в гробницах из камня или из обожжённого кирпича. Каждая такая гробница состояла из одного помещения или из анфилады тщательно отделанных комнат — настоящий подземный дворец! Но, к сожалению, почти все гробницы были разграблены ещё в древности. В неприкосновенности уцелели только две.

    Первая царская гробница, вскрытая Вулли, дала археологам очень мало материала — во-первых, потому, что она была безнадёжно разрушена грабителями, а во-вторых, потому, что, как честно признавался потом сам Вулли, «мы только приступили к раскопкам такого рода и сами ещё не знали, что нужно искать». Впрочем, здесь, среди массы бронзового оружия, археологи нашли ныне знаменитый золотой кинжал Ура. Его лезвие было выковано из чистого золота, рукоятка сделана из лазурита с золотыми заклёпками, а великолепные золотые ножны украшал тонкий рисунок, воспроизводящий тростниковую плетёнку. Здесь же был найден ещё один не менее ценный предмет — золотой конусообразный стакан, украшенный спиральным орнаментом. В нём оказался набор миниатюрных туалетных принадлежностей, изготовленных из золота.

    До сих пор в Месопотамии не находили ничего, хотя бы отдалённо похожего на эти предметы. Они были так необычны, что один из лучших европейских экспертов той поры заявил, что это вещи арабской работы XIII века н. э. Никто и не подозревал, какое высокое искусство существовало уже в III тысячелетии до нашей эры!

    Однако самые главные открытия были сделаны археологами в сезоне 1927/28 года.

    Всё началось с находки пяти скелетов, уложенных бок о бок на дне наклонной траншеи. У каждого из них на поясе был медный кинжал, рядом стояли маленькие глиняные чашки. Отсутствие привычной погребальной утвари и сам факт массового захоронения показались учёным весьма необычными.

    Начав копать вдоль траншеи, Вулли и его коллеги наткнулись на вторую группу скелетов: десять женщин были уложены двумя ровными рядами. На всех были головные украшения из золота, лазурита и сердолика, изящные ожерелья из бусин, но обычной погребальной утвари при них тоже не оказалось. Зато здесь лежали остатки великолепной арфы: её деревянные части истлели, однако украшения сохранились полностью, и по ним можно было восстановить весь инструмент. Верхний деревянный брус арфы был обшит золотом, в котором держались золотые гвозди — на них натягивали струны. Резонатор украшала мозаика из красного камня, лазурита и перламутра, а впереди выступала великолепная золотая голова быка с глазами и бородой из лазурита. Прямо на остатках арфы покоился скелет арфиста в золотой короне.

    Следуя дальше по траншее, археологи натолкнулись на остатки костей, которые явно не были человеческими. Вскоре всё разъяснилось. Неподалёку от входа в подземную гробницу стояли тяжёлые деревянные салазки, рама которых была отделана красно-бело-синей мозаикой, а боковые панели — раковинами и золотыми львиными головами с гривами из лазурита на углах. Верхний брус украшали золотые львиные и бычьи головы меньшего размера, спереди были укреплены серебряные головы львиц. Ряд бело-синей инкрустации и две маленькие серебряные головки львиц отмечали положение истлевшего дышла. Перед салазками лежали скелеты двух ослов, а в их головах — скелеты конюхов. Сверху этой груды костей лежало некогда прикреплённое к дышлу двойное серебряное кольцо, сквозь которое проходили вожжи, а на нём золотой амулет в виде фигурки ослика.

    Рядом с повозкой археологи нашли игральную доску. Тут же была целая коллекция оружия, утвари и инструментов — набор долот, большие серые горшки из мыльного камня, медная посуда, золотая пила, золотая трубка с лазуритовой отделкой — через такие трубки шумеры пили из сосудов разные напитки.

    Дальше снова лежали человеческие скелеты. За ними — остатки большого деревянного сундука, украшенного мозаичным узором из перламутра и лазурита. Сундук был пуст. Наверное, в нём хранилась одежда, истлевшая без следа.

    За сундуком стояли жертвенные приношения: множество медных, серебряных, золотых и каменных сосудов, причём среди последних оказались великолепные образчики, выточенные из лазурита, обсидиана, мрамора и алебастра. Один серебряный набор, по-видимому, служил для ритуальной трапезы. Он включал в себя узкий поднос или блюдо, кувшин с высоким горлышком и длинным носиком и несколько высоких стройных серебряных кубков, вставленных один в другой.

    Среди сокровищ, обнаруженных в этой донельзя загромождённой могиле, оказался ещё один кубок — золотой, с насечкой по верху и низу и коваными вертикальными желобами, а также похожий на него сосуд для воды, чаша, гладкий золотой сосуд и две великолепные серебряные головы львов, по-видимому, некогда украшавшие царский трон.

    Предметов было много, костей тоже, но среди них археологи не находили главного — останков того, кому принадлежала эта гробница. Когда все предметы были извлечены на поверхность, Вулли и его коллеги приступили к разборке остатков деревянного сундука длиной 1,8 метра и 0,9 метра шириной. Под ним неожиданно обнаружились обожжённые кирпичи. Кладка была разрушена, и лишь в одном месте уцелел фрагмент крутого свода над каменным покоем. Неужели это и есть гробница? Да, так оно, вероятно, и было. Однако эта гробница была ограблена ещё в древности, и свод над нею не обрушился, а был пробит намеренно. Затем над проломом для маскировки поставили деревянный сундук.

    Археологи расширили площадь раскопок и сразу же натолкнулись ещё на одну шахту, отделённую от первой стеной и расположенную на 1,8 метра ниже. На площадке у входа в эту вторую гробницу лежали в две шеренги скелеты шестерых солдат в медных шлемах, совершенно расплющенных вместе с черепами. При каждом было копьё с медным наконечником.

    Ниже стояли две деревянные повозки, когда-то запряжённые каждая тремя быками. Один из скелетов быков сохранился почти полностью. От повозок ничего не осталось, но отпечатки истлевшего дерева были настолько ясны, что можно было различить даже структуру дерева массивных колёс и серовато-белый круг, оставшийся от кожаного обода или шины. Судя по всему, повозки были довольно просты, но упряжь украшали продолговатые серебряные и лазуритовые бусины. Вожжи пропускались сквозь серебряные кольца с амулетами, изображающими быков.

    И снова — человеческие останки. Перед бычьей упряжкой лежали скелеты конюхов, на повозках — истлевшие костяки возниц, вдоль стен гробницы лежали останки девяти женщин. Они были чрезвычайно пышно облачены: на головах — парадные головные уборы из лазуритовых и сердоликовых бус с золотыми подвесками в форме буковых листьев, серебряные «гребни» в виде кисти руки с тремя пальцами, оканчивающимися цветами, лепестки которых инкрустированы лазуритом, золотом и перламутром; в ушах — большие золотые серьги полумесяцем, на груди — ожерелья из золота и лазурита.

    На тела «придворных дам» была поставлена прислонённая к стене гробницы деревянная арфа. От неё сохранилась только медная бычья голова да перламутровые пластинки, украшавшие резонатор. У боковой стены траншеи, также поверх скелетов, лежала вторая арфа с замечательно выполненной головой быка. Она была сделана из золота, а глаза, кончики рогов и борода — из лазурита. Тут же оказался не менее восхитительный набор перламутровых пластинок с искусной резьбой. На четырёх из них изображены шуточные сценки, в которых роль людей играют животные. Самое поразительное в них — это чувство юмора, столь редкое для древнего искусства. А благодаря изяществу и гармоничности рисунка, тонкости резьбы они представляют собой один из самых выдающихся образцов шумерского искусства той эпохи.

    Археологи нашли в гробнице и две прислонённые к стене модели лодок: одну — медную, совершенно разрушенную временем, а вторую — серебряную, прекрасно сохранившуюся, длиной около 60 см. У неё высокие нос и корма, пять сидений, а в середине — арка, поддерживавшая тент над пассажирами. В уключинах уцелели даже вёсла с листообразными лопастями.

    Сама погребальная камера была, по-видимому, ограблена. Грабители не оставили почти ничего. Остались лишь человеческие скелеты без всяких украшений; среди них, вероятно, был и прах владельца гробницы. Судя по надписи на найденной здесь же цилиндрической печати, его звали Абарги.

    Усыпальница царя располагалась в самом дальнем конце открытой археологами шахты. А за ней оказалась вторая комната, пристроенная к стене царской усыпальницы примерно в то же время или, возможно, немного позже. Эта комната также была перекрыта сводом из обожжённого кирпича. Он тоже обвалился, но, к счастью, причиной тому была не алчность грабителей, а просто тяжесть земли. Само же погребение оказалось нетронутым!

    Это была гробница царицы. Именно к ней вела верхняя траншея, в которой археологи нашли повозку, запряжённую ослами. В заваленной шахте над самым сводом усыпальницы археологи нашли цилиндрическую печать из лазурита с именем царицы — Шубад. Очевидно, печать бросили сюда вместе с первыми горстями земли, когда засыпали гробницу.

    Останки царицы покоились в углу усыпальницы на истлевших деревянных носилках. Рядом стоял массивный золотой кубок, в головах и в ногах лежали скелеты двух служанок. Вся верхняя часть тела царицы Шубад была совершенно скрыта под массой золотых, серебряных, лазуритовых, сердоликовых, агатовых и халцедоновых бус. Ниспадая длинными нитями от широкого ожерелья-воротника, они образовали сплошной панцирь, доходящий до самого пояса. По низу их связывала кайма цилиндрических бусин из лазурита, сердолика и золота. На правом предплечье лежали три длинные золотые булавки с лазуритовыми головками и амулеты: один лазуритовый, два золотых в форме рыбок, а четвёртый — тоже золотой в виде двух сидящих газелей.

    Истлевший череп царицы покрывал чрезвычайно сложный головной убор, похожий на те, что носили «придворные дамы». Его основой служил широкий золотой обруч, который можно было надевать только на парик, причём огромного, почти карикатурного размера. Сверху лежали три венка. Первый, свисавший прямо на лоб, состоял из гладких золотых колец, второй — из золотых буковых листьев, а третий — из длинных золотых листьев, собранных пучками по три, с золотыми цветами, лепестки которых отделаны синей и белой инкрустацией. И всё это было перевязано тройной нитью сердоликовых и лазуритовых бусин. На затылке царицы был укреплён золотой гребень с пятью зубцами, украшенными сверху золотыми цветками с лазуритовой сердцевиной, с боков парика спускались спиралями тяжёлые кольца золотой проволоки. Огромные золотые серьги в форме полумесяца свешивались до самых плеч. Очевидно, к низу того же парика были прикреплены нити больших прямоугольных каменных бусин. На конце каждой такой нити висели лазуритовые амулеты, один с изображением сидящего быка, второй — телёнка. Несмотря на всю сложность этого головного убора, отдельные части лежали в такой чёткой последовательности, что впоследствии его удалось полностью восстановить.

    Рядом с телом царицы лежал ещё один головной убор. Он представлял собой диадему, сшитую, по-видимому, из полоски мягкой белой кожи. Диадема была сплошь расшита тысячами крохотных лазуритовых бусинок, а по этому густо-синему фону шёл ряд изящных золотых фигурок животных: оленей, газелей, быков и коз. Между фигурками были размещены гроздья гранатов, укрытые листьями, и веточки какого-то другого дерева с золотыми стебельками и плодами из золота и сердолика. В промежутках были нашиты золотые розетки, а внизу свешивались подвески в форме пальметок из кручёной золотой проволоки.

    По всей усыпальнице были расставлены всевозможные приношения: серебряные, медные, каменные и глиняные сосуды, посеребрённая голова коровы, два серебряных алтаря для жертвоприношений, серебряные светильники и множество раковин с зелёной краской, в том числе две искусственные — одна золотая, другая серебряная. Подобные раковины попадались почти во всех женских погребениях Ура. В них археологи часто находили остатки белой, красной или чёрной краски, которая употреблялась как косметическое средство, однако наиболее популярной краской была зелёная.

    Гробницы царя Абарги и царицы Шубад были совершенно одинаковы. Однако усыпальница царицы была вырыта ниже уровня шахты. Возможно, царь умер первым и был погребён здесь, а царица пожелала, чтобы её похоронили как можно ближе к усыпальнице супруга. Чтобы выполнить её волю, могильщики вновь раскопали шахту над усыпальницей царя, дошли до кирпичного свода, потом взяли чуть в сторону и вырыли колодец, где и была сооружена усыпальница царицы.

    Царские гробницы Ура, уникальные по времени, по богатству, по архитектуре и по сложности связанного с ними ритуала, открыли миру не только погребальные обряды древних шумеров, но и многочисленные произведения шумерского искусства, которые сегодня украшают ведущие музеи мира. Большинство предметов, найденных в царских гробницах, было сделано из золота. Шумеры обладали достаточными познаниями в металлургии и столь высоким мастерством в обработке металлических изделий, что в этом с ними вряд ли сравнится хоть один народ древности. Такое мастерство приобреталось веками. При этом шумерские мастера старались следовать установившимся образцам, совершенство которых оттачивалось из поколения в поколение.

    К сожалению, значительная часть золотых сокровищ из Ура (включая знаменитый шлем царя Мескаламдуга), хранившихся в Багдадском музее древностей, была разграблена иракскими мародёрами в апреле 2003 года.

    Сокровища Тутанхамона

    Фараон Тутанхамон был весьма незначительным правителем и не прославился в истории абсолютно ничем. Известно только, что он умер очень молодым. И если бы не памятники из его гробницы, имя Тутанхамона упоминалось бы только в узком кругу учёных-египтологов. Но в ноябре 1922 года состоялось одно из крупнейших археологических открытий XX века — в «Долине царей» впервые была обнаружена неразграбленная царская гробница, содержавшая полный погребальный комплекс уникальных по сохранности и художественной ценности предметов.

    Честь открытия гробницы Тутанхамона принадлежит английскому археологу Говарду Картеру и лорду Карнарвону, финансировавшему экспедицию. Богатый, независимый человек, спортсмен, собиратель произведений искусства и путешественник, совершивший кругосветное плавание на паруснике, лорд Карнарвон ещё юношей увлёкся древностями. Он был завсегдатаем антикварных магазинов, коллекционировал старые гравюры и рисунки. В археологии он увидел возможности сочетать две обуревавшие его страсти — к спорту и собирательству, и с 1906 года Карнарвон сначала самостоятельно, а затем в сотрудничестве с археологом-профессионалом Говардом Картером, вёл раскопки в «Долине царей». Так в результате целеустремлённых многолетних археологических поисков состоялось великое открытие.

    Ещё в начале XX века экспедиция американца Теодора Дэвиса обнаружила в «Долине царей», в тайнике под скалой, фаянсовый кубок, на котором значилось имя Тутанхамона. Неподалёку, в углублении скалы нашли запечатанные глиняные сосуды, в которых находились головные повязки плакальщиков и другие предметы, также с именем Тутанхамона, а в обнаруженной Дэвисом шахте-могиле отыскалась деревянная шкатулка. На обломках золотой пластинки, лежавшей в шкатулке, тоже значилось имя Тутанхамона.

    Дэвис заключил, что открытая им могила-шахта и является местом погребения этого фараона. Но Говард Картер был убеждён в другом: все эти предметы использовались во время погребения фараона, а после завершения обряда были собраны, уложены в сосуды и спрятаны недалеко от гробницы. Следовательно, гробница Тутанхамона находится где-то поблизости!

    В феврале 1915 года Картер и Карнарвон приступили к планомерным поискам. Это был довольно смелый шаг: «Долина царей» к тому времени считалась хорошо изученной, здесь побывали десятки экспедиций, и весь учёный мир был убеждён, что время великих открытий в «Долине царей» миновало. Тем не менее Картер и Карнарвон были твёрдо убеждены в успехе. «Рискуя быть обвинённым в том, что я проявляю прозорливость задним числом, я тем не менее считаю себя обязанным заявить, что мы твёрдо надеялись найти совершенно определённую гробницу, а именно: гробницу фараона Тутанхамона», — писал впоследствии Картер.

    Тщательно, метр за метром, его сотрудники обследовали «Долину царей». Всю территорию, на которой могла находиться гробница Тутанхамона, расчистили от грунта. Необследованным оказался лишь небольшой клочок земли, на котором стояли лачуги, где жили рабочие некрополя.

    «Сезон проходил за сезоном, не принося результатов, — вспоминал Говард Картер. — Мы вели расколки месяцами, трудились с предельным напряжением и не находили ничего. Только археологу знакомо это чувство безнадёжной подавленности. Мы уже начали смиряться со своим поражением и готовились оставить Долину, чтобы попытать счастья в другом месте».

    В тот день, когда археологи приступили к сносу хижин рабочих и раскопкам последнего нерасчищенного участка территории, было сделано открытие. 3 ноября 1922 года под первой же сломанной хижиной была обнаружена высеченная в скале ступенька. Когда лестницу расчистили, на уровне двенадцатой ступеньки показался дверной проём, замурованный и запечатанный печатью. Археологи стояли на пороге тайны…

    «Внезапность этой находки так ошеломила меня, а последующие месяцы были так наполнены событиями, что я едва нашёл время собраться с мыслями и всё это обдумать», — писал Картер. Он осмотрел печать: это была печать царского некрополя с изображением шакала и девяти пленных. Следовательно, там, в гробнице, покоился прах какой-то высокопоставленной особы. Дрожа от нетерпения, Картер пробил в двери отверстие такого размера, чтобы туда можно было просунуть электрическую лампочку, и обнаружил, что весь проход по ту сторону двери завален камнями и щебнем. Это лишний раз доказывало, что гробницу пытались максимально обезопасить от непрошеных гостей.

    Утром 6 ноября Картер отправил Карнарвону телеграмму: «Наконец удалось сделать замечательное открытие в Долине. Великолепная гробница с нетронутыми печатями. До Вашего приезда всё снова засыпано. Поздравляю».

    Более двух недель провёл Картер в томительном ожидании. 23 ноября лорд Карнарвон вместе со своей дочерью леди Эвелин прибыл в Луксор.

    24 ноября дверь была полностью расчищена. В её нижней части был обнаружен оттиск печати с ясно читаемым именем Тутанхамона. Сомнений не оставалось — это была гробница фараона.

    Но радость открытия соединилась с большой тревогой: обнаружилось, что часть замурованного входа в гробницу оказалась дважды последовательно вскрытой, а затем вновь заделанной. Следовательно, грабители побывали в гробнице. Но успели ли они её разорить? — вот что теперь волновало исследователей.

    «Так как теперь была видна вся дверь, мы сумели увидеть то, что до этого было скрыто от наших взоров, а именно: часть замурованного прохода дважды вскрывали и вновь заделывали; ранее найденные нами печати — шакал и девять пленников — были приложены к той части стены, которую открывали, печати же Тутанхамона, которыми и была первоначально запечатана гробница, находились на другой, нижней части стены. Таким образом, гробница вовсе не была, как мы надеялись, совершенно нетронутой. Грабители побывали в ней, и даже не раз», — пишет Картер. Но то обстоятельство, что гробница была вновь запечатана, говорило о том, что грабителям не удалось очистить её полностью.

    Расчистив галерею, археологи натолкнулись на вторую дверь, тоже опечатанную. Наступил решительный момент.

    «Дрожащими руками, — вспоминает Картер, — я проделал небольшое отверстие в левом верхнем углу замурованной стены. Темнота и пустота, в которую щуп свободно уходил на всю длину, говорили о том, что за этой стеной уже не было завала, как в только что очищенной нами галерее. Опасаясь скопления газа, мы сначала зажгли свечу. Затем, расширив немного отверстие, я просунул в него свечу и заглянул внутрь. Лорд Карнарвон, леди Эвелин и Коллендер (египтолог, участник экспедиции. — Авт.), стоя позади меня, с тревогой ожидали приговора.

    Сначала я ничего не увидел. Тёплый воздух устремился из комнаты наружу, и пламя свечи замигало. Но постепенно, когда глаза освоились с полумраком, детали комнаты начали медленно выплывать из темноты. Здесь были стройные фигуры зверей, статуи и золото — всюду мерцало золото! На какой-то миг — этот миг показался, наверное, вечностью тем, кто стоял позади меня, — я буквально опешил от изумления.

    Не в силах более сдерживаться, лорд Карнарвон с волнением спросил меня: „Вы что-нибудь видите?“ Единственно, что я мог ему ответить, было: „Да, чудесные вещи“. Затем, расширив отверстие настолько, чтобы в него можно было заглянуть вдвоём, мы просунули внутрь электрический фонарь».

    При свете фонаря из темноты возникли фантастические животные с горящими глазами, матово поблёскивающие большие статуи, массивный золотой трон, алебастровые и золотые сосуды… Головы диковинных зверей отбрасывали на стены чудовищные тени. Словно часовые, стояли одна против другой две статуи из чёрного дерева, в широких золотых передниках, в золотых сандалиях, с палицами и жезлами. Их лбы обвивали золотые изображения священных змей. В темноте сияли инкрустированные белой пастой и алебастром глаза.

    «Можно не сомневаться, что за всю историю археологических раскопок никому до сих пор не удавалось увидеть что-либо более великолепное, чем то, что вырвал из мрака наш фонарь», — сказал Картер, когда первое волнение улеглось.

    Его слова подтвердились, когда открыли дверь и луч света от сильной электрической лампы заплясал на золотых носилках, на массивном золотом троне, на матово поблёскивающих статуях, на алебастровых вазах… На пороге лежала гирлянда цветов — последняя дань усопшему.

    Словно заворожённые, стояли Карнарвон и Картер, глядя на всю эту мёртвую роскошь и на сохранившиеся на протяжении стольких тысячелетий следы жизни. Прошло немало времени, прежде чем они очнулись и убедились, что в этом помещении не было ни саркофага, ни мумии…

    Обойдя шаг за шагом все помещения, археологи обнаружили между статуями часовых ещё одну, третью, запечатанную дверь. «В мыслях нам уже представилась целая анфилада комнат, похожих на ту, в которой мы находились, тоже наполненных сокровищами, и у нас захватило дух», — вспоминал Картер.

    27 ноября археологи обследовали дверь и убедились в том, что рядом с дверью, прямо на уровне пола, находится ход, тоже запечатанный, но позднее, чем сама дверь. Значит, и здесь успели побывать грабители? Но что могло скрываться за этой дверью? И почему грабители попытались проникнуть за третью дверь, не обратив никакого внимания на те богатства, которые находились перед ними? Какое же неслыханное сокровище они искали, если даже спокойно прошли мимо кучи золотых вещей, лежавших в первом помещении?

    Картер и Карнарвон уже понимали, что за третьей дверью их ожидает нечто совершенно необычное. Но, несмотря на сжигавшее их нетерпение, они решили действовать методично и последовательно.

    Всю осень и зиму археологи планомерно расчищали гробницу и вывозили из неё находки, сделанные в первой камере. Здесь оказалось около семисот различных предметов. От пристани на Ниле прямо к гробнице Тутанхамона была проложена узкоколейная железная дорога, по которой тяжёлые ящики доставляли к специально зафрахтованному пароходу. Расстояние было небольшое — всего полтора километра, но так как рельсов не хватало, пришлось прибегнуть к хитрости: когда вагонетка проходила некоторое расстояние, путь позади неё разбирали, а снятые рельсы укладывали впереди вагонетки. Так драгоценные находки проделали обратный путь спустя три тысячелетия после того, как они были торжественно доставлены с берега Нила в гробницу усопшего царя. Ещё через семь дней они были в Каире.

    В пятницу, 17 февраля 1923 года, в 2 часа дня в передней комнате гробницы собралось примерно двадцать человек — учёные и члены правительства. Никто из них не подозревал, что именно суждено увидеть им через какие-нибудь два часа.

    С величайшими предосторожностями Картер принялся разбирать замуровку, скрывающую вход во второе помещение. Работа была тяжёлой и требовала много времени: кирпичи могли обрушиться и повредить то, что находится за дверью. Когда было проделано первое отверстие, «искушение сейчас же прервать работу и заглянуть в расширявшееся отверстие было так велико, что мне с трудом удавалось его побороть», — пишет Картер. Через десять минут он просунул в расширенное отверстие электрический фонарь.

    То, что он увидел, было совершенно неожиданно, невероятно и непонятно: перед ним была… глухая стена! И только когда отверстие ещё больше расширили, все присутствующие увидели, что это была стена из чистого золота…

    То, что Картер первоначально принял за стену, на самом деле было всего лишь передней стенкой самого огромного и дорогого в мире саркофага.

    Понадобилось два часа тяжёлой работы для того, чтобы расширить отверстие настолько, чтобы в него можно было войти. Погребальная камера, как оказалось, находилась примерно на метр ниже, чем передняя комната. Картер вошёл в неё первым. Перед ним возвышался сверху донизу покрытый листовым золотом саркофаг размерами 5,2 x 3,35 x 2,75 м, занимавший едва ли не всё помещение. Только узкий проход, шириной около 65 см, весь заставленный погребальными приношениями, отделял её от стены.

    Расположенные с восточной стороны большие двустворчатые двери саркофага были хотя и закрыты на засов, но не запечатаны. Дрожащей рукой Картер отодвинул засов. Со скрипом раскрылись двери, и перед ним оказался ещё один обитый золотом ящик. Как и первый, он был заперт. Но на этот раз печать была цела!

    Это был поистине звёздный час Картера и Карнарвона. Они обнаружили первое и пока единственное неразграбленное захоронение египетского фараона! Казалось, большего успеха невозможно было ожидать. Но тем не менее этот успех ещё ждал их!

    Дойдя до другого конца погребального покоя, они неожиданно обнаружили маленькую дверь, которая вела в третье — помещение сравнительно небольшую по размерам комнату. «Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что именно здесь находятся величайшие сокровища гробницы», — писал впоследствии Картер.

    Посередине помещения возвышался покрытый золотом ларец. Его окружали изваяния четырёх богинь-охранительниц. Их лица настолько исполнены сострадания и скорби, что «уже одно созерцание их казалось чуть ли не кощунством».

    Исследование этой величайшей в истории археологии находки растянулась на несколько лет. Зимой 1926/27 гг. был вскрыт обитый золотом саркофаг. В нём находился второй, во втором — третий…

    «Сдерживая волнение, приступил я к вскрытию третьего ящика, — писал Картер. — Я, наверное, никогда не забуду этот напряжённейший момент нашей кропотливой работы. Я разрезал верёвку, удалил драгоценную печать, отодвинул засов, открыл дверцы и… перед нами оказался четвёртый ящик. Он был точно такой же, как и остальные, но только ещё роскошнее и красивее, чем третий. Впереди снова неизвестность…

    Что скрывалось за незапечатанными дверями этого ящика? В страшном волнении я отодвинул засов. Медленно открылись дверцы. Перед нами, заполняя собой чуть ли не весь ящик, стоял огромный, совершенно целый саркофаг из жёлтого кристаллического песчаника. Казалось, чьи-то милосердные руки только что опустили его крышку. Какое незабываемое, великолепное зрелище! Золотое сияние ящика ещё больше усиливало впечатление. По четырём углам саркофага распростёрли крылья богини, словно защищая и охраняя того, кто спал здесь вечным сном».

    84 дня понадобилось для того, чтобы убрать два верхних ящика и освободить погребальную камеру. Наконец, 3 февраля увидели царский саркофаг во всём его великолепии — высеченный из цельной жёлтой кварцитовой глыбы, 2,75 м длиной, полтора метра шириной и полтора метра высотой. Сверху он был прикрыт гранитной плитой.

    В тот день, когда лебёдки начали поднимать эту плиту, вес которой составлял около 1,5 тонны, в гробнице снова собралось множество народу. «Когда плита начала подниматься, наступила мёртвая тишина. В первый момент всех охватило разочарование: ничего, кроме просмолённых полотняных бинтов. Но, когда бинты были размотаны, все увидели мёртвого фараона»…

    Так показалось на первый взгляд. На свет появилась не мумия фараона, а его скульптурный портрет из золота. Золото ослепительно сверкало, и вся скульптура выглядела так, как будто её только что принесли из мастерской. В скрещённых руках фараон держал знаки царского достоинства: жезл и инкрустированную лазуритом и синей пастой плеть. Синие лазуритовые полосы блестели на головной повязке царя. Лицо было сделано из чистого золота, глаза из арагонита и обсидиана, брови и веки из стекла цвета лазурита. Это лицо напоминало в своей неподвижности маску, и в то же время оно было словно живое. Рядом лежал скромный венок — последнее «прости» любимому супругу от молодой вдовы…

    Археологи сняли золотую крышку. Под ней оказалась вторая, изображавшая лежащего в богатом убранстве фараона в образе бога Осириса. То же самое увидели и тогда, когда вскрыли третий гроб. В ходе этой работы её участники обратили внимание на то, что гробы были очень тяжелы. Причина этой поразительной тяжести стала ясна с первого взгляда: третий гроб длиной в 1,85 м был сделан из чистого массивного золота толщиной в три миллиметра. Трудно было даже приблизительно назвать стоимость этого сокровища.

    Семь саркофагов, помещённых один в другой, вскрыли археологи, прежде чем добрались до восьмого, в котором лежала мумия фараона. Наступил последний решающий момент. Было вынуто несколько золотых гвоздиков, затем крышку гроба приподняли за золотые скобы. Перед археологами лежал Тутанхамон…

    «Сложные и противоречивые чувства, овладевающие человеком в такие моменты, невозможно выразить словами», — вспоминал Картер. Он увидел «…благородное, с правильными чертами, полное спокойствия, нежное юношеское лицо с чётко очерченными губами». Оказалось, что Тутанхамон был небольшого роста и хилого сложения; в момент смерти ему было около 18–19 лет.

    Мумию украшало просто невероятное количество драгоценностей. Лицо покрывала маска из кованого золота с портретными чертами фараона. Под каждым слоем бинтов обнаруживались всё новые и новые сокровища. Фараон был буквально усыпан с ног до головы золотом и драгоценными камнями!

    Но ещё бо́льшие сокровища были найдены в гробнице Тутанхамона. Здесь находились бесчисленные предметы материальной и духовной культуры древних египтян, и каждый из них мог послужить достаточным вознаграждением за зиму тяжёлых археологических раскопок. Более того, египетское искусство целой эпохи было представлено здесь в таком многообразии и такими совершенными образцами, что Картеру было достаточно беглого взгляда, чтобы понять: тщательное изучение всех этих сокровищ «приведёт к изменению, если не к полному перевороту во всех прежних воззрениях и теориях».

    Мебель и посуда, ювелирные изделия, оружие, колесницы и модели кораблей — всё поражает разнообразием формы и красотой.

    Изумительна по своему совершенству золотая маска царя с инкрустацией из лазурита. Прекрасна герма — поколенная статуя Тутанхамона, сделанная из дерева, покрытая грунтом и раскрашенная. Невысокая корона, оставляющая открытыми раковины ушей, надвинута на лоб. Нежное лицо озарено сиянием больших чёрных глаз. Замечательна золотая статуэтка Тутанхамона, стоящего на чёрном леопарде. Сильный мускулистый зверь легко несёт хрупкую фигурку царя. Сочетание чёрного дерева с золотом удивительно красиво.

    Самым оригинальным портретом Тутанхамона является маленькая головка, сделанная из дерева, покрытая тонким слоем гипса и раскрашенная. Подобно солнечному богу, фараон рождается из цветка лотоса. Тутанхамон здесь изображён совсем юным. Капризный рот тронут болезненной улыбкой, большие раскосые глаза внимательно смотрят вдаль. Это один из самых поэтичных образов, созданных в египетском искусстве.

    В гробнице Тутанхамона было обнаружено несколько моделей судов, сделанных из дерева: длинные барки с носом и кормой, украшенными цветами лотоса, предназначались для переправы к «полям блаженных». Четыре барки такой же формы, но снабжённые троном, должны были служить фараону во время ежесуточного следования за солнцем в его пути по небосводу. Из алебастра сделана барка, украшенная головами диких козлов. В центре её возвышается лёгкий балдахин, покоящийся на колонках с двойными капителями в виде цветов лотоса и папируса.

    Не менее важной находкой были три больших ложа, о существовании их было известно и ранее из росписей на стенах гробниц, но найти их, однако, до сих пор не удавалось. Это были удивительные сооружения, с возвышением не для головы, а для ног. На одном из них красовались изображения львиных голов, на втором — коровьих, на третьем можно было увидеть голову полукрокодила-полугиппопотама. На ложе были горой навалены драгоценности, оружие и одежда, а сверху лежал трон. Его спинка была так изумительно украшена, что Картер впоследствии утверждал: «Это самое красивое из всего, что до сих пор было найдено в Египте».

    Роспись одного из ларцов изображает фараона на колеснице, охотящегося на львов. Эти сцены исполнены поразительного для египетского искусства динамизма: стремителен и неудержим бег царских коней…

    А вот и сама парадная колесница царя. Она была слишком велика, чтобы её можно было целиком внести в гробницу, и потому её, как и три других колесницы, распилили. В нижней части её кузов украшен вырезанными из дерева головами уродливого бога Беса. Головы позолочены, во рту виден ярко-красный язык, тёмно-красные глаза обведены полосами из фиолетовой пасты. На голове бога тиара из нежно-голубых и тёмно-фиолетовых перьев. Снаружи колесница украшена рельефным орнаментом, состоящим из растительного узора и спиралей. На внутренней стороне колесницы помещено изображение фараона в образе сфинкса, наступающего на пленных ливийцев, негров и азиатов. Очень выразительны лицо пожилого ливийца со своеобразной, украшенной перьями причёской, курчавая голова негра и суровый профиль сирийца. И столь же типичны изображённые на посохе фараона азиат из слоновой кости и негр из чёрного дерева, символизирующие северных и южных противников Египта.

    На спинке кедрового кресла, покрытого ажурной резьбой, изображена эмблема вечности в виде застывшей на коленях фигуры с протянутыми в обе стороны руками. А вот — символы загробного мира: позолоченная голова священной коровы и змеиное божество. Вот позолоченные статуэтки богинь-охранительниц… Бог загробного мира Анубис в виде шакала, охраняющий вход в сокровищницу… Парадное оружие фараона — кинжалы, мечи, копья, украшенные золотом… Браслеты, перстни, нагрудные украшения… И ещё многие и многие художественные предметы, дающие яркое представление о верованиях и искусстве древних египтян: сундуки и ларцы, наполненные драгоценностями, бесчисленные опахала, ожерелья, амулеты, скарабеи — изображения священного жука.

    Все эти бесценные сокровища хранятся теперь в Каирском музее.

    «Единственным примечательным событием жизни Тутанхамона было то, что он умер и был похоронен», — сказал Говард Картер. Но даже если этого незначительного правителя похоронили с такой роскошью, то какие сокровища находились в гробницах великих фараонов Тутмоса III, Сети I, Рамсеса II? Можно не сомневаться, что в каждой из их погребальных камер было больше драгоценностей, чем во всей гробнице Тутанхамона. Но всем этим колоссальным богатствам суждено было на протяжении веков попасть в руки грабителей.

    Золото Трои

    Когда-то на южном берегу Геллеспонта (Дарданеллы) стоял древний город Троя, стены которого, по преданию, воздвиг сам бог Посейдон. Этот город, который греки называли Илионом (отсюда — название поэмы Гомера «Илиада»), лежал на морском торговом пути из Малой Азии к Понту Евксинскому (Чёрному морю) и славился своим могуществом и богатством. Последним правителем Трои был мудрый старец Приам.

    Около 1225 года до н. э. воинственные греческие племена ахейцев объединились для большого военного похода в Малую Азию. Под предводительством царя Микен Агамемнона ахейцы, переплыв Эгейское море, осадили Трою. Только на десятый год, после ожесточённых битв, им удалось завладеть неприступным городом и разрушить его. Царь Трои Приам и множество горожан были убиты, царица Гекуба и прочие троянские женщины были проданы в рабство вместе со своими детьми. Только небольшому отряду троянцев во главе с младшим сыном Приама Энеем удалось вырваться из горящего города. Сев на корабли, они уплыли куда-то в море и их следы впоследствии находили в Карфагене, Бутринте, Италии. Потомком Энея считал себя Юлий Цезарь.

    Никаких письменных документов или свидетельств о Троянской войне не сохранилось — только устные предания и песни бродячих певцов-аэдов, воспевавших подвиги неуязвимого Ахилла, хитроумного Одиссея, благородного Диомеда, славного Аякса и других греческих героев. Несколько столетий спустя великий поэт Гомер, взяв за основу сюжеты песен, ставших к тому времени поистине народными, сложил большую поэму под названием «Илиада». Войдя в жизнь множества поколений людей, эта поэма давным-давно стала частью мировой литературной классики.

    Литературной — и всё? По крайней мере, никто никогда не рассматривал «Илиаду» как исторический источник. В восприятии «серьёзных учёных» и не менее серьёзных обывателей это была всего лишь древнегреческая мифология, эпос. И первым человеком, кто поверил «сказкам слепого Гомера», стал немец Генрих Шлиман (1822–1890).

    Ещё ребёнком он слышал от отца рассказы о героях Гомера. Когда он подрос, то сам прочёл «Илиаду». Тень Великого слепца смутила его душу и завладела им на всю жизнь. Несчастье множества людей состоит в том, что они не верят в сказки. Но юный Шлиман поверил Гомеру до конца. И ещё в детстве Генрих Шлиман объявил отцу:

    — Я не верю, что ничего не осталось от Трои. Я найду её.

    Так ариаднина нить легенд повела его в глубины тысячелетий…

    Впрочем, есть все основания полагать, что вышеприведённый рассказ, взятый из автобиографии Шлимана, целиком выдуман им самим, и Троей и Гомером он увлёкся гораздо позднее, уже в зрелом возрасте. Этого маленького ростом человека (1 м 56 см), по-ребячески любознательного и в то же время скрытного и сосредоточенного, постоянно терзала жажда знаний. Удачливый коммерсант и миллионер, полиглот, археолог-самоучка и мечтатель — всё это Генрих Шлиман, жизненный путь которого настолько богат приключениями и бурными поворотами судьбы, что только одно их описание заняло бы целую книгу. Судьба его не просто удивительна — она уникальна!

    С томиком Гомера в руках летом 1868 года Шлиман приехал в Грецию. На него огромное впечатление произвели руины Микен и Тиринфа — именно оттуда начался поход на Трою войска ахейцев во главе с царём Агамемноном. Но если Микены и Тиринф — реальность, то почему бы не быть реальностью Трое?

    «Илиада» была для Шлимана путеводителем, который он всегда держал при себе. Приехав в Турцию, на берегах древнего Геллеспонта он долго искал описанные в поэме два источника — горячий и холодный:

    До родников добежали, прекрасно струящихся. Два их
    Бьёт здесь ключа, образуя истоки пучинного Ксанфа,
    Первый источник струится горячей водой. Постоянно
    Паром густым он окутан, как будто бы дымом пожарным.
    Что до второго, то даже и летом вода его схожа
    Или со льдом водяным, иль со снегом холодным, иль с градом…
    («Илиада», XXII песнь)

    Описанные Гомером источники Шлиман нашёл у подножия холма Бунарбаши. Только оказалось их здесь не два, а 34. Тщательно осмотрев холм, Шлиман пришёл к выводу, что это всё же не Троя. Город Приама находится где-то поблизости, но это не он!

    С томиком Гомера в руках Шлиман исходил все окрестности Бунарбаши, сверяя едва ли не каждый свой шаг по «Илиаде». Поиски привели его к холму 40-метровой высоты с многообещающим названием Гиссарлык («крепость», «замок»), вершина которого представляла собой ровное квадратное плато со сторонами в 233 метра.

    «…мы прибыли к огромному, высокому плато, покрытому черепками и кусочками обработанного мрамора, — писал Шлиман. — Четыре мраморные колонны сиротливо возвышались над землёй. Они наполовину вросли в почву, указывая место, где в древности находился храм. Тот факт, что на большой площади виднелись остатки древних строений, не оставлял сомнений, что мы находились у стен некогда цветущего большого города. Осмотр холма и привязка местности к указаниям Гомера не оставили никаких сомнений — здесь скрыты развалины легендарной Трои…»

    Раскопкам предшествовало томительное ожидание разрешения на их проведение. Когда же в апреле 1870 года работы в конце концов начались, стало ясно, что перед Шлиманом стоит очень нелёгкая задача: чтобы добраться до руин «гомеровской» Трои, ему предстояло пробиться через несколько культурных слоёв, относящихся к разным временам, — Гиссарлыкский холм, как, оказалось, был настоящим «слоёным пирогом». Уже много лет спустя было установлено, что всего на Гиссарлыке имеется девять обширных напластований, вобравших в себя около 50 фаз существования поселений различных эпох. Самые ранние из них относятся к III тысячелетию до н. э., а самые поздние — к 540 году н. э. Но, как и у всякого одержимого искателя, у Шлимана не хватало терпения. Если бы он вёл раскопки постепенно, освобождая пласт за пластом, открытие «гомеровской» Трои отодвинулось бы на много лет. Он же хотел добраться до города царя Приама немедленно, и в этой спешке он снёс культурные слои, лежащие над ним, и сильно разрушил слои нижние — по этому поводу он сожалел потом всю жизнь, а учёный мир так и не смог простить ему этой ошибки.

    Наконец, перед глазами Шлимана предстали остатки огромных ворот и крепостных стен, опалённых сильнейшим пожаром. Несомненно, решил Шлиман, что это — остатки дворца Приама, разрушенного ахейцами. Миф обрёл плоть: перед взором археолога лежали руины священной Трои…

    Впоследствии оказалось, что Шлиман ошибся: город Приама лежал выше того, который он принял за Трою. Но подлинную Трою, хоть и сильно попортив её, он всё же откопал, сам не ведая того, — подобно Колумбу, не знавшему, что он открыл Америку.

    Как показали новейшие исследования, на Гиссарлыкском холме находилось девять различных «Трой». Самый верхний слой, разрушенный Шлиманом — Троя IX, — представлял собой остатки города римской эпохи, известного под именем Новый Илион, существовавшего, по крайней мере, до IV века н. э. Ниже лежала Троя VIII — греческий город Илион (Ила), заселённый около 1000 года до н. э. и разрушенный в 84 году до н. э. римским полководцем Флавием Фимбрием. Этот город славился своим храмом Афины Илийской, или Афины Троянской, который посещали многие знаменитые люди древности, в том числе Александр Македонский и Ксеркс.

    Троя VII, существовавшая около восьмисот лет, была довольно незначительным посёлком. Зато Троя VI (1800–1240 гг. до н. э.) скорее всего и являлась городом царя Приама. Но Шлиман буквально пронёсся сквозь него, стремясь докопаться до следующих слоёв, так как был убеждён, что его цель располагается гораздо глубже. В результате он сильно повредил Трою VI, но наткнулся на обгорелые руины Трои V — города, погибшего в огне пожара приблизительно в 1800 году до н. э. Под ним лежали слои Трои IV (2050–1900 гг. до н. э.) и Трои III (2200–2050 гг. до н. э.) — сравнительно бедных поселений бронзового века. Зато Троя II (2600–2200 гг. до н. э.) была очень значительным центром. Именно здесь в мае 1873 года Шлиман сделал своё самое важное открытие…

    В тот день, наблюдая за ходом работ на развалинах «дворца Приама», Шлиман случайно заметил некий предмет. Мгновенно сориентировавшись, он объявил перерыв, отослал рабочих в лагерь, а сам с женой Софьей остался в раскопе. В величайшей спешке, работая одним ножом, Шлиман извлёк из земли сокровища неслыханной ценности.

    Клад состоял из 8833 предметов — уникальные кубки из золота и электра, сосуды, домашняя медная и бронзовая утварь, две золотые диадемы, серебряные флаконы, бусины, цепи, пуговицы, застёжки, обломки кинжалов, девять боевых топоров из меди. Эти предметы спеклись в аккуратный куб, из чего Шлиман заключил, что когда-то они были плотно уложены в деревянный ларь, который полностью истлел за прошедшие столетия.

    Шлиман был убеждён: он открыл сокровища легендарного троянского царя Приама. Однако позднее, уже после смерти первооткрывателя, учёные установили, что драгоценности принадлежали вовсе не этому царю, а другому, который жил за тысячу лет до гомеровского персонажа. Впрочем, это никак не умаляет ценности сделанной Шлиманом находки — «сокровища Приама» являются уникальным по своей полноте и сохранности комплексом украшений эпохи бронзы, настоящим чудом Древнего мира!

    Сама история обнаружения клада не бесспорна, ибо, по некоторым данным, Софьи в тот период со Шлиманом просто не было. Это следует из одного письма, датировка которого, в свою очередь, тоже подозрительна, так что абсолютного свидетельства присутствия или отсутствия Софьи в момент обнаружения клада не существует.

    По условиям договора с турецким правительством половина находки принадлежала Османской империи. Однако археолог наотрез отказался отдавать «сокровища Приама» — у него были основания полагать, что турки попросту переплавят ценности. Шлиман решил переправить находки за рубеж, невзирая на то что это грозило ему конфискацией всего клада и судебным преследованием.

    План вывоза был проработан заранее и хранился в строжайшем секрете. «Сокровища Приама» были упакованы в шесть деревянных ящиков и тайно перевезены сперва в дом британского консула Фрэнка Калверта, а оттуда — в бухту Каранлык-Лимани, расположенную в пяти километрах севернее Гиссарлыка. Здесь уже стояло зафрахтованное с помощью греческого консула Докоса судно «Таксиархис». Сопровождал груз сотрудник Шлимана, афинянин Спиридон Деметриу, у которого имелось сопроводительное письмо к другу шлимановского тестя, жившему на острове Силос (Киклады). Затем другой корабль доставил бесценный груз в Афины. Всё это было, увы, самой настоящей контрабандой…

    Став полновластным обладателем клада, Шлиман пытался продать его во многие знаменитые музеи Европы. Он предлагал «сокровища Приама» петербургскому Эрмитажу, Британскому музею, но всякий раз на пути вставали финансовые, дипломатические и разные другие затруднения. Неожиданный интерес к коллекции Шлимана проявили французы. Но во время его выступления перед членами Парижского географического общества последние вели себя довольно сдержанно, чем вызвали у Шлимана подозрение, что с ним обращаются как с «немецким шпионом». Шлиман был сильно задет таким приёмом. Вероятно, эта обида и послужила причиной отказа Шлимана экспонировать коллекцию в Париже.

    С 1877 по 1880 год «Золото Трои» — 4416 предметов — было выставлено в лондонском музее Виктории и Альберта. Но Великобритании не суждено было стать обладательницей «сокровищ Приама» — неожиданно Шлиман решил подарить свой клад Берлину. Это решение удивило многих, поскольку в Германии у него тогда было гораздо больше врагов, чем друзей. Однако в налаживании отношений с Берлином Шлиману помог Рудольф Вирхов, председатель берлинского Общества антропологии, этнографии и истории.

    Оставался нерешённым ещё один вопрос: как быть с той частью находок, которую Шлиман до 1879 года вынужден был уступить Турции. Учёный намеревался собрать всю коллекцию воедино, чтобы представить её немецкой общественности полностью. С этой целью он обратился в германское министерство иностранных дел с предложением выкупить недостающую часть клада у Турции. Рейхсканцлер Отто Бисмарк лично поддержал предложение и поручил заняться этим ответственным делом немецкому послу в Стамбуле. Благодаря этому Шлиман в 1881 году смог посетить стамбульский музей, чтобы начать переговоры о выставленных там троянских древностях. К величайшему его ужасу оказалось, что самые ценные находки (большая нагрудная подвеска, золотой орёл, несколько тысяч золотых бусин и т. д.) исчезли из музея. Шлиман был вне себя: его худшие опасения подтвердились. Но, увы, ему оставалось только смириться с этим…

    7 февраля 1882 года в двух залах берлинского Музея художественных ремёсел была торжественно открыта выставка «Золото Трои», которую в первый же день посетили император Вильгельм I и кронпринц Фридрих. В 1885 году троянская коллекция переехала в только что отстроенное здание Музея народоведения. Шлиман постоянно посылал музею новые пополнения не только из Трои и окрестностей, но и из Микен. Со временем его коллекция стала одной из богатейших в мире, представляя собой величайшую ценность для науки.

    После смерти Шлиман оставил завещание, согласно которому Германия становилась наследницей его коллекции. В соответствии с этим осенью 1891 года из Пирея в Гамбург морем прибыли 58 больших ящиков с археологическими находками. Стамбул также передал берлинскому музею предметы из раскопок 1893 и 1894 годов. В итоге к 1896 году в коллекции Шлимана насчитывалось 8455 экспонатов из Трои, не считая «сокровищ Приама». После 1922 года вся коллекция оказалась в другом помещении музея, который с 1932 года стал называться Музеем древнейшей и древней истории, где троянские находки были открыты для публики вплоть до начала Второй мировой войны.

    В 1939 году «золото Трои» по приказу Гитлера было перевезено в другое, более надёжное место. А в конце 1941 года экспонаты из драгоценных металлов и другие наиболее ценные вещи, в том числе и троянские сокровища, упакованные в три больших ящика, перевезли в одну из башен, расположенную на территории берлинского зоопарка. В 1945 году почти все окрестные здания и сам зоопарк в результате непрерывных бомбёжек превратились в руины, но башня продолжала стоять.

    К маю 1945 года немцы успели вывезти бо́льшую часть художественных ценностей берлинских музеев. Большое количество ящиков из Музея древнейшей и древней истории обнаружили в штольне возле Граслебена солдаты 1-й американской армии. Но троянского клада там не оказалось…

    Эвакуацией «золота Трои» занимался Вильгельм Унферцагт, директор Музея древнейшей и древней истории. После войны его помощь потребовалась при начавшейся в 1950 году инвентаризации сохранившихся музейных фондов. Однако куда исчезло «золото Трои» так и осталось неизвестным. Ходили слухи, что Унферцагт замуровал золотые вещи троянской коллекции в одном из соляных рудников.

    Унферцагт умер 17 марта 1971 года. Среди его вещей были найдены микрофильмы всех каталогов и инвентарных описей шлимановской коллекции. Естественно, Унферцагт не мог не знать об огромной их ценности. Но почему он не пожелал их отдавать? Что хотел скрыть?

    В некоторых письмах Унферцагт упоминал, что сразу после окончания войны вынужден был передать три ящика с музейными ценностями авторитетной советской комиссии. Но этому никто не верил. И лишь когда в 1989 году вдова Унферцагта опубликовала материалы дневниковых записей мужа, стало ясно, что же на самом деле произошло с троянским золотом в апрельские дни 1945 года…

    Как оказалось, Унферцагт на свой страх и риск решил не вывозить «сокровища Приама» из Берлина, несмотря на строгий приказ фюрера. Он оставил три драгоценных ящика в башне и днём и ночью следил за ними, не спуская глаз. Когда в Берлин вошли советские войска, Унферцагт, стремясь предотвратить расхищение исторических ценностей, передал ящики советским властям. Но куда они были вывезены потом, он не знал.

    После падения Берлинской стены вопрос о местонахождении «золота Приама» встал особенно остро. В 1991 году в американской прессе появились публикации искусствоведа Константина Акинши и бывшего сотрудника Министерства культуры СССР Григория Козлова, который имел доступ к архивам и служебной переписке по поводу «клада Приама». Впоследствии они выпустили книгу «Трофейное искусство», в которой, в частности, утверждалось следующее:

    «…1 мая 1945 года, на следующий день после самоубийства Гитлера, башню сдали русским… Вильгельму Унферцагту было объявлено, что он отвечает за сокровища, находящиеся в башне, вплоть до появления компетентной советской комиссии… 21 мая вывезли собрание Музея этнографии, и Унферцагту удалось наконец выяснить, что грузовики следуют в направлении Карлсхорста. Туда же позже отправили восемь шкафов с египетскими папирусами, доспехи французских королей Франциска I и Генриха II, а также множество других ценных экспонатов… Выдать ящики с троянским золотом Унферцагт отказывался. Он ждал авторитетных советских представителей…

    26 мая в музей приехала группа людей в военной форме. Унферцагт услышал, как один из них что-то объясняет своим спутникам, и по его уверенному тону заключил, что он-то и является среди них главным. Это был Серафим Дружинин, майор, член трофейной бригады в Берлине, занимавшийся отправкой троянского золота и других ценностей из зенитной башни у зоопарка. Именно он сопровождал первый „трофейный“ поезд № 176/2284 из Берлина. Унферцагт не мог не знать, что в числе этих людей был Андрей Константинов, заместитель председателя Всесоюзного комитета по делам искусств, который лично отвечал за вывоз трофейного искусства из Германии, а также Виктор Лазарев, знаменитый искусствовед, специалист по старому европейскому и византийскому искусству.

    Константинов и Лазарев были в гражданском… В те дни только очень высокопоставленные лица могли появиться в Берлине в гражданской одежде… В конце концов ящики с золотой „диадемой Елены Прекрасной“, другими троянскими находками, а также сокровищами из Эберсвальде-Финов и Котбуса погрузили на „студебеккер“. Унферцагт смотрел грузовику вслед, пока он не скрылся за деревьями…

    Поначалу вывоз трофеев из Германии никем не контролировался… С июля начались проблемы с таможней… Лишь после того как лейтенант Статуев, начальник контрольного пункта НКВД внуковского аэропорта, и начальник таможни узнали, что же находится в остальных шести ящиках, они разрешили их дальнейшую транспортировку. В ящиках лежало троянское золото, другие золотые и серебряные украшения, а также картины. Ирина Антонова, молодая сотрудница Музея имени Пушкина, ставшая впоследствии его директором, вместе со своими коллегами принимала ценный груз…

    К концу 1945 года Музей имени Пушкина получил трофейных вещей больше, чем все остальные музеи страны: 2991 ящик, а также папку с рисунками…»

    В 1992 году в Берлине нашли советские маршрутные листы без даты, в которых было указано, что ящики с пометкой «MVF» (немецкая аббревиатура Музея древнейшей и древней истории) и общим числом 3 перевозились на армейских грузовиках. У каждого ящика имелся свой шифр: S 69 425, S 69 398, S 69 393. Не было указано только место назначения. По всей вероятности, это происходило до 30 июня 1945 года, поскольку именно в тот день особо ценный груз спецрейсом на самолёте был отправлен в Москву, как явствует из документов, отрывки которых опубликовали Акинша и Козлов.

    12 июля 1945 года все находки из коллекции Шлимана прибыли в Москву. В первом ящике находились 259 предметов, в том числе одна из золотых диадем. Остальные 414 экспонатов (керамика и изделия из бронзы) передали в Эрмитаж. Согласно двум инвентарным листам за подписью главного хранителя Пушкинского музея Н. Элиасберга (от 1.09.56 г. и от 28.03.57 г.), «золото Трои» поместили в спецхранилище отдела нумизматики, приспособленное под хранение благородных металлов. От приёмной посетителей хранилище отделяла стальная дверь, и никто не подозревал, что За сокровища за ней скрыты.

    Тогдашний директор Пушкинского музея скульптор Сергей Меркуров с гордостью демонстрировал учёным, политической элите и избранным членам ЦК КПСС картины из Дрезденской галереи. По словам старейших сотрудников музея, показывали и троянское золото. Но с 1949 года всё, что было вывезено из Германии, ушло в секретные фонды. Их ненадолго открывали лишь в 1955 и 1958 годах, когда ГДР в два этапа передавались картины из Дрезденской галереи.

    Вплоть до 1992 года коллекция оставалась засекреченной и ни разу не экспонировалась. Только в 1993 году министр культуры России Евгений Сидоров признал тот факт, что разыскиваемые во всём мире сокровища действительно были вывезены из Берлина в СССР.

    Однако загадка троянских сокровищ этим не исчерпывается. Как утверждает в своей серьёзной и очень интересной книге «Сокровища Трои и их история» («Der Schatz von Troja und seine Geschichte») немецкий археолог и историк Элли Г. Криш, в 1958 году Советский Союз передал ГДР 4434 предмета из коллекции Шлимана, среди которых были керамические сосуды и знаменитая метопа с изображением Гелиоса. Они были выставлены для показа в 1963 году во вновь открывшемся берлинском Музее древнейшей и древней истории. После объединения Германии эта часть коллекции была присоединена к другим шлимановским экспонатам из дворца Шарлоттенбург. Всего же из 9704 экспонатов, внесённых в инвентарный список 1902 года, в Берлине сейчас находится 6434. Отсутствует, следовательно, треть коллекции. Не нужно обладать большими познаниями в арифметике, чтобы подсчитать, сколько ещё не хватает экспонатов, добавив сюда предметы московской и санкт-петербургской коллекций. А не хватает их — 2597! И даже если учесть немногие оригиналы троянских золотых вещей, которые и сейчас находятся в музеях Афин, Стамбула и Филадельфии, то общее количество экспонатов всё равно не покроет эту цифру…

    Где же остальное? В частных собраниях? Ответ на вопрос мы, возможно, когда-нибудь и получим. А может быть, не узнаем никогда.

    Маска Агамемнона

    «Златообильные» Микены… Легендарный город, где правил победитель троянцев, «владыка мужей» царь Агамемнон. Именно сюда, следуя указаниям Гомера, отправился Генрих Шлиман после того, как раскопал на Гиссарлыкском холме руины древней Трон. И снова ариаднина нить легенд не подвела его…

    В 1876 году, 54 лет от роду, Шлиман приступает к раскопкам в Микенах. В 1880 году он открывает сокровищницу царя Минии в Орхомене. В 1884 году он начинает раскопки в Тиринфе… Так шаг за шагом из глубины времён стала проступать и приобретать очертания древняя цивилизация, которая до этого была известна только из «сказок» слепого Гомера. Эта цивилизация была распространена на всём восточном берегу Греции и на островах Эгейского моря, а её центр, вероятно, находился на острове Крит. Шлиман обнаружил только её первые следы, но открыть её истинные масштабы было суждено Артуру Эвансу.

    Троя, судя по описаниям Гомера, была очень богатым городом. Микены же были ещё богаче. Именно сюда Агамемнон и его воины доставили богатую троянскую добычу. И где-то здесь, по мнению некоторых античных писателей, находилась гробница Агамемнона и его друзей, убитых вместе с ним.

    Память о «владыке мужей» Агамемноне, одном из самых могущественных и богатых правителей Древней Греции, никогда не угасала. Великий Эсхил посвятил ему свою знаменитую трагедию. Около 170 года до н. э. в Микенах побывал греческий географ Павсаний, который описал величественные руины города. Теперь у развалин дворца Агамемнона стоял Генрих Шлиман.

    В отличие от Трои здесь его задача во многом облегчалась тем, что Микены не нужно было искать. Место, где находился древний город, было видно совершенно отчётливо: остатки огромных сооружений вырисовывались на вершине господствующего над окружающей местностью холма.

    Шлиману удалось найти и исследовать девять купольных гробниц (в своё время их принимали за печи для выпечки хлеба). Самая известная из них носила название «Сокровищница Атрея» — по имени отца Агамемнона. Это было подземное куполообразное помещение высотой более тринадцати метров, своды которого были сложены из огромных камней, держащихся лишь силой собственной тяжести. Гробница глубоко врезана в склон холма, к ней ведёт открытый коридор — «дромос» длиной 36 м и шириной 6 м. Десятиметровой высоты вход в гробницу когда-то украшали колонны из зелёного известняка и облицовка из красного порфира. Внутри — круглое помещение усыпальницы диаметром 14,5 м, перекрытое куполом диаметром 13,2 м. «Сокровищница Атрея» вплоть до сооружения римского Пантеона (II в. н. э.) являлась самым большим купольным сооружением древнего мира.

    Греки верили, что эта гробница — хранилище несметных богатств микенских царей: Пелопса, Атрея и Агамемнона. Однако поиски Шлимана показали, что все девять гробниц в Микенах были разграблены ещё в древние времена. Где же скрываются сокровища Агамемнона?

    Найти эти сокровища Шлиману помог уже упоминавшийся древнегреческий географ Павсаний, автор «Описания Эллады». В его тексте Шлиман отыскал одно место, которое считал неверно переведённым и неверно интерпретированным. И именно это указание стало отправной точкой поисков.

    «Я приступил к этой большой работе 7 августа 1876 года вместе с 63 рабочими, — писал Шлиман. — Начиная с 19 августа в моём распоряжении находились в среднем 125 человек и четыре телеги, и мне удалось добиться неплохих результатов».

    «Неплохими результатами» Шлиман называет пять шахтовых гробниц, относящихся к XVI веку до н. э. и расположенных вне крепостных стен. Уже первые находки, сделанные здесь, намного превзошли своим изяществом и красотой аналогичные находки Шлимана в Трое: обломки скульптурных фризов, расписные вазы, терракотовые статуэтки богини Геры, формы для отливки украшений, глазурованная керамика, стеклянные бусы, геммы…

    У Шлимана отпали последние сомнения. Он писал: «Я нисколько не сомневаюсь, что мне удалось найти те самые гробницы, о которых Павсаний пишет, что в них похоронены Атрей, царь эллинов Агамемнон, его возница Эвримедон, Кассандра и их спутники».

    6 декабря 1876 года была вскрыта первая могила. В течение двадцати пяти дней жена Шлимана Софья, его неутомимая помощница, рыхлила землю ножом и просеивала её руками. В могилах были найдены останки пятнадцати человек. Их останки были буквально засыпаны драгоценностями и золотом, дорогим оружием. В то же время имелись совершенно явные следы поспешного сожжения тел. Те, кто хоронили их, даже не дали себе труда дождаться, пока огонь полностью сделает своё дело: они просто забросали полусожжённые трупы землёй и галькой с поспешностью убийц, которые хотят замести свои следы. И хотя драгоценные украшения свидетельствовали о соблюдении погребального ритуала того времени, могилы имели такой откровенно неприличный вид, который мог уготовить своей жертве только ненавидящий её убийца.

    «Я открыл для археологии совершенно новый мир, о котором никто даже и не подозревал», — писал Шлиман. Клад, найденный им в гробницах микенских владык, был огромен. Лишь много позже, уже в XX столетии, его превзошла знаменитая находка гробницы Тутанхамона в Египте.

    В первой могиле Шлиман насчитал пятнадцать золотых диадем — по пять на каждом из усопших; там же были обнаружены золотые лавровые венки. В другой могиле, где лежали останки трёх женщин, Шлиман собрал более 700 золотых пластинок с великолепным орнаментом из изображений животных, медуз, осьминогов, золотые украшения с изображением львов и других зверей, сражающихся воинов, украшения в форме львов и грифов, лежащих оленей и женщин с голубями. На одном из скелетов была золотая корона с 36 золотыми листками. Рядом лежала ещё одна великолепная диадема с приставшими к ней остатками черепа.

    В открытых им гробницах Шлиман нашёл бесчисленное множество золотых украшений, украшения из горного хрусталя и агата, геммы из сардоникса и аметиста, секиры из позолоченного серебра с рукоятками из горного хрусталя, кубки и ларцы из чистого золота, выполненную из золота модель храма, золотого осьминога, золотые перстни с печатями, браслеты, тиары и пояса, 110 золотых цветов, около трёхсот золотых пуговиц. Но самое главное — он нашёл золотые маски микенских царей и золотые нагрудные дощечки, которые должны были защищать усопших от врагов в потустороннем мире. Золотые маски запечатлели черты лиц древних владык Микен. Самая великолепная из этих масок впоследствии получила название «маска Агамемнона». Впрочем, как и в случае с «кладом Приама», шлимановская датировка находок оказалась неверна: не останки Агамемнона оказались в микенских гробницах — там были захоронены люди, жившие примерно на 400 лет раньше.

    Сокровище Вильены

    Муниципальный Археологический музей — главная достопримечательность небольшого испанского городка Вильена, расположенного в провинции Аликанте. Этот музей был открыт 3 ноября 1957 года, а основу его коллекции составили материалы, собранные неутомимым исследователем доном Хосе Мария Солер (1905–1996). Всю свою долгую жизнь он прожил в Вильене и всю её посвятил изучению далёкого прошлого своего родного города. Более сорока лет он вёл археологические раскопки в Вильене и окрестностях. Благодаря трудам Солера наука обогатилась многими новыми знаниями о древней истории Иберийского полуострова. А венцом его деятельности стало открытие знаменитого «Сокровища Вильены» — удача, похвастаться которой может мало кто из учёных.

    Это событие, сразу ставшее сенсацией, произошло 1 декабря 1963 года. В то время в городе велись работы по реконструкции исторического центра, и Солер был приглашён наблюдать за их ходом: ведь древняя земля Вильены таит в себе множество неожиданностей!

    Сняв дорожное покрытие на улице Рамбла дель Панадеро, рабочие начали копать траншею. В этот момент из земли вывалился железный браслет. Дав команду немедленно прекратить работы, Солер начал осторожно разгребать мягкий грунт. Неожиданно под ярким испанским солнцем засверкало золото…

    Три тысячи лет назад чьи-то заботливые руки аккуратно сложили шестьдесят золотых и три серебряных предмета в большой овальной формы сосуд и поместили его в маленькую, вымытую ручьём пещерку. Удивительно, но это сокровище лежало на глубине… всего-навсего трёх дюймов от уровня современной улицы! Несомненно, это был клад, «то есть зарытые в земле или сокрытые иным способом деньги или ценные предметы, собственник которых не может быть установлен либо в силу закона утратил на них право». «Собственник» этих предметов, как установили учёные, скончался около 1000 года до н. э. Но какие обстоятельства заставили его прятать своё драгоценное имущество в земле? И кем был владелец клада?

    Несомненно, это был очень богатый человек. Возможно, это был вождь одного из иберийских племён, а возможно — крупный торговец, наживший своё богатство на торговле с финикийцами. О богатствах далёкой Испании в древние времена ходили легенды. Рассказывали, например, что однажды финикийцы получили в обмен на оливковое масло и всякий мелкий товар столько серебра, что выбросили свинцовые якоря своих кораблей и заменили их на серебряные. В составе клада из Вильены тоже есть серебро — три серебряные фляги, но основной металл здесь всё же золото. Из чистого 24-каратного золота изготовлены шесть десятков массивных золотых сосудов общим весом десять килограммов. Собранные вместе, они представляют собой уникальный набор предметов декоративно-прикладного искусства древних иберов, не имеющий аналогов в числе любых других находок, относящихся к тому же историческому периоду.

    Золотой человек кургана Иссык

    В 1969 году казахские археологи под руководством К. А. Акишева приступили к раскопкам огромного кургана, расположенного в 50 километрах восточнее Алма-Аты. Археологи сами назвали курган Иссык, так как народные предания обошли его своим вниманием. В общем-то, это не было удивительным: рядом с Иссыком высились другие его собратья, составляя грандиозный курганный комплекс — сорок пять земляных пирамид, вытянувшихся цепочкой на расстояние трёх километров. И рядом со своими соседями Иссык не выделялся ничем: высота его составляла всего лишь шесть с половиной метров, в то время как рядом стояли исполины высотой до 15 метров. Как и другие курганы, Иссык был ограблен ещё в древности. К счастью для науки, грабители не заметили одно — причём не главное — погребение, в котором лежали останки человека, вошедшего в историю науки под именем «золотого человека Иссыка»…

    «Саки же (скифское племя) носили на головах высокие островерхие тюрбаны плотные, так, что стояли прямо. Они носили штаны, а вооружены были сакскими луками и кинжалами…» Геродот в своей девятитомной истории о саках пишет немного — лишь упоминая их рядом с другими племенами и народами. Но зачастую само это соседство уже говорит о многом.

    …Случайно избегнув в младенчестве насильственной смерти и впоследствии вознесясь на гребне дворцовой интриги, Кир, сын знатного перса, сумел стать владыкой не только Персидской империи, но и всей Азии. Он начал бесконечные войны с эллинским миром. При этом, уточняет Геродот, на самих эллинов Кир вначале не обращал никакого внимания, считая их противником слишком ничтожным: «ведь помехой Киру были Вавилон, бактрийский народ, саки и египтяне». Объединение в этом отрывке таких могущественных держав древнего мира, как Вавилон и Египет, с саками — одним из многочисленных скифских племён, на первый взгляд кажется странным. Объяснение этому можно прочесть между строк у самого Геродота: он писал, что конница саков представляла собой серьёзную военную силу, намного укреплявшую те армии, на стороне которых она сражалась. «В войске варваров наиболее отличились пешие персидские воины и конница саков», — подводит историк итог одной битвы.

    Древнеперсидские хроники, клинописные стелы, свидетельства античных авторов помогли исследователям очертить контуры истории саков. Согласно древним источникам, этот народ делился на три большие группы: саки, «носящие остроконечные шапки», саки, «варящие напиток Хаом», и заморские саки. Часть этих племён в конце концов была покорена персидскими царями. Во II веке до н. э. саки после длительной войны с могущественной Парфией были оттеснены на земли, входящие ныне в границы Ирана и Афганистана. Вскоре они были полностью ассимилированы местными народами и уже в первых веках нашей эры исчезают из исторических хроник.

    В общем-то, к сакам историческая память оказалась куда менее милостива, нежели к их собратьям и современникам, — скифам Причерноморья. Восхищение Геродота исключительным мужеством и военной доблестью саков легло в основу традиционно сложившегося представления об их месте в историческом процессе — только как военной силы. А уникальные находки в скифских курганах Причерноморья, сделанные российскими и украинскими археологами, окончательно оттеснили саков к дальнему горизонту истории. Блеск золота причерноморских курганов был настолько ослепителен, что долгое время даже ведущие историки считали, что именно здесь, вблизи древнегреческих городов-колоний, находился центр всей скифской культуры.

    Немалую роль в этом сыграло и другое обстоятельство. Европейские этнографы XVIII–XIX веков начали изучение кочевых и полукочевых народов Средней Азии, когда те находились в состоянии культурного и социально-экономического застоя, а отдельные племена вообще были почти на грани голодного вымирания. И по сути дела, пишет доктор исторических наук К. А. Акишев, эта печальная картина была целиком перенесена и в историческую перспективу — без всякого учёта катастрофических потрясений, испытываемых народами Средней Азии, начиная со вторжения орд Чингисхана, приведших в итоге к нарушению и гибели исторически сложившихся коммуникаций и взаимосвязей, резкого уменьшения поголовья скота — основы существования кочевых племён. На этом, видимом современниками социально-экономическом фоне, продолжает исследователь, «своеобразные формы общественной организации и государственного строя, материальной и духовной культуры, сложившейся в результате многовекового развития, возникшие в определённой среде и в определённой обстановке и приспособленные к своему образу жизни и быту, к своим традициям, вкусам и духовным запросам, считались низшими и варварскими…»

    Но со временем новые исторические и археологические данные всё больше и больше ставили под сомнение эти сложившиеся представления. «Археологи постепенно выявили, — пишет академик Б. Б. Пиотровский, — общность многих элементов культуры от Дуная на западе вплоть до Великой Китайской стены на востоке, на широкой полосе степей предгорий и горных пастбищ, между 40 и 50 параллелями». На обширнейших просторах — протяжённостью свыше 7000 километров — сложился и около десяти веков существовал конгломерат схожих между собой скифских культур. Особенно отчётливо эта схожесть проявилась в так называемом «скифском зверином стиле» — золотых, серебряных, бронзовых изделиях и украшениях, вышивке на тканях. Мир скифского искусства был миром хищников, птиц, оленей, горных козлов, то фантастически преобразованных мифологической фантазией мастеров, то изображённых с предельным, даже натуралистическим, подобием. Но в этом мире вплоть до середины XX века исследователи не могли увидеть следов саков.

    В 1947 году археологи начали раскопки курганов в Горном Алтае — в тех местах, где, по Геродоту, кочевали племена саков. Результаты этих раскопок оказались поистине сенсационными. Слой вечной мерзлоты сохранил буквально в первозданном виде не только вещи, но и тела погребённых — спустя тысячелетия исследователи смогли даже изучить редкостную по своей изощрённости татуировку погребённого знатного воина (кстати, абсолютно соответствующую звериному стилю всего скифского искусства). Природа Алтая сохранила тончайшие шёлковые ткани, войлочные одежды, ярчайшие краски ковров. «Мастерство исполнения, проявленное алтайскими художниками во всех областях творчества, поражает и по сей день, — пишет известный исследователь сибирских древностей М. П. Завитухина. — Оно отработано на протяжении нескольких поколений на основе подлинно народного творчества… До сих пор алтайское искусство является одной из вершин композиционного мастерства». Были сделаны открытия и в других курганах, свидетельствующие о развитой социальной структуре сакского общества Семиречья. И вот, наконец, науке открылось богатство кургана Иссык…

    Захороненный в кургане воин действительно был золотой — в погребальной камере, тщательно срубленной из вековых стволов тянь-шаньской ели, археологи нашли свыше четырёх тысяч золотых изделий: предметы украшения одежды, головного убора и обуви, перстни, статуэтки, бляхи. На полу стояли сосуды из дерева, глины, бронзы и серебра. И расположение предметов, украшавших некогда парадный доспех погребённого воина, остатки железного меча и кинжала позволили исследователям в результате кропотливой работы воссоздать — впервые в науке — облик сакского воина. Именно сакского — и не только потому, что этот курган расположен на территории, которая согласно древним источникам им принадлежала, и насыпан был именно в «сакское» время: реконструкция полностью совпала с описанием одежды тех саков, которые, как свидетельствует Геродот, «носили на головах высокие островерхие тюрбаны».

    А те произведения звериного стиля, что были найдены в кургане Иссык, не только окончательно «ввели» саков в великий мир скифского искусства, дав исследователям право говорить о существовании самостоятельной школы мастеров Семиречья, но и позволили сделать предположение, ранее казавшееся невозможным.

    «Комплекс находок в кургане Иссык, — пишет К. А. Акишев, — дал дополнительные материалы, проливающие свет на уровень социальной истории саков Семиречья. Можно утверждать, что пышность и богатство золотой одежды иссыкского сака были рассчитаны не на один только внешний эффект — смысл этого богатства гораздо глубже, его надо рассматривать в плане социально-политическом. Главное назначение одежды было в возвеличивании личности вождя, возведении его в ранг солнцеподобного божества… По-видимому, сакское общество Семиречья стояло на более высокой ступени социальной организации, чем нам представлялось до раскопок иссыкского кургана…» И этот вывод исследователя подтверждается находкой, столь же пока загадочной, сколь и ошеломляющей: на одной из серебряных чаш, стоящих возле останков золотого воина, археологи обнаружили нацарапанные знаки — следы письменности! Следы самой древней письменности вообще на территории Средней Азии!..

    Тщательный анализ показал, что надпись на чаше, состоявшая из двух строк, содержит в общей сложности 25 или 26 знаков, среди которых удалось распознать 16 или 17 различных, что свидетельствует об алфавитном характере надписи. И этот анализ, проведённый крупнейшими специалистами Института востоковедения АН СССР, заканчивается такой фразой: «Весьма возможно, что надпись на чаше написана неизвестным ранее алфавитом».

    Скифы не оставили после себя письменности. Среди тысяч и тысяч археологических находок, сделанных в скифских курганах, не обнаружено даже следов её существования. Сложилось убеждение, что в скифских обществах вообще не было письменности, так как уровень их развития позволял обходиться без неё. И вот так несправедливо обойдённые историей саки, долгое время казавшиеся глубокой периферией скифской культуры, дарят надежду на то, что и это мнение не столь уж незыблемое…

    Золото Бактрии

    В 1964 году мир облетела сенсационная новость: в Северном Афганистане, на самой границе с Таджикистаном, у слияния рек Пянджа и Кокчи французские археологи во главе с профессором Страсбургского университета Даниэлем Шлюмберже открыли… древнегреческий город!

    Что же это была за странная находка?

    Открытие Д. Шлюмберже возвращает нас в 20-е годы IV века до н. э., когда армия Александра Македонского, отправившаяся на завоевание Индии, захватила обширнейшие области Персии, Афганистана и Средней Азии. После смерти великого полководца эти области стали частью державы Селевкидов, которую создал Селевк I, один из соратников Александра Македонского. Это государство занимало огромную территорию — от Малой Азии до Афганистана. Просуществовав около ста пятидесяти лет, оно начало распадаться на мелкие царства и княжества, которые впоследствии одно за другим пали под ударами кочевников.

    В состав державы Селевкидов входила и Бактрия — историческая область, занимавшая север современного Афганистана и южные районы Узбекистана и Таджикистана. Эта древняя земля некогда являлась одной из провинций могущественной Персидской державы. Позже на обломках державы Селевкидов возникло крайне своеобразное государственное образование — Греко-Бактрийское царство.

    Антиох, сын и наследник Селевка, в 292 году до н. э. был назначен соправителем отца и наместником восточных провинций (сатрапий). Своей столицей Антиох избрал город Бактры (ныне Балх). Преемник Антиоха, бактрийский сатрап Диодот, около 250 года до н. э. объявил себя независимым правителем Бактрии. Это среднеазиатское государство с греческими царями во главе просуществовало более ста лет. Распространившись во время своего короткого расцвета (около 180 г. до н. э.) на север Индии, оно пало под ударами кочевников во второй половине II века до н. э.

    Широкие археологические исследования территории Бактрии начались после того, как в Северном Афганистане, вблизи города Шибирган, были открыты богатые запасы природного газа. Начавшееся строительство газопровода потребовало проведения охранных раскопок в зоне будущей трассы. И тогда на землю Бактрии пришли учёные из совместной советско-афганской археологической экспедиции.

    Эта экспедиция работала в Афганистане на протяжении десяти поисковых сезонов — с 1969 по 1978 год. Наряду с раскопками отдельных археологических памятников археологи проводили обследования совершенно не изученных районов Бактрийской равнины. И уже в первом сезоне экспедиционный отряд, возглавляемый молодым ташкентским археологом Зафаром Хакимовым, обнаружил неподалёку от Шибиргана, на холме Емши-Тепе, развалины древнего города с мощной цитаделью. Под толщей земли скрывались остатки многоколонного парадного зала, окружённого кирпичной стеной с круглыми оборонительными башнями. По всей видимости, это был храм. Вокруг было раскидано ещё множество небольших холмов, среди которых один, по внешнему виду ничем не отличавшийся от других, имел интригующее название Тилля-Тепе, что в переводе означает «Золотой холм». В народе рассказывали, что в его недрах якобы скрыта могила «золотого человека», похороненного в золотом саркофаге. К раскопкам этого загадочного холма и приступил в 1978 году советский археолог В. И. Сарианиди.

    Уже в одном из первых шурфов было обнаружено несколько золотых украшений. А когда археологи вскрыли первое погребение, перед их глазами предстала фантастическая картина: груда золотых украшений, которая почти целиком скрывала останки погребённого!

    Всего в ходе раскопок учёным удалось исследовать шесть захоронений, причём абсолютно неразграбленных (седьмая могила так и осталась нераскопанной). Со времён открытия гробницы Тутанхамона мировая наука не знала подобного успеха. В каждом погребении насчитывалось около трёх тысяч золотых изделий: золотые короны, украшенные фигурными цветами, инкрустированные жемчугом и бирюзой, стилизованными деревьями с птицами на ветках; массивные золотые браслеты, концам которых неведомые мастера придали форму животных — то хищников с оскаленной пастью, то стремительно мчащихся антилоп со зрачками из бирюзы и такими же копытцами, ушами, рогами; перстни и кольца тончайшей ювелирной работы; золотые пластины, нашивавшиеся на одежду, — то в виде человека, несущего дельфина, то музыкантов, то крылатых богинь; разнообразнейшие золотые подвески и пряжки, изображавшие то амуров, сидящих на рыбах с бирюзовыми глазами, то воина в шлеме со щитом и копьём, у ног которого лежат драконы, то какое-то фантастическое существо с львиной мордой; кинжал с золотой рукоятью в золотых ножнах с крылатыми грифонами и зубастыми хищниками… Можно бесконечно долго перечислять драгоценные находки — всего их было сделано более 20 тысяч!

    Одна из найденных в Тилля-Тепе золотых монет не встречена ни в одном из нумизматических собраний мира. На ней изображён человек, опирающийся на колесо дхармы, а на обороте — лев с поднятой лапой. По мнению В. И. Сарианиди, эта монета отчеканена при греко-бактрийском царе Агафоклисе. Другая золотая монета с профилем римского императора Тиберия, отчеканенная в Лугдунуме (ныне Лион, Франция) между 16 и 21 годами — первая монета этого вида, найденная во всей Центральной Азии.

    В пяти могилах Тилля-Тепе были похоронены женщины, а в одной — мужчина. Все погребения относились к I веку до н. э. — I веку н. э., в то время как обнаруженный ранее храм был почти на тысячу лет старше. Как это объяснить? Очевидно, поселившиеся на руинах древнего бактрийского поселения кочевники просто использовали древние развалины в качестве некрополя.

    Многие вещи, найденные в погребениях — наиболее ценные, — были изготовлены ещё в греко-бактрийский период. Другие принадлежат уже к тем временам, когда греко-бактрийское государство пало и ему на смену пришли кочевники-кушаны, вожди которых очень быстро впитали элементы греко-бактрийской культуры и стали заказывать своим мастерам изделия в традициях эллинистического искусства. По мнению В. И. Сарианиди, именно в этом и состоит значение «золота Бактрии» — впервые в истории археологии были обнаружены вещи, которые одновременно несут в себе греческие, иранские, индийские, римские и даже североалтайские мотивы.

    Удивляло несоответствие между богатством погребальных приношений и чрезвычайно простым устройством могил: простые прямоугольные ямы на глубине около одного метра перекрывались деревянным настилом и плетёными циновками, поверх которых насыпалась земля. Такое погребение можно было соорудить за один-два часа. Создавалось впечатление, что захоронения производились тайно, возможно, даже ночью. Очевидно, благодаря именно этому обстоятельству могилам удалось избежать разграбления.

    Даже сегодня не существует даже приблизительной оценки стоимости «золота Бактрии», да и оценить стоимость этих предметов в деньгах сложно — их историческое значение многократно увеличивает цену. Однако с самого начала было ясно, что найдено настоящее сокровище. Для охраны раскопок были вызваны войска, за рабочими-землекопами установили неослабный контроль. Но, увы, эти меры несколько запоздали, часть находок всё-таки ушла на сторону. Однако основная их часть была благополучно доставлена в Кабул.

    Учёные успели сделать лишь предварительную инвентаризацию «золота Бактрии». Несколько месяцев спустя советские войска вторглись в Афганистан, началась война, и всем стало не до археологии. В. И. Сарианиди и его коллеги уехали, сокровища были сданы в Кабульский музей. В 1989 году, накануне ухода советских войск из Кабула, ценности предлагалось вывезти в СССР или в одну из нейтральных стран, чтобы уберечь их от войны, но режим Наджибуллы отказался от этого шага, заявив, что пребывание бактрийских ценностей на родине — символ стабильности Афганистана.

    В феврале 1989 года Кабульский музей был закрыт, а его наиболее ценные экспонаты распределены по трём убежищам. Эта мера оказалась весьма предусмотрительной — в течение последующих семи лет музей был разрушен и разграблен, от него остались лишь одни развалины.

    Шесть сейфов с золотом из Тилля-Тепе были спрятаны в подвалах президентского дворца — самом безопасном месте в столице. Последний раз сокровища видели в 1993 году. Затем к власти пришли талибы, и все следы «золота Бактрии» затерялись на долгие десять лет.

    Время от времени в мировой печати появлялись самые различные слухи по поводу судьбы пропавших сокровищ. Одни утверждали, что золото тайно было вывезено в СССР. Другие говорили, что ещё во время войны талибы начали обменивать сокровища на оружие. По третьей версии, вся коллекция была расхищена и распродана по частным коллекциям. Говорили, что золото из Тилля-Тепе продано через антикваров в Пакистане, а вырученные средства пошли на финансирование международной террористической сети. И лишь в августе 2003 года, после падения режима талибов, новый министр иностранных дел Афганистана Абдалла Абдалла на заседании генеральной конференции ЮНЕСКО в Париже сообщил важную новость: «золото Бактрии» в целости и сохранности обнаружено в хранилищах президентского дворца в Кабуле. Талибы неоднократно пытались получить к нему доступ, однако благодаря мужеству хранителей все попытки закончились для них неудачей.

    Сейфы с «золотом Бактрии» хранились в подвале, вырубленном в скале и защищённом стальными дверями за семью замками. Ключи от замков были у семи человек, большинство из которых к 1996 году, когда талибы захватили Кабул, отсутствовали или были мертвы. Один из оставшихся хранителей, 50-летний Аскерзаи, вспоминает, как делегация из десяти мулл явилась, чтобы осмотреть подвалы. Под дулами пистолетов Аскерзаи открыл кодовый замок хранилища, где покоились активы центрального банка — золотые слитки на сумму около 50 миллионов долларов. Муллы очень оживились. Вероятно, они оживились бы ещё больше, если бы знали, что настоящее сокровище лежит в другом хранилище — буквально у них над головами. По мнению Аскерзаи, они не стали искать «золото Бактрии» по одной простой причине — для этой полуграмотной деревенщины слова «Бактрия» и «археологическое наследие Афганистана» были не более чем пустым звуком. Тем не менее муллы, очевидно, что-то слышали о сокровищах, скрытых в подвалах президентского дворца, так как начали допрашивать хранителя: есть ли здесь ещё какое-нибудь золото? Аскерзаи молчал. Его бросили в тюрьму, где он провёл три месяца и 17 дней. Хранителя неоднократно допрашивали и подвергали издевательствам и пыткам, но он не сказал ни слова.

    В мировых СМИ прошли сообщения о том, что афганские власти планируют организовать показ «золота Бактрии» за рубежом — в США, Франции, Германии, Японии и Греции. К этой акции подключились ЮНЕСКО и ряд крупнейших средств массовой информации. Кроме того, существует соглашение между правительствами Афганистана и США о том, что на период, пока в Афганистане сохраняется нестабильность, ценности будут временно перевезены в США.

    Амударьинский клад

    Амударьинским кладом называют крупную находку золотых и серебряных предметов, сделанную в 1877 году в долине Амударьи при не вполне ясных обстоятельствах.

    История этого клада романтична, как восточная сказка. Рассказывают, что весной 1880 года в Индию отправился караван бухарских купцов. На одну из ночёвок он остановился возле пограничного города Кобадиан. Дальше за Амударьей лежали владения афганского эмира Абдеррахмана. И тут купцов ждала неприятная новость: соседний правитель издал указ — конфисковывать на границе у проезжающих все деньги.

    Посовещавшись, удручённые торговцы решили истратить деньги на драгоценности, которые конфискации не подлежали. На такой шаг их подтолкнул рассказ местного ювелира: по его словам, жители Кобадиана тайком совершают вылазки куда-то к развалинам древнего города и приносят оттуда редкостные по красоте золотые изделия. Их-то в итоге и накупили бухарцы, рассовав по тюкам с шёлком и парчой.

    Караван благополучно миновал афганскую границу и продолжил свой неторопливый путь. Однако вскоре его настигла беда: невесть откуда взявшиеся разбойники схватили купцов и отвели в пещеру, где стали потрошить вьюки с товарами. Одному из погонщиков чудом удалось бежать. Утром он привёл к разбойничьему логову британского капитана Бэртона с несколькими солдатами. Увидев их, разбойники бросили бо́льшую часть добычи и пустились наутёк.

    Капитан Бэртон собрал на базарной площади всех жителей соседнего городка Сех Баба и объявил, что похищенные драгоценности он всё равно найдёт, так что лучше добровольно их вернуть. И через несколько часов свою долю вернули почти все грабители — остальные, видимо, были из других селений… Бесследно пропало около четверти похищенного золота. Счастливые негоцианты подарили Бэртону самый красивый браслет и поспешили покинуть негостеприимные места.

    Злоключения купцов на этом кончились, а приключения драгоценностей только начинались. Золотые изделия попали в руки сперва индийца-менялы в Равалпинди, а затем ещё несколько раз переходили из рук в руки. Понятно, что какая-то часть клада (и, видимо, немалая) была утрачена на этом долгом и сложном пути, а кое-какие предметы, происходившие совсем из других мест, могли к нему добавиться.

    В конце концов, решив «содрать две шкуры с одного тигра», перекупщики сделали с предметов золотые копии — весом, конечно, поменьше — и попытались продать их британскому генералу Канингему, коллекционировавшему предметы старины. Но тот сразу уличил мошенников. Опасаясь нежелательных последствий, торговцы были вынуждены выложить подлинники. В конечном итоге почти 180 золотых изделий, получивших название Амударьинского клада, очутились в Британском музее, буквально ошеломив всех знатоков древностей. И, естественно, породив массу вопросов: где именно был найден клад? Кому принадлежал? Кто изготовил эти бесценные украшения?

    Обстоятельства находки клада долгое время оставались неопределёнными и вызывали и продолжают вызывать разнотолки, вплоть до утверждения, что Амударьинского клада вообще не существовало, а составившие его вещи были собраны в разное время и в разных местах и случайно попали к одним и тем же купцам. Однако благодаря исследованиям последних лет удалось установить, что клад всё-таки был: в 1877 году его случайно найти местные жители на городище Тахти-Кувад у слияния рек Вахш и Пяндж (верхнее течение Амударьи), на юге современного Таджикистана.

    Хранитель и издатель клада О. М. Дальтон включает в него 16 объёмных фигурок, 5 сосудов, 26 рельефных изделий, 53 пластинки с оттиснутыми изображениями, 16 перстней и печатей, 30 браслетов, 31 мелкое украшение и 1 золотую персидскую монету — всего 176 предметов. При публикации клада все изделия были классифицированы; оказалось, в их числе имеются предметы, принадлежащие к греческому, скифскому или так называемому «варварскому» стилю. Однако основную долю клада составляют изделия персидского стиля. Некоторые из них изготовлены ещё во времена великой империи Ахеменидов, павшей под ударами армий Александра Македонского. Некоторые из них, несомненно, привезены из центральных областей Персидской державы. К числу последних относятся золотая персидская монета дарик с изображением царя в характерной зубчатой короне — и халцедоновая цилиндрическая печать с батальными сценами, в которых персы побеждают врагов, а над полем битвы парит верховное божество Ахура Мазда. Часть других изделий изготовлена уже позже, но по всем канонам древнеперсидского искусства.

    Но кто изготовил эти удивительные вещи и кто был их владельцем?

    Для ответа на последний вопрос надо отправиться в овеянную легендами Бактрию. Эта древняя страна, территория которой распространялась на юг Таджикистана и Узбекистана и Северный Афганистан, в середине V века до н. э. входила в состав империи Ахеменидов. В 329 году до н. э. её завоевал Александр Македонский, а после его смерти здесь образовалось Греко-Бактрийское царство, которое просуществовало почти двести лет и пало под натиском кочевников.

    Как установили учёные, бо́льшая часть предметов Амударьинского клада является продукцией местных ремесленников, поддерживавших в период греческого господства в Бактрии традиции предшествующей эпохи. К числу этих предметов относятся многочисленные и разнообразные изделия с изображениями людей и животных: объёмная серебряная статуэтка, изображающая ахеменидского царя, миниатюрная золотая колесница с фигурками вельможи и возницы и четвёркой лошадей… К этой же группе изделий принадлежат и золотой кувшин с ручкой, заканчивающейся головой льва, и золотой, инкрустированный лазуритом, массивный браслет с фигурками двух крылатых грифонов. В эту же группу находок входят золотые перстни-печати с изображёнными на щитках божествами в зубчатых коронах, фантастическим Гопатшахом — крылатым существом с телом быка и головой бородатого человека, протомами быков — характерной деталью древнеперсидских капителей колонн.

    Были среди сокровищ Амударьинского клада и золотые перстни-печати работы греческих мастеров с фигурками женщин, играющих в кости, и стоящим Гераклом, и статуэтки, изготовленные под влиянием эллинской скульптуры. К сожалению, пока невозможно определить, были ли эти статуэтки привезены в Бактрию из других областей обширного Ахеменидского царства, или же они вышли из рук местных бактрийских мастеров.

    Наряду с первоклассными образцами древневосточного (в первую очередь древнеперсидского) искусства в Амударьинском кладе представлены произведения и совсем иного художественного направления. Таковы, например, небольшая золотая бляха в виде фигуры львиного грифона с гнёздами для инкрустации драгоценными камнями, золотой перстень с фигуркой льва на щитке. Передача животных в изделиях этой группы характерна для знаменитого скифского «звериного» стиля: художник, опуская второстепенные детали, подчёркивает типичные особенности зверя или птицы, придаёт им сложные позы, нередко отмечает их мышцы или отдельные части тела геометрическими или растительными мотивами. В целом же находку можно рассматривать как сокровищницу какого-то северобактрийского аристократа или целого аристократического рода.

    Когда был зарыт клад? Полторы тысячи серебряных греческих монет, входящих в него, хронологически располагаются от начала V века до начала II века до н. э. Среди этой массы монет, однако, очень мало монет, относящихся ко времени до Александра Македонского. Основная часть монет принадлежит к III — началу II века до н. э., причём в кладе нет ни одной монеты бактрийских царей Евкратида и Гелиокла, правивших в середине II века до н. э., хотя они являются очень распространёнными. Учитывая это обстоятельство, зарытие клада датируется самое позднее 170 годом до н. э.

    Сокровища Монте-Альбана

    «Есть ли на земле какой-нибудь другой клочок земли, история которого была бы столь же темна? Где ещё все ваши вопросы так неизменно оставались бы без ответа? Какое чувство берёт в нас верх: восхищение или замешательство? Что вызывает эти чувства — комплекс строений, устремившихся в бесконечность, или, быть может, пирамиды, похожие на роскошные лестницы, ведущие во внутренние покои неба? А быть может, двор храма, который наше воображение наполняет тысячами индейцев, погружённых в неистовые молитвы? Может быть, обсерватория, в которой имеется наблюдательный пост с кругом меридиана и углом азимута, или гигантский амфитеатр, каких Европа не знала ни в древнейшие времена, ни в двадцатом веке, — здесь было сто двадцать каменных наклонно подымающихся рядов!

    Быть может, чувства эти вызваны расположением склепов: они размещались так, что занимаемая ими площадь не превращалась в кладбище и в то же время одна могила не мешала другой. А может быть, их вызывает пёстрая мозаика, фрески, изображающие различные сцены жизни, самые разнообразные фигуры людей, символы, иероглифы?» — писал о руинах Монте-Альбана немецкий журналист Эгон Эрвин Киш.

    Монте-Альбан — археологический заповедник, расположенный в южной части Мексики, близ города Оахака. На протяжении почти двух тысячелетий здесь находился один из крупнейших центров доколумбовой Америки — древний город индейцев-сапотеков, имя которого история не сохранила. Сегодня он носит название Монте-Альбан — по имени поросшего лесом холма, на протяжении многих веков скрывавшего развалины огромного индейского поселения. В 1931 году оно было раскопано мексиканским археологом Альфонсо Касо, и это открытие многие приравнивают к открытию Трои Генрихом Шлиманом.

    «Мексиканская Троя» оказалась городом, в котором жили люди удивительно высокой культуры. Они строили великолепные храмы, они умели обрабатывать горный хрусталь и изготавливать золотые вещи и другие драгоценности необыкновенной красоты. Этот талантливый народ назывался сапотеками.

    Основание Монте-Альбана относится приблизительно к IV веку до н. э. В пору своего расцвета (в 200–700 гг. н. э.) город занимал площадь 40 кв. км, а его население превышало 20 тыс. чел. На искусственно выровненной гигантской площади на вершине холма возвышаются ступенчатые пирамиды с площадкой для игры в мяч. На спускающихся террасами склонах сохранились остатки дворцов, стелы с надписями, каменная лестница шириной 40 м и другие сооружения. Стены зданий были украшены мозаиками, фресками, рельефами.

    Главным богом сапотеков был бог дождя Косихо. В знак особого почитания к его имени присоединяли титул Питао («Великий»). Ему была посвящена главная пирамида города, венчающая вершину холма. Но гораздо больший интерес, чем храмы, дворцы и стелы, представляют знаменитые гробницы Монте-Альбана.

    Эти гробницы построены из камня и каждая из них накрыта сверху большой каменной плитой. Подобная конструкция воспроизводила образ тех пещер, в которых в более древние времена индейские народности южной Мексики погребали своих вождей и жрецов. Сапотеки верили, что их предки на заре истории появились на свет из больших пещер. Следовательно, тем же путём им и следовало возвращаться в мир усопших.

    Открытие гробниц Монте-Альбана стало настоящим потрясением. Во-первых, оказалось, что сапотеки — что совершенно необычно для индейцев — украшали свои «искусственные пещеры» мёртвых богатой настенной росписью. А во-вторых, эти «пещеры» оказались битком набитыми неслыханными по красоте и ценности золотыми изделиями!

    Нигде в Америке ничего подобного больше не было. Эту находку позднее сравнивали с открытием гробницы фараона Тутанхамона, со знаменитым «золотом Трои», с находками в «царских гробницах» в Уре.

    Первую гробницу Монте-Альбана археологи обнаружили осенью 1931 года. А 9 января следующего года, в 16 часов 30 минут, Альфонсо Касо и его ассистент Хуан Валенсуэло увидели настоящее чудо. Когда Валенсуэло пробрался через узкое отверстие во вновь обнаруженную гробницу (она получила порядковый номер семь) и включил электрический фонарик, то подумал, что теряет рассудок: он увидел огромный клад, пролежавший под землёй нетронутым более восьмисот лет…

    Семь суток потребовалось для того, чтобы вынести из «гробницы № 7» хранившиеся здесь сокровища. Всего здесь было найдено около пятисот предметов, и в их числе — великолепная золотая маска бога Шипе Тотека, нос и щёки которой были обтянуты человеческой кожей; ожерелья из необычайно крупных жемчужин, серьги из нефрита и обсидиана, золотые чеканные браслеты с выпуклым орнаментом, золотые ожерелья, состоящие да 900 звеньев, табакерка из позолоченных тыквенных листьев, застёжки и пряжки из нефрита, бирюзы, жемчуга, янтаря, кораллов, обсидиана, зубов ягуара, костей и раковин.

    Более полутора сотен гробниц обнаружили археологи в Монте-Альбане. Но ни одна из них по своему богатству уже не превосходила знаменитой «гробницы № 7».

    Богатства вождей Малаганы

    С 1987 по 1992 год в долине реки Каука в юго-западной Колумбии не выпало ни одного дождя. Уровень грунтовых вод понизился до такой степени, что местами в русле реки обнажилась земля. В конце октября 1992 года, когда некий сельскохозяйственный рабочий выравнивал почву для посадки сахарного тростника, его орудие труда за что-то зацепилось. Человек наклонился к земле и вдруг увидел сверкавшее золото…

    Как оказалось, эта находка была связана с могилой, входившей в состав обширного древнего некрополя, занимающего территорию в 25 квадратных километров. «Это самое крупное археологическое открытие, связанное с доколумбовой эпохой, за последние десять лет», — рассказывает Клеменсия Пласас, директор Музея золота в Боготе. Озеро, которое занимало эти земли в четвертичную эпоху, оставило после себя очень плодородные наносные почвы, с низкими затопляемыми зонами и террасами, пригодными для развития древних поселений. «В окрестных горах уже были обнаружены следы наиболее крупных доколумбовых цивилизаций, — продолжает Клеменсия Пласас, — Сан Августин и Тьеррадентро, или Калима. Но долина до сих пор хранила свои тайны».

    В этих обнаруженных при случайных обстоятельствах могилах были погребены представители военной аристократии, может быть, даже вожди древнего народа. Эти «вожди Малаганы» (названные так по имени деревни, около которой были найдены сокровища) сразу стали жертвами золотой лихорадки. От систематических грабежей, в которых участвовали как профессиональные грабители, так и жители окрестных деревень и торговцы предметами искусства, практически не было никаких средств защиты. За несколько дней место древнего кладбища стало похожим на взрытый кротами пригорок. Когда в конце 1993 года специалисты Колумбийского института антропологии прибыли на место, чтобы организовать программу его спасения, было разрыто уже более 500 могил. При этом, конечно же, полностью была нарушена структура археологических слоёв.

    Прибыв сюда 8 февраля, археологи не смогли проработать на месте больше десяти дней. Ни полиция, ни армия не могли обеспечить им безопасность от грабителей, угрожавших расправой. Каждую ночь вся работа, проделанная за день, разрушалась грабителями. Несмотря на это археологи успели собрать некоторую информацию о структуре некрополя, размерах и содержимом могил. В прямоугольных, глубиной от 1,5 до 3 метров, захоронениях зачастую попадались камни для дробления маиса, которые употреблялись, по-видимому, в качестве настила для «пола». Вокруг вытянутых в длину скелетов лежали многочисленные дары: антропоморфные керамические вазы, раковины и бусы из горного хрусталя. Встречались также отдельные бусины, различные по размеру и форме, помещённые в небольшие сосуды, а иногда даже вставленные между челюстями захороненного человека. Нередко в могилах можно было найти и останки животных, чаще всего это были змеи или кошки. И, конечно, здесь лежали многочисленные предметы из золота — самого ценного металла в древних доколумбовых культурах, поскольку оно символизировало Солнце, которому поклонялись индейцы.

    Извлечённые археологами предметы, различного предназначения и ценности, свидетельствовали об обществе с высокоразвитой иерархической системой и чёткой социальной структурой. Так, найденные в захоронениях нагрудные латы и маски предназначались лишь для знатных членов сообщества и вождей и использовались во время исполнения особо значимых ритуалов и церемоний.

    Из первых раскопок археологи не смогли почерпнуть большей информации о культуре Малаганы. Слои были перепутаны, связи между объектами и различными археологическими уровнями нарушены. Но в конце марта 1993 года на место вновь прибыла археологическая экспедиция, поддержанная на этот раз Фондом археологических исследований Республиканского банка — самым крупным меценатом в Колумбии, владельцем Музея золота. В течение восьми месяцев археологи тщательно исследовали зону площадью 5000 квадратных метров, расположенную на северо-востоке от деревни, куда ещё не успели добраться грабители. Результаты исследований, прежде всего серия датировок радиоуглеродным методом, позволили наконец восстановить историю этого места. Оно было заселено людьми с 1500 года до н. э. Культуре Малаганы, возраст которой датирован между 150 годом до н. э. и 70 годом н. э., по-видимому, предшествовали ещё две, более ранние культуры.

    В течение двух лет эксперты работали над собранными данными, пытаясь установить связи, объединявшие древние культуры долины Кауки. Им в помощь была предоставлена и коллекция, хранящаяся в Музее золота в Боготе. В то время как археологи копали, хранители музея старались выкупить то, что было разграблено. «Мы думаем, что получили обратно 30 процентов пропавших предметов погребального имущества — то есть 114 предметов из золота и лишь незначительную часть керамики, — объясняет Клеменсия Пласас. — Бо́льшая часть была приобретена частными коллекционерами. Но я надеюсь, что в течение ближайших лет мы сможем увидеть их в музее».

    Сравнивая стили и элементы иконографии, специалисты пришли к выводу: даже если существовали точки соприкосновения с другими культурами, а именно — с культурой Калима, расположенной на самом западном хребте Андских Кордильеров, и с современной ей культурой Сан-Аугустин, то предметы, найденные в Малагане, тем не менее относятся к абсолютно новой, ранее неизвестной доколумбовой культуре. В Музее золота в Боготе сокровищам вождей Малаганы ныне отведён постоянный зал экспозиции.

    Котёл из Копенгагена

    Ни одна из реликвий древней Европы не вызвала в своё время столько споров, как знаменитый серебряный котёл, хранящийся ныне в Национальном музее Копенгагена (Дания). Его иногда называют кельтским «котлом изобилия». Он был найден разобранным на отдельные части в 1891 году в торфяном болоте близ небольшого датского селения Гундеструп в Ютландии.

    На протяжении многих лет считалось, что этот котёл, изготовленный кельтскими мастерами, был привезён из Галлии в III веке до н. э. Однако в последнее время в среде учёных возобладало мнение, что он был создан в начале I века до н. э. Некоторые относят его даже к более позднему времени и считают, что он изготовлен уже в начале нашей эры. Мастерство, с которым выполнен котёл, поистине замечательно. Этот огромный (одна только ручка его весит около килограмма!) сосуд — одно из самых поразительных произведений кельтских литейщиков — снаружи и внутри покрыт орнаментированными серебряными пластинами. Чеканщики обильно украсили его фигурами людей, животных и мифологических чудищ. Сюжеты изображений посвящены религиозным темам. На внешней стороне котла помещены изображения различных богов и богинь, на внутренней — сцены из мифов, связанных с соответствующими культами. С внутренней стороны на дне котла изображена сцена заклания быка — главного культового животного кельтской религии. Вся композиция иллюстрирует некое событие, смысл которого пока неясен. Учёные пытаются истолковать отдельные сцены и идентифицировать отдельных персонажей — например, человека в рогатом шлеме. Некоторые видят в нём изображение прославленного кельтского героя Кухулина.

    Хотя мотивы изображений являются, несомненно, кельтскими, в них присутствует элемент, чуждый галльской традиции. Поэтому исследователи пришли к выводу, что котёл был создан где-то в восточных областях кельтского мира, скорее всего — в Венгрии или Моравии, а может быть, и в Дакии. Здесь были распространены те же религиозные концепции, что и у западных кельтов. В Данию котёл скорее всего попал как военный трофей, а в торфяное болото был брошен в качестве благодарственного жертвоприношения богам. Факт его обнаружения в Скандинавии, куда кельты не доходили, служит одним из многочисленных примеров широкого распространения кельтского искусства в Европе.

    Клад из Милденхолла

    В январе 1943 года сельскохозяйственный рабочий Гордон Батчер, распахивавший поде близ Милденхолла (Суффолк, Англия), неожиданно наткнулся на большой, почерневший от времени металлический предмет, оказавшийся огромным блюдом. Немедленно прекратив работу, Батчер позвал хозяина, Сиднея Форда. Последний, агротехник по образованию, был собирателем старины и неплохо разбирался в античном искусстве. Короткий январский день уже клонился к вечеру, смеркалось, начинал порошить снег, но несмотря на это Форду и Батчеру всё же удалось извлечь из земли ни много ни мало — 34 предмета. Их изумлению не было предела: оказалось, что кто-то спрятал в яме на поле большой столовый сервиз — чаши, кубки, блюда, ложки… Чёрные от времени, эти вещи, казалось, были сделаны не то из олова, не то из свинца. Богатый орнамент на чашах и блюдах полностью закрывала образовавшаяся на протяжении веков твёрдая корка, и разглядеть его можно было только после тщательной расчистки.

    Форд сложил находки в мешок и отнёс их домой. Некоторые предметы оказались погнутыми. По поручению Форда деревенский слесарь исправил их, и любитель старины торжественно расставил сосуды на каминной полке. Около двух с половиной лет «оловянный» сервиз украшал деревенский дом Сиднея Форда, пока один из случайных гостей не опознал в этой находке… римское серебро!

    В 1946 году специальная комиссия, изучив все обстоятельства находки, заключила, что она представляет собой сокровище, то есть «объект иной, чем одиночная монета, содержащий по крайней мере 10 % золота или серебра и имеющий возраст по крайней мере на 300 лет старше той даты, когда был найден», а потому по английским законам является собственностью государства. С 1 июля 1946 года драгоценная находка официально стала собственностью короны и была передана в Британский музей. По оценкам газетчиков, стоимость клада составила 50 тыс. фунтов (в ценах 1946 года). Форду и Батчеру полагалось вознаграждение в размере 2000 фунтов на двоих, но так как Форд не сообщил о находке сразу, то полная сумма вознаграждения ему выплачена не была.

    Специалисты Британского музея, занявшись изучением клада из Милденхолла, были поражены: эта находка оказалась крупнейшим и лучшим собранием римского художественного серебра, когда-либо находимого на территории Великобритании. Восточная часть Англии, где было найдено сокровище, изобилует кладами римской эпохи, преимущественно относящихся к концу IV века. Это было время, когда римское господство над Британией клонилось к закату, на остров всё чаще стали нападать с моря — ирландцы и саксы, а с севера — скотты (шотландцы) и пикты. В эти же годы произошёл религиозный конфликт, когда император Юлиан Отступник (360–363) попытался отречься от христианства и вновь обратиться к язычеству. Тревожная обстановка этих лет, по всей видимости, заставляла многих богатых людей прятать свои сокровища в земле. К их числу относится и клад из Милденхолла.

    Как установили учёные, он был захоронен между 350 и 400 годом. Состав клада включает в себя 34 серебряных предмета, тарелки, ложки, кубки и чаши. Большинство из них выполнено с незаурядным мастерством, но подлинным шедевром является огромное круглое серебряное блюдо диаметром более метра (60,5 см) и весом 8,256 кг. Скорее всего, оно было изготовлено в Риме или в Северной Африке. Искусный ювелир отлил блюдо в технике «потерянного воска», затем тщательно прочеканил многочисленные рельефные фигуры, а самые тонкие детали проработал безупречным гравированным рисунком.

    В центре композиции расположен медальон с головой Морского божества — Океана. Его вдохновенное лицо со сверкающими глазами обрамлено бородой из листьев морской травы и вздыбившимися волосами, в которых резвятся четыре дельфина. Владыку подводного царства окружает хоровод фантастических чудовищ с торсами человека, оленя, коня (или рогатого кабана), с извивающимися чешуйчатыми хвостами, на которых возлежат обитающие в глубинах моря нереиды — дочери морского царя Нерея. Вокруг Океана располагаются два концентрических фриза, которые разделяются своеобразным ожерельем, выложенным раковинами морского гребешка.

    В первом фризе изображена процессия, сопровождающая Диониса-Вакха, бога виноделия. Обнажённый Дионис с тирсом в левой руке и виноградной гроздью в правой стоит, опираясь ногой на спину пантеры. К нему спешит лысый Силен, протягивая богу полную чашу вина. Во втором фризе вокруг Диониса в стремительном танце несутся его постоянные спутники — юные сатиры и грациозные менады в развевающихся одеждах. Среди них выделяются могучая фигура опьяневшего Геркулеса, которого с трудом поддерживают два сатира — один поддерживает богатыря спереди, а другой обхватил поперёк груди сзади — и пляшущий козлоногий Пан — бог гор, лесов и пастбищ.

    Вся композиция блюда выражает идею поклонения Дионису-Вакху и на земле, и на море. Вполне возможно, что это изделие имело ритуальный характер и использовалось в дионисийских мистериях.

    Кому могли принадлежать вещи Милденхоллского клада? Высокий художественный уровень этих изделий не оставляет сомнений в том, что их владельцем был довольно богатый человек, возможно, даже занимавший какие-то посты в местной администрации. Исследователи обратили внимание на то, что ряд предметов несёт на себе раннехристианские символы. Означает ли это, что владельцем сокровища был христианин? Или эти изделия достались ему после того, как император Юлиан Отступник развязал новую кампанию преследований христиан, сопровождавшуюся конфискациями имущества? На правоту последней версии указывает тот факт, что большинство предметов из клада имеют явно языческий характер, а блюдо с Дионисом-Вакхом имело, несомненно, культовое значение.

    О том, что некоторые из этих вещей меняли своих владельцев или принадлежали разным людям, говорят имена, вырезанные на трёх предметах Милденхоллского клада. На одной ложке можно прочитать «PAPITTEDO VIVAS» («долгой жизни Папиттедусу»), на другой «PASCENTIA VIVAS» («долгой жизни Пасценции»). Возможно, они когда-то с пожеланиями долголетия были подарены людям, носившим эти имена. А на одной из чаш вырезана краткая надпись «Эутериуса», т. е. принадлежащая Эутериусу. Интересно, что именно так звали высокопоставленного чиновника из Армении, служившего Юлиану Отступнику и в 355–361 годах выполнявшему ответственную миссию в северных районах Британии! Не ему ли принадлежало найденное в Милденхолле сокровище?

    Согласно другой версии, серебро из Милденхолла могло принадлежать римскому военачальнику по имени Лупицинус, которого Юлиан Отступник отправил в 360 году отражать нападения варваров на Британию. Позднее Лупицинус попал в опалу, был отозван в Рим и там арестован. Тогда можно понять, почему сокровище — если оно действительно принадлежало опальному полководцу — осталось лежать в земле: его владелец попросту не смог вернуться в Британию и забрать его.

    В настоящее время клад римского серебра из Милденхолла хранится в Британском музее, а его точные копии — в городском музее Ипсуича.

    Пьетроасский клад

    В один из жарких августовских дней 1956 года станция Могошоайя на окраине Бухареста была оцеплена плотным кольцом румынских солдат. Вскоре издалека донеслись гудки. Из горячего марева вырисовывался тяжело пыхтящий паровоз, за ним — дюжина бронированных вагонов, нагруженных тоннами ценнейших произведений искусства. Среди тысяч картин, скульптур, ювелирных изделий и предметов старины, которые предстояло со всей предосторожностью выгрузить, а потом в сопровождении вооружённой охраны доставить в Бухарест, находился драгоценный клад золотых вещей — знаменитое «сокровище Пьетроасы»…

    Началась эта история в 1837 году. Два крестьянина из румынской деревни Пьетроаса (префектура Бузэу), Ион Лемнару и Стан Аврам, ломали камень на склоне холма Истрица. Много позже эту гору высотой 754 метра, одиноко высящуюся посреди Валашской равнины, назовут «раем для археологов» — здесь будут найдены десятки памятников, относящихся к самым разным эпохам и культурам, но в ту пору археология и во всём мире, и тем более в Придунайских княжествах — Молдавии и Валахии — ещё только-только делала свои первые шаги, так что два простых валашских крестьянина слыхом не слыхали о таком мудрёном слове. Зато они хорошо знали, что такое клад, — истории о найденных и ненайденных сокровищах рассказывали в каждом селе. И когда под вывороченной из земли глыбой известняка засверкало золото, они поняли только одно — вон оно, подфартило…

    Клад, состоявший из 22 золотых предметов — сосудов и украшений, — был зарыт даже не очень глубоко. Вопрос о сдаче находки властям не рассматривался. В глазах крестьян это была ценность, причём истинной стоимости сокровища они не представляли, так что в итоге клад за очень смешные деньги перешёл к албанскому торговцу по имени Анастасе Веруши. Не менее прагматичный, чем крестьяне-находчики, торговец постарался побыстрее превратить золотые изделия просто в золото — с помощью молотка и зубила — и сбыть это золото на вес. Поэтому когда в 1838 году слухи о найденном кладе всё-таки докатились до властей и полицейские чиновники заявились к Анастасе Веруши, в их распоряжении оказалось только 12 предметов. Многие из украшавших эти предметы драгоценных камней пропали, огромное золотое блюдо — весом более 7 кг! — было разрублено на четыре части и уже подготовлено к продаже.

    В конце 1842 года эта золотые изделия, получившие название Пьетроасского клада, были выставлены в Национальном музее в Бухаресте. После публикации материалов Пьетроасского клада о нём узнал весь мир, и стало ясно, что этот клад — одно из самых значительных археологических открытий того времени. Сокровище из Пьетроасы выставлялось в крупнейших музеях Европы — в Париже, Лондоне и Вене, везде вызывая неподдельный интерес: эта находка проливала свет на историю так называемых «тёмных веков» и неоспоримо свидетельствовала о том, что в IV веке вестготы прошли через территорию теперешней Румынии…

    Во II столетии группы восточногерманских племён, оставив побережье Балтийского моря (север современной Польши), двинулись на юго-восток. Эта миграция, растянувшаяся на многие годы, завершилась тем, что готы осели на землях к востоку от Карпат, создав здесь так называемую черняховскую культуру, ареал которой распространяется на западную часть современной Украины, Молдавию и Валахию. В Румынии она известна как культура Сантана-де-Муреш — по имени города, где был обнаружен обширный готский некрополь. Многочисленные погребения германцев найдены и окрестностях Пьетроасы. По всей видимости, здесь в III–V веках располагался один из крупных племенных центров готов (наряду с этим археологи выявили пять других черняховских участков, которые, вероятно, являлись политическими центрами готских племён в области, расположенной к северу от Дуная).

    Александру Одобеску, один из основоположников румынской археологии, издал в конце XIX столетия обширный 650-страничный труд, посвящённый Пьетроасскому кладу (Tresor Petrossa. Paris, 1889–1900), в котором высказал предположение, что это сокровище следует датировать IV столетием. Оно могло принадлежать Атанариху — вождю готского племени тервингов (вестготов). Это мнение сегодня разделяет большинство серьёзных учёных, в частности профессор Мирча Бабеш, директор института археологии при Бухарестском университете. По его мнению, крепость на холме Истрица, остатки которой были обнаружены и исследованы археологами, служила резиденцией Атанариха, и именно Атанариха следует считать владельцем Пьетроасского сокровища. «Сокровище, крепость, остатки дворца и некрополь черняховского стиля — всё это датируется IV столетием, что следует из находок здесь керамики и римских монет, относящихся к этому периоду, — говорит Бабеш, ведущий раскопки в Пьетроасе начиная с 1960-х годов. — В IV столетии экономическая революция захватила германские народы Европы, в их среде процветали производство и торговля. По мере накопления богатства социальная структура племён тоже начала изменяться: появились доминирующие социальные слои, элиты, что подтверждается богатым погребальным инвентарём в могилах вождей и появлением сильных племенных центров, подобных крепости в Пьетроасе. Это, по-видимому, означает, что Атанарих был лидером мощной, независимой политической единицы и контролировал крупный центр производства и потребления». Не исключено, что в строительстве крепости в Пьетроасе приняли участие римляне, стремясь привлечь Атанариха и его вестготов к защите северо-восточных рубежей Римской империи. По-видимому, часть изделий Пьетроасского клада тоже могла быть изготовлена римскими (точнее, восточно-римскими, т. е. византийскими) ювелирами, однако основная их часть всё-таки создана готскими ремесленниками, перенявшими ряд техник и приёмов от скифов и сарматов, населявших причерноморские степи.

    Ценнейшей частью Пьетроасского клада считается набор из четырёх фибул — одной большой и трёх маленьких, которые благодаря некоторому сходству с птичьим клювом получили название «Наседка с цыплятами». Эти фибулы сделаны из чистого золота и украшены драгоценными камнями. В состав сохранившейся части клада входят также два золотых ожерелья, кольца, браслеты, кувшин, 12-гранный кубок, разрубленное на четыре части блюдо, по-видимому, служившее для ритуальных целей: его украшают фигуры германских богов, облачённых в греческое платье, окружающие богиню изобилия, выполненную в технике высокого рельефа.

    Судьба Пьетроасского клада оказалась тесно связанной с трагическими страницами в истории Европы в XX столетии. В 1916 году Румыния вступила в Первую мировую войну на стороне Антанты. В несколько дней слабая румынская армия была разбита, немецкие войска заняли Бухарест. Сокровища Национального музея, включая вещи из Пьетроасского клада, а также произведения искусства из других музеев и частных коллекций были спешно вывезены в Яссы, а оттуда Переправлены в Россию. После большевистского переворота отношения между Румынией и СССР стали враждебными, так что вопрос о возврате отданных на хранение сокровищ был отложен в долгий ящик. Лишь спустя четыре десятилетия, в 1956 году, эти коллекции, насчитывавшие около сорока тысяч предметов, были возвращены румынскому народу. В их числе находился и Пьетроасский клад. Ныне золотая казна готских вождей хранится в сокровищнице Национального музея в Бухаресте.

    Сокровища вестготских Королей

    …Арабский полководец Тарик с вершины одинокой скалы наблюдал за тем, как к берегу один за другим причаливают корабли, наполненные сотнями воинов. Всё новые и новые отряды подобно шторму накатывались на побережье Испании. Ни Тарик, ни его воины, переправившиеся в 711 году через Геркулесовы столбы, не знали, да и не могли знать, что это событие на долгие столетия определит судьбу всей Европы, а гора, с которой арабский полководец наблюдал за высадкой своей армии, отныне будет именоваться Джебель-аль-Тарик — «гора Тарика» или, на европейский лад, Гибралтар…

    Арабское нашествие стремительно разливалось по всему Пиренейскому полуострову. Мавры покоряли город за городом. Они стремились к столице вестготов Толедо, куда после поражения бежала часть разбитого войска короля Родриго. Всюду царила растерянность и паника. Вестготская знать поспешно покидала Толедо. Одни, надеясь на скорое возвращение, прятали свои сокровища, другие спасались бегством. Солдаты столичного гарнизона грабили покинутые дома…

    …В 1858 году в Гуаррасаре — небольшом местечке вблизи Толедо — был обнаружен большой клад золотых и серебряных предметов, представлявший собой, без сомнения, часть сокровищницы вестготских королей, укрытую в дни арабского нашествия. Здесь хранились диадемы, короны, кресты, кубки, предметы культа, пряжки, разнообразная посуда, украшенные алмазами, изумрудами, рубинами, альмандинами, гранатами и другими драгоценными камнями. В их числе были вотивные, т. е. пожертвованные в церковь, короны вестготских королей Свинтилы и Рецесвинта. Обилие драгоценных предметов указывает на пышность вестготского дворцового церемониала, напоминавшего, по-видимому, церемониал византийских императоров. Характерно, что большинство этих изделий было изготовлено местными, вестготскими мастерами.

    Переселившись во II веке до н. э. с берегов Балтики в Причерноморье, готы стали первым германским народом, которые переняли у греков и римлян искусство оправы камней и технику перегородчатой эмали. Это искусство они принесли с собой в Испанию и Южную Францию. В 419 году вестготы создали собственное королевство на юге Франции, которое затем распространилось на Пиренейский полуостров. Первой столицей вестготов стала Тулуза, где они построили легендарную «Золотую» церковь — La Daurade. Это десятиугольное в плане здание, посвящённое Деве Марии, увенчивалось куполом и было украшено великолепными мозаиками на золотом фоне, напоминавшими знаменитые мозаики Равенны. К сожалению, эта церковь не дошла до наших дней — она была уничтожена в конце XVIII века, в годы кровавой французской революции.

    С середины VI века столицей обширного королевства вестготов стал Толедо. Вестготские короли приложили немало усилий, чтобы украсить свою резиденцию. А средства у них для этого имелись, и весьма немалые — в 410 году вождь вестготов Аларих захватил Рим и вывез оттуда неслыханные трофеи. Предание рассказывает, что, когда Аларих умер, готы постарались сделать недоступным место захоронения своего вождя. Для этого они перегородили плотиной течение реки и, когда русло обнажилось, вырыли на дне глубокую могилу. В неё опустили золотой гроб с телом Алариха и его сокровища. Потом плотину разрушили, и река вернулась в своё русло. Многометровый слой воды и быстрое течение стали надёжными стражами могилы…

    Однако далеко не все сокровища римских императоров отправились на дно реки вместе с телом Алариха. Бо́льшая часть их, хранилась в казне вестготских королей, и по их заказам мастера изготавливали из римского золота и серебра удивительные по красоте изделия так называемого полихромного стиля, извлекая художественный эффект из первозданных свойств материала — мягкого блеска золота и таинственного сияния камней. Произведения вестготских ремесленников фибулы, поясные бляшки, драгоценные ювелирные изделия — археологи сегодня в большом количестве находят в ранних вестготских некрополях Лангедока и Руссильона, их можно увидеть в нескольких музеях юга Франции — в Нарбонне, Тулузе, Каркассоне, но главным образом — в музеях Испании, в частности в Сеговии.

    Часть сокровищ вестготских королей, найденных в Гуаррасаре, сегодня хранится в Национальном археологическом музее в Мадриде, другая часть — в музее Клюни в Париже. Однако основная их часть исчезла после арабского завоевания — и, по-видимому, бесследно. Существует предание, что сокровища вестготов были укрыты неподалёку от Каркассона, в небольшом городке Ренн-ле-Шато, расположенном у подножия Восточных Пиренеев, в подземельях тамошней церкви, которая, как гласит легенда, существовала уже в VIII веке…

    Клад из Надьсентмиклоша

    3 июля 1799 года крестьянин из венгерского села Надьсентмиклош (ныне Сынниколау-Маре, Румыния), расположенного на севере исторической области Банат, работая на винограднике, обнаружил на глубине 1,5 м проржавевший железный сундук. В присутствии владельца виноградника таинственная находка была извлечена из земли, крышка откинута, и… перед глазами собравшихся людей предстало удивительное собрание старинной золотой посуды: чаш, кувшинов, блюд, кубков, общим числом 23 и общим весом 9,945 кг. Драгоценные сосуды украшали изображения людей, зверей, птиц, крылатых чудовищ, растительный и геометрический орнамент. На одном из кувшинов в круглых медальонах были помещены изображения конного воина в кольчуге, ведущего пленного врага; охотника, стреляющего из лука; оленя, терзаемого грифоном; обнажённой женщины, танцующей с цветами в руках…

    Торговец шерстью из Вены, оказавшийся по делам в Надьсентмиклоше, вызвался доставить драгоценную находку в столицу. Австрийский император Франц пришёл в восхищение. По его распоряжению сокровище было приобретено императорским собранием нумизматики и антиквариата. С той поры сотни учёных и любителей истории изучали золотой клад из Надьсентмиклоша. Все они пытались найти ответы на одни и те же вопросы: когда были изготовлены драгоценные сосуды? Кем? Кому они принадлежали? Кто и почему скрыл их в земле? Было высказано множество гипотез, но и сегодня, спустя двести лет, следует признать, что до сих пор нет убедительного ответа ни на один из этих вопросов.

    Сегодня все непредвзятые исследователи согласны в том, что предметы, найденные в составе Надьсентмиклошского клада, не имеют никаких прямых признаков для датировки и определения этнической принадлежности их создателей и владельцев. Разрешить загадку можно только на основе косвенных признаков, путём поисков аналогий и сравнительного анализа стилистических особенностей. Идя этим путём, учёные заключили, что изделия из Надьсентмиклошского клада принадлежат к культуре кочевых народов широкого пояса степей, простирающегося от Китая до Карпат. Золотые сосуды из Надьсентмиклоша несут на себе признаки самых разнообразных культурных, стилистических и религиозных влияний: центральноазиатские и персидские (сасанидские) мотивы соседствуют с эллинистическо-римскими и византийскими, языческие элементы — с изображениями христианского креста. Тщательный анализ стилистических особенностей и технологических приёмов показал, что сосуды изготовлены как минимум в двух различных производственных мастерских, или, говоря шире — принадлежат к двум различным художественным школам, и созданы в разное время. Тем не менее эти разнотипные и разновременные сосуды были совершенно преднамеренно собраны в одном месте. Что это может означать?

    Чрезвычайно высокое качество изделий, тщательность, с какой они изготовлены, позволяет говорить о том, что клад из Надьсентмиклоша представляет собой казну какого-то очень знатного человека, скорее всего — правителя некоего степного народа. До появления в Карпатском бассейне этот народ, по-видимому, долгое время кочевал в степях и, возможно, проделал весьма далёкий путь. По обычаям кочевников (и не только кочевников) послы, отправлявшиеся от правителя одного народа к другому, приносили с собой ценные дары. Таким образом, клад из Надьсентмиклоша может представлять собой собрание подобного рода даров, сокровищницу, пополнявшуюся на протяжении десятилетий. Подобное объяснение позволяет понять, почему клад из Надьсентмиклоша является таким «космополитическим».

    Но правитель какого именно народа обладал этим сокровищем? Существует целый список претендентов на эту роль. Земли Баната, где был найден клад, в эпоху Великого переселения народов служили своеобразным «проходным двором», где не побывал, кажется, только ленивый. Здесь проходили гунны, готы, гепиды, сарматы, авары, болгары, мадьяры (венгры), печенеги, наконец, в XII столетии сюда переселились половцы (куманы). При этом следует иметь в виду, что многие из этих раннесредневековых этносов в действительности представляли собой конгломераты различных народов, исторгнутых из глубин азиатского континента, говоривших на самых разных — германских, тюркских, иранских, финно-угорских, тунгусо-маньчжурских — языках. С учётом неопределённости, а точнее — широты стилистических характеристик предметов из Надьсентмиклошского клада, это сокровище могло принадлежать практически любому из правителей вышеназванных народов.

    А когда был зарыт клад? Тут мнения учёных сильно расходятся. Разброс дат колеблется от V до X столетия. Согласно одной версии, клад из Надьсентмиклоша был схоронен в конце IV — начале V века и представляет собой не что иное, как сокровищницу знаменитого предводителя гуннов Аттилы. Однако большинство специалистов сегодня сходится во мнении, что клад относится ко второй половине VIII — первой половине IX столетия, а искать его владельца следует в «аваро-болгаро-мадьярском» треугольнике: теоретически сокровище могло принадлежать аварам, болгарам или венграм.

    В этом пункте беспристрастные исследователи порой вынуждены сталкиваться с различного рода политическими спекуляциями, не имеющими никакого отношения к науке. В современной Болгарии можно услышать совершенно безапелляционные заявления, что клад из Надьсентмиклоша представляет собой казну одного из протоболгарских (протоболгары — группа племён, преимущественно тюркских, ставших одним из компонентов современной болгарской нации) правителей и принадлежит к сфере раннесредневековой болгарской культуры. С другой стороны, ещё в первые годы после открытия клада из Надьсентмиклоша утверждалось, что этим сокровищем владел легендарный мадьярский вождь Арпад (IX в.), и следовательно, оно представляет собой собрание реликвий венгерского народа. Что же касается третьей стороны — аваров, то этот народ, как известно, давным-давно сошёл с исторической сцены, так что заступиться за него на политическом уровне сегодня некому. Но тем не менее большинство серьёзных учёных связывает происхождение клада из Надьсентмиклоша именно с аварами.

    Авары пришли в Карпатский бассейн из Центральной Азии во второй половине VI века. К VII столетию они создали обширную империю — каганат, ядро которого располагалось на землях современной Венгрии, между реками Дунаем и Тисой. Отсюда авары совершали нападения на византийские владения. В этническом отношении Аварский каганат не был однородным. Ещё во время своего движения через Причерноморье авары присоединили к себе остатки гуннов и некоторые протоболгарские племена. На землях, подвластных каганату, жили также гепиды и славяне. Основные кочевья аваров располагались в центральной части Среднедунайской низменности, где ими была создана система хрингов — оборонительных сооружений, состоявших из системы концентрических валов. Главный из этих хрингов, служивший резиденцией кагана и его окружения, располагался на месте современного города Тимишоары (венг. Темешвар) — в 60 км к юго-востоку от Надьсентмиклоша. Может быть, именно аварскому кагану и принадлежало найденное в 1799 году сокровище?

    Интересно, что многие золотые изделия, обнаруженные археологами в аварских погребениях, по своим стилистическим особенностям чрезвычайно близки к предметам из Надьсентмиклошского клада. Существует даже гипотеза, что большая часть аварских золотых изделий имеет общее происхождение и изготовлена из тех самых нескольких тонн золота, которые авары захватили у византийцев во времена войн, происходивших в период между 567 и 626 годами. Характерно, что на двух сосудах из Надьсентмиклошского клада вырезаны надписи на греческом языке, что также позволяет отнести их к эпохе тесных аваро-византийских контактов.

    Загадкой остаются надписи двух других типов, обнаруженные на сосудах из Надьсентмиклоша. Одна из них представляет собой надпись греческими буквами, но на неизвестном языке. Другие тринадцать коротких надписей выполнены знаками, напоминающими руны. Тщательный анализ позволил заключить, что эти надписи сделаны на разных языках и различаются между собой наборами знаков. Они исполнены руками разных людей, в разное время и, по-видимому, даже в разных географических пунктах — собственно говоря, так же, как и сами золотые сосуды. Все попытки дешифровки этих надписей пока не дали удовлетворительных результатов. Подавляющее большинство учёных считает, что язык надьсентмиклошских надписей — тюркский, однако даже на этой основе пока никому не удалось адекватно перевести хотя бы один из текстов. По другой версии, язык надьсентмиклошских надписей может относиться к угро-финской (то есть являться языком древних мадьяр), а согласно третьей версии — к тунгусо-маньчжурской группе. Существует и компромиссная точка зрения: в современном венгерском языке достоверно выявлен ряд тунгусо-маньчжурских заимствований, так что можно полагать, что в древности их было гораздо больше. Кстати, сам факт присутствия тунгусо-маньчжурских языков в Карпатском бассейне в эпоху Аварского каганата не должен вызывать удивления. Во-первых, тюркское или монгольское происхождение авар до сих пор не доказано; во-вторых, все согласны в том, что аварская племенная конфедерация представляла собой конгломерат различных народов, говорящих на разных языках. Интересно, что то же самое можно сказать и о протоболгарах: как пишет современный болгарский публицист Божидар Димитров, «нам ничего не известно о расовом типе „болгар“. Кстати, само название „болгар“ означает „смесь“. Вероятно, оно было дано современниками именно чтобы подчеркнуть, что этот народ представляет собой смесь самых разных народов».

    Крах Аварского каганата наступил в конце VIII столетия. В 791 году франки, поддержанные отрядами славян-карантанцев (современные словенцы), двумя армиями вторглись в пределы аварских владений. В 796 году фриульский маркграф Эрих нанёс аварам решающий удар и захватил их главный хринг — «столицу» каганата. Возможно, именно в это время казна аварских правителей была укрыта в земле близ Надьсентмиклоша. Оставшись невостребованным — остатки аваров были переселены завоевателями в западную часть современной Венгрии, — драгоценный клад пролежал в земле ровно тысячу лет, пока, наконец, крестьянский заступ при случайных обстоятельствах не явил его миру. Сегодня даже те учёные, кто оспаривают аварское происхождение сокровища, согласны в том, что клад из Надьсентмиклоша представляет собой уникальный, не имеющий никаких аналогов памятник эпохи Великого переселения народов.

    В настоящее время клад из Надьсентмиклоша хранится в музее истории искусств в Вене.

    Перещепинский клад

    На состоявшийся в августе 2001 года Первый собор болгар Украины прибыли не только представители 300-тысячной общины живущих в Украине болгар, но и многочисленные гости из Болгарии, Молдовы, России и Румынии. Этот многолюдный конгресс собрался не в столице, как можно было бы ожидать, а на Полтавщине — в селе Малое Перещепино, в месте, теснейшим образом связанном с историей болгарского народа…

    …29 мая 1912 года близ села Малое Перещепино Константиноградского уезда Полтавской губернии (ныне Новосанжарский район Полтавской области) была сделана одна из самых сенсационных находок XX века. Несколько пастушков пасли скот на берегу реки Ворсклы. Неожиданно нога одного из мальчиков провалилась в… широкое горло скрытого под землёй позолоченного серебряного сосуда!

    Разгребая песок, пастушки извлекли из земли несколько золотых и серебряных вещей и отнесли их в село. Крестьяне, прихватив лопаты, немедленно явились на место и начали раскопки. Огромный клад — более 800 предметов! — залегал в песчаной дюне на глубине 0,2–1 м, в окружности около 1,5 м. Между золотыми и серебряными предметами были найдены фрагменты сгнивших досок.

    Извлечённые из земли драгоценности были немедленно поделены между находчиками. Однако вскоре весть о сокровище достигла губернских властей. В Малое Перещепино отправились полицейские и археологи. Учёным удалось собрать большую часть находок. Остальные предметы позже также были переданы археологам.

    Сокровище было огромно; общий вес золотых изделий — античных, византийских, персидских, кавказских — составил 25 кг, серебряных — 50 кг. В числе драгоценностей были амфоры, кубки, блюда, 11 золотых и 10 серебряных чаш; золотой ритон[1] и золотые украшения второго, несохранившегося ритона; посох в золотой оковке; ожерелье из золотых византийских солидов; две пары золотых гривен; наколенники, меч в золотых ножнах, стремена, седло; более 250 золотых пластинок, нашивавшихся на одежду; массивная золотая пряжка (около 500 г); семь браслетов и семь перстней со вставками из драгоценных камней — аметистов, сапфиров, тигрового глаза, гранатов, горного хрусталя и изумрудов; 69 золотых византийских монет императоров Тиберия, Маврикия, Фоки, Ираклия и Константа II. Особую художественную ценность имеют блюдо с надписью, в которой упоминается имя епископа города Томи (ныне Констанца, Румыния) Патерна (в надписи сказано, что по распоряжению епископа в начале VI в. эта вещь реставрировалась) и серебряное сасанидское блюдо с изображением царя Шапура II (310–363).

    Перещепинский клад — самое обширное собрание драгоценностей, когда-либо находимое на земле Украины, и одно из крупнейших в Европе. Но каким образом попали в землю эти неслыханные сокровища? Кому они принадлежали?

    Несомненно, что найденные драгоценности являлись частью богатого погребения. Об этом свидетельствуют обнаруженные фрагменты деревянного сооружения (предположительно, саркофага), некогда обитого шёлковой, прошитой золотом тканью и украшенного квадратными золотыми пластинами. Но человеческих останков в нём почему-то не оказалось! Лишь обнаруженные на месте находки в 1963 году археологом А. Т. Смиленко чёрные, похожие на угли, комки и слой золы позволили учёным предположить, что умерший был сожжён, а в деревянный саркофаг с сокровищами ссыпали пепел и остатки пережжённых костей. Отсутствие над могилой каких-либо опознавательных знаков — кургана, надгробия или иного сооружения — говорит о том, что погребение совершалось втайне. Во многом благодаря этой предосторожности могила осталась неразграбленной.

    А вот кому принадлежали Перещепинские сокровища? Ответ на этот вопрос был особенно важен. Долгое время вокруг находки продолжались горячие споры.

    Время укрытия клада благодаря найденным в нём монетам можно было определить довольно точно: VII век нашей эры. Большинство исследователей сходилось во мнении, что сокровище принадлежало некоему предводителю степных кочевников. В этот период на юге Восточной Европы существовало два государственных объединения, вожди которых могли располагать подобными богатствами: Великая Болгария и Хазарский каганат. Соответственно, высказывались две версии о происхождении клада — хазарская и болгарская.

    В советской науке долгое время господствовала хазарская версия, опиравшаяся в основном на теоретические соображения и догадки, хотя сам клад был в распоряжении советских учёных — он хранился и до сих пор хранится в Петербурге, в Государственном Эрмитаже — и возможности для его тщательного исследования имелись. Однако серьёзное изучение клада началось лишь в 1980-х годах, и занялся им немецкий профессор Йоахим Вернер. Позднее к нему присоединились австрийский учёный Вернер Зайбт и болгарские историки и археологи. Исследователи изучили хранящиеся в Эрмитаже предметы Перещепинского клада, прочитали надписи на древнегреческом языке на перстнях-печатках. И уже в своей вышедшей в 1984 году монографии Й. Вернер мог авторитетно заявить: Перещепинский клад представляет собой комплекс погребальных вещей, связанных с захоронением хана Кубрата, правителя Великой Болгарии, скончавшегося в 660 году…

    Группа кочевых тюркоязычных племён, известных под общим собирательным наименованием болгары, впервые появляется на страницах исторических хроник в конце V века. В состав этого племенного объединения входила, как считают учёные, и часть народов, в своё время пришедших из Центральной Азии вместе с гуннами, и тюрки, и, возможно, древнемадьярские (венгерские) племена.

    Болгарские племена (кутригуры, утигуры, барсилы, сарагуры, уроги (огоры), савиры, баланджары) кочевали на пространстве от нижнего Дуная до Прикаспия и Северного Кавказа. В 630-х годах часть болгар — оногуры и кутригуры — образовали государственное объединение, именуемое Великая Болгария. Правителем её стал хан Кубрат.

    Византийские, арабские, средневековые болгарские исторические источники с большим уважением отзываются об этом человеке. Его отец Албури Аскал, погибший в 602 году, был правителем причерноморского Болгарского княжества и другом и союзником Византийской империи. Кубрат с детских лет воспитывался при византийском дворе и ещё в 619 году был крещён. В 620 году он признал власть Аварского каганата, но позже порвал с аварами и заключил союз с императором Ираклием. В середине 620-х годов Кубрат послал в помощь Ираклию 40-тысячный отряд своей кавалерии, который очень пригодился императору в его войне с Персией. После победы над персами на Кавказе, когда были взяты огромные трофеи, Ираклий прислал в дар Кубрату часть захваченной добычи и выдал за него замуж свою дочь Евдокию. В эти же годы Кубрат присоединяет к своим исконным землям на Днепре часть бывших владений распавшегося Западнотюркского каганата в Прикубанье и Приазовье, после чего его степное царство стало именоваться Великой Болгарией. Любопытно, что в числе предметов, найденных в составе Перещепинского клада, среди поясных подвесок оказался и личный знак Кубрата — тамга-трезубец («тризуб»), который позже стал родовой эмблемой великих князей киевских, а ныне, с небольшими видоизменениями, принят в качестве государственного герба Украины.

    В 629 году Кубрат принял сан кагана, а в 660 году он в возрасте 60 лет скончался. После смерти этого просвещённого степного правителя-христианина его родичи развязали междоусобную борьбу. Не просуществовав и полувека, Великая Болгария пала под ударами хазар, и составлявшие её народы рассеялись по разным направлениям.

    Часть болгар (барсилы, баланджары и часть кутригуров) откочевали на север, образовав здесь впоследствии государство, известное под именем Волжская Болгария (Булгария). Предводитель оногуров Аспарух повёл свой народ на запад. Именно болгары-оногуры явились впоследствии одной из составных элементов будущей болгарской народности, смешавшись со славянами и создав государство, известное сегодня под названием Болгария.

    Золотое сокровище из Преслава

    «Когда бедный селянин приходит издалека, предстаёт пред царским дворцом и глядит на него, он озадачен. Когда же приблизится к вратам, вступает во двор и видит по обе стороны постройки, расцвеченные камнем и украшенные деревянной резьбой, он поражён. Вступивши во дворец (то есть во внутреннюю часть города) и лицезрея высокие чертоги и церкви, богато разукрашенные каменьями, деревом, краской, а внутри мрамором, медью, серебром, золотом, он не знает, с чем это сравнить, ибо в своей земле не видывал подобное, но лишь соломенные хижины. Тут можно повредиться разумом от изумления», — писал о Преславе средневековый болгарский учёный и просветитель Иоанн Экзарх в своём знаменитом трактате «Шестоднев».

    Великий Преслав — вторая по времени столица средневекового Болгарского царства. Первые камни в его основание были заложены в 821 году. Под защитой толстых каменных стен в виде двух концентрических кругов находились царский дворец, Тронный зал, знаменитая Золотая церковь и множество других великолепных построек. Восторженные описания Преслава встречаются у арабских, византийских, европейских летописцев и путешественников. Увы, процветание города оказалось недолгим. В 972 году он был захвачен и полностью разрушен войсками византийского императора Иоанна Цимисхия.

    Сегодня на месте второй столицы Первого Болгарского царства ведутся археологические раскопки. Остатки средневекового города в значительной мере освобождены от грунта, и перед взорами многочисленных экскурсантов предстают частично восстановленные фрагменты каменных стен, ворот, некогда великолепных дворцов. Среди руин Преслава сделано немало важных открытий, наиболее выдающимся из которых стала находка так называемого «Золотого сокровища из Преслава».

    Это открытие было сделано в 1978 году, и, как это часть бывает, совершенно случайно — при сельскохозяйственных работах близ селения Кастана, расположенного в 3 км от бывшей болгарской столицы. Археологи, немедленно прибывшие на место находки, установили, что некогда здесь существовало средневековое селище, являвшееся пригородом Преслава. Обстоятельства находки не оставляли сомнений в том, что укрытие клада происходило в каких-то тревожных условиях: более 170 золотых, серебряных и бронзовых предметов, украшенных перегородчатой эмалью, изумрудами, рубинами, жемчугом, аметистами, горным хрусталём и жемчугом, оказались спрятаны в… разрушенной каменной печи в бедной крестьянской хижине.

    Внимательное изучение найденных предметов показало, что сокровище имеет сборный характер: наряду с изделиями, изготовленными в X столетии мастерами из Константинополя и Преслава, в него входили украшения, относящиеся к гораздо более ранним временам — III–VII векам. Явное преобладание женских украшений в составе клада не оставляло сомнений в том, что их владелицей была какая-то знатная женщина, возможно — царского рода, а разновременность предметов позволила учёным предположить, что клад, вероятно, представляет собой фамильное сокровище. Несомненно, что клад был укрыт в связи с нашествием византийцев в 971 году — об этом свидетельствуют найденные в составе клада 15 серебряных византийских монет времён императоров Константина VII и Романа II (945–969 гг.), а также следы пожара, уничтожившего небольшое селение в окрестностях Преслава, на месте которого и была сделана уникальная находка. Спрятала ли его сама хозяйка драгоценностей, спешно убегавшая от надвигавшейся военной грозы, или это сделал по её поручению слуга или просто какой-то верный человек — об этом мы можем только гадать.

    В числе изделий, входящих в состав Преславского клада, выделяется удивительной красоты ожерелье (конец IX — начало X в.), выполненное из золота и украшенное многоцветной перегородчатой эмалью. Существует предположение, что это ожерелье — подарок болгарского царя Петра своей невесте — византийской принцессе Марии-Ирине, с которой он обвенчался в Константинополе в 927 году. На это, в частности, указывают эмалевые изображения водоплавающих птиц — символы семейного очага и супружеской верности. Сцена «Вознесение Александра Македонского», которая традиционно связывается с культом императора, изображения сенмурвов — орлиноглавых и львиноглавых грифонов, символизирующих идею сильной власти, бесспорно свидетельствуют в пользу «царской» версии происхождения Преславского клада.

    Единый ансамбль составляет комплект из пары подвесок — височных колец и трёх медальонов X века. С подобными украшениями изображены на старинных мозаиках византийские императрицы Феодора и Зоя. Подвески — одно из наиболее желанных украшений, а иногда и обязательная принадлежность парадного облечения знатных дам эпохи Средневековья. Порой чересчур массивные из-за своей пышности, они прикреплялись к нижней части головного убора или подвешивались на жемчужном обнизье или цепочке. Входящие в состав комплекта золотые медальоны украшены аметистами и изумрудами — согласно поверьям, эти камни помогали обрести владелице украшений смирение, спокойствие, богобоязненность, способствовали сохранению молодости и долголетию.

    К V — началу VII века относится изготовленная из горного хрусталя печать-гемма с изображением «Благовещения». Подобного рода печатями скрепляли личную корреспонденцию и т. п. Характерные для античного и раннехристианского искусства, они почти не встречаются в Средние века. В эту эпоху отдельные геммы вставлялись в оправу и использовались как украшение. Точно так же поступил и владелец (или владелица) Преславского сокровища: изготовленную раннехристианскими (на это указывают иконографические признаки) мастерами гемму он оправил в золотую рамку с ушком для подвешивания.

    Благодаря исключительной красоте и изяществу предметы Преславского клада вошли в золотой фонд болгарской культуры. Они представляют исключительный интерес с точки зрения изучения средневекового ювелирного искусства. Преславское сокровище экспонировалось во многих крупнейших музеях мира, а постоянным местом «прописки» большинства предметов из этого уникального собрания служит Археологический музей, расположенный на территории древней болгарской столицы.

    Сокровища Будды

    В 871 году И Цзун, восемнадцатый император династии Тан, правившей в Китае в 618–906 годах, повелел перенести святые останки Будды Шакьямуни из храма Фамэнь в Чаньань, тогдашнюю столицу страны. Император следовал примеру своих предшественников, которые каждые тридцать лет переносили святые мощи для поклонения в императорскую резиденцию. Считалось, что таким образом монархи могут добиться благословения Будды, что, в свою очередь, сулило богатый урожай, спокойствие стране и долголетие им самим.

    Подготовка к перенесению реликвий длилась два года. Были изготовлены парадные колесницы, украшенные золотом, нефритом, жемчугом и яркими лентами. Жители ближних и дальних мест стремились увидеть священную процессию; бесконечный поток пешеходов, повозок и всадников день и ночь двигался по направлению к столице.

    Останки Будды сперва поместили во дворце, а затем перенесли в дворцовый храм. Министры и придворные сановники стремились превзойти друг друга богатством подношений, жертвуя святыне сделанные искусными мастерами изделия из золота, серебра, нефрита и фарфора, шелка с тончайшей вышивкой. Но, несмотря на пышную церемонию и щедрые дары, император И Цзун не сумел вымолить благословения Будды. Он умер в том же 873 году, не успев вернуть святые останки Великого Учителя на прежнее место. Взошедший на престол Си Цзун, пятый сын императора, перенёс мощи в храм Фамэнь в январе 874 года и приказал замуровать их в подземном хранилище. С тех пор местонахождение их держалось в строжайшем секрете…

    В 1987 году китайские археологи сделали сенсационное открытие. Утром 2 апреля рабочие, расчищавшие основание давно разрушенной пагоды храма Фамэнь, наткнулись на каменные плиты. Заглянув в щель между ними, они увидели какие-то блестящие предметы. Посветив фонарями, рабочие убедились, что некоторые из них сделаны из золота и серебра…

    На следующий день к месту находки приехал археолог Хань Вэй. В южной части основания пагоды ему удалось отыскать вход в подземное хранилище. Дальнейшие раскопки явили миру настоящую подъёмную сокровищницу, располагавшуюся на глубине 20 метров.

    Оказалось, что каменные плиты скрывали под собой тайник — крупнейший из всех, которые когда-либо были обнаружены на территории Китая. Площадь его составляла более 30 квадратных метров. Спустившись по каменной лестнице, Хань Вэй и его коллеги увидели по обе стороны прохода две каменные плиты, высотой около 1,2 м. На одной плите была высечена сцена перенесения останков Будды, на другой — список предметов, которые были пожертвованы храму императорами танской династии и их министрами.

    Спустя неделю рабочие расчистили и открыли первую каменную дверь. За ней располагались одно за другим три помещения, где было найдено более 120 предметов из золота и серебра, 400 изделий из нефрита и драгоценных камней, вещи из камня, фарфора, шёлковые ткани и множество других бесценных сокровищ. Количество предметов полностью совпало с перечнем, высеченным на каменной плите.

    Столько древних сокровищ за один раз в Китае ещё не находили. Кроме того, большинство из них представляло собой «лучшие из лучших в национальной сокровищнице». Но помимо сокровищ, на плите было указано, что в хранилище покоятся ещё и святые останки Будды Шакьямуни.

    Тщательные поиски в дальнем углу хранилища привели археологов к сундуку из сандалового дерева, обитому по углам серебром и охраняемому двумя каменными изваяниями. Внутри сундука находился ларец меньшего размера, оправленный в золото.

    Археолог Хань Вэй впоследствии рассказывал: «Всего, я открыл семь сундуков, вложенных один в другой, пока не добрался до миниатюрной золотой пагоды с одноярусной крышей, увенчанной жемчужиной. В основании этой пагоды находилась серебряная подставка, а на ней лежал кусочек кости. Как гласила надпись на плите, эта косточка (длиной 4,03 сантиметра и весом 16 граммов) является частью пальца Будды Шакьямуни».

    Другой фрагмент кости учёные нашли в небольшом мраморном саркофаге, находившемся во втором помещении. А в последнем зале они обнаружили железный ящик, покрытый тканью, расшитой золотыми нитями. Внутри этого ящика находился серебряный ларец, поверхность которого украшали 45 позолоченных статуэток, изображающих бодхисатв. На крышке ларца читалась надпись: «Это высокочтимый ларец, сделанный с благоговением по приказу императора для святых останков Будды Шакьямуни».

    Внутри серебряного ларца находилась коробка из сандала, а в ней — маленькая хрустальная шкатулка, углы которой были украшены драгоценными камнями и жемчугом. В ней лежал нефритовый футляр, в котором хранился третий фрагмент святых мощей. А четвёртый фрагмент (последний) был найден в миниатюрной четырёхъярусной пагоде-реликварии, покрытой яркими многоцветными рисунками.

    Но каким образом эти реликвии — единственные известные в мире останки пальцев Будды — оказались в Китае, в храме Фамэнь?

    В III веке до н. э., при императоре Ашоке, буддизм стал официальной религией Индии. Ашока всячески способствовал распространению буддизма. К этому времени относится строительство множества ступ (дагоб) — буддийских святилищ. Легенда рассказывает, что Ашока поделил святые останки Великого Учителя на 84 000 частей и распорядился построить во всём мире 84 000 ступ, поместив в каждую из них по одному фрагменту останков Будды.

    В правление Ашоки в Индии было построено более 8 тысяч ступ. В Китае успели построить девятнадцать таких святилищ, и храм в Фамэне стал пятым в этом списке. Правда, китайские исторические хроники утверждают, что пагода храма Фамэнь существовала уже во времена династии Хань (206 г. до н. э. — 207 г. н. э.), то есть ещё до постройки самого святилища. И с самого начала было известно, что кости пальца Будды захоронены под пагодой.

    Кроме мощей Будды, учёные обнаружили жезл длиной около двух метров, содержащий 1,74 кг серебра и 60 г золота, с выгравированными на нём изображениями двенадцати бодхисатв. Среди найденных сокровищ выделяются серебряная купель диаметром 54 см и весом более 6 кг, с двумя ручками в форме золотого цветка и утки-мандаринки, и серебряная курильница весом 19 кг. В верхней её части расположены пять позолоченных черепашек, спящих на цветках лотоса: символ благоденствия и долголетия. Поразили учёных и найденные в сокровищнице шёлковые ткани с вплетёнными в них золотыми кручёными нитями сечением тоньше человеческого волоса. На фрагменте ткани длиной в один метр исследователи насчитали до 3000 витков золотой нити.

    Хотя сведения об останках Будды, хранящихся в пагоде Фамэнь, имелись в исторических хрониках, открытие их стало неожиданностью для археологов, и прежде всего потому, что размеры найденного сокровища превысили все сделанные до той поры находки, относящиеся к периоду династии Тан.

    «Пот божественного солнца»

    Золото — «пот божественного Солнца». В этом были убеждены инки — индейский народ, в XII столетии создавший самую могущественную доколумбову империю, простиравшуюся от Колумбии до центрального Чили. Это государство называлось Тауантинсуйу — «Земля четырёх частей [света]». С инками древнеперуанская культура, прошедшая путь чрезвычайно сложного развития, достигла своей блестящей вершины.

    Словом «инка» именовался верховный правитель страны. Первый инка, по преданию, был сыном самого бога солнца Инти, поэтому его потомки именовали себя «сыновьями солнца». А символом солнца у инков служило золото, и из этого металла, как рассказывают, и была построена столица империи — город Куско, о котором испанский хронист Сьеса де Леон написал: «Если бы я захотел описать и перечислить все чудеса Куско, то не смог бы закончить свой рассказ до конца дней своих».

    Но, конечно, Куско возводили не столько из золота, сколько из камня. В 1534 году, в год прихода конкистадоров, Куско уже был одним из пяти крупнейших городов тогдашнего мира — в нём насчитывалось около 200 тысяч жителей и 20–25 тысяч домов. Это был настоящий «Рим» древней Америки, причём «Рим» высокогорный: Куско располагается на высоте 3400 метров над уровнем моря.

    Главную гордость Куско составлял великолепный ансамбль храмов, носивший название Кориканча — «Золотой двор». Центральным его сооружением являлся храм бога солнца — Инти Уаси, «золотое изумленье», как называли его испанские хронисты. Он был сооружён в XV веке. Это было чудо, равного которому не было в веках, «самое большое и величественное здание, выказывавшее доблесть и могущество инков», как писал в 1609 году испанский хронист Гарсиласо де ла Вега. Перуанский археолог Луис Лумбрерас, посвятивший много лет изучению Куско, так описывает храм Инти:

    «Храм состоял из шести святилищ, каждое из которых было посвящено одному из небесных божеств. Поэтому он и включал в себя шесть частей, в которых ныне расположены христианская Церковь и монастырь ордена доминиканцев. Длина его внешних стен составляет примерно 68 на 59 м. Со стороны его юго-восточного крыла на 34 м отходила закруглённая апсида. Внешняя сторона стены в её центральной части была украшена фризом, состоявшим из золотой пластины почти метровой ширины. Пространство перед входом в храм также было покрыто золотом. В просторном центральном дворе, если верить преданиям, находился сад — наполовину естественный, наполовину искусственный. Вода в него поступала по желобам, выложенным золотом, в центре сада находился каменный фонтан восьмиугольной формы, полностью покрытый этим же драгоценным металлом».

    В храме был устроен алтарь с изображением Солнца-Инти. Это был огромный, диаметром в несколько метров, диск из чистого золота, украшенный крупными изумрудами, от которого во всех направлениях исходили золотые лучи. Диск был установлен в западной части храма с таким расчётом, чтобы на него падали первые лучи восходящего солнца, отчего золото в полумраке храма вспыхивало тысячами огней.

    Вдоль стен храма на золотых тронах восседали мумии «сынов солнца» — инкских правителей. Их троны стояли на возвышении, которое было покрыто ковром, сотканным из золотых нитей. Рядом с каждой мумией возвышалась статуя почившего инки в натуральную величину.

    Доступ в храм Инти имел только сам инка — «сын солнца». Окна и двери святилища были усыпаны драгоценными камнями, стены внутри облицованы листовым золотом, и даже снаружи портал храма украшала полоса из чистого золота. Потолок святилища был покрыт искусной резьбой по дереву, пол устилали прошитые золотыми нитями ковры. Вся утварь в храме Инти тоже была из чистого золота. Испанские конкистадоры, увидав в первый раз эти сокровища, долго не могли поверить собственным глазам.

    Всего на строительстве храма работало около двадцати тысяч человек. Работы длились почти полвека. Однако это чудо света простояло недолго. После падения империи Тауантинсуйу испанцы использовали храм как огромную каменоломню и постепенно разобрали его до основания.

    К храму Солнца-Инти примыкал дворец верховного жреца — Вильяка Уму. Этот дворец и пять других великолепных построек, в которых жили помощники верховного жреца, были покрыты белой соломой с вплетённой в неё золотой проволокой.

    Второй по значению храм Кориканчи был посвящён Мама Килье — Луне. Лунный металл — это серебро, поэтому в отличие от храма Солнца, где всё было из золота, в храме Луны всё убранство было из серебра. Подобно тому как золотой диск украшал алтарь храма Солнца, на алтаре храма Луны сверкал массивный серебряный диск.

    Образ луны в империи инков, как и у всех древних народов, был связан с представлением о женщине. Поэтому храм Луны был предназначен для койи — жены инки. Здесь покоились и мумии умерших жён инков. Ни одна женщина, кроме койи, не имела доступа в этот храм.

    Храм Инти, храм Луны и другие святилища обрамляли внутренний двор, называвшийся Интипампа — «Солнечное поле». Европейские авторы чаще именуют его «Золотой сад». Это было величайшим чудом из всех чудес, когда-либо созданных индейцами доколумбовой Южной Америки, и, вероятно, самым фантастическим произведением, когда-либо созданным человеческой культурой. «Золотой сад» представлял собой модель империи Тауантинсуйу, выполненную… целиком из чистого золота.

    Здесь были отражены все стороны жизни огромной страны. По золотому полю бродили золотые олени, ползали золотые змеи, на ветвях золотых деревьев сидели золотые птички и бабочки, сновали золотые жуки. Ветер раскачивал золотые стебли кукурузы, росшей на золотых полях. Двадцать золотых лам с детёнышами, поедая золотые стебли травы, паслись под присмотром золотых пастухов, изваянных в натуральный рост. Золотые девушки срывали золотые плоды с золотых яблонь…

    Стоимость золота, пошедшего на создание этого волшебного сада, была неслыханна. А выдающееся художественное мастерство его творцов делала «Золотой сад» просто бесценным. Конкистадоры увидели в нём, однако, прежде всего большое количество драгоценного металла, который можно было обратить в слитки…

    Справедливости ради надо сказать, что слухи о высоком качестве индейского золота были сильно преувеличены. Украшения чаще делались из низкопробного сплава золота и меди, и в зависимости от соотношения частей этих металлов в сплаве индейские мастера умели придавать своим изделиям различные оттенки, чередуя их таким образом, что цвета плавно переходили из одного в другой, без заметных изменений или явных различий. Этот приём, чрезвычайно эффектный, сослужил, однако, плохую службу многим прекрасным творениям ювелирного искусства доколумбовой эпохи: в 1519 году испанский король Карл V издал указ, предписывающий отправлять их на переплавку. В нём, в частности, говорилось: «…Признавая, что много золотых изделий индейцев продолжает переходить к испанцам в счёт уплаты податей, вознаграждений и доходов от торговли в различных изделиях и украшениях в форме медальонов, ожерелий, канителей, узких полосок, браслетов, нагрудных и других украшений, а сплавы, из которых они сделаны, в былые времена называли не иначе как низкопробным золотом, и поскольку содержание его в этих изделиях очень низкое, а меди — высокое и без того, чтобы их расплавить, нельзя ни узнать пробу золота, ни определить его стоимость, повелеваем, чтобы это золото и изделия из него были очищены, переплавлены и пятая часть их поступала в казну».

    В перечне золотых и серебряных изделий, свезённых инками со всех концов страны в Кахамарку в качестве выкупа за пленённого конкистадорами императора Атауальпу, фигурируют удивительные предметы: гигантский золотой фонтан, статуи лам в натуральную величину, сосуды в виде кондоров и орлов, золотые барабаны… Вся эта уникальная коллекция индейского ювелирного и декоративно-прикладного искусства была обращена в 5,5 тонны золота и 12 тонн серебра в слитках.

    Сокровища Биармии

    «Биармия!

    Названия этой страны нет ни на одной карте мира — не только современной, но и самой что ни на есть древней. Кажется, что Биармия вообще не географическое, а только мифическое понятие, что страны с таким названием никогда и не было. И, несмотря на это, существование Биармии оказывается всё же менее проблематичным, нежели загадочной Атлантиды», — писал о Биармии известный историк и искусствовед В. В. Косточкин.

    Да, Биармия действительно существовала. Викинги называли её Бьярмаланд, на Руси её знали под именем Великая Пермь — настолько обширны были её пространства. Земли Биармии простирались от Камы до Северного Ледовитого океана и от Северной Двины до Печоры. Биармию покрывали бесконечные леса, непроходимые болотные топи, недоступные горные кряжи. Пути через земли Великой Перми лежали по рекам, через волоки, из одной в другую, и именно этими путями в Биармию пробирались предприимчивые арабские купцы, скандинавские викинги, новгородские ушкуйники. Их упорно манили несметные сокровища Биармии, известные более как «закамское серебро»…

    «Плыли они летом, чаще всего так, как позволяли их корабли, — повествует Снорри Стурлусон. — И когда они приплыли в Бьярмаланд, то остановились они в торговом месте. Началась там торговля. Все те люди, у кого было для этого имущество, приобрели там огромное богатство. Торир приобрёл там много беличьего меха, и бобрового, и собольего. И у Карли было огромное богатство, так что он купил много мехов. А когда там закончилась торговля, тогда поплыли они прочь по реке Вине (Двине). Было тогда объявлено, что мир с местными жителями закончился. Викинги решают напасть на бьярмов, но Торир предлагает воспользоваться обычаем бьярмов выносить в лес и засыпать землёй часть наследства богатого человека. Торир приводит отряд к капищу бьярмов. Они вышли на большую поляну, и на той поляне был высокий деревянный забор, с воротами в нём, которые были заперты. Шесть человек местных жителей должны были охранять каждую ночь этот забор. На дворе капища был насыпан курган, в нём перемешаны золото, серебро и земля. А ещё внутри ограды стоит бог бьярмов, который зовётся Йомали… В руках статуи Йомали была серебряная чаша, полная серебряных монет, а на шее драгоценное ожерелье». Торир и его спутники заметили, что стража ушла, а новая смена ещё не заняла своих постов. Тогда Торир и викинги бросились к кургану из золота, серебра и земли и собрали «сколько можно больше денег, сложив их в своё платье». Трогать бога бьярмов Торир воинам запретил и отправил их на корабли, но, когда они ушли, он вернулся к Йомалю, похитил серебряную чашу, наполненную монетами, срубил драгоценное ожерелье и бросился к своим кораблям, преследуемый разбуженными стражниками-бьярмами…

    Долгое время этот рассказ средневекового автора считался вымыслом. Но в XVII и XVIII столетиях одно за другим стали появляться сообщения русских путешественников о святилищах угро-финских племён в бассейнах Верхней Камы, Северной Двины и Печоры. Подобно тому, которое ограбил Торир, они были обнесены высокими заборами с воротами, охраняемыми стражей, а внутри стояли деревянные идолы, державшие чаши и блюда, наполненные серебряными монетами. А несколько десятилетий спустя несметные сокровища Биармии, казавшиеся легендарными, неожиданно стали обретать плоть и кровь…

    …В середине мая 1853 года крестьянин Егор Зубов нахал своё поле на низком пойменном берегу реки Иновы. Ему помогали двое ребятишек-племянников. Один из них шёл за бороной и вдруг возбуждённо закричал: борона зацепила какое-то колечко, приделанное к крышке из светлого металла, и волочила её по проборонённой земле. Идя по следу, Зубов нашёл место, откуда борона выворотила эту странную штуку, и разгрёб землю руками. На свет появилось серебряное ведро «средних размеров». В нём лежало несколько серебряных сосудов. Сверху — узкогорлый гранёный кувшин, под ним — восемь серебряных кружек, на дне — большой серебряный ковш с длинной ручкой. Пространство между ведром и сосудами заполняли семь серебряных шейных гривен.

    Скупкой древнего серебра в Прикамье занимались тогда люди именитых торговых людей Строгановых, негласно контролировавших местных кладоискателей. Узнав о кладе, они вынудили Зубова продать его фактически за бесценок.

    Впервые Строгановы — некоронованные короли Великой Перми — заинтересовались древним серебром в середине XVIII века. Как-то весной 1750 года некий крепостной Строгановых пахал поле близ деревни Слудки на берегу Камы. Неожиданно соха вывернула из земли большой кувшин. На кувшине было вычеканено изображение молодой женщины в полный рост, в прозрачной одежде. У её ног были изображены маленькие фигурки детей.

    Эта находка вызвала большой интерес. Между тем на протяжении нескольких последующих лет сведения о находках старинных серебряных предметов в Пермской губернии начали выплывать то тут, то там. В 1780 году на берегу Камы во время половодья близ той же деревни Слудки деревенские ребята нашли в размытом берегу большое серебряное блюдо. Вскоре около Слудки нашли ещё пять серебряных сосудов.

    С той поры Строгановы начали скупку древнего серебра у крестьян. Была создана целая сеть скупщиков серебра, охватившая всю Пермскую губернию. Скупщики разъезжали по деревням под видом мелких торговцев. Собранное серебро переправлялось на Нижегородскую ярмарку. Отсюда драгоценные древние сосуды поступали либо в коллекции богатых любителей старины, либо продавались ювелирам как серебряный лом.

    С середины XIX века клады «закамского серебра» стали почти ежегодно находить в Прикамье и Приуралье. Чердынский купец В. Н. Алин составил на покупке и переливке древних серебряных вещей целое состояние. От него не отставали и другие скупщики, превращавшие бесценные предметы древнего искусства в серебряные слитки.

    …Летом 1896 года к земскому начальнику в Кудымкаре А. И. Бронскому явилась какая-то женщина с жалобой на торговку, которая отказалась заплатить часть условленной суммы за большой клад золотых и серебряных вещей. По её словам, весь клад весил чуть менее пуда (около 15 кг) и торговка обещала заплатить ей за него 270 рублей серебром. Назначенное властями следствие ни к чему не привело: клад разыскать не удалось. На запрос Археологической комиссии об исчезнувшем кладе пермский губернатор сообщил, что слух о находке клада в 9-м участке Соликамского уезда не подтвердился…

    В результате деятельности скупщиков большая часть произведений погибла, но всё же многие предметы появились в столичных музеях и попали в руки специалистов. В основном это были серебряные блюда восточного происхождения с великолепной художественной чеканкой, кувшины с изображениями диковинных зверей, правителей с клиновидными бородами, чаши с чеканными сценами охоты на львов и пантер и мифологическими сюжетами, кубки, покрытые затейливыми узорами и сказочными цветами. Большинство этих изделий, как установили исследователи, изготовлены в Иране в эпоху могущественной династии Сасанидов (220–651) и частично — в Византии, Бактрии и Хорезме.

    На одном из блюд, хранящихся в Государственном Эрмитаже (это блюдо вместе с двумя другими было найдено в 1936 году у деревни Больше-Лашковская), изображён шахиншах Ирана Пероз (правил в 457–484 гг.). Диаметр блюда — около 30 см. На другом блюде, найденном в 1957 году в деревне Аниковской, изображён шахиншах Хосров I — в пышном одеянии, с короной на голове, преследующий медведя…

    Сасанидское серебро в глухих пермских лесах! Это стало сенсацией. Как, каким образом и зачем из роскошных дворцов персидских вельмож эти великолепные блюда и кувшины попали в стойбища лесных охотников, да ещё в таком огромном количестве?

    После падения Сасанидской империи под ударами арабов (около 650 г.) несметные богатства шахиншахов, накопленные за пять столетий, перешли в руки завоевателей. Огромное количество серебряных изделий наводнило восточные рынки. Арабские и среднеазиатские купцы были частыми гостями на Волге. Поток серебра на протяжении пяти столетий шёл через Хазарский каганат и Волжскую Булгарию в Верхнее Прикамье — в Биармию. А из лесов Биармии купцы везли добытые лесными охотниками меха — соболь, бобр, куница, горностай, белка, лисица…

    Летом 1967 года в Прикамье было найдено серебряное блюдо, изготовленное в Константинополе при императоре Константе II (651–668). На этом блюде среди выгравированных и отчеканенных греческих надписей имеется надпись, сделанная арамейским письмом в Хорезме. Выходит, это блюдо, прежде чем попасть в пермские леса, проделало путь из Византии в Хорезм, а уж оттуда, вероятно, по Волге, попало на Каму. Эта география как нельзя лучше показывает, какие торговые пути связывали Византию, Восток и Биармию.

    Основной приток серебра в Верхнее Прикамье имел место в VII–X веках. С начала XI века начался спад. Импорт серебра в Биармию продолжался и в XI–XII веках, но уже в меньшем количестве и худшего качества. А приблизительно с X века начался постепенно набиравший обороты отток серебра из Биармии — в направлении Скандинавии и Новгорода, а затем и Московской Руси.

    Сведения о Бьярмаланде начали поступать в Скандинавию со второй половины IX века. В конце этого столетия о походе в Бьярмаланд рассказывал английскому королю Альфреду Великому норвежец Оттар. В X–XI веках плавания викингов в Бьярмаланд участились. «Сага о Хаконе Хаконарсоне» повествует о поездке норвежского купца из Бьярмаланда на Русь — в Суздаль и Новгород. В ряде скандинавских саг рассказывается о походах викингов в Бьярмаланд, об обычаях и религии жителей Бьярмаланда — бьярмов. В древней истории Швеции Олафа Далина говорится, что Биармия управлялась собственными князьями. Бьярмы, как утверждают саги, владели огромным количеством серебра и драгоценных украшений. Корабли викингов ходили в Бьярмаланд северным морским путём через Гандвик (Белое море) и Финнмарк (страну финнов).

    Закамское серебро было главной целью походов новгородских ушкуйников в XI–XV веках — на Каму и в Югру, «за Камень» — в Приуралье. В 1193 году, когда новгородская рать подступила к стенам небольшого пермского городка, местные угры — «югра» — предложила новгородцам откуп: «сребро, и соболи, и ино узорочье». Московский князь Иван Калита, завидуя новгородцам, страстно желал отхватить свою долю сокровищ Биармии, именем золотоордынского хана требуя от Новгорода «серебра закамского». Стараниями Калиты на реке Мологе (приток Волги) было устроено обширное торжище, где обращалось «закамское серебро» — Холопий городок. С начала XIV века здесь ежегодно собиралось обширное торжище, на которое приезжали московские и новгородские торговые гости, шведы, ливонцы, жители Великого Булгака, литовцы, поляки и даже греки и итальянцы. Из Великой Перми на торжище Холопьего городка на протяжении трёх сотен лет текла река древнего сасанидского серебра — блюда, кувшины, сосуды, монеты… Одних только торговых пошлин здесь собиралось до 180 пудов серебра ежегодно!

    Сокровища Биармии казались неисчерпаемыми. Между тем вполне резонным будет вопрос: а зачем лесным охотникам Биармии требовалось такое огромное количество серебра?

    Исследователи нового времени обратили внимание на то, что в бортиках по крайней мере 40 серебряных блюд, найденных в Верхнем Прикамье, пробиты небольшие отверстия, с помощью которых эти блюда подвешивались для совершения обрядов. Каких? На этот вопрос дали ответ этнографы. Оказывается, западносибирские угры («югра») использовали серебряную иранскую и византийскую посуду при совершении обрядов, посвящённых духу Мир Сусне Хум — буквально переводится как «Смотрящий-За-Людьми-Человек». Этот дух, по верованиям угров, — самый младший, седьмой сын верховного божества Нуми Торума, покровитель охотников, посылающий им дичь. Его отождествляли с солнцем, поэтому во время совершения обрядов сверкающие диски серебряных блюд символизировали небесное светило. Во время молений о ниспослании богатой добычи лесные охотники поклонялись серебряным блюдам, изготовленным ремесленниками в далёких Иране и Византии…

    Считается, что богатые клады серебряных сосудов принадлежали шаманам, которые по совместительству являлись и племенными вождями (в родовом обществе эти функции обычно совпадают). При этом они зарывали клады, скорее всего, не в расчёте воспользоваться им в будущем при жизни, а в уверенности, что оно понадобится им в загробном мире. Такие взгляды на драгоценные металлы и вообще на сокровища были широко распространены у древних народов Севера, в том числе — и у скандинавов эпохи викингов. Вспомним: Снорри Стурлусон в своём рассказе о походе викингов в Бьярмаланд выделяет обычай бьярмов «выносить в лес и засыпать землёй часть наследства богатого человека». Считалось, что в золоте и серебре материализуются счастье и благополучие человека, его семьи и рода.

    Клады восточного серебра в прикамских лесах продолжают находить до сих пор. И как знать, может быть, главные сокровища Биармии ещё не найдены?

    Клады княжеского Киева

    Древний Киев, столица бывшей Киевской Руси, богат на клады. На протяжении последних полутора столетий их было найдено здесь — и во время археологических раскопок, и случайно, при земляных работах, — великое множество. Многие из ювелирных изделий, найденных в этих кладах, попросту уникальны. Они украсили бы собой экспозицию любого из крупнейших музеев мира.

    Сегодня клады великокняжеской эпохи, обнаруженные на территории Киева, составляют почти треть от общего количества кладов, найденных на территории Киевской Руси. В их состав входят монеты (чаще всего арабские дирхемы), серебряные денежные слитки-гривны, но преобладают в основном женские золотые и серебряные украшения, «узорочье» — диадемы, колты, серьги, шейные гривны, ожерелья, браслеты, перстни.

    Топография этих находок связана с расположением богатых городских усадеб. Преобладающее большинство кладов было спрятано во время осады Киева ордами Батыя в 1240 году. Много людей погибло при штурме города монголо-татарами, другие угнаны в рабство, третьи разбежались, и в результате большинство владельцев кладов так и не вернулись к своим пепелищам, а их драгоценности пролежали в земле на протяжении нескольких столетий. Ежегодно археологи находят всё новые и новые клады. Так, в 1986 году на Кудрявской улице был обнаружен клад золотых и серебряных женских украшений XI–XII веков, украшенных эмалью и позолотой. А в 1998 году в Михайловском Златоверхом монастыре нашли 23 серебряные гривны «киевского типа» и золотые украшения. Интересно, что это не единственный клад, найденный на территории монастыря: до этого здесь уже дважды — в 1887 и 1903 годах — находили богатые клады золотых и серебряных изделий. Так, клад, найденный в 1903 году, содержал 40 серебряных украшений, две серебряные гривны и другие предметы.

    В некоторых кладах, зарытых в 1240 году, содержалось огромное количество золотых изделий. Самый богатый из них был найден в 1842 году в усадьбе Десятинной церкви. Он включал в себя несколько сотен женских украшений-колтов из золота с перегородчатой эмалью. Чрезвычайно интересные предметы — ювелирные изделия киевских мастеров, драгоценности иноземного происхождения — были найдены в 1876 году в кладе на Рейтарской улице. Учёным удалось даже проследить историю некоторых из этих вещей. Так, по надписям на серебряной чаше исследователи смогли установить, что сперва она принадлежала какому-то князю, а потом стала собственностью Спасской церкви на Берестове. Другая серебряная чаша была изготовлена в Южной Италии. Ею владела Евфимия — дочь киевского князя Владимира Мономаха, в 1112 году вышедшая замуж за венгерского короля Коломана. Брак этот был очень кратковременным: уже через год после свадьбы Евфимия вернулась в Киев. Вместе с другим имуществом она привезла с собой и эту чашу. Возможно, после смерти Евфимии в 1139 году чашу пожертвовали церкви Спаса на Берестове. А в 1240 году её, спасая от татар, вместе с другим имуществом Спасской церкви перенесли в Киев и закопали на одном из боярских дворов…

    Раннюю группу предметов, входящих в состав киевских кладов (2-я пол. XI — сер. XII в.), составляют в основном изделия из золота с перегородчатой эмалью; более поздние (2-я пол. XII — нач. XIII в.) вещи изготовлены в основном из серебра чернью. Наличие в составе кладов предметов разновременного происхождения не должно вызывать удивления: по всей видимости, это были фамильные драгоценности, годами хранившиеся в семьях и передававшиеся по наследству.

    К числу ценнейших находок принадлежат княжеские регалии — диадемы. В своей основе они восходят к византийским диадемам, к числу которых принадлежит и так называемая шапка Константина Мономаха, и венгерская корона Святого Стефана. Всего на территории бывшей Киевской Руси найдено 11 целиком или частично сохранившихся диадем, среди которых наибольшей полнотой отличаются золотые уборы из Киева (клад 1898 г.) и с. Сахновки Киевской губернии (клад 1900 г.). В последнем кладе найдены ещё и бармы — то есть полный набор княжеских регалий.

    Золотая диадема из Сахновки, украшенная перегородчатой эмалью, представляет собой уникальное произведение киевских ювелиров XII столетия. Она состоит из семи килевидных зубцов-киотцев общей длиной 35 см; по бокам находятся небольшие трапециевидные пластинки с петлями, к которым, по-видимому, когда-то подвешивались цепочки-рясна. В центральном киоте изображена сцена вознесения Александра Македонского на небо в корзине с грифонами, навеянная сюжетом очень популярного в Средневековье романа «Александрия». Остальные киотцы заполнены растительным орнаментом, повторяющимся с небольшими изменениями. Вместе с диадемой в сахновском кладе 1900 года были найдены и княжеские бармы — четыре медальона со вставками-щитками из многоцветной эмали в богатой оправе с драгоценными камнями, жемчужинами и каймою из золотых полусфер. На вставных щитках — поясные изображения Христа Вседержителя, Богоматери, Иоанна Предтечи и архангела. Диадема и бармы стилистически едины и, по-видимому, изготовлены в одной мастерской.

    Вторая диадема (нач. XIII в.) найдена в самом Киеве на территории бывшего княжеского двора. Как и сахновская, она состоит из семи килевидных киотцев, завершающихся жемчужинами; снизу — подвески из квадрифолийных бляшек с эмалью и каплеподобными золотыми пронизями. Диадема украшена изображением «деисусного чина»: в центральном киотце — Иисус Христос, слева от Христа — Богоматерь, архангел Гавриил и апостол Пётр, справа — Иоанн Предтеча, архангел Михаил и апостол Павел. С большим мастерством подобраны тона эмали — синей, пепельно-серой, бирюзовой, красной, пурпурной, белой, цвета слоновой кости. На боковых трапециевидных пластинках изображена человеческая голова в короне с подвесками, подобная изображениям на колтах. Вероятно, это упрощённый вариант сцены вознесения Александра Македонского на небо.

    На протяжении всей домонгольской эпохи существовали две группы украшений княжеско-боярской верхушки. К первой относятся шейные гривны, браслеты, височные кольца, изготовленные из серебра и золота. Эти традиционные украшения на рубеже X–XI веков сменяют подвески-колты, браслеты-наручи, очелья. Во второй половине XI века в Киевской земле складывается стилистически единый парадный женский убор из золотых предметов, богато украшенных перегородчатой эмалью, драгоценными камнями, жемчугом, сканью. Этот убор почти без изменений сохранился до времён татаро-монгольского нашествия.

    Качество продукции киевских золотых и серебряных дел мастеров было очень высоким; оно не уступало ни изделиям Византии, ни стран Востока и Запада. На развитие киевского прикладного искусства значительное влияние имело знакомство местных мастеров с художественными традициями других стран, которые приносили в Киев ремесленники — выходцы из других стран: Хазарии, Волжской Болгарии, Византии, Хорезма, Великой Моравии. Появляются новые типы украшений: колты, медальоны, цепочки из круглых золотых бляшек на шарнирах. Постепенно меняется и технология — от перегородчатой эмали на золоте киевские мастера переходят к украшениям из серебра, декорированного чернью.

    Наиболее характерным изделием киевских мастеров эмальерного дела являются колты — типовая деталь женского головного убора. Золотые колты с многоцветной перегородчатой эмалью чаще всего находят в аристократической части старого города, располагавшегося вокруг княжеского Теремного двора.

    В кладах колты обычно встречаются парными; иногда они имеют жемчужную обнизь. На лицевой стороне неизменно помещаются изображения птиц, сиринов, грифонов, святых, а на оборотной — различные растительно-геометрические мотивы.

    Византийское влияние на киевских мастеров видят в колтах из клада, найденного в 1896 году на Княжеской горе. На одной стороже изображена птица в геральдической позе, а на другой — павлин с распростёртыми крыльями. Проработка всех деталей, даже мельчайших, выполнена очень тщательно, что выдаёт руку мастера-грека. Очень интересны колты из клада, найденного в 1887 году в Михайловском монастыре. На золотом фоне здесь изображены сирины — птицы с женскими головками. Крылья и хвосты сиринов разделены полосками красной и синей эмали, а вся цветовая гамма построена на сочетании красного, синего, светло-зелёного и белого тонов, дополненных чёрными и розовыми тонами. Почти идентичная пара колтов (по-видимому, изготовленных в той же ювелирной мастерской) обнаружена в кладе, найденном в 1880 году на Большой Житомирской улице. Близки к ним и колты из киевского клада 1885 года и клада 1900 года из Сахновки.

    Помимо птиц, на колтах можно встретить изображение человеческой головы в венце-стемме, подобном тому, что украшали голову византийских императоров, в том числе и в сцене вознесения Александра Македонского на небо. Голова человека в стемме изображена на многоцветных колтах из киевского клада 1949 года. В кладе, найденном в 1909 году возле Десятинной церкви, был колт с ажурным ободком с изображением на лицевой стороне грифона, а в кладе, найденном в 1903 году в Михайловском Златоверхом монастыре, имелась пара серебряных колтов с ажурным ободком. На щитках этих колтов на чернёном фоне также были помещены изображения грифонов.

    Стилистически к колтам примыкают рясны — парные длинные декоративные цепочки из круглых или квадрифолийных бляшек. Иногда они завершались колтами различных типов. Праздничные рясны княгинь и боярынь делались из золота и украшались перегородчатой эмалью. Свисая с углов головного убора, рясны доходили до плеч женщины, а колты достигали груди.

    На ряснах обычно изображались птицы, процветшие кресты-крины, деревья, розетки и геометрические мотивы — так называемые городки. Именно так украшена пара рясен — каждая из десяти бляшек — из сахновского клада 1900 года.

    Широкие двустворчатые серебряные браслеты-наручи, украшенные гравированными изображениями, связанными большей частью с языческими обрядами, появляются во второй половине XII века. За исключением этих изображений, эти браслеты никак не связаны с местной традицией, и их корни выявляются при сопоставлении с византийскими браслетами подобного рода, хранящимися в Лувре, галерее Уолтерс в Балтиморе (США), музеях Лондона. Особенный интерес представляют браслеты с так называемыми «русальными» сюжетами. К их числу принадлежит браслет из клада 1903 года, найденного на территории Михайловского Златоверхого монастыря в Киеве. Каждая его створка разделена тремя арками. На одной створке под аркой изображена танцовщица в вышитой рубашке с длинными рукавами. В центральной арке — распластанный орёл, символ власти, характерный для византийского искусства. Рядом — перебирающий струны гусляр в высоком колпаке. На другой створке слева помещено изображение фантастического существа — дракона с птичьей головой, справа воин с мечом и щитом. Посередине в арке — геральдический орёл. В сходной традиции выполнен и киевский браслет из коллекции Британского музея.

    Браслет из киевского клада 1893 года относят к числу шедевров средневекового ювелирного искусства: изысканная форма киотцев, рифлёные шарниры, утончённые и совершенные живописные изображения птиц и грифонов… Головки птиц обращены назад, что придаёт им динамичность, фон заполнен растительным орнаментом. Очень интересно использована чернь: серебряные грифоны изображены на тёмном фоне, а тела птиц заштрихованы чернёными полосками. Сложная гравировка создаёт тонкую игру света и тени.

    Сегодня обширная коллекция драгоценных предметов великокняжеской эпохи из золота и серебра, найденных в составе киевских кладов, хранится в собрании Музея исторических драгоценностей Украины в Киеве. Эта коллекция уникальна и не имеет аналогов в мире. Пестрящие многоцветной эмалью украшения времён Киевской Руси — гривны, браслеты, колты, медальоны, диадемы — поражают своим богатством и искусством исполнения.

    Клады Старой Рязани

    Зимой 1237 года к стенам Рязани подошла орда Батыя. Неделю длилась осада, после чего татары ворвались в город и предали его страшному погрому — «не осталось во граде ни единого живого». От этого погрома Рязань, некогда один из крупнейших городов Киевской Руси, уже не оправилась никогда, в конце концов и имя своё отдав соседнему Переславлю-Рязанскому, а сама став Старой Рязанью…

    Но осталось другое — рязанские клады, зарытые в ту последнюю неделю, пока войско Батыя стояло у стен города. И эти находки, в основном женские украшения из кладов княжеских, боярских и богатых горожан — «узорочье нарочитое, богатство рязанское», — продолжают удивлять мастерством и филигранностью исполнения.

    Начиная с 1822 года в Старой Рязани найдено девять подобных кладов, состоящих из золотых и серебряных изделий. А ещё один рязанский клад был найден триста с лишним лет назад — в 1673 году. Описанный в терминах XVII столетия, он состоял из «золота плетёного с перст толщиною», «свёртков волочёного золота», «серебряных карасей», «лемешков серебряных» и «серебра литого брусками». Что это был за клад? Судя по описаниям серебряных «брусков», которые называли ещё «карасями» и «лемешками», это были слитки серебра весом около 200 г (полфунта), «мерою в длину два вершка, шириною в вершок, а в толщину в полвершка» (9 x 4,5 x 2,25 сантиметра). Это описание полностью соответствует «гривне серебра» — главной денежно-весовой единице Киевской Руси. Гораздо интереснее изделия из «волочёного» и «свитого» золота, украшенного «лазоревыми камушками», — но тут, увы, можно только гадать, что за «узорочье нарочитое» попало в руки находчиков…

    К сожалению, ни один из кладов, найденных в Старой Рязани до XIX столетия, до нас не дошёл. Между тем именно клады привлекли внимание исследователей к Старо-Рязанскому городищу.

    Исключительное значение Старой Рязани, позволившее ей выделиться в самостоятельное и могущественное княжество, определялось прежде всего значением Оки как крупнейшего в Восточной Европе — наряду с Волгой и Днепром — торгового пути. На рынок Рязани стекались предметы искусства, пёстрые ткани и благовония, парча и золототканые одежды, жемчуг и драгоценные камни, янтарь, знаменитые франкские мечи, олово, воск, мёд; здесь продавали ловчих соколов, меха соболей и горностаев; здесь торговали скотом и невольниками.

    Но Старая Рязань славилась и своими собственными мастерами. Здесь создавались замечательные произведения ювелирного искусства. Многие из них подражали византийским или сасанидским образцам — как, например, в кованной из серебра чаше с тиснением, на дне которой изображено стилизованное животное: козерог или олень (найдена в 1888 г.). В других случаях местные мастера достигали большей самостоятельности.

    На протяжении многих столетий окрестные жители, распахивая Старо-Рязанское городище, находили здесь различные древности. А в 1822 году крестьянин Ермолаев, опахивая края дороги неподалёку от того места, где позднее был раскопан Спасский собор, наткнулся на золотые предметы исключительной ценности. Их общий вес составлял 6 фунтов 83 золотника (2,807 кг). Первые специалисты, описывавшие этот клад, дали ему название «рязанских барм», но до сих пор назначение этих предметов остаётся спорным. По мнению одних исследователей, они входили в состав женского убора, по мнению других — являлись частью княжеского наряда. Как бы то ни было, «рязанские бармы» представляют собой признанный шедевр древнерусского ювелирного искусства.

    В состав клада входят три небольших золотых медальона с изображениями Богоматери, св. Ирины и св. Варвары; два крупных колта с изображениями святых князей Бориса и Глеба на одной стороне и драгоценными камнями на другой; шесть золотых колтов, покрытых драгоценными камнями и сканью; две цепи из золотых ажурных бусин со сканью, зернью, жемчугом и самоцветами. Ныне этот клад хранится в Оружейной палате в Москве.

    Конечно, главным сокровищем клада являются медальоны. Особенно замечателен медальон с образом «Богоматерь Оранта», безусловно византийской работы, выполненной в технике перегородчатой эмали. Лик Богоматери исполнен с такой одухотворённостью, что невольно приходит мысль о живописи. Кажется невероятным, что подобный эффект достигнут средствами эмали. Вероятно, активные связи с Византией обусловили появление этого образка в Рязанском княжестве — скорее всего в конце XI — начале XII века, и возможно, в качестве почётного дара. Исключительные художественные достоинства образка, а возможно, и какая-то связанная с ним история или его религиозное значение стали причиной того, что уже в Рязани местные мастера сделали для него ещё два медальона со вставными иконами — «Св. Ирина» и «Св. Варвара».

    Назначение входящих в состав клада колтов не вполне ясно; возможно, что они носились на груди, и в таком случае основной была сторона, покрытая камнями: крупным белым яхонтом в центре, окружённым жемчугом, с сапфирами, рубинами, аметистами, топазами вокруг него. Поверхность между камнями покрыта рельефной сканью из толстых золотых жгутов. Замечателен и рисунок скани, и оригинальная, исключительная по совершенству техника её наложения.

    Изображения святых на оборотной стороне выполнены в технике перегородчатой эмали. Пролежав в земле шестьсот лет, эмаль несколько выветрилась и потускнела, но всё же сохранила яркость красок. Фигуры Бориса и Глеба окружены жемчужной обнизью и широкой каймой из скани с драгоценными камнями. По краям с обеих сторон колты окружены ещё одной жемчужной обнизью.

    Создание ювелирного ансамбля «рязанских барм» специалисты связывают с образом «Богоматерь Оранта». Безусловно, «бармы» не являются рядовой продукцией и были изготовлены по особому — скорее всего княжескому — заказу.

    Сенсационное открытие «рязанских барм» вызвало большой интерес к древностям Старой Рязани. С раскопками 2-й половины XIX века связаны новые находки замечательных произведений ювелирного искусства. Чрезвычайно интересны, например, две серебряные позолоченные подвески (XIII в.), усыпанные зернью, с девятью цепями, на которых в середине помещены круглые бляхи, а на концах — ромбовидные грузила, украшенные художественно выполненной сканью и зернью. Они входят в состав клада, найденного в Старой Рязани в 1868 году (ныне хранятся в Государственном Эрмитаже). В состав того же клада входило серебряное ожерелье, состоящее из штампованных бляшек с изображением на них так называемых процветших крестов.

    На сегодняшний день число кладов, обнаруженных на территории Старой Рязани, достигло тринадцати. Найденные предметы отличаются необыкновенным разнообразием и богатством отделки. Это бусы и серьги со сканью, зернью и жемчужной обнизью, иногда и с мелкими камнями; нательные кресты из яшмы, мрамора, змеевика, в серебряной и золотой оправе с зернью или с выемчатой эмалью: зелёной, голубой и жёлтой; семилучевые и восьмилучевые подвески-колты, обильно украшенные зернью. Концы их обычно завершались одним или несколькими серебряными полушариями, в то время как в центре звезды большое полушарие окружалось мелкими узорами из зерни и скани.

    В 1950 году при раскопках жилища, сгоревшего во время татарского погрома, археологи обнаружили в развале глинобитной печи завёрнутый в истлевшее полотно клад из 26 предметов. В его состав входили серебряный с чернью медальон с образком Богоматери, серебряная цепь из полусферических бляшек, три серебряных восьмилучевых колта, четыре нательных крестика с оправленными в серебро концами, бронзовая позолоченная булавка в виде лилии, украшенная красной и зелёной эмалью.

    Замечательные образцы нивелирного искусства были найдены в кладе 1966 года. Этот клад, также завёрнутый в холщовую тряпочку, археологи нашли на месте большой деревянной постройки, уничтоженной пожаром в 1237 году. В его состав входили шесть предметов: два серебряных денежных слитка-гривны, два витых из серебряной приволоки браслета и уникальные по художественному исполнению браслеты-наручи, сделанные из широких серебряных пластинчатых створок. На них на чернёном фоне выгравированы птицы, грифоны и танцовщица с двумя музыкантами. Края браслетов украшены позолотой и рубчатой проволокой; такой же проволокой разделены изображения. Стиль и общие особенности рисунка позволяют отнести эти браслеты к числу изделий киевских мастеров XII–XIII веков.

    До нас дошла лишь небольшая часть художественных сокровищ Старой Рязани. Но и то, что сохранилось, неопровержимо свидетельствует о высочайшем уровне мастеров рязанской школы, изделия которых распространялись далеко за пределами Рязанского княжества. С гибелью Рязани погибло и это уникальное самобытное искусство, не имевшее себе подобных ни в одной из других русских областей.

    СОКРОВИЩА ДРЕВНЕЙ ФРАКИИ

    Древнейшее золото Европы

    В I тысячелетии до н. э. большую часть Балканского полуострова населяли фракийцы — многочисленный народ индоевропейского происхождения. Наука пока не дала окончательного ответа на вопрос, откуда и когда именно фракийцы пришли на эти земли. Известно, что фракийские племена жили оседло, занимались земледелием, скотоводством и ремёслами. В знаменитой «Илиаде» Гомера этот народ упоминается главным образом как воины, коневоды и земледельцы, имевшие укреплённые города. На многих страницах этого эпического повествования говорится о высокой художественной культуре древних фракийцев:

    Рядом, отдельно от всех, спали фракийцы, недавно
    К Трое пришедшие. С ними их царь, Резос, сын Энея.
    Кони их были прекрасны и равных себе не имели:
    Белее снега и быстрого ветра быстрее.
    Колесница царя серебром и златом сверкала.
    Золотые доспехи — высокое чудо искусства —
    Украшали царя. Казалось, не смертные люди,
    Нет! а бессмертные боги носить это чудо достойны!..

    Греческие историки Геродот, Фукидид, Ксенофонт и другие также писали о фракийских племенах — мезах, трибалах, гетах, одрисах и других.

    Своего расцвета фракийская культура достигла в VIII–VII веках до н. э. Благодаря интенсивным торговым связям и активным контактам с греческими колонистами при дворах фракийских правителей возникали настоящие центры художественных ремёсел. Большое распространение получили живопись и скульптура, особенно производство золотых и серебряных изделий. Сегодня болгарские археологи при раскопках погребений фракийской знати находят бесценные сосуды из золота и серебра, украшенные изящными орнаментами и изображениями на религиозные и мифологические сюжеты. Интересно, что некоторые из этих сокровищ были зарыты в землю ещё до прихода на Балканы фракийцев! Нигде в Европе не обнаружено такого большого количества золотых и серебряных кладов, хронология которых свидетельствует о непрерывности цивилизационных процессов на территории современной Болгарии.

    Клады находили здесь всегда. И не только монетные — их количество исчисляется сотнями, — но и клады, состоящие из драгоценной золотой и серебряной утвари, предметов снаряжения коня и всадника, регалий царей и племенных вождей… В своей книге «Путешествие по Болгарии» академик Константин Иречек, чех по происхождению, писал:

    «Серебро и золото в римские времена были главными произведениями этой земли… О древних традициях добычи и обработки золота свидетельствует открытие, вызвавшее в 1880 году настоящую сенсацию: на обочине дороге близ Чуклено был найден старинный глиняный кувшин, содержащий девять фунтов чистого речного золота… В 1878 году русские военные раскопали курган возле села Дылбоки, к северо-востоку от Стара-Загоры, и нашли в нём в каменном склепе золотой лавровый венец, три серебряные чаши, античные вазы, оружие и сосуды». А по сообщению другого чешского учёного и путешественника XIX столетия, Карела Шкорпила, в 1851 году житель Калофера Стоян Далевски во время пахоты нашёл прямо в поле золотую диадему…

    В музеях Болгарии сегодня хранятся уникальные, единственные в своём роде произведения фракийского искусства — изделия из золота, серебра, бронзы и различных сплавов. Они представляют собой своеобразное переплетение местных традиций с греко-римским искусством. В нём также присутствуют черты ещё более древних искусств — крито-микенского и иранского.

    Одна из самых сенсационных находок была сделана в 1971 году. Во время земляных работ близ знаменитого варненского курорта Золотые пески ковш экскаватора поднял на поверхность несколько золотых предметов замысловатой формы. Специалисты были категоричны: это — самые древние в Европе золотые изделия. Они были изготовлены ещё в 3200–3000 годах до н. э.!

    Оказалось, что экскаватор зацепил край обширного некрополя, датируемого IV тысячелетием до н. э. В его 80 погребениях, исследованных археологами, было найдено около 2300 изделий из чистого золота общим весом более 6 кг, изготовленных с большим вкусом и изяществом. Все они попали в землю не позднее 3000 года до н. э.

    Одна из гробниц оказалась особенно богата — вес найденных здесь золотых предметов составил более полутора килограммов! В этой могиле был похоронен рослый мужчина лет 45, атлетического телосложения. На обеих его руках сверкали массивные золотые браслеты, шею и грудь украшала увесистая золотая гривна, осыпанная драгоценными камнями. Золотые пластинки и бляшки были нашиты и на одежду, и на головной убор. Ныне все эти предметы выставлены в одном из залов Археологического музея в Варне.

    Эпоха раннего железа оставила немного драгоценных находок. Самой известной из них является большой золотой сосуд полусферической формы, найденный в символическом погребении-кенотафе в окрестностях села Казичене, неподалёку от Софии. Существует интересное предположение, что этот золотой сосуд символизирует вождя, погибшего или умершего где-то далеко от дома.

    К числу наиболее драгоценных находок, сделанных на земле Болгарии, относятся массивные амфоры-ритоны с фигурными ручками, изображающими фигурки животных — коней, козлов, быков. Они выполнены в традициях древнеперсидского искусства эпохи Ахеменидов. Почти все известные экземпляры происходят из иранского Азербайджана и датируются началом I тысячелетия до н. э. Эти замечательные произведения древних ювелиров выполнены из позолоченного серебра; их прототипами, по-видимому, послужили формы древней иранской керамики.

    К числу лучших образцов этого искусства относится серебряная ваза из Куковой могилы (рубеж VI–V век до н. э.), найденная во время археологических исследований некрополя близ села Дуванли, проводившихся в 1929–1931 годах. Судя по обилию золота и серебра, найденного в древних курганах, в древности здесь располагалось фамильное кладбище какого-то очень знатного рода. Наиболее богатым на находки стал курган Кукова могила, достигавший 15 м в высоту и 100 м в диаметре. В скрытом под его насыпью каменном склепе археологи нашли более тридцати золотых и серебряных предметов. В их числе была и массивная серебряная ваза, с ручками в виде крылатых грифонов. Устрашающе разинув пасти, они оглядываются назад; рисунок напряжённых мускулов плавно перетекает в прихотливый растительный орнамент; богатая позолота подчёркивает основные конструктивные части фигур. Верхнюю часть вазы украшают два зеркально отображённых фриза из переплетённых листьев пальмы и лотоса.

    Разнообразные золотые и серебряные сосуды — одна из самых частых находок на фракийских землях. Их конструктивный тип почти одинаков, а вот формы отличаются необыкновенным разнообразием. Искусные мастера не жалели сил на выдумки, разукрашивая устья этих схожих с рогом кубков, придавая верхней части обличье мифологических существ или голов животных, вырезая на кубках различные сценки. Из поколения в поколение передавались секреты и умение, накапливался опыт, вырабатывались приёмы. Но в итоге всё решали талант и вдохновение. И конечно, фантазия и вкус.

    Учёные насчитали уже более тридцати различных форм драгоценных сосудов, но это число, конечно, не окончательное: новые находки появляются из-под земли едва ли не каждый год. А один из самых красивых фракийских серебряных сосудов был найден в 1929 году. Он входил в состав так называемого Буковского клада, содержавшего 9 серебряных предметов, относящихся к рубежу V–IV век до н. э.

    Очень часто на сосудах помещалось изображение фракийского героя-царя. У мастеров даже выработался его своеобразней «канонический» стиль. По-видимому, такие чаши служили своеобразными знаками царской милости — могущественные фракийские правители жаловали их своим соратникам и вассалам. Так, надпись на одной из чаш сообщает, что одрисский царь Котис I пожаловал её одному из племенных вождей в знак своего расположения. А на небольшом серебряном фиале из Врацы греческими буквами выгравированы имена царя Котиса и мастера-ювелира Этбео; по-видимому, эта чаша также предназначалась в качестве подарка. Другим примером подобного рода может служить массивный серебряный фиал из Браничево. В украшающий её ромбовидный орнамент вплетается греческая надпись, содержащая имена царя Аматока и его мастера Тереса.

    Но серебро, пусть даже и высокохудожественное, — не самое главное сокровище древней Фракии. Гораздо больше известны знаменитые золотые клады, которые прославили фракийских нивелиров на весь мир…

    Вылчетринский клад

    К знаменитому кладу золотых изделий из Вылчетрина определение «самый-самый» можно применить многократно: это — самое древнее фракийское золото, найденное на территории Болгарии. Это и самый большой золотой клад Фракии. Наконец, это и самая таинственная находка, относящаяся к фракийской эпохе: действительно, что можно сказать о назначении загадочного сосуда, состоящего из трёх соединённых друг с другом золотых ковшей, явно не предназначавшихся для черпания жидкостей, ибо в каждом из них имеется сквозное отверстие?

    Эти удивительные предметы были найдены при случайных обстоятельствах в 1924 году в урочище Долгите лозя, к северо-востоку от села Вылчетрин в Плевенском округе. В тот день, 28 декабря, местные жители братья Тодор и Никола Цветановы, собрав человек пятнадцать батраков, отправились на виноградник — укрывать лозы на зиму — и во время работ неожиданно наткнулись на скрытые в земле сосуды из жёлтого металла. Они лежали совсем неглубоко, всего в каких-то 30 см от поверхности, и возле них не было следов истлевшей ткани или деревянного короба, где они первоначально могли находиться. В большой сосуд, по форме напоминающий суповую миску, просто были сложены несколько сосудов поменьше, а сверху его накрывали несколько плоских не то крышек, не то тарелок…

    «Где-то рядом должен быть клад!» — решили крестьяне. О том, что клад уже находится в их руках, они и не подозревали — в их глазах «супница с крышками» не представляла собой большой ценности. Оставив сосуды на пашне, они принялись перекапывать всё вокруг на большую глубину в поисках спрятанных денег. Наконец, убедившись, что больше здесь ничего нет, крестьяне поделили найденные предметы. Большая их часть попала, в руки собственников земли — братьев Цветановых.

    В попытке продать находку братья обратились к местному ювелиру Косте Златареву. Рассмотрев находки, тот был весьма удивлён: это было золото! Золото очень высокопробное и, несомненно, очень древнее…

    В начале 1925 года клад поступил в Археологический музей в Софии. Он состоит из 13 золотых предметов общим весом 12,425 кг. Некоторые из них имеют настолько необычную форму, что даже трудно определить их назначение. В состав клада входят большой круглый сосуд с двумя ручками («супница»), один большой и три малых ковша, два больших (диаметром 0,37 м) и пять малых диска и один совершенно необыкновенный трёхчастный сосуд в виде трёх соединённых друг с другом ковшей эллиптической формы. Когда находчики извлекли эти предметы из земли, они находились в полной сохранности; позже при дележе добычи часть их была серьёзно повреждена.

    Металл, из которого изготовлены сосуды, содержит приблизительно одинаковый процент золота, серебра, меди и железа. В их обработке и украшении использовались электрон (сплав золота и серебра), никель и олово. Все изделия выполнены в едином стиле и с использованием одной и той же техники, часть их (малые ковши и диски) даже имеют почти одинаковую массу; они просты по форме и разительно отличаются от подобных изделий, созданных древнегреческими мастерами. Что-то иранское неуловимо присутствует в их декоративном убранстве. А мастерство, с которым изготовлены сосуды, просто поражает: лишь с помощью микроанализа удалось установить, что верхние части некоторых из них не представляют собой одно целое с нижними, но искусно спаяны с ними серебряным припоем.

    Ряд исследователей Вылчетринского клада считает, что комплект драгоценных сосудов неполон — в нём не хватает подставки к трёхчастному сосуду (возможно, она была изготовлена в виде колесницы) и других явно «напрашивающихся» предметов. Неясно, присвоили ли их находчики клада (хотя крестьяне клялись, что сдали все предметы полностью), либо они были утрачены ещё до того, как сокровище попало в землю. Неясно и то, когда были пробиты отверстия в ковшах трёхчастного сосуда, — ведь их наличие полностью исключает использование этих ковшей по их прямому назначению!

    Кстати — а для чего вообще предназначались предметы Вылчетринского клада? Здесь учёные практически единодушны: все эти сосуды, несомненно, имели ритуальный характер. Возможно, ими пользовались фракийские жрецы, о которых упоминает Гомер в «Илиаде» и «Одиссее», а возможно — фракийские цари. Вообще говоря, во многих обществах древности функции царя и жреца совмещались в одном человеке. Но означает ли это, что в окрестностях села Вылчетрин в 1400–1300 годах до н. э. — а именно этим возрастом датируется клад — существовало древнее святилище или резиденция фракийских царей?

    Археологи тщательно исследовали место находки и всю прилегающую территорию. Увы, никаких следов древних построек найдено не было, а при расспросе местных жителей выяснилось, что землю здесь начали обрабатывать сравнительно недавно. Ещё в 1860–1870-х годах на этом месте простирались густые леса. Под одним из деревьев — наверное, оно было чем-то приметно и служило опознавательным признаком — и был зарыт удивительный клад. По всей видимости, сокровище попало в землю при случайных обстоятельствах (об этом свидетельствует и небольшая глубина, на которой лежали драгоценные сосуды). Может быть, его владелец спасался от неприятелей и у него не было времени зарыть золото поглубже, или эти сосуды были похищены и укрыты в надежде их скорого возвращения… Как бы то ни было, клад не был востребован обратно — очевидно, тот, кто его укрывал, погиб.

    Сегодня золотые сосуды Вылчетринского клада хранятся в Национальном Археологическом музее в Софии и принадлежат к числу ценнейших и наиболее интересных экспонатов в его коллекции.

    Клад из Панагюриште

    Из Софии в Пловдив можно попасть и поездом, и самолётом, но интереснее — автобусом. Или, если есть машина — на машине.

    Две с половиной тысячи лет назад Пловдив был главным городом фракийского племени одрисов. Тогда он назывался Эвмольпией. А примерно в сорока километрах к северу от Пловдива находится Панагюриште — небольшой, окружённый садами, городок. Говорят, что археологам здесь достаточно лишь тронуть заступом землю — и находка следует за находкой. Но самое главное открытие здесь сделали всё же не учёные, а простые крестьяне — братья Павел и Мишо Дейковы, 8 декабря 1949 года отправившиеся заготовлять глину для кирпичей.

    «Лопата ударилась во что-то твёрдое, — рассказывал позже старший из братьев, Павел. — Нагнулся я, разгрёб немного руками — вижу круг в земле. Мне показалось, медный. Я было подумал, что кто-то здесь трубу потерял. Разгрёб ещё — опять что-то жёлтое. Крикнул братьев…» Склонившись над влажной землёй, трое мужчин один за другим извлекли из неё девять тяжёлых, изготовленных из листового золота античных сосудов. Потом стало известно, что все вместе они весили более шести килограммов…

    «Они были как солнце, — вспоминал Павёл Дейков. — Завернули мы их в пальто от лишнего глаза, а потом осмотрели землю. В ямку они были поставлены, а не просто брошены. Для них специально вырытую…»

    «А я знал, что в наших местах лежит огромный клад. Старые люди говорили», — уточняет рассказ Павла младший брат, Мишо. Но это уже, конечно, легенда, которая просто опоздала родиться. Как выяснилось позднее, на месте, где был найден клад, да и поблизости, никогда не было какого-либо древнего поселения. И нет здесь старинных развалин, которые могли бы дать приют легенде…

    Но кто же тогда закопал в этом безлюдном месте такое сокровище? Ведь сосуды — семь ритонов, амфора и блюдо, изготовленные методом холодной ковки, представляют собой не случайный набор драгоценной посуды, а тщательно подобранный сервиз, принадлежавший, по всей видимости, одному из фракийских царей. И по богатству — общий вес золотых предметов составляет более 6 кг — и по красоте и изяществу отделки эти предметы уникальны. А входящий в состав клада огромный сосуд-фиал весом 846 г чистого золота и диаметром 25 см вообще является рекордсменом во всём античном мире.

    Чеканные рельефы, покрывающие сосуды, кажется, вобрали в себя всех богов и героев античности. Улыбаясь, сидит в лёгком хитоне Афина, подняв одной рукой боевой шлем и опираясь другой на круглый узорчатый щит. Чуть поодаль стоит Афродита и восседает на троне Гера. Рядом — Парис. В левой руке он держит скипетр, правая немного поднята — такое впечатление, будто он что-то объясняет богиням… Второй ритон посвящён подвигам Геракла и Тесея. Геракл побеждает керинейскую лань, борется с марафонским быком Тесей — силач с детским лицом. На других сосудах можно видеть Диониса в окружении неистовых вакханок, Артемиду и Аполлона с луками в руках, крылатую Нике с печально склонённой головой. Три ритона выполнены в виде женских голов — судя по всему, это амазонки. Ещё один сюжет посвящён неизвестному нам событию, но, по всей видимости, хорошо известному в древности: из-за двустворчатых дверей дворца с колоннами видны руки и голова испуганного старика. Он с ужасом смотрит на бегущих ко дворцу воинов, размахивающих мечами. Воины жестоки и сильны, и нет спасения немощному старику даже за окованными дверями… Напряжённое душевное состояние героев находит своё выражение в позах, жестах, взглядах.

    Известие о находке клада из Панагюриште буквально взбудоражило научную общественность: открывалась новая страница древней истории Болгарии. Высокая художественная ценность найденного в Панагюриште клада не вызывала сомнений. Однако долгое время среди специалистов шли споры: где изготовлены эти роскошные сосуды? К какой эпохе их следует отнести? То, что это не древнефракийское искусство, учёные разобрались довольно быстро, но нельзя было и утверждать, что эти сосуды изготовлены в «коренных» греческих областях. Скорее всего, кубки появились на свет в греческом центре, находящемся за пределами материковой Греции.

    Болгарский исследователь Иван Венедиков, основываясь на тщательном и разностороннем анализе, пришёл к выводу, что этот сервиз вышел из ювелирных мастерских малоазийского города Лампсака. Учёный пришёл к этому выводу, изучая весовые системы различных греческих городов. Ему удалось определить, что в основе соотношения между весом панагюриштенских сосудов и содержанием в них золота лежала персидская весовая система, а точнее: вес персидских монет — статеров, которые чеканились и в греческих городах Малой Азии. Ближе всех к искомому (по весу и по содержанию золота) оказался статер, чеканившийся в Лампсаке: в этом городе персидский статер в IV веке до н. э. был чуть полновеснее обычного. Вот такая сложная родословная у панагюриштенских сосудов; их изготовили греческие ювелиры в малоазийском городе Лампсаке, стоявшем на фракийской земле и испытавшем влияние ахеменидской Персии…

    Датой изготовления сосудов считается рубеж IV–III веков до н. э. В ту пору Фракия была вовлечена в орбиту важных политических событий, сотрясавших античный мир. В 370 году до н. э. эта область стала плацдармом, с которого Александр Македонский начал свой поход в Персию. В 323 году до н. э., после смерти Александра, правителем Фракии стал Лисимах, сподвижник великого полководца. Бесконечные войны, непрекращающиеся восстания фракийцев, стремившихся сбросить с себя чужеземное иго, истощали страну. А в 278 году до н. э., спустя два года после смерти Лисимаха, на Фракию нахлынула волна кельтского нашествия… Организованного отпора фракийцы дать не смогли. Люди бежали в неприступные горы. Видимо, именно тогда и оказались в земле Панагюриштенские ритоны.

    Сегодня клад из Панагюриште хранится в Археологическом музее в Пловдиве.

    Рогозенский клад

    В 1986 году небольшое болгарское селение Рогозен, расположенное в 43 км к северу от города Враца, в центре обширной Дунайской равнины, стало местом рождения исторической сенсации: здесь был обнаружен самый большой клад из всех, когда-либо найденных на фракийских землях. Он состоит из 165 сосудов из позолоченного серебра, датируемых концом V — началом IV века до н. э. Общий вес клада составляет ни много ни мало — 20 килограммов! Это сокровище оказалось столь велико, что даже отыскивать его пришлось в два этапа…

    В один из дней 1985 года тракторист Иван Димитров начал копать канаву, чтобы подвести воду к своему огороду. Она должна была пролечь через пустырь, расположенный почти в центре села, который местные жители издавна использовали для посадки разной зелени и овощей. И именно на этом многократно копаном-перекопанном клочке земли Иван Димитров неожиданно наткнулся на настоящее сокровище!

    В большой яме, на глубине 0,4–0,5 м лежало 65 серебряных, покрытых позолотой сосудов необыкновенной красоты — 42 кувшина, 22 фиала и одна чаша. Тракторист отнёс их в общинный совет, а оттуда драгоценные сосуды поступили в музей города Враца.

    На место находки немедленно приехали археологи. И 6 января 1986 года им удалось сделать вторую, не менее сенсационную находку: всего в 5 м к северо-западу от места первой находки учёные открыли вторую захоронку, где на глубине 0,5 м было укрыто целых 100 серебряных с позолотой сосудов — 86 фиалов, 12 кувшинов и 2 чаши!

    Это было исключительное, из ряда вон выходящее открытие. Никогда ещё на земле древней Фракии не находили такого огромного клада, исключительного по размерам и ценности. Ясно, что это не могло быть имуществом одного-единственного человека. По всей видимости, Рогозенский клад представляет собой собрание фамильных драгоценностей аристократического рода из местного фракийского племени трибаллов, а может быть, это имущество культового центра трибаллов, располагавшегося где-то в окрестностях Врацы. Коллекция эта составлялась на протяжении многих лет: с V века до н. э. до 40-х годов IV века до н. э. Вероятно, сокровище было зарыто в землю при каких-то экстремальных обстоятельствах — нашествии врагов, междоусобице и т. п.

    На шестнадцати сосудах Рогозенского клада выгравированы греческие надписи, в которых упоминаются имена царей Котиса I и Керсиблепта и фракийских мастеров, по-видимому, изготовивших эти драгоценные изделия; некоторые надписи носят дарственный характер. Девять сосудов отличаются особенно богатым исполнением, их украшают сцены из фракийской и греческой мифологии. Одна из чаш посвящена эпизодам борьбы Геракла с амазонками. Фракийский мастер изобразил знаменитого героя ещё совсем юным, безбородым и обнажённым. В правой руке он держит меч, а левой рукой протягивает царице амазонок Ипполите пояс; насторожённая Ипполита направляет на героя копьё. За человеческими фигурами виднеются передние части (протомы) животных — коня и фантастического полульва-полугрифона…

    И эти драгоценные чащи, и другие предметы Рогозенского клада сегодня выставлены в залах Национального Исторического музея в Софии.

    Сокровище из Борово

    …Судя по сохранившимся греческим надписям, эти серебряные, покрытые позолотой сосуды относились ко временам одрисского царя Котиса I (383/5–359 гг. до н. э.). Уже потом, несколько лет спустя, кто-то из учёных предположил, что эти сосуды и Рогозенский клад представляют собой две части большого царского сокровища. По каким-то причинам его владелец (или владельцы) был вынужден укрыть своё достояние. Большую часть сокровища он закопал возле современного села Рогозен, но сохранил набор драгоценных ритонов — роскошных царских сосудов. Однако позже обстоятельства заставили его расстаться и с ними. Он закопал ритоны на Беленском холме, там, где много лет спустя выросло болгарское селение Борово. А в декабре 1974 года, при совершенно случайных обстоятельствах — тракторист пахал поле и наткнулся на скрытый в земле клад — эти драгоценные сосуды вновь увидели свет…

    На место события приехали археологи. Они тщательно исследовали окрестности Борово, но больше ничего не нашли. Раскопки показали, что поблизости нет ни остатков древних построек, ни погребальных сооружений. Сокровище явно представляло собой клад, укрытый при чрезвычайных обстоятельствах.

    Клад состоял из пяти предметов: трёх ритонов, кубка с двумя ручками и небольшого кувшина, изготовленных из серебра с позолотой. На двух ритонах и на кувшине были вырезаны надписи греческими буквами. По этим надписям учёным удалось установить, что сосуды изготовлены около 380–360 годов до н. э., в период расцвета фракийской художественной культуры, в городе Беос, находившемся в юго-восточной Фракии, на побережье Мраморного моря. Позже, когда в 1986 году в руки учёных попал знаменитый Рогозенский клад, стилистические особенности драгоценных изделий и их синхронность заставили специалистов задуматься: а не попала ли в их руки казна одрисских царей?

    Центральное место в Боровском кладе занимают три ритона, завершающиеся протомами[2] коня, сфинкса и быка. Ритон традиционно занимал центральное место среди фракийских сосудов. Этот украшенный затейливым декором рог сочетал в себе функции культового сосуда и атрибута власти. По всей вероятности, ритон воплощал в себе жреческий аспект царской власти. Эта традиция уходит корнями в глубокую древность, во времена, когда верховный жрец одновременно являлся и политическим руководителем народа. Во многих фракийских памятниках герой-царь получает ритон из рук Великой Богини-матери или демонстративно воздевает его в момент своего апофеоза. Эта функция ритона как культового сосуда и одновременно атрибута политической власти известна и среди других древних народов: хеттов, персов, скифов.

    Среди сосудов Боровского клада выделяется серебряный позолоченный ритон с длинным, изгибающимся вверх почти под прямым углом туловом, покрытым вертикальными каннелюрами, и протомой галопирующего коня в основании. Устье ритона обрамлено рядом круглых и овальных зёрен (жемчужин и овули) и украшено тонко гравированным орнаментальным фризом. Возможно, существовал ещё какой-то пластический декор, но, будучи плохо прикреплённым, он отвалился. Полуфигура коня моделирована очень пластично, с не вполне правильным обозначением мускулов на груди и шее и тремя врезавшимися складками возле опущенной головы. Уши коня повёрнуты вперёд, глаза выпуклые, косо подстриженная грива завязана в высокий пучок между ушами и тремя долгими прядями ниспадает на спину. Интересно, что мускулы на ногах стилизованы как цветы лотоса — это типично иранский приём.

    Этот сосуд воспроизводит один из наиболее характерных типов фракийских ритонов. Конь играл большую роль в религии и идеологии фракийцев. Легендарный царь фракийского народа эдонов Резос славился тем, что имел многочисленные табуны коней, другой мифологический царь фракийцев — Диомед — владел конями, которых кормил человеческим мясом; исторический царь Котис I подарил своему зятю два стада белых коней и т. п. Конь был посвящён двум главным божествам фракийцев — солнца и войны. Этим божествам по традиции приносили в жертву лошадей.

    В состав клада из Борово входит и большой серебряный кубок, позолоченный по верхней грани и по основанию ручки. На дне кубка изображена покрытая позолотой сцена, в которой грифон нападает на лань. Особое место среди предметов Боровского клада занимает кувшинчик-ритон. Он выделяется как своей специфической формой, так и многофигурными сценами, изображёнными на стенках сосуда. Превращение кувшина в ритон отмечено учёными-историками только во Фракии, и это ещё раз подчёркивает особую роль ритона в религиозных верованиях и культовых обрядах фракийцев.

    Своей остродонной формой кувшинчик приближается к амфоре. Отверстие на дне окружено лентой шнуровидного орнамента, а в поле между ним изображены три водяных птицы, ловящие рыбу. Шейка кувшина отделена от яйцевидного тулова лентой овулов, которыми украшен и край устья.

    Изображения на стенках сосуда разделены на два фриза. Лёгкая позолота играет на одежде и в волосах представленных здесь божеств и героев. В нижней части фигуры крупнее, что говорит о том, что именно здесь следует искать основной смысл всей композиции. Тут изображён эпизод из мифов о Дионисе-Вакхе, а именно — его свадьба с Ариадной, дочерью критского царя Миноса. На торжестве присутствует силен, восседающий на львиной шкуре с ритоном и фиалом в руках. Другой силен играет на двойной флейте, под её звуки танцует крылатый Эрос, а третий силен наливает в фиал вино, которое он черпает остроконечным кувшинчиком из огромного кратера, наполняющегося из источника, оформленного в виде львиной маски. Бородатый Дионис изображён с ритоном и фиалом в руках. Критская принцесса облачена в длинный хитон, в руках держит ленту — вероятно, свой девичий пояс.

    В верхнем фризе мастер представил сцену Дионисийских мистерий. Сатиры и силены экзальтированно танцуют, размахивая зелёными ветвями и тирсами[3]. Старый силен несёт мех с вином, впавшие в экстаз менады держат в руках ножи и расчленённых на части жертвенных животных. В этом возбуждённом шествии выделяется своим спокойным, лирическим настроением пара влюблённых. Трудно сказать, что это за юноша и девушка. Юноша несёт на плече тирс, что характеризует его как участника мистерий, хотя мы знаем, что Дионисийские мистерии были открыты только для женщин. Может быть, это сам Дионис, изображённый в момент, когда находит Ариадну на острове Наксос?

    Возможно, кувшинчик-ритон из Боровского клада был предназначен для исполнения обрядов культа Диониса. Судя по надписи на шейке, он был изготовлен придворным мастером одрисского царя Котиса I и вместе с другими ритонами подарен некоему гетскому владетелю. Наши скудные знания о царской идеологии у древних фракийцев не позволяют до конца постичь весь смысл изображений на священных сосудах, понять их назначение и воссоздать обряды, для которых они предназначались, но, вглядываясь в эти шедевры древних мастеров, мы вполне способны постичь всю глубину и силу фракийского искусства.

    Сокровище из Летницы

    Мало кто из болгарских крестьян, отправляясь на работу, не даст полной гарантии, что не вернётся с поля или виноградника со связкой увесистых фракийских золотых сосудов или с пригоршней римских или византийских монет — ведь разговоры о найденных или ненайденных кладах велись и ведутся почти что в каждом болгарском селении. Вот и жители села Летница, начиная в 1963 году постройку новой кошары для овец, наверное, были готовы ко многому. Но разве не ёкнет сердце, когда именно твоя лопата неожиданно стукнет о край большого металлического предмета!

    Этим предметом оказался бронзовый котёл, наполненный какими-то пластинками и монистами. Он лежал на глубине 0,5–0,6 м — на том самом месте, где селяне затеяли копать яму для столба. С усилием вытащив котёл из земли, счастливые находчики разделили между собой серебряную с позолотой мелочь и разнесли её по домам. Однако о находке клада стало известно сотрудникам музея в городе Ловеч. Приехавшие в Летницу учёные провели исследование места находки, подобрав здесь ещё несколько серебряных бляшек, а потом пошли по домам, убеждая крестьян сдать найденные предметы, которые могут представлять большую ценность для науки!

    Так, хотя и не целиком, сокровище попало в руки учёных. Оказалось, что клад из Летницы содержал большое количество золотых и серебряных предметов конской сбруи — налобники, наузники, нашивные бляшки и т. д. В числе находок были и хорошо сохранившиеся железные удила. Практически все предметы богато украшены. Несколько бляшек даже образуют целый иллюстративный цикл, посвящённый подвигам некоего фракийского героя. Он изображён в виде всадника, бросающего копьё, сражающегося с дикими хищниками — медведями и волками… Часть изделий клада из Летницы, несомненно, является делом рук греческого мастера, в то время как другие изготовлены местными фракийскими мастерами. Специалисты датируют эти предметы IV веком до н. э. и считают их весьма ценной находкой, проливающей свет на мифологию фракийцев и их верования, что позволяет лучше понять культуру и мировоззрение этого древнего народа.

    Предметы Клада из Летницы экспонируются в залах Национального Археологического музея в Софии.

    Клад из могиланского кургана

    Этот клад, в отличие от многих других, был найден не случайными людьми, а учёными. В 1965–1966 годах они вели охранные раскопки Могиланского кургана в городе Враца. Его полуразрушенная насыпь долгие годы возвышалась во дворе одного из домов, почти в центре старой части города. Наконец, её решили снести, но перед этим во Врацу приехали археологи. Под древней насыпью им удалось обнаружить целых три погребения, в каждом из которых были похоронены по два человека — мужчина и женщина (по-видимому, муж и жена). Первая гробница была полностью ограблена ещё в древности, зато две другие сохранились сравнительно хорошо. В одной из них — погребении номер 3 — среди разбросанных костей лежали два кувшина — золотой и серебряный — и несколько золотых украшений. Но наиболее богатым оказалось погребение номер 2, расположенное в южной части кургана. Здесь археологи нашли остатки колесницы, запряжённой двумя конями. Скелеты коней были буквально усыпаны серебряными бляшками и пластинками, украшавшими истлевшую кожаную сбрую. Возле останков похороненного здесь пожилого мужчины лежали два серебряных кувшина, четыре серебряных фиала, богато украшенный серебряный наколенник (кнемида) с позолотой, бронзовый шлем и четыре бронзовых сосуда; рядом с останками молодой женщины были найдены лавровый венок из чистого золота — он весил 205 г! — и многочисленные золотые предметы: массивные серьги, украшенные фигурками сфинксов и растительным орнаментом, пуговицы, булавка, ложечка, нашивные бляшки.

    Богатые находки наводили учёных на мысль о том, что в этой гробнице могли быть похоронены знатные представители фракийского племени трибаллов, обитавших на землях нынешнего Врачанского края. Может быть, даже среди них была фракийская принцесса — именно её голову украшал золотой лавровый венок… Датой погребения считается IV век до н. э.

    Один из найденных в Могиланском кургане серебряных сосудов-фиалов отличался особенно богатым декором. От днища к вершине радиусами расходятся полосы орнамента; к центру с внутренней стороны прикреплена круглая позолоченная серебряная пластинка, обрамлённая концентрическими рядами полосами круглых бусин. Эта широкая рамка окружает центральное круглое поле, в котором отчеканен образ Афродиты в профиль.

    Другая находка в Могиланском кургане — золотой кувшин — принадлежит к числу шедевров фракийской торевтики. Создавший его мастер вложил в это выдающееся творение не только свои незаурядные способности, но и воплотил в нём религиозно-мифологические представления своего народа. Фриз из пальметок отделяет вытянутое горло кувшина от его округлой центральной части; ручки оформлены в виде «гераклова узла», а венчик и донце украшены насечкой. Две крылатые колесницы-квадриги симметрично расположены по обе стороны пальметты, их изображения повторены зеркально точно. Обращённые в профиль лица в колесницах возничих переданы с почти портретной точностью.

    Трудно однозначно объяснить смысл этой сцены. Некоторые авторы считают, что здесь изображён бог Аполлон на своей крылатой колеснице. Другие убеждены, что в образе возницы изображён какой-то фракийский царь. Возможно, образы двух колесниц символизируют своеобразную двойственную природу солнечного божества: в религиозном сознании фракийцев оно одновременно представляло собой день и ночь, лето и зиму, свет и тьму. Таким образом получала своё образное выражение идея вечного круговорота, чередования противоположных начал в природе.

    С другой стороны, колесница — хорошо известный в Древнем мире атрибут царской власти. Состязания колесниц нередко служили способом испытания достоинств будущего царя. Особенно красноречив в этом отношении известный греческий миф о Пелопсе, который выиграл состязание на колесницах с Эномаем, царём города Писы; позже он стал основателем знаменитой микенской династии Пелопидов. И в древней Фракии колесница, несомненно, служила символом царского достоинства — достаточно вспомнить восторженные эпитеты, с помощью которых Гомер и Еврипид описывают коней и колесницы легендарного царя Резоса, или обычай погребать царей вместе с их парадными колесницами, хорошо известный по раскопкам фракийских погребений.

    Луковитский клад

    Из всех найденных сокровищ древней Фракии последним по хронологии является Луковитский клад серебряных изделий и украшений. Учёные датируют его второй половиной IV — началом III века до н. э. Подобно многим другим фракийским кладам, он был найден при абсолютно случайных обстоятельствах: в 1953 году крестьяне, пахавшие поле в урочище Балана, к востоку от городка Луковит (Северная Болгария), зацепили плугом и вывернули на поверхность большой глиняный горшок, в котором находилось 15 серебряных сосудов и три комплекта конского снаряжения, общим числом более 200 предметов.

    Клад быстро разошёлся по рукам, и лишь часть его успела попасть в руки приехавших в Луковит учёных. Раскопки на месте находки дали ещё несколько десятков штук разной серебряной мелочи. Остальную часть клада удалось найти и конфисковать у недобросовестных приобретателей только спустя два года. Однако отдельные вещи из Луковитского комплекса продолжали поступать в Археологический музей в Софии вплоть до 1986 года.

    В своём современном виде клад из Луковита включает в себя 6 серебряных чаш, 5 фиалов, 4 ковша и около двух сотен всевозможных декоративных предметов из серебра — бляшек, пластинок, подвесок, колец и т. д., — служивших украшением конской сбруи. Несомненно, что это был намеренно скрытый в земле клад — на месте, где была сделана находка, археологи не нашли следов ни древнего поселения, ни курганов. Скорее всего, это было личное имущество какого-то местного князька или видного представителя племенной аристократии. Во время тревожных событий цервой половины III столетия до н. э., связанных с кельтский нашествием, владелец серебра сложил свои драгоценности в большой глиняный горшок и закопал в землю — до лучших времён, а как оказалось — аж до середины XX столетия…

    Луковитский клад особенно интересен тем, что в нём ярче всего отразились особенности позднего фракийского искусства IV — начала III века до н. э. Изделия из этого клада исполнены в духе так называемого скифского звериного стиля и напоминают, в частности, клады, найденные в разное время в курганах Украины (Мартыновский клад на Киевщине, Перещепинский на Полтавщине и т. д.). Сбруйные пластинки и бляшки украшены изображениями сидящих сфинксов, человеческих голов, разнообразных животных: львов, оленей, собак. Встречаются и образы всадников, столь характерные для фракийского искусства. На двух серебряных пластинках из Луковитского клада изображён лев, терзающий оленя; несчастная жертва упала на колени под тяжестью хищника. На другой пластинке два всадника преследуют льва — уже почти настигнутый, он падает под копыта коней… Эти образы во фракийском искусстве имеют определённый социальный смысл и связаны с прославлением царской власти.

    Один из самых больших и наиболее пышно украшенных фиалов Луковитского клада, к сожалению, дошёл до нас в плохом состоянии — от него фактически уцелело одно днище, большая часть венчика отсутствует. Однако даже сохранившаяся часть наглядно демонстрирует, сколь сложен и богат был декоративный замысел мастера. А покрывающий сосуд орнамент из равнобедренных треугольников имеет очень древнюю историю и уходит корнями ещё в эпоху раннего железа. Считается, что он связан с какими-то магическими традициями. Сосуд украшают и два концентрических ряда орнамента, составленного из женских головок, чередующихся с пальметками-трилистниками, — вероятно, это многократно повторённый образ Великой богини-матери — главного божества фракийцев.

    Изображения на входивших в состав Луковитского клада сосудах наводят на мысль об их ритуальном использовании. Один из ковшиков, вероятно, предназначался для обрядов, связанных с культом воды и небесной влаги: в украшающих его трёх горизонтальных фризах представлены образы рыб, водяных птиц и быка. Водяная птица — одно из самых распространённых образов в искусстве Центральной Европы, Фракии, Греции и Ирана XI–VI веков до н. э. Этот древний образ продолжал сохраняться и во фракийском искусстве IV века до н. э. А образ быка, на первый взгляд далёкий от темы водной стихии, на поверку оказывается тесно связанным с ней: на Древнем Востоке бык являлся атрибутом бога бурь и дождей. На одной из иранских чаш само божество изображено в образе быка, изливающего из уст благодатный дождь, напояющий землю.

    Предметы из Луковитского клада хранятся в Национальном Археологическом музее в Софии, а их копии в музее города Ловеч.

    ЗОЛОТО СКИФОВ

    Золото скифских «могил»

    …В первых числах февраля 1902 года в Мелитопольском уездном полицейском управлении можно было видеть сваленную на полу присутственной комнаты кучу, из которой виднелись куски разбитых больших амфор, ржавое железо, солома и различные мелкие предметы. За столом, в жарко натопленной комнате, тяжело вздыхая и поминутно утирая лысину большим клетчатым платком, восседал пристав 2-го стана и, аккуратно выводя буквы, писал рапорт на имя уездного исправника:

    «29 января с. г. крестьяне села Нижних-Серогоз, в числе 33 человек, по своему почину, занялись раскопками кургана, что возле с. Нижних-Серогоз, под названием „Агузки“. Этот курган разрыт был членом Археологической комиссии Веселовским в 1893 г., который и закончил раскопки. В настоящее же время вышесказанными крестьянами открыт совершенно новый туннель и найдено во время раскопок несколько предметов, которые от них мною отобраны и представляются Вашему высокоблагородию. При этом имею честь доложить, что мною дальнейшее разрытие этой могилы было воспрещено ещё 12 сего января, сейчас же, как было обнаружено, что производятся раскопки; за сохранением этого кургана учреждён надзор, сделанные отверстия в кургане зарыты и виновные в числе 33 душ привлечены к законной ответственности». В описи отобранных у кладоискателей находок, приложенных к рапорту приставом, значатся 19 золотых предметов общим весом 261,85 грамма…

    Пока пристав писал свой рапорт и взвешивал конфискованное золото, в симферопольской газете «Салгир» в номере от 1 февраля появилась следующая заметка:

    «По поводу раскопок древней могилы (от корреспондента Салгира). Сегодня мне пришлось видеть у крестьян Василия Чумака и Тимофея Мелешки с товарищами добытые ими из скифской могилы „Агузки“ разные древние вещи: собачку из литого золота, пуговку с двумя ушками с изображением лица мифологической богини, кружок, величиной с копейку, с выпуклой пчёлкой, пластинку величиною в две коп., с изображением цветка, 141 золотую пуговку с ушками, 123 таких же, но золота на них более, 15 обломков золота, кольцо с уздечки на манер напёрстка… Все эти вещи золотые. Нашли они все эти вещи в подземной галерее, сделанной, вероятно, вскорости после того, как была насыпана могила скифами. Подземный ход этот профессором Веселовским, по разрытии могилы, был исследован на расстоянии 16 сажен, но теперь земля осела и крестьяне раскопали ещё на девять сажен в другую сторону и тут-то нашли эти вещи».

    Удивлённое начальство немедленно послало приставу по телеграфу предписание немедленно провести повторное расследование и отыскать названные в заметке предметы. Проведённое дознание выяснило, что крестьяне, предводительствуемые Василием Чумаком, утаили бо́льшую часть находок. В результате полиция конфисковала в совокупности более 700 различных золотых предметов. Уже по стоимости одного металла серьёзность находки не вызывала никаких сомнений. Но эта находка — лишь один из многих эпизодов кладоискательской лихорадки, связанной с поисками сокровищ в древних курганах, которые на Украине называют могилами.

    …Старый солевозный чумацкий шлях, идущий от Никополя на юг, к Перекопу, тянется по бескрайним степям Таврии. И повсюду, аж до самого Мелитополя и далее, раскиданы по степи высокие, издалека видные «могылы» — курганы, оставленные неведомыми древними народами и таящие, по преданию, несметные сокровища.

    Что за люди оставили эти курганы в степи? Бывалые люди рассказывали всякое. Неспешно плетутся по пыльной дороге волы, поскрипывает подвешенное к задку воза ведёрко с дёгтем для смазки колёс, неторопливо льётся рассказ о минувших временах…

    «Сначала на ций земли, де мы жывемо, жылы туркы, це була туречщына. Туркы булы сыльни багачи. Як народа в русскому царстви стало багато, то тоди сталы зганяты туркив с своеи земли. Як покорылы туркив, тоди воны — де худобу диваты? Везты нельзя, та й началы йийи ховаты в землю. Дралы шкуру з коней и зашывалы в неи гро́шы, насыпалы бочонкы золота и закопувалы в землю, або опускалы в воду. Воны ховалы в землю и орудие, разни ружья, пицталеты, пушкы, щоб руськи не воспользовалысь цым добром. Воны ховалы його куда попавшы: в землю, в воду, в писок. Як зарывають гро́ши, або як пускають у воду, то заклынають их: „будь вы трыжды прокляти, прокляти, прокляти! Хто ци гро́ши возьме, той и сам проклятый, тому голова долой!“ В степи под Екатеринославом однажды выкопали чоловичий шкелет, а в йому висимнадцять мидних стрилок. Стрилки ти булы миж кистками. От цими мидними стрилками и воевалы туркы».

    А на другом возу другой бывалый человек рассказывает молодым чумакам другую историю:

    «Годив пятьсот тому назад була Украина, саме де мы тепер жывем. В тий Украини жылы розбойныкы чычиньци; хатами у их булы могылы. Як стала Россия размножатьця и прытисняты чичинцив, то воны взялы и пишлы геть, хто куды попав. У йих багато було гро́шей, так шо йих невозможно й понесты с собою, то воны взялы и позакопувалы йих в землю скризь по могылах. Одни из йих думалы прыйти в мырне время и одкопаты свои гроши, други закопувалы з заклятиямы на викы, шоб нихто йих и не выкопав, а хочь и выкопа, всэ одне нымы не пожыве, умре; а инши закопувалы на стико-то годив, и як пройдуть ти годы, то гро́ши сами выйдуть из земли в разних выдах. А зарывание в землю кладов сопровожалось от яким образом: як здумае якый-небудь чичинець закопаты в землю клад, то зараз объявляе о том своим сусидам, шоб воны шлы до його зарываты клад. Сусиды прыйдуть до його; вин зараз начынае копаты яму, и як выкопае яму, то в неи кладуть зараз дошку, на тии досци напысана крейдою (мелом. — Авт.) заклята молытва; на дошку кладуть клад и загортають землею, а хазяин клада в те время тры разы обходе крутом зарывающых клад».

    Нет, ну вы скажите — у кого от таких рассказов руки не зачешутся взять лопату и попытать счастья в «могыле»? И перевидали старинные курганы таких искателей счастья тьмы и тьмы…

    …Около двух тысяч лет назад верстах в двадцати от нынешнего Никополя был погребён скифский царь. С ним, по обычаю, зарыли жену, рабов, лошадей и имущество, а над могилой насыпали высокий курган, столетия спустя получивший название Чертомлыцкого. Вскоре после похорон в курган, прорыв подземный ход, проникли грабители. Едва они подступились к царским сокровищам, как обвалилась земля, и грабители вынуждены были бежать, оставив одного своего товарища под завалом. А в 1863 году археолог и историк И. Е. Забелин, раскапывая Чертомлыцкий курган, натолкнулся на следы этой древней трагедии. Он обнаружил следы грабительских подкопов, скелеты царя, царицы и челяди. Под грудой обвалившейся земли стояло ведёрко с собранными грабителями золотыми украшениями, а рядом лежал скелет неудачливого грабителя, двадцать веков пролежавшего на месте преступления.

    За два тысячелетия в причерноморских степях сменилось множество народов, оставивших после себя высокие курганы с каменными идолами на вершинах. И два тысячелетия в этих курганах рылись кладоискатели, соблазнённые «даровым» золотом мертвецов…

    Первые исторические сведения о «гулящих копачах», грабящих курганное золото, появились ещё в Средние века. В одном из документов XVI века говорится: «По городищам и селищам ходячи, могилы роскопуют, ищучи там оброчей и перстней». А к концу XIX столетия только в Херсонской губернии более половины «степных пирамид» были уже перекопаны и разграблены.

    Сокровища скифских «могыл» казались неисчерпаемыми. Знаменитый на Украине курган Сороку грабили несколько столетий, таская оттуда старинные доспехи, которые считали польскими или казацкими. Тем не менее и на долю археологов там кое-что осталось. Большой Рыжановский курган в Звенигородском уезде (под Киевом) раскапывал в 1884 году археолог Ю. Гринцевич. Через три года после его раскопок, в траншее, размытой дождём, местный крестьянин нашёл амфору и множество золотых украшений, которые он тайно выкапывал на протяжении нескольких дней. А уже после этого крестьянина другой археолог, Г. Оссовский, нашёл ещё 446 золотых предметов!

    Вскрывая древние захоронения, кладоискатели, конечно, не особо затрудняли себя в определении значения найденных сокровищ. По их убеждению, эти золотые «треугольники», «пластинки» и «кольца» — клады, зарытые турками, татарами, запорожцами, гайдамаками или разбойниками. Поэтому легенды о разбойниках или запорожцах, зарывших золото в очередной «могыле», уверенно считались надёжным указателем пути к сокровищам…

    В степи за Мариуполем, близ сёл Амвросиевки, Голодаевки и Савуровских хуторов, находится курган Савур-могила. Величественный курган был виден за 40–60 вёрст. Некогда на «могыле» стояла половецкая каменная баба — «каменный чоловик», но к середине XIX столетия её уже не было.

    В старину мимо курганов Савур и Медведь пролегали большие дороги — Чумацкий шлях и Великий (Почтовый) шлях. У чумаков бытовала пословица — «Савур-могыла, Теплынский лис — де бере чумакив бис». Место это считалось заклятым — где-то близ могилы был зарыт зачарованный клад («багато сховано гро́шей»). Клад этот, по преданию, закопал легендарный разбойник Савва, который «с товарыством» в старину жил на Савур-могиле. Следами пребывания разбойников долгое время оставались глубокие ямы — остатки землянок. Одна из ям, отмеченная кустом бузины, была остатками землянки Саввы.

    Скрываясь днём в подземельях, разбойники в ночное время выходили на добычу и собирали дань со всех обозов, шедших по Великому шляху. В одном из подземелий жил у них старик глубоких лет, который по временам смотрел в книгу и по ней определял, возможно ли ещё жить этим разбойникам в данном месте или уже пора скорее уходить, перебираться на другое. Переселяясь на другое место, разбойники из награбленных ими богатств брали лишь небольшую часть, а остальные сокровища зарывали в окрестных местах с заклятиями в землю.

    Рассказывают, что однажды Савва принял в свою шайку одного хлопчика, бывшего с чумаками. Спустя несколько лет он отправил его вместе с другими своими «гайдамаками» в Киевскую губернию, где их «половылы и забралы в москали» (т. е. в солдаты). Много лет спустя пас чабан овец близ Савур-могилы. Видит — идёт «москаль». «Здорово, человече!» — «Здоров, служивый». — «А кто это выкопал ту канаву, что сбоку могилы?» — «Да вот, такой-то человек», — «И что, он богатый?» — «Да разжился, говорят, здорово». — «Эх, плохо дело: всего один казанок денег и был, да и того не стало». И стал солдат рассказывать чабану, что тут раньше творилось — на могиле и на Великом шляхе… Оказалось, что этот «москаль» и есть тот самый хлопчик…

    Поиски золота в курганах были связаны с большим риском для жизни. Речь идёт не только о «страхах», насылаемых нечистой силой и привидениями, но и о реальных опасностях, подстерегающих кладоискателя в подземных ходах и древних склепах.

    Верстах в пяти от города Купянска, по дороге в слободу Маночиновку, возвышался большой курган, известный под названием Острой могилы. Курган, вероятно, был остатками древнего городища. Он долгое время служил местом паломничества окрестных кладоискателей, и искать клад в Острой могиле приезжали кладоискатели аж из Воронежской губернии. Следы раскопок были видны повсюду. Говорили, что будто одному из кладоискателей удалось докопаться до дверей, запертых большим висячим замком. Но лишь только дотронулся он до замка, как услышал из-за двери голос: «Не трогай, пропадёшь! А прежде откопай на 80-саженной цепи ключ, тогда отопрёшь им все двери и всё будет твоё». Дверь внезапно засыпал обвал земли, а сам кладоискатель едва живой вылез из вырытого им в кургане хода и отказался от дальнейших работ.

    Смертью кладоискателя закончились поиски сокровищ легендарного разбойника Саввы Самодриги в курганах близ деревни Шамовка Херсонской губернии. Прорыв подземный ход в курган, кладоискатели в одну из ночей проникли в склеп, где обнаружили обугленный скелет. Ночь, душное подземелье, мысли о подстерегающих кладоискателя «страхах», внезапное зрелище человеческих останков — всё это так повлияло на кладоискателей, что один из них умер от страха, а другой навсегда зарёкся лазить по ночам в «могылы».

    Справедливости ради надо сказать, что иногда игра со смертью всё же стоила свеч и находка курганного золота многократно превышала все неудобства, риск и издержки, связанные с кладоискательством. Но чаще всего грабителям курганов после нескольких дней или даже недель упорных раскопок доставалась ни на что не годная рухлядь. Вместо желанных денег кладоискателям доставались целые возы человеческих костей, битой глиняной посуды, ржавого железа, угольков.

    В 1876 году в окрестностях села Андрусовка кладоискатели раскопали несколько курганов. Единственными сто́ящими вещами, найденными в них, оказались древнегреческая чернолаковая вазочка и серебряный проволочный браслет — да и то их отобрал у кладоискателей уездный исправник и доставил в Херсонский Археологический музей. А остальными находками стали медный котелок, бронзовые наконечники стрел и глиняные горшки, которые кладоискатели с досады перебили. Ещё печальней закончились поиски клада в селе Вершац, где в течение зимы 1898/99 года местными крестьянами были раскопаны несколько курганов. Мало того что в них, кроме битых черепков, ничего не оказалось, так кладоискателей вдобавок арестовала уездная полиция и десятерых из них привлекла к суду.

    Верстах в семи к востоку от села Заселья близ Херсона до сих пор сохраняются следы обнесённого небольшим валом городища, покрытого следами кладоискательских ям. Называют его Шарманским городищем. Окрестные жители были убеждены, что в том городище есть подвал, а в нём запрятанные запорожцами 12 бочонков золота. В течение 18 лет около пятидесяти местных крестьян под предводительством кладоискателя Дия Холодулькина разрывали городище. Всю осень до больших морозов кладоискатели жили в степи в наскоро сделанных землянках, нанимали для раскопок рабочих и сами неустанно копали. Они добрались до каменной камеры, вероятно, погребальной, от которой шли в разные стороны подземные ходы; вверху камера была заложена толстыми брёвнами, а в них проделаны два отверстия. Целая армия всевозможных колдунов, ворожей и баб-шептух уверяла, что они, колдуны, «видят», побуждала кладоискателей продолжать раскопки, и те ежегодно, затрачивая большие деньги на доски, брёвна и «струмент», с наступлением свободного от сельскохозяйственных работ осеннего времени принимались за раскопки. Слух об этом предприятии дошёл до Херсона, и по распоряжению губернатора полиция прекратила раскопки.

    Но, невзирая на явную убыточность кладоискательства, ежегодно толпы искателей сокровищ уходили в степь и проводили там недели и месяцы, раскапывая «могылы». Стимул к этому был прост: вон, в Кучугуровке Грицко нашёл «шкарб» в «могыле» — а мы чем хуже? Ведь есть же они, клады!

    Да есть, конечно…

    Клад из Куль-Обы

    В последних числах декабря 1820 года некий грек — житель Керчи, добывая в окрестностях города камень для постройки, неожиданно наткнулся на древний склеп, построенный из тёсаных камней. Пробравшись в него, грек был буквально ослеплён массой находившихся в нём золотых предметов. Свод склепа, однако, был очень ненадёжен и грозил вот-вот рухнуть. Поспешно захватив один или два листка золота, несколько золотых пуговиц и глиняный сосуд, грек поспешил ретироваться.

    Спустя несколько дней слухи о таинственном кладе наполнили Керчь. Через некоторое время, 12 января 1821 года, в склеп проникли матросы гребной флотилии, работавшие на добыче камня. Они захватили всё, что там находилось, и отнесли своему командиру капитан-лейтенанту Н. Ю. Патиниоти, по имени которого в историю вошли и находка, и сам древний курган, в котором она была обнаружена.

    Патиниоти отослал золото графу де Ланжерону, тогдашнему генерал-губернатору Новороссийского края, от которого они позднее якобы поступили в Одесский музей. Далее все следы загадочной находки теряются. Сохранились лишь описания и рисунки вещей, в числе которых были массивный шейный обруч-гривна из электра (сплав золота и серебра), украшенный на концах львиными головками, два золотых браслета, небольшая электровая «статуйка» скифа с ритоном (рогом для питья вина) в руке и множество золотых нашивных бляшек. В склепе были также найдены медные котлы, большое количество бронзовых наконечников стрел и две глиняные амфоры. Судя по этим находкам, в склепе кургана Патиниоти было похоронено весьма знатное лицо, скорее всего — представитель высшей скифской знати. Клеймо на одной из амфор позволило довольно точно датировать захоронение: приблизительно середина IV века до н. э.

    Находка сокровищ в кургане Патиниоти прошла совершенно незамеченной. Лишь значительно позже ею заинтересовались в связи с другой замечательной находкой, сделанной тоже случайно. Это открытие поразило современников невероятным богатством и огромным количеством драгоценных, дотоле невиданных вещей.

    В марте 1830 года Главный штаб военных поселений принял решение переселить 108 семей отставных матросов из Севастополя в Керчь. За счёт казны для них предполагалось построить небольшие дешёвые дома. Поспешность, с какой следовало провести строительство, и стремление сократить расходы до минимума привели местное начальство к решению отрядить двести солдат резервного батальона Воронежского пехотного полка, расквартированного в крепости Еникале под Керчью, собирать камень на большом холме, расположенном в шести верстах от города по дороге на Феодосию и носившем название Куль-Оба, что по-татарски означает «холм пепла».

    Местные жители уже давно использовали этот холм для добычи камня. Особенно широкие масштабы ломка камня на Куль-Обе приобрела в начале XIX века, когда в Керчи развернулось широкое строительство. Но несмотря на разрушения, Куль-Оба продолжала величественно возвышаться посреди окружающей степи.

    Для постройки матросских домов требовалось добыть от трёхсот до четырёхсот кубических саженей камня. Работа началась в первых числах сентября, и, ввиду того что к наступлению зимы домики должны были быть готовы, офицеры торопили своих подчинённых. Вскоре, заготовив достаточное количество камня, солдаты прекратили работу. Лишь несколько человек было оставлено на холме для сбора щебня. При них в качестве наблюдателя состоял смотритель керченских соляных озёр Павел Дюбрюкс — большой любитель древностей, на свой страх и риск исследовавший множество древних курганов в окрестностях Керчи.

    Интуиция и накопленный опыт подсказывали Дюбрюксу, что Куль-Оба представляет собой не естественное образование, а является искусственно насыпанным курганом. В таком случае под насыпью должна была находиться древняя гробница. «Занимаясь более четырнадцати лет раскапыванием курганов в окрестностях Керчи, — писал впоследствии Дюбрюкс, — я был уверен, что не ошибся».

    Дюбрюкс сообщил о своих наблюдениях керченскому градоначальнику Стемпковскому. Заинтересовавшись, тот приказал увеличить количество солдат на северной стороне кургана, где Дюбрюкс предполагал отыскать вход в гробницу. Это распоряжение было выполнено, и 19 сентября из-под земли выступил угол строения из тёсаного камня…

    Градоначальник Стемпковский в сопровождении целой свиты немедленно выехал на место раскопок. Здесь взору прибывших открылся узкий проход в склеп и в конце его вход, заложенный камнями. Никто не отваживался спуститься в коридор: над ним нависал тройной рад огромных камней. Подпёртые полуистлевшими брёвнами, эти камни едва держались и грозили вот-вот рухнуть.

    По приказу Стемпковского свод за три дня был разобран, 22 сентября в 4 часа пополудни коридор (дромос), ведший в камеру, был расчищен, и через отверстие, проделанное в верхней части заложенного камнями входа, рабочие проникли в склеп. Он представлял собой квадратную камеру площадью около 20 кв. м, сложенную из огромных, прекрасно отёсанных и тщательно пригнанных друг к другу известняковых блоков. Свод камеры поднимайся в виде ступенчатой пирамиды: каждый верхний ряд камней несколько выступал над нижним, образуя ступеньку.

    Спустившиеся в склеп исследователи были сперва разочарованы: при тусклом свете свечей их взору открылась ужасающая картина полного разгрома. «Разрушенные доски и брёвна, изломанный катафалк, вероятно служивший ложем трупу погребённой здесь женщины, повреждение стен, частью уже обрушившихся, частью угрожавших падением, — всё это заставило меня сказать г. Стемпковскому, оставшемуся наверху, тогда как я с работниками вошёл в склеп, что он уже обыскан», — вспоминал Дюбрюкс. Однако этот вывод оказался преждевременным. Едва рабочие начали расчищать погребальную камеру, как тотчас, словно из рога изобилия, посыпались находки — одна богаче другой.

    Погребение оказалось совершенно нетронутым. Всё здесь лежало в таком же состоянии, как и сотни лет назад. Лишь дерево, ткани и кости частично истлели и рассыпались. В склепе были похоронены три человека. Одним из них был знатный воин, останки которого лежали на деревянном катафалке. Он был облачён в роскошный праздничный наряд. На голове — остроконечная войлочная шапка, богато украшенная золотыми бляшками; золотыми тиснёными бляшками была расшита и вся одежда погребённого. Шею украшала массивная золотая гривна весом 461 г, свитая из шести толстых проволок, скрученных в виде жгута; концы её украшали скульптурные фигурки всадников-скифов. На руках и ногах — золотые браслеты тончайшей ювелирной работы.

    Рядом лежало оружие: меч, лук и стрелы, поножи. Рукоять и ножны меча, а также горит — футляр для лука и стрел — были обложены золотыми пластинами с изображениями борющихся зверей и фантастических животных; бронзовые поножи покрыты позолотой. Рядом с оружием лежали рукоятка кожаной нагайки, оплетённая золотой лентой, точильный камень в золотой оправе и роскошная золотая чаша весом 698 г, сплошь украшенная чеканными изображениями многократно повторяющихся бородатой головы скифа и маски мифической медузы Горгоны. Всё свидетельствовало о том, что погребённый здесь воин был лицом самого знатного происхождения, возможно даже скифским царём.

    Рядом с ним, на полу, лежал скелет женщины — очевидно, его жены или наложницы. Некогда её тело покоилось в саркофаге из кипарисового дерева с росписью, украшенном пластинами из слоновой кости. Часть этих пластин была орнаментирована поразительными по тонкости и изысканности исполнения гравированными рисунками с изображениями сцен из греческой мифологии («Суд Париса» и др.), охоты скифов на зайцев и т. д. Как и «царь», «царица» была похоронена в роскошном праздничном наряде, расшитом множеством золотых бляшек, число которых достигало нескольких сотен. Голову её украшала электровая диадема, а у пояса лежали тяжёлые золотые подвески в виде медальонов. Позже эти великолепные произведения древнегреческих мастеров получили всемирную известность. На каждом медальоне изображена голова богини Афины Девы (Парфенос) в шлеме, воспроизводящая голову знаменитой хризоэлефантинной (сделанной из золота и слоновой кости) статуй богини, изваянной великим скульптором Фидием в 40-х годах V века до н. э. для храма Парфенон в Афинах.

    Здесь же были обнаружены ещё две пары золотых подвесок — подлинные шедевры античного ювелирного искусства. Они сделаны настолько тонко, что детали изображений на них можно рассмотреть лишь через сильное увеличительное стекло. В медальонах одной пары между лепестками розеток размещено по четыре миниатюрных женских фигурки, иллюстрирующих сцену из «Илиады» Гомера: морская богиня Фетида и морские божества Нереиды приносят сыну Фетиды, одному из величайших греческих героев Ахиллу оружие, выкованное для него богом огня и кузнечного ремесла Гефестом. Изображения оружия — шлема с перьями, щита и лат — столь миниатюрны, что их едва можно различить. Вместе с тем фигурки богинь и все предметы переданы необыкновенно точно и реалистично. Эти поистине изумительные ювелирные изделия, как и некоторые другие произведения античного ювелирного искусства, найденные в Северном Причерноморье, заставляют вспомнить рассказ римского писателя Плиния о знаменитом мастере Феодоре с острова Самос, который будто бы изобразил в статуэтке самого себя, держащим в руке колесницу, запряжённую четвёркой коней столь малых размеров, что и колесница, и её возница целиком прикрывались крылышком им же изваянной мухи.

    Шею «царицы» украшали ожерелье и тяжёлая золотая гривна весом 473 г. Возле погребённой лежали два широких золотых браслета и бронзовое зеркало с ручкой, обложенной золотым листом. Они, подобно оружию царя, были украшены изображениями в скифском «зверином» стиле.

    У ног «царицы» лежала самая выдающаяся находка Куль-Обы — ныне всемирно известный круглый электровый сосуд, украшенный четырьмя сценами, изображающими скифов: тремя парными и одной одиночной. Первая сцена изображает величественную фигуру сидящего скифского царя или военачальника с диадемой на голове, опёршегося обеими руками на копьё и беседующего с сидящим на коленях воином в остроконечной шапке — башлыке, держащим копьё и опёршимся на щит. Следующая сцена — воин, натягивающий тетиву на лук. Остальные два парных изображения — сцены врачевания. На одной стоящий на коленях скиф лечит другому больной зуб. На лице пациента выражение боли и страдания, правой рукой он схватил руку лекаря. В последней сцене стоящий на коленях воин перевязывает ногу другому, сидящему на земле и помогающему ему.

    С поразительным реализмом и этнографической точностью художник передал внешний облик скифов, их костюм, предметы вооружения. Изображения на куль-обском сосуде впервые дали реальное представление о скифах, об их облике, одежде, вооружении и т. д.

    Но что представляют собой сцены, изображённые на куль-обском сосуде? Как их истолковывать?

    Долгое время было широко распространено мнение, что на чаше изображены сцены скифского военного быта, а точнее — эпизоды из жизни скифского лагеря после только что закончившейся битвы. Первую можно толковать как донесение царю о результатах боя, две другие — как оказание помощи раненным в сражении, а одиночную — как починку лука, испорченного в бою.

    Существовало и другое толкование, высказанное ещё Павлом Дюбрюксом, одним из первых исследователей кургана. «Замечательнее всего то, — пишет Дюбрюкс, — что на сосуде из электрума в одной группе изображён человек, которому, кажется, рвут зуб, и что в нижней челюсти царя недоставало двух коренных зубов, а третий, возле них, был больной, отчего челюсть в этом месте напухла; этот последний зуб лежит гораздо глубже остальных, которые очень хороши, совершенно здоровы и принадлежали человеку от тридцати до сорока лет». Отсюда невольно напрашивался вывод, что сцена на вазе передавала реальный эпизод из жизни царя, страдавшего болезнью зубов. Это заключение, естественно, приводило к другому: на куль-обском сосуде все сцены связаны с жизнью самого царя, какими-то запомнившимися ему эпизодами — своеобразная «биография в картинках». Правда, некоторое удивление вызывает то, что царь мог счесть свой зубной недуг столь ярким и важным событием своей жизни, которое достойно увековечения…

    Некоторые учёные полагают, что на ритуальном сосуде — а куль-обская чаша, несомненно, является таковым — скорее следовало бы ожидать изображений, связанных со скифским эпосом. Эта точка зрения ныне разделяется подавляющим большинством специалистов. К сожалению, скифский эпос нам почти неизвестен, и поэтому истолкование сцен на сосудах очень затруднительно.

    Но кто же был похоронен в Куль-Обе с такой поистине царской пышностью? Исследователи высказывали по этому поводу самые различные, взаимоисключающие и порою фантастические предположения. Некоторые полагали, что в кургане был похоронен боспорский царь. Такое предположение казалось естественным, поскольку курган был сооружён в непосредственной близости от столицы Боспорского царства — Пантикапея. Называли даже имя этого царя — Перисад. Однако здесь во всём присутствуют обряды и черты, свойственные не грекам, а скифам. Царь похоронен вместе с супругой или наложницей и слугой, которого умертвили, чтобы он сопровождал своего властелина в потусторонний мир. Скифские черты преобладают и в погребальном инвентаре. Вместе с тем ряд черт куль-обского погребения — греческие: само сооружение каменного склепа, часть предметов погребального инвентаря.

    Сокровища, найденные в 1830 году в кургане Куль-Оба, стали первой находкой золота скифов. Никогда ранее мир не видел таких несметных богатств, извлечённых из глубины веков. Современники были попросту ошеломлены.

    18 февраля 1831 года сокровища Куль-Обы были доставлены в Петербург и представлены царю Николаю I. Древнее золото произвело на него большое впечатление: ведь это была первая столь богатая находка не только в России, но и во всём мире! Она сразу же стала жемчужиной собрания императорского Эрмитажа…

    Сорок пять лет простояла Куль-Оба, забытая археологами, но овеянная многочисленным легендами. Керченские жители дали древней могиле новое название — «Золотой курган». И лишь в 1875 году тогдашний директор Керченского музея А. Е. Люценко решил предпринять новые раскопки Куль-Обы. На это предприятие его толкнуло прежде всего содержавшееся в опубликованном к тому времени отчёте Павла Дюбрюкса упоминание о том, что тот видел нетронутую насыпь из мелких камней, под которой могло находиться ещё одно захоронение. Однако Люценко удалось обнаружить лишь несколько ям в скалистом материке, но никаких следов погребений там не оказалось. Было найдено лишь несколько мелких золотых бляшек, таких же, как в 1830 году. Неудача Люценко окончательно отбила интерес к Куль-Обе. Курган и до сих пор остаётся неисследованным до конца и, возможно, таит в себе ещё не одну загадку.

    Золото Чертомлыка

    После драгоценных находок в кургане Куль-Оба царский двор уже не жалел денег на новые археологические исследования в Керчи. Начался период настоящей «золотой лихорадки». А. Е. Люценко, директор Керченского музея, позже писал, что «из сотни раскопанных курганов едва ли найдётся десять разрытых порядочно; производили раскопки без всякой системы, беспрестанно переходя с одного места на другое. В описаниях раскопок редко определяли с точностью положение разрытых курганов и даже самих местностей, так что, обозревая их теперь на пространстве более 100 квадратных вёрст, невозможно судить, когда и кем они были раскопаны, что найдено было в них замечательного и все ли они расследованы как должно».

    Новые золотые сокровища практически ежегодно пополняли коллекцию Эрмитажа. Но это были не скифские, а греческие предметы — ведь Керченский полуостров в древности принадлежал не скифам, а Боспорскому царству. Золото скифов следовало искать среди необъятных причерноморских степей, там, где кочевали скифские орды, и прежде всего так называемые царские скифы…

    Примерно в 20 км от Никополя, у днепровских порогов, на речке Чертомлык, возвышался огромный курган, позднее получивший всемирную известность как Чертомлыцкий курган, или просто Чертомлык.

    Долгое время за ним сохранялось и другое название — Толстая могила. Это была настоящая «степная пирамида», равная по высоте современному шести-семиэтажному дому: его высота достигала почти 20 м, а окружность — около 350 м. Академик Василий Зуев, в XVIII столетии проезжавший через эти места, был потрясён его размерами: «Выехав из Чертомлыка вёрст через пять, увидели мы превеликий круглый курган, какого я ни прежде, ни после не видывал. Его называют здесь Толстою могилою. Вокруг, видно, он также был окладен известковым каменьем, потому что сколь много по степи подъезжая к нему его валялось, больше того на сей художественной горе его было. Взошед на оный, довольно круто посреди самого верха представляется ямина, которая, однако, не от чего иного есть, как что земля осела, и в оной ямине стоит каменный болван увеличенного росту».

    В народе издавна ходили легенды о схороненных в Толстой могиле сокровищах. Говорили, будто здесь на глубине трёх саженей лежит «золота сорок мешков» и будто этот клад охраняет икона Богородицы, украшенная золотом и драгоценными камнями. Многие энтузиасты не раз пытались отыскать сокровища, таившиеся в недрах кургана, и не все эти попытки были бесплодными. По рассказу одного из окрестных помещиков, лет за 30 до описываемых ниже событий, когда он случайно проезжал мимо Толстой могилы, чабан, живший подле кургана, предложил ему купить «седло с серебряными стременами, будто бы выкопанное им в нём». Кроме того, пастух якобы нашёл в кургане и клад старинных монет.

    В 1853 году Археографическая комиссия обратилась к генерал-майору Зейфарту — помещику, на земле которого находился курган, с просьбой разрешить его раскопки. Однако Крымская война прервала начавшиеся было работы.

    К идее раскопок Толстой могилы вернулись лишь в 1862 году. После того как были улажены все формальности, в насыпь кургана впервые вонзился заступ археолога. Руководство раскопками было поручено И. Е. Забелину (1820–1908), исследователю-самоучке, одному из крупнейших представителей русской археологии XIX века.

    Работа на кургане началась 26 мая 1862 года. За полтора месяца было извлечено 2178 кубических саженей грунта, однако, несмотря на успешный ход раскопок, вскоре стало ясно, что за предусмотренный сметой год тут не управиться — слишком велика была громада кургана. Забелин предложил прервать работы не доходя до материка, так как оставлять неисследованную могилу на зиму «опасно ввиду посторонних исследователей». В середине июля работы были прекращены.

    В начале 1863 года казна отпустила Забелину ещё 5000 рублей с тем условием, чтобы он непременно закончил раскопки в этом сезоне. В июне работы на кургане возобновилась; в них были заняты 116 землекопов с подводами. Вскоре дошли до могильной ямы. Она была огромной: глубина её достигала почти 12 м от уровня материка. Легко представить, каких трудов стоило извлечь с такой глубины сотни кубометров грунта!

    Наконец, дно погребения было очищено. Но могила оказалась… совершенно пустой — она была ограблена начисто ещё в древности! Забелин обнаружил лаз, по которому грабители проникли в погребальную камеру почти сразу же после похорон. Можно было определённо утверждать, что это были люди, знавшие, зачем и куда они идут. Возможно, что они даже участвовали в похоронах и сооружении кургана. Судьба, однако, помешала им безнаказанно совершить преступление: во время ограбления кургана произошёл обвал земли и один из злоумышленников был засыпан — Забелин наткнулся на его скелет. Этот обвал помешал грабителям вынести все вещи из могилы, так что, расчищая лаз, археологи нашли, помимо множества золотых нашивных бляшек, шесть мечей с обложенными золотыми листами рукоятями и золотую обкладку деревянных ножен меча с чеканными изображениями битвы греков со скифами. Нетрудно представить себе, какие несметные богатства находились в ограбленной могиле, если даже то, что не успели унести грабители, было столь ценным!

    Самой значительной и богатой находкой стала золотая обкладка горита. Эта тонкая золотая пластина украшена несколькими поясами рельефных изображений. На верхнем фризе представлены сцены борьбы животных: львицы и быка, вепря и льва; пантера терзает дикого козла, а в другой сцене пантера и лев — оленя. Наибольший интерес представляют два средних фриза, заполненные сценами из жизни величайшего из греческих героев — легендарного Ахилла, сына морской богини Фетиды и царя мирмидонян Пелея.

    Наверху слева изображено обучение ещё совсем юного героя стрельбе из лука. Центральное место занимает драматическая сцена обнаружения Ахилла на острове Скирос среди дочерей царя Ликомеда. Сюжет сцены заимствован из легенды, по которой мать героя, богиня Фетида, желая уберечь его от участия в Троянской войне, где, по предсказанию, ему суждено было погибнуть, скрыла Ахилла у царя острова Скирос. Там он проводил время среди царских дочерей, облачённый в женскую одежду. У одной из них, Дидамии, от Ахилла родился сын Неоптолем.

    Между тем война с троянцами складывалась для греков неудачно. Тогда они решили во что бы то ни стало разыскать храбрейшего из героев и привлечь его к участию в войне. На поиски был отправлен хитроумный Одиссей, придумавший такую уловку для разоблачения Ахилла: он явился во дворец Ликомеда под видом торговца, разложил перед дочерьми царя женские украшения и, подложив к ним оружие, неожиданно издал боевой клич, Ахилл, охваченный воинственным душевным порывом, схватил меч и сбросил женское платье. Разоблачив себя таким образом, он был вынужден примкнуть к походу греков.

    Сцена на горите изображает Ахилла, сбрасывающего женские одежды и хватающего меч. Слева от него сидит Одиссей со своими товарами. Справа — женщина, удерживающая за развевающиеся одежды испуганную Дидамию. Слева от Одиссея сидит жена царя Ликомеда и утешает приникшего к ней испуганного мальчика — Неоптолема.

    Следующая сцена занимает правую часть верхнего фриза и левую нижнего. Здесь изображены проводы Ахилла семьёй царя Ликомеда. Почти вся остальная часть нижнего фриза занята изображением другого эпизода из жизни Ахилла — примирения его с царём Агамемноном, вождём греков под Троей. Ссора между ними произошла из-за пленницы Ахилла, прекрасной Бризеиды, на обладание которой заявил притязания Агамемнон. Разгневанный Ахилл отказался от дальнейшего участия в войне, а Фетида, желая отомстить Агамемнону за обиду, нанесённую её сыну, умолила Зевса даровать победу троянцам. Ни поражения греков, ни мольбы Агамемнона не смогли смягчить гнева героя. Только когда троянцы вторглись в лагерь греков, Ахилл разрешил своему другу Патроклу повести на помощь грекам войско мирмидонян, а для устрашения врагов приказал ему облачиться в свои доспехи. Патрокл пал в бою. Тело его было отбито греками, но доспехи героя достались победителю — Гектору, сыну троянского царя Приама. Тогда безоружный Ахилл в сопровождении богини Афины появился на поле брани, и один его грозный вид обратил врагов в бегство. Смерть друга и привела Ахилла к примирению с Агамемноном. Фетида принесла своему сыну новые доспехи, выкованные для него самим Гефестом, богом кузнечного ремесла.

    Художник изобразил на обивке чертомлыцкого горита момент, когда Ахилл, сидя на табурете, начинает облачаться в доспехи, принесённые ему матерью. В руках он держит кнемиды — поножи. Слева на троне восседает Агамемнон. Заключает фриз поникшая фигура Фетиды со скорбно склонённой головой, уносящая урну с прахом своего сына Ахилла: предсказание сбылось, и он в конце концов погиб, поражённый в единственное своё уязвимое место — пятку — стрелой Париса…

    Мастер, создававший горит, был прекрасно осведомлён в греческой мифологии. Ясно, что этот выдающийся художник был греком, работавшим в Северном Причерноморье. Как полагают, его мастерская находилась в Пантикапее. Возникает, правда, вопрос: а почему на предмете, предназначенном для скифа, были изображены сцены из жизни греческого героя? Вероятно, это объясняется тем, что культ Ахилла был весьма популярен в северо-западном Причерноморье и мог проникнуть оттуда и в скифскую среду.

    …Терпение археологов, продолжавших изучать разграбленный курган, было вскоре щедро вознаграждено. Погребальная камера представляла собой сложное подземное сооружение: от каждого из углов центральной могильной ямы отходили большие боковые ниши, которые оказались нетронутыми. По-видимому, к моменту ограбления входы в них были засыпаны землёй, или же неожиданный обвал помешал грабителям довести задуманное до конца. В трёх боковых нишах археологи обнаружили захоронения, и в каждом — множество золотых и серебряных украшений: шейных гривен, перстней, браслетов, бляшек, украшавших одежду (их было найдено около 2500), бронзовых наконечников стрел, ножей и т. д.

    Особенно богатым оказалось погребение, где были похоронены женщина и мужчина — по-видимому, наложница царя и его виночерпий. Тело «царицы» было украшено золотой гривной, браслетами, серьгами. На каждом пальце — по золотому перстню. Но самой выдающейся находкой стала большая серебряная с позолотой ваза, известная теперь под названием «чертомлыцкой амфоры». Она, как и куль-обская электровая ваза, украшена сценами из скифской жизни, но куль-обский сосуд рисует военный быт скифов, а чертомлыцкий — их мирные занятия.

    Вся поверхность амфоры покрыта чеканными позолоченными рельефными изображениями. На её туловище изображены цветы и побеги с сидящими на них птицами. В нижней части — три слива, украшенные скульптурными головками львов и мифического крылатого коня Пегаса. Разинутые пасти животных, через которые вытекало вино, затыкались пробками на серебряных цепочках. В сливах и горле сосуда устроены серебряные ситечки для процеживания вина.

    Плечи амфоры украшены двумя поясами изображений. В верхнем фантастические чудовища — грифоны с львиными телами — терзают оленя. Во втором поясе удивительно живо показаны сцены ловли скифами диких коней. Животные пытаются высвободиться, но поймавшие их скифы туго натянули аркан… Вот три скифа с усилием сдерживают особенно норовистого скакуна. А вот, наконец, кони покорены и взнузданы. Художник с удивительным мастерством и прекрасным знанием дела изобразил все этапы процесса ловли и приручения лошадей — одного из важнейших занятий в жизни степных кочевников-скифов. По всему видно, что мастер был прекрасно знаком со скифами, с их жизнью и бытом.

    Можно предполагать, что на чертомлыцкой вазе изображён какой-то мифологический или эпический сюжет. Если это так, то истолкование его весьма сложно и нет пока достаточно чёткого и ясного объяснения.

    По времени Чертомлыцкий курган близок Куль-Обе: он относится к концу IV века до н. э. Но кто был здесь похоронен?

    Несомненно, что Чертомлык являлся усыпальницей могущественного скифского вождя, похороненного со всей пышностью царского погребального обряда. И хотя главное погребение оказалось разграбленным, находки в Чертомлыцком кургане превзошли самые смелые ожидания. Они представляют огромную ценность не только как замечательные произведения искусства, но и как единый археологический комплекс (хотя значительная часть предметов была потеряна для науки).

    Находки из Чертомлыка заняли своё место в залах Эрмитажа рядом со своими предшественниками из Куль-Обы.

    Сокровища кургана Солоха

    Вдоль всего нижнего течения Днепра протянулись сотни курганов; некоторые из них по величине немногим уступали Чертомлыку. Особое внимание учёных привлекал огромный курган, стоящий на левом берегу Днепра, неподалёку от Никополя, вблизи села Большая Знаменка. Окрестные жители окрестили его Солохой, и под этим именем он вошёл в историю.

    Ещё летом 1882 года Археологическая комиссия сообщала таврическому губернатору о своём намерении в следующем году приступить к раскопкам кургана. Однако в действительности исследования Солохи начались лишь в 1912 году. Раскопки кургана связаны с именем профессора Петербургского университета Николая Ивановича Веселовского (1848–1918).

    Курган был грандиозным — его высота превышала 18 м, и исследовать его за один год оказалось археологам не под силу. Раскопки растянулись на два сезона — 1912 и 1913 годы. Уже первый внешний осмотр Солохи показал, что и этот курган не избежал участи других: на склонах насыпи были заметны ямы и западины — остатки грабительских ям и лазов. Это, однако, не смутило Н. И. Веселовского: опыт подсказывал, что грабителям редко удавалось ограбить могилу начисто. Кроме того, под столь могучей насыпью могло скрываться не одно, а несколько захоронений, и маловероятно, чтобы ворам, орудовавшим в спешке из-за боязни быть застигнутыми на месте преступления или оказаться погребёнными в завале, удалось найти и опустошить сразу все могилы.

    Когда после долгого и изнурительного труда была снята часть насыпи кургана, открылись очертания огромной могильной ямы площадью около 27 м. Глубина её достигала 6 м. Как и следовало ожидать, могила была ограблена. О былом её богатстве давали представление обронённые грабителями золотые нашивные бляшки, золотая иголка, серебряный килик (чаша для вина) с греческой надписью на нём. Рядом с центральной могилой археологи обнаружили захоронения двух коней в богатом уборе — с золотыми налобниками в виде рыб, нащёчниками в виде крыльев и т. д.

    Многие признаки, однако, подсказывали, что этим тайны Солохи не исчерпывались. Веселовский был уверен, что под курганом должна скрываться по меньшей мере ещё одна могила. Но в 1912 году нехватка средств и времени не позволили продолжить раскопки, и их возобновили лишь в следующем году.

    Второй год исследований Солохи принёс сенсационные открытия. Раскопки показали, что через некоторое время спустя после насыпки кургана (его высота тогда составляла 15 м) часть насыпи сбоку была снесена до основания и вырыта новая, не менее грандиозная могила. После совершения в ней погребения курган был досыпан — уже над обеими могилами — и ещё более увеличен в размерах. В этой второй, боковой могиле и был похоронен скифский царь.

    Длинный — более 10 м — подземный коридор вёл из глубокой шахты в обширную погребальную камеру с тремя боковыми нишами. В самую большую из этих ниш были помещены останки царя, а две другие предназначались для погребального инвентаря. Кроме того, в боковой стенке главной ниши был устроен тайник, в который были спрятаны особо ценные вещи. И всё это лежало в том самом порядке, в каком было положено две с половиной тысячи лет тому назад!

    Исследователи были ослеплены обилием золота и серебра. Царский горит, в котором, помимо лука, хранилось 180 стрел (они, как и лук, полностью истлели; археологи нашли только 180 бронзовых наконечников), был обложен серебряной пластиной, украшенной рельефными изображениями, идущими в несколько поясов. В верхнем поясе — уже знакомая по другим памятникам сцена: лев и грифон терзают оленя. В среднем изображена схватка конных и пеших воинов. Судя по одежде и вооружению, и те и другие являются скифами: у них длинные, ниспадающие на плечи волосы, короткие, типично скифские мечи-акинаки, боевые секиры; одеты они в подпоясанные кафтаны, отороченные мехом и длинные штаны. Однако если всадники бородаты, то пешие воины безбороды. Вероятно, художник изобразил здесь сцену битвы между воинами двух различных скифских племён.

    Юные пешие воины могучи и красивы, в то время как их конные противники изображены нарочито безобразными: у них выпученные глаза, толстые губы, носы «картошкой». Победа явно на стороне пеших воинов. Один из них замахнулся боевым топором на преследуемого им всадника, прикрываясь от его занесённого копья щитом. Юный воин оголён до пояса — то ли он в пылу схватки сбросил кафтан, то ли не успел одеться, застигнутый врасплох внезапным налётом неприятельских всадников. Другой пеший скиф стаскивает за волосы второго всадника, раненый конь которого падает. Тот силится вытащить свой меч из ножен, но судьба его предрешена, хотя на помощь ему и спешит его спешенный соплеменник с обнажённым акинаком в руке…

    У изголовья царя лежал греческий бронзовый шлем, а по правую руку — меч с золотым эфесом в обложенных золотом ножнах, украшенных изображениями зверей. На руках — пять золотых браслетов, на шее — золотая гривна, с украшенными цветной эмалью львиными головками на концах. Одежда расшита золотыми бляшками с рельефными украшениями. Здесь же стояла и парадная посуда — шесть серебряных сосудов и большой деревянный, обитый золотыми рельефными пластинками.

    Особенно большой интерес представляет один из серебряных сосудов, украшенный изображением сцены охоты конных скифов на львов. Греческий художник, создавший этот сосуд, был превосходно знаком с обликом скифов, их одеждой и вооружением. Перед нами две пары всадников, охотящихся на льва и львицу. Лев нападает на одного из охотников, который занёс копьё, готовый поразить разъярённого зверя, а сзади на помощь ему спешит другой всадник, изготовившийся для выстрела из лука… Вторая сцена изображает львицу — почему-то рогатую, — готовую наброситься на охотника, который занёс короткое копьё над зверем. Его вздыбившийся конь храпит, отвернув в испуге голову. А сзади львицы другой верховой скиф на полном скаку стреляет в неё из лука. В охоте принимают участие и собаки, которые присутствуют в обеих сценах.

    Но самой выдающейся находкой в кургане, прославившейся на весь мир, стал золотой гребень, лежавший у изголовья царя.

    Массивный гребень весит 294 г. Его высота составляет 12,3, а ширина — 10,2 см. Девятнадцать длинных четырёхгранных зубьев соединены фризом из фигур лежащих львов. Под ним — изумительная скульптурная группа трёх сражающихся воинов.

    С первого же взгляда не остаётся сомнения в том, что это скифы. Они длинноволосы и бородаты, одеты в характерные скифские одежды — кафтаны, длинные шаровары, обуты в мягкие сапоги. Но у двоих из них поверх кафтанов надеты панцири, а у верхового скифа — по-видимому, царя — на голове греческий шлем, а на голенях поножи-кнемиды. С большой точностью переданы предметы вооружения скифов — щиты разной формы и конструкции, гориты-налучья с луками и стрелами, короткие скифские мечи-акинаки и их ножны, копьё.

    С живой непосредственностью изображена сцена боя двух всадников и пешего воина. Один из всадников уже вынужден продолжать сражение пешим — раненый конь его лежит на земле, истекая кровью. Прикрываясь щитом, воин пытается защищаться от всадника, который занёс над ним копьё. А тому на помощь спешит пеший воин с обнажённым акинаком. Таким же коротким мечом вооружён и их противник. Ясно, что воин, потерявший коня, обречён, он не в состоянии дать отпор двум своим врагам, и гибель его неминуема…

    С поразительным реализмом исполнены фигуры людей и животных. Лицо всадника сосредоточенно и сурово — он уверен в победе и спокоен за исход схватки. Между тем на лице его врага, а также и помощника — гнев и ярость. Мы видим предсмертные судороги поверженного коня, видим кровь, струящуюся из его открытых ран, вздувшиеся вены на ногах вздыбленного коня — настолько тонко передал художник мельчайшие детали. Отдельные фигуры — воины, кони, а также предметы вооружения и т. д. — отчеканены из кусочков золота, а затем спаяны. После этого весь гребень был отполирован и дополнительно отделан при помощи острого резца.

    Солохинский гребень — уникальный шедевр древнегреческого искусства, не имеющий себе равных во всём мире. Он, как и другие золотые изделия из скифских царских курганов, является произведением выдающегося греческого мастера, работавшего в Северном Причерноморье, прекрасно знакомого с жизнью и бытом скифов и выполнявшего заказы окружённой неимоверным богатством и роскошью аристократической верхушки скифского общества.

    Сокровища Солохи вызвали огромный интерес во всём мире. Этими непревзойдёнными произведениями античного искусства восхищались и продолжают восхищаться миллионы людей, имевших возможность видеть их в экспозиции Эрмитажа и на выставках в городах разных стран и континентов.

    Тайны Пяти Братьев

    Группа курганов Пять братьев возвышалась на берегу Дона, в его дельте, возле хутора Колузаево. Своими размерами — их высота достигала 7–12 м, а диаметр 60–70 м — эти курганы выделялись среди окружающего их множества более мелких насыпей, придавая неповторимый колорит простирающейся вокруг плоской равнине. Плывущему по широкому извилистому Дону на протяжении многих километров, за каждым поворотом реки, эти огромные курганы открывались с разных сторон, постоянно меняя ракурс и неизменно вызывая восхищение своей суровой красотой.

    Пять братьев издавна привлекали к себе внимание путешественников и исследователей. О них высказывались самые различные, порою фантастические, мнения. Английский путешественник Кларк, видевший эти курганы в начале XIX столетия, полагал, что они представляют собой алтари Александра Македонского, устроенные великим полководцем древности для жертвоприношений. Интерес к Пяти братьям возрос во второй половине XIX века в связи с поисками в низовьях Дона древнего города Танаиса. Некоторые учёные полагали, что эти курганы принадлежат некрополю Танаиса.

    В 1871 году к раскопкам Пятибратних курганов приступил сотрудник Археологической комиссии П. И. Хицунов, уже имевший опыт раскопок курганов в Крыму и на Таманском полуострове. Своей целью он избрал два больших кургана в группе и четыре маленьких. На глубине 4,5 саженей (9,6 м) от поверхности кургана Хицунову удалось обнаружить обширную каменную гробницу, сложенную из дикого камня без применения скрепляющего раствора. Она была частично разрушена, и внутри её не оказалось ничего, кроме песка и глины, перемешанных с истлевшим деревом и камышом. Решив, что гробница давным-давно разграблена, Хицунов прекратил раскопки.

    В 1954 году в дельте Дона начала работать экспедиция Ленинградского отделения Института археологии Академии наук СССР и Ростовского областного краеведческого музея, которую возглавил археолог В. П. Шилов. В первом сезоне экспедиция Шилова раскопала семь небольших курганов в Пятибратней группе, не трогая пока больших. В их число входили и четыре кургана, раскапывавшиеся некогда П. И. Хицуновым. При этом Шилову бросилось в глаза чрезвычайно важное обстоятельство: все курганы, которые копал Хицунов, содержали значительное число находок — раздавленные винные амфоры, железные и бронзовые наконечники стрел, обломки медных котлов и т. д. Стало очевидным, что Хицунов ни в одном случае не довёл исследования раскапывавшихся им курганов до конца — все они требовали доследования.

    Внимательно осмотрев большие курганы и сопоставив увиденное с архивными данными, В. П. Шилов смог определить те два, которые начинал копать Хицунов. Особенное его внимание привлёк курган, в котором Хицунов обнаружил каменную гробницу. Осенью 1959 года Шилов начал его раскопки.

    Когда была снята насыпь толщиной 6,75 м, показался верхний край каменного склепа. Он представлял собой большую квадратную камеру, к которой примыкал длинный коридор — дромос. Стены, сложенные из необработанных камней известняка, имели высоту до 2 м. Пол был выложен такими же необработанными плитами, а сверху всё сооружение некогда перекрывал накат из толстых дубовых брёвен. Одно из сохранившихся брёвен в диаметре достигало 60 см.

    Когда камера была расчищена, археологи нашли в нём лишь фрагменты скелета пожилого мужчины. Вся южная часть склепа была начисто ограблена. Однако грабители орудовали в склепе уже после того, как перекрытие из брёвен рухнуло внутрь камеры, и это спасло её от полного ограбления.

    После полной расчистки погребальной камеры оказалось, что в её северной части располагалось второе, совершенно не потревоженное захоронение: здесь лежали останки молодого воина в роскошном царском убранстве. От его парадной одежды сохранились многочисленные золотые нашивные бляшки — в одном лишь головном уборе их было 78. На шее погребённого сверкала массивная золотая гривна, украшенная на концах фигурками лежащих барсов, и, кроме того, золотое ожерелье; на пальцах — золотые перстни.

    Возле погребённого лежало его оружие: у левого бедра — золотая обкладка горита и железный меч в деревянных ножнах, обложенных золотым листом; так же была украшена и рукоять меча. Вся поверхность золотой обкладки ножен была покрыта рельефными изображениями сцен битвы скифов с греками.

    …Сражение в самом разгаре и складывается, судя по всему, не в пользу греков: их военачальник в шлеме и панцире обернулся назад с вытянутой рукой и, очевидно, призывает на помощь подкрепление. Он не замечает опасности, грозящей ему со стороны предводителя скифов, который уже занёс над ним свой короткий меч — акинак.

    Следующая группа изображает схватку двух греков со скифом. Безбородый грек лежит на земле. Он ещё жив, поддерживаемый бородатым товарищем, который пытается копьём отразить удар скифа, стремящегося добить копьём раненого юношу…

    На третьей сцене показан бой пешего грека с двумя скифами — пехотинцем и всадником. Пеший юноша-скиф ранен и упал на колени. Греческий воин пытается его добить, а раненый готовится к отражению удара своим боевым топором. На помощь ему спешит скиф на коне с длинным копьём в руке, но лошадь его споткнулась и упала на передние ноги. Всадник натянул поводья, пытаясь поднять коня, но безуспешно. Юный скиф, по-видимому, обречён…

    В четвёртой сцене изображены два грека, один из которых ранен и полулежит облокотившись, другой, склонившийся над ним, зубами пытается вытащить из колена раненого вонзившуюся стрелу.

    Наконец, последняя сцена изображает мчащегося во весь опор коня, волокущего раненого молодого скифа, который крепко держит в руке повод. Перед конём на земле лежит греческий шлем…

    Все изображения на ножнах очень реалистичны. Детально переданы особенности скифского и греческого вооружения, одежды и т. д.

    Весьма вероятно, что греческий художник, создавший это замечательное произведение прикладного искусства, сам участвовал в военных столкновениях со скифами и воспроизвёл боевые эпизоды, виденные им воочию.

    В могилу были также положены драгоценные серебряные сосуды: ваза, схожая по форме со знаменитой вазой из Куль-Обы, и килик. Около входа в камеру на небольшом пространстве пола в беспорядке лежала целая куча драгоценных предметов: золотых пластинок и бляшек с различными рельефными изображениями, разнообразных бус и т. д. общим счётом 1273 золотых предмета. По мнению В. П. Шилова, здесь стоял деревянный ларец, в который были уложены парадная одежда, головные уборы и украшения.

    Как и в других скифских курганах, в могилу были положены запасы пищи и вина. Вино было привезено из южночерноморских городов Гераклеи и Синопы. На большинстве амфор имеются клейма мастерских, в которых они были изготовлены, позволяющие достаточно точно определить дату захоронения: оно было совершено в последней трети IV века до н. э. Очевидно, что и в этом случае мы имеем дело с погребением высших представителей скифской аристократии, которых вслед за Геродотом принято называть царями. Поэтому и Пятибратний курган с полным основанием причисляют к скифским царским курганам, но он принадлежит царю иного племени или объединения племён, чем Чертомлык и Солоха.

    Чаша из Гаймановой могилы

    В 1960-е годы, в связи с началом сооружения гигантских мелиоративных систем на юге Украины, перед археологами встала задача охранных раскопок в зонах будущего обводнения. Среди памятников археологии, которыми предстояло уйти под воду, были и сотни скифских курганов. Некоторые из них, судя по размерам, могли быть «царскими». Для этих работ Институт археологии Академии наук Украины создал несколько экспедиций, объединивших специалистов разного профиля. Одной из таких экспедиций была Северо-Рогачикская. Ей было поручено исследование курганов в Запорожской области. Здесь, у села Балки, насчитывалось около 20 курганных групп. Особое внимание привлекла одна, состоявшая из 46 небольших насыпей, среди которых одиноко возвышался восьмиметровый исполин с загадочным названием Гайманова могила.

    К лету 1969 года экспедиция, которой руководил киевский археолог В. И. Бидзиля, раскопала 22 малых кургана. Все они оказались ограбленными. Это не вселяло больших надежд и по отношению к Гаймановой могиле: опыт показывал, что главной приманкой для грабителей всегда были именно большие курганы. Ну а здесь, где даже малые курганы не были обойдены их вниманием, вообще не стоило надеяться на то, что стоявший рядом исполин окажется нетронутым. Правда, до тех пор, пока курган не раскопан полностью, любые заключения были бы преждевременными…

    Рассудив таким образом, В. И. Бидзиля приступил к исследованию Гаймановой могилы. Курган представлял собой огромную насыпь высотой более 8 м; диаметр его превышал 70 м. Слой за слоем снимали бульдозеры землю с огромной шапки кургана. На глубине 4 м от вершины открылась кольцевая стенка из огромных, вертикально вкопанных в землю известняковых плит, сооружённая для предотвращения оползания насыпи. Ниже, на уровне поверхности, были найдены следы заупокойной тризны: лошадиные и бараньи кости, раздавленные амфоры, остатки уздечных наборов, наконечники стрел… Обнаружился и грабительский лаз — он вёл прямиком в погребальную камеру. Она располагалась на глубине 8 м от уровня материка, и как и следовало ожидать, была полностью обчищена ещё в древности. Лишь несколько десятков разбросанных мелких золотых украшений да золотой перстень, в спешке обронённый грабителями, свидетельствовали об огромных богатствах, некогда находившихся в камере. По всей видимости, здесь были похоронены четыре знатные особы, вероятнее всего, двое мужчин и две женщины. Больше ничего определённого сказать было невозможно.

    Казалось, что работы завершены. Но уже перед самым отъездом археологов ждал сюрприз. Один из сотрудников экспедиции, Борис Мозолевский, зачищал земляную стенку камеры, как вдруг глина под его ножом неожиданно, легко поддалась. «Здесь что-то есть!» — воскликнул Мозолевский. В стене обнаружился тайник с абсолютно нетронутым драгоценным содержимым…

    Сокровища лежали горизонтальными рядами: наверху — деревянная чаша с золотой обивкой, ниже — серебряный килик и чашечка, под ними — ещё две деревянные чаши, обитые золотыми пластинами, под чашами — серебряный ритон с золотым раструбом и наконечником в виде головы барана. Самые ценные вещи лежали на дне тайника: большой серебряный ритон с широким золотым орнаментированным раструбом и золотым наконечником, серебряная ритуальная чаша, в которую был помещён серебряный же кубок, и, наконец, самая замечательная находка, прославившая Гайманову могилу: серебряная с позолотой чаша ритуального назначения, украшенная широким фризом с рельефными изображениями шести фигур скифов.

    Основу композиции составляют парные сцены (одиночные фигуры, очевидно, выполняют вспомогательную роль в сюжете). На одной стороне чаши изображены два сидящих бородатых скифских воина, занятых мирной беседой. Роскошная одежда, парадное оружие, атрибуты высшей власти — плётка в руке одного из них и булава в руке другого — всё указывает на то, что перед нами представители высшей власти, скифские «цари». Фигуры, выполненные в технике высокого рельефа, позолочены; в серебре оставлены лишь лица и кисти рук.

    На противоположной стороне чаши — другая парная сцена. К сожалению, именно эта часть чаши сильнее всего пострадала от времени, поэтому изображения здесь не столь чётки и некоторые важные детали утеряны. Здесь также сидят два знатных скифских воина — пожилой и молодой, одетые в такие же роскошные костюмы и при парадном вооружении. У молодого на шее гривна, в правой руке он держит чашу — символ верховной власти, левая рука его вытянута в сторону собеседника. Пожилой воин протянул правую руку в сторону молодого, как будто передавая ему что-то.

    Под одной ручкой чаши изображён стоящий на коленях молодой скиф, припавший ртом к бурдюку с вином, под другой помещён пожилой воин, также стоящий на коленях; одной рукой он держится за лоб, а другой сжимает что-то на земле…

    Может быть, на чаше из Гаймановой могилы изображён какой-то сюжет из скифского эпоса. Истолкование его весьма затруднительно. Высказывалось предположение, что на чаше, возможно, изображены могущественные степные владыки, съехавшиеся для заключения вечного мира между враждующими племенами. Однако как бы ни истолковывать сцены на чаше из Гаймановой могилы, они, несомненно, являются выдающимся произведением греческой, или «греко-скифской», торевтики. Очень реалистичные и индивидуальные, этнографически точные, они и обнаруживают глубокое и детальное знакомство художника с представителями различных слоёв скифского общества, скифским бытом.

    Пектораль из Толстой могилы

    Киевский археолог Б. Н. Мозолевский, нашедший знаменитую чашу из Гаймановой могилы, вскоре стал автором ещё одного выдающегося открытия.

    Ещё в 1964 году, при раскопках курганов неподалёку от Никополя, в 10 км от знаменитого Чертомлыка, его внимание привлёк огромный, высотой 9 и диаметром 70 м курган, именовавшийся местными жителями Толстой могилой (под таким же названием в своё время был известен и Чертомлыцкий курган). Он весьма заинтересовал Мозолевского, но заняться им долгое время не удавалось, отвлекали другие дела. Имелись и сомнения: а скифский ли это курган? Ведь ещё в 1964 году археолог А. И. Тереножкин, использовавший метод ручного бурения курганов для определения их возраста, пробил на Толстой могиле две скважины. В них не оказалось следов глины — верного признака скифской могилы.

    Наконец, Мозолевский решил попытать счастья. В феврале 1971 года он пробурил на Толстой могиле две повторные скважины. Результат — тот же, что и семь лет назад: глины не было. Но, как позже вспоминал сам Мозолевский, «вопреки всякому здравому смыслу, несмотря на каторжную усталость», он решил пробить ещё одну скважину — последнюю. И на глубине 7 м появилась глина! Повторное бурение окончательно подтвердило, что Толстая могила — скифский курган.

    Мозолевский приступил к подготовке экспедиции. Начальный этап раскопок был невероятно напряжённым — громада кургана состояла из 15 тысяч кубометров земли. Когда насыпь была удалена, выяснилось, что под ней находились две гробницы в виде глубоких катакомб: центральная и боковая. Курган был окружён широким рвом, в котором после частичной расчистки были обнаружены следы грандиозной заупокойной тризны: множество костей животных — лошадей, диких свиней, оленей, десятки разбитых винных амфор. По этим остаткам удалось установить, что общий вес съеденного на поминках мяса составлял около 6500 кг, а если принять очень вероятное допущение, что в нераскопанную часть рва были сброшены кости примерно такого же числа животных, что и в исследованную, — то целых 13 тонн. Такого количества мяса должно было хватить примерно на 3 тысячи человек. Возможно, поминки на Толстой могиле продолжались не один день.

    Исследование погребений начали с боковой гробницы. Вскоре открылся заполненный чернозёмом ход. Неужели могила ограблена? Ведь именно так обычно выглядели грабительские ходы… Но на этот раз опасения оказались напрасными: обнаруженный ход был входом в гробницу, выкопанную уже после насыпки кургана над центральным захоронением. Однако пока это выяснилось, археологам пришлось немало поволноваться.

    Дальнейший ход событий Б. Н. Мозолевский описывает так: «Когда экспедиция уехала отдыхать, я снова спустился в гробницу и тыкался по ней до тех пор, пока в одной из стен не обнаружил вход в хозяйственную нишу, в глубине которой лежали явно не потревоженные никем кости от жертвенной пищи и бронзовая посуда. Конечно, это ещё не могло быть свидетельством целости склепа, но вера моя окрепла».

    На следующий день на курган приехал директор Орджоникидзевского горно-обогатительного комбината. «Он долго подшучивал над нашей незадачливостью, уверяя, что могила разграблена. Тогда я не выдержал, — рассказывает Б. Н. Мозолевский. — Пожалуйста, копайте здесь, и сейчас вы найдёте золото… Григорий Лукич отмахнулся от меня, как от сумасшедшего, и копать не стал. Вскоре он снова принялся за своё. Тогда я взял нож и начал копать в указанном им месте. Через несколько секунд в моей руке была золотая бляха. Рядом с ней лежали вторая, третья…»

    В склепе оказалось совершенно не потревоженное погребение молодой скифской «царицы». Наряд её был самым богатым из всех, когда-либо открытых в скифских курганах. Всё здесь блестело золотом: головной убор был расшит крупными золотыми пластинами, золотые бляхи украшали и всю её одежду, и башмачки. Не менее богатыми были и украшения: на шее — массивная золотая гривна весом в 478 г, украшенная на концах семью фигурками львов, крадущихся за молодым оленем. На висках — крупные золотые подвески с изображением сидящей с поднятыми руками богини; на руках — три широких золотых браслета. Каждый палец рук «царицы» был унизан золотым перстнем, а на одном пальце их было даже два.

    Рядом с «царицей» был погребён ребёнок, которому в момент смерти едва ли было больше двух лет. По-видимому, это был малолетний наследник престола. Он умер и был погребён позже матери, для чего в гробницу был прокопан второй вход. Похоронен царевич был в отделанном алебастром деревянном саркофаге. В изголовье стояли три драгоценных миниатюрных серебряных сосуда для питья вина: килик, ритон и кубок. В руке ребёнка был зажат большой золотой браслет — символ власти. В саркофаг был также положен пояс, расшитый золотыми пуговками, тоже символизировавший знатность погребённого. На шее — золотая гривна, в ушах — золотые серёжки, на безымянном пальце правой руки — маленький золотой перстенёк. Весь скелет малолетнего царевича был усеян золотыми бляшками, украшавшими одежду.

    Вместе с царицей и царевичем были похоронены их убитые слуги: девочка-служанка, «кухарка», воин-«охранник» и «возничий» (так они названы по сопровождавшим их атрибутам). Картина их расположения в могиле ужасна: руки — неестественно вывернуты, словно выкручены, ноги — неестественно раскинуты. Особенно потрясает рука воина: пальцы судорожно сжаты и впились в землю — очевидно, он был ещё жив, когда его бросили в могилу, и агония продолжалась в уже засыпанном подземелье.

    Когда исследование боковой гробницы было завершено, археологи приступили к раскрытию центрального погребения, где, по-видимому, был похоронен царь. То, что в нём уже успели побывать грабители, было ясно с самого начала: туда вёл лаз протяжённостью 22 м. Грабители точно рассчитали направление и вышли как раз на угол погребальной камеры. Но к тому времени свод камеры и коридора-дромоса, ведшего в неё, уже частично обвалился, и грабителям пришлось выбирать сокровища из-под осыпавшейся земли.

    В погребальной камере царило полное разорение. Хотя здесь оставалось ещё немало золотых нашивных бляшек и пуговок от парадной одежды царя, всё самое ценное — парадная утварь, украшения, оружие и т. д. — было унесено грабителями. И тем не менее самые сенсационные находки, принёсшие Толстой могиле всемирную славу, были сделаны именно здесь, в центральной гробнице! (Забегая вперёд, скажем, что Толстая могила оказалась богатейшим из всех известных в настоящее время скифских царских курганов. Вес золотых изделий, найденных в нём — 4,5 кг, — намного превышает вес золота, найденного в Куль-Обе, до того считавшемся самым богатым курганом.)

    По всей видимости, грабители очень хорошо, даже слишком хорошо знали все детали скифского царского погребального обряда. Им было известно традиционное расположение всех ценных вещей в могилах: парадное оружие должно было лежать рядом с покойным, шейные украшения — на шее, сосуды — в головах и т. д. И они искали их именно там, где им надлежало быть.

    Свод камеры и ведшего в неё коридора-дромоса к тому времени уже частично рухнули. Обвалившуюся землю в погребальной камере грабители перерыли, а вот землю в дромосе ворошить не стали — по регламенту похорон ценных вещей там быть не должно. Но они ошиблись!

    В дромосе, совсем рядом со входом в погребальную камеру, в 30 см от неё, лежал меч с обложенной золотом рукоятью, в ножнах, также покрытых золотой обкладкой с рельефными украшениями. Обкладка ножен меча украшена изображениями в скифском «зверином стиле»: сценами борьбы животных. Под перекрестьем меча в геральдической позе стоят дерущиеся петухи — совершенно новый и необычный сюжет в скифо-античном искусстве. Ниже фантастический грифон, раздирающий оленя, лошадь, на которую сзади напал лев, а спереди грифон, ещё ниже — напавший на оленя леопард, и, наконец, поединок льва и леопарда… На выступе для подвешивания меча к портупее изображён фантастический рогатый львиноголовый грифон, хвост которого оканчивается змеиной головой. Изображения животных очень реалистичны, полны динамики, они очень чётки: проработаны мельчайшие детали.

    Ещё ближе к камере, у самого входа Б. Н. Мозолевский нашёл неслыханное сокровище: золотую пектораль — царское парадное нагрудное украшение. Грабители не докопали до неё всего каких-нибудь десять сантиметров! Это поистине гениальное творение античной торевтики ныне получило мировую известность.

    Вес пекторали составляет 1150 г, диаметр — 30,6 см. Она состоит из четырёх жгутообразных трубок, скреплённых на концах обоймами, к которым при помощи штифтов прикреплены изящные плетёнки, также заправленные в орнаментированные обоймы с наконечниками в виде львиных голов. Трубки делят пектораль на три полукруглых яруса. Средний заполнен растительным орнаментом, нижний и верхний — многочисленными скульптурными изображениями.

    В нижнем ярусе — сцены борьбы животных: в центре — три сцены терзания коней грифонами, по бокам — лев и леопард, нападающие на оленя и на дикого кабана, погоня собак за зайцами и, наконец, по два сидящих друг против друга кузнечика.

    Наибольший интерес представляет верхний ярус. Здесь помещены изумительные тонкости исполнения сцены мирной жизни скифов. В центре — два обнажённых по пояс скифа, снявшие свои гориты с луками, шьют меховую рубаху. Лица и причёски их настолько отличны, что можно предполагать в них представителей разных этнических групп. Гордые лица и повязка на голове одного из них выдают племенных вождей, «царей». Не символизируют ли совместное шитьё одной рубахи, безоружность и весь окружающий фон союз двух прежде враждовавших племён? По обе стороны этой сцены — мирно стоящие животные с детёнышами, жеребёнок, сосущий кобылу, телёнок — корову, юный скиф, доящий овцу, и другой, сидящий. Одной рукой он держит амфору, в другой что-то зажато. Возможно, он намеревается заткнуть амфору со слитым в неё надоенным молоком. Картина завершается летящими в разные стороны птицами.

    Композиция, заполняющая верхний ярус, безусловно имеет сложное символическое значение, пока неразгаданное. Но в основе её несомненно лежат реальные образы, переданные с удивительным мастерством и изяществом, образы людей, занятых повседневными привычными делами, и животных, характерных для скифского стада. Каждая из миниатюрных скульптур пекторали является подлинным шедевром, а вся она в целом — непревзойдённым творением выдающегося греческого мастера, жившего в одном из городов Северного Причерноморья в первой половине — середине IV века до н. э.

    «Развёрнутой симфонией о жизни в представлениях скифского общества» назвал пектораль её первооткрыватель Б. Н. Мозолевский. За короткое время своей второй жизни она уже совершила триумфальное шествие по многим странам и континентам, не оставив равнодушным никого, кому посчастливилось любоваться ею. Ныне пектораль из Толстой могилы хранится в Музее исторических драгоценностей Украины в Киеве.

    Сокровища курганов Меотиды

    Скифская культура распространялась не только на Северное Причерноморье. Это была культура огромного мира кочевых и полукочевых племён, в I тысячелетии до н. э. обитавших на Кубани, на Алтае и в Южной Сибири — словом, на территории, простирающейся от Дуная до Великой Китайской стены. На юге и юго-западе эта культура соприкасалась с античной, на западе — с культурой кельтов, а на востоке — с культурами Средней Азии и Китая.

    В сферу культурного влияния скифов входили и их ближайшие соседи — племена меотов, относившиеся к иберо-кавказской языковой семье. В I тысячелетии до н. э. они обитали на территории Прикубанья и Восточного Приазовья. Античные авторы впервые упоминают об этом народе в VI веке до н. э.

    Остатками обширного скифо-меотского наследия являются сегодня многочисленные курганы, разбросанные по всему Северному Кавказу. Их раскопки дали археологам богатейший материал. Здесь были найдены многие выдающиеся произведения искусства, ныне хранящиеся в Государственном Эрмитаже и других российских музеях.

    В недрах громадного — высотой более десяти метров — Майкопского кургана археологи обнаружили богатейшее погребение конца III — начала II тысячелетия до н. э. Это погребение содержало множество художественных произведений, в том числе бусы из сердолика и бирюзы, происходящие из Передней Азии. Над прахом покойника был водружён балдахин (ныне хранящийся в Эрмитаже), украшенный нашивными бляшками в виде львов и бычков, полотнище которого держалось на серебряных столбиках с литыми из золота фигурками бычков. Эти удивительно реалистические фигурки, вероятно, выполнены талантливым местным мастером и свидетельствуют о высоком художественном уровне скифо-меотской культуры. В то же время нашивные бляшки явно исполнены либо в самой Месопотамии, либо под влиянием месопотамского искусства.

    Один из прославленнейших шедевров, найденных на земле древней Меотиды — небольшая (35,1 x 22,5 см) золотая фигура оленя из кургана у станицы Костромская (VI в. до н. э.). Это рельефная пластина некогда украшала круглый железный щит, найденный в погребении вождя. Образ оленя был связан у скифов с представлением о солнце, свете. Вся фигура оленя подчинена особенному, напряжённому ритму. В ней нет ничего случайного, лишнего; трудно представить себе более законченную, продуманную композицию. Зверь словно застыл, насторожённо прислушиваясь к малейшему шороху, но в нём такой порыв, такое стремление вперёд, что кажется, будто его подняло с земли и он летит как стрела, рассекая воздух. Всё в этой фигуре условно и в то же время предельно реалистично. Мы даже не замечаем, что у оленя не четыре ноги, а две, так плотно поджатые друг к другу, что создают впечатление четырёх.

    Ещё одна знаменитая находка — золотая пантера из кургана близ станицы Келермесской. Как и её «современник», олень из Костромского кургана, эта пантера служила украшением щита. Фигура зверя стилизована, причём условность доходит до того, что хвост и лапы, в свою очередь, украшены фигурами свернувшихся хищников. И, однако, выразительность звериного образа такова, что эту бляху следует признать произведением не только декоративного, но и изобразительного искусства.

    Очень интересные находки были сделаны близ адыгейского аула Уляп, где археологическая экспедиция под руководством А. М. Лескова исследовала комплекс меотских курганов и святилищ IV века до н. э. Одно из святилищ оказалось особенно богатым: помимо многочисленных костей, здесь были найдены бронзовые котлы, античные амфоры, орудия труда, детали конского убора, предметы вооружения, разнообразные золотые украшения. Среди последних особенно выделяются две крупные золотые пластины, изображающие шагающих оленей. Уляпские олени — один из лучших образцов скифо-меотского звериного стиля. Голова, гордо посаженная на могучей шее, увенчана ветвистыми рогами, удивительно пропорциональное тело зверя на длинных стройных ногах как бы устремлено вперёд. Реалистическая трактовка фигур животных сочетается с условно переданными рогами в виде стилизованных головок грифонов.

    Самыми значительными находками из этого святилища стали два скульптурных навершия, когда-то, вероятно, увенчивавших древки штандартов или бунчуков. Одно из них изображает лежащего кабана с вытянутым вперёд рылом. Фигура сделана из двух массивных штампованных серебряных пластин, соединявшихся с помощью серебряных гвоздиков с золотыми шляпками. Пластины с изображениями кабана в скифском искусстве не редкость, однако навершия в виде кабана ранее известны не были. Точно так же до сих пор археологам не встречалась круглая скифская скульптура, причём созданная с применением разных материалов и технических приёмов — штамповки, гравировки, пайки. Поэтому находку в Уляпе следует считать уникальной.

    Второе навершие изображает оленя — уже известный скифский символ солнца. Голову оленя, посаженную на стройную длинную шею, увенчивают массивные ветвистые рога. Эта скульптура, созданная без всякой условности и стилизации, отличается редкой выразительностью и представляет собой один из лучших образцов скифо-меотского искусства.

    На ритуальной площадке, расположенной на вершине одного из уляпских курганов, был обнаружен целый комплекс находок: три бронзовых античных сосуда, серебряная чаша, золотые гривна и бляшки, два богато украшенных ритона — золотой и серебряный. Золотой ритон, основание которого украшает скульптурное изображение головы пантеры, судя по ряду деталей, был привезён из Ирана или Малой Азии. Второй ритон, серебряный, увенчивает крылатый конь Пегас. Его крылья, грива, ремни оголовья и ряд других деталей щедро позолочены, глаза некогда были инкрустированы янтарём. Среднюю часть сосуда опоясывает позолоченный фриз, на котором неизвестный художник изобразил в технике рельефа сцены из древнегреческого мифа о борьбе богов и гигантов. В числе противоборствующих персонажей легко узнаются Зевс-громовержец, Гермес с кадуцеем в левой руке, бог-кузнец Гефест. Судя по всему, ритон был создан не позднее середины V века до н. э., в эпоху расцвета античной культуры. Эта находка принадлежит к числу уникальных произведений древнего искусства, обнаруженных на территории России.

    Скифы оставили в истории мировой культуры заметный и самобытный след. Но ни один из народов не уходит с исторической сцены бесследно. Его культурное наследие переходит к его преемникам, в конечном счёте становясь достоянием всего человечества. Отголоски скифо-меотской культуры сегодня можно встретить у разных народов Северного Кавказа, среди которых в первую очередь следует назвать осетин — ираноязычный народ, родственный если не самим скифам, то близким к ним племенам.

    СОКРОВИЩА ИЗ МОРСКИХ ГЛУБИН

    Клад с «Ле Шамо»

    В начале июля 1725 года французский фрегат «Ле Шамо» вышел в море из порта Рошфор и взял курс к берегам Канады. Рейс этот был не вполне обычен: на борту фрегата находился новый губернатор Квебека Труа-Ривьер, направлявшийся к месту службы. Его сопровождала группа чиновников колониальной администрации, а в трюме, помимо обычного груза — скота, овощей, одежды, оружия и т. п., находилась весьма солидная сумма: 116 тысяч ливров золотом.

    Из-за встречных ветров переход через Атлантику продолжался значительно дольше, чем намечалось, и только в конце августа моряки увидели землю. Это был остров Кап-Бретон. 25 августа начался невиданной силы ураган. Но опытному капитану Сен-Жаме удалось увести судно из эпицентра шторма, и к утру следующего дня от надёжной бухты островка Порта-Нова его отделяло всего десять миль. Однако пройти эти десять миль «Ле Шамо» так и не удалось: маневрируя, корабль налетел на подводные камни (которые по сей день называются рифами Шамо). Жители прибрежных деревушек Бален и Пти-Лоррен нашли на берегу лишь обломок мачты с обрывками французского флага…

    Вечером того же дня губернатор и комендант крепости Луибур, прибывшие на место катастрофы, стали очевидцами последнего акта трагедии — в бухте Кельпи всплыли десятки тел. А вот малейших следов груза, ради которого и были, собственно, затеяны поисковые работы, обнаружить не удалось, хотя корабль погиб в двух шагах от берега и затонул на небольшой глубине. Все были уверены, что для опытных ныряльщиков обнаружить сундуки с золотом не составит особого труда. Стихия, однако, внесла свои поправки: штормовая погода надолго задержала поиски, а когда они возобновились, с морского дна удалось поднять лишь несколько пушек и якорей. Золото исчезло бесследно.

    Так закончилась первая и последняя попытка французских властей спасти сокровища «Ле Шамо». В последующие 200 лет о них вообще не вспоминали. Лишь с начала XX века на место крушения фрегата пришли первые экспедиции. В 1961 году ныряльщику-любителю Алексу Сторму, голландцу по происхождению и художнику по профессии, повезло сразу: в первый же день он обнаружил кучи заржавевших ядер и несколько пушек. В следующее погружение Сторм нашёл под кучей пушечных ядер французскую серебряную монету. Третья попытка увенчалась обнаружением бюста Людовика XV с датой «1724». Но на этом всё и закончилось. Сколько ни ныряли Сторм и его товарищи, море не вознаградило их больше ничем.

    Сторм вернулся в бухту Кельпи спустя четыре года. На сей раз его сопровождали два опытных специалиста: картограф Дэвид Макичерн и штурман Харви Маклеод. В их распоряжении был неведомо откуда взявшийся чертёж фрегата (французские архивы долго и безуспешно требовали его возвращения) и специально оборудованная яхта «Мэрилин-Б11». Бухта была разделена на условные квадраты, каждый из которых последовательно обшаривали ныряльщики. К июню 1965 года им удалось поднять со дна новые детали корпуса фрегата. Изучение этих обломков показало, что искать надо совсем в другом месте! У рифа Шамо было обнаружено 26 пушек — все с верхней палубы. Остальных 22, располагавшихся на нижней палубе, не было и в помине. Было решено, что они, равно как и золото, лежат на значительно большей глубине. И первое же обследование более глубоководной части бухты подтвердило правоту исследователей: теперь в их распоряжении были все 48 орудий «Ле Шамо».

    Казалось, путь к вожделенным сокровищам открыт. Но взятый было след сразу же оборвался. Тогда спасатели обратили своё внимание на побережье, где искать сокровища до сих пор ещё никому не приходило в голову. Их усилия были вознаграждены: именно здесь, среди острых как бритва камней, были обнаружены новые следы крушения «Ле Шамо», в том числе несколько золотых луидоров с профилем Людовика XV. Единичные находки вскоре сменились целыми россыпями. Сторм и Макичерн с огромным трудом втаскивали в шлюпку рюкзаки, полные золотых монет… Общая стоимость найденного была определена по самым скромным меркам в 300 тысяч долларов.

    Океан раскрывает тайны

    Сокровища затонувших кораблей… Скольким поколениям кладоискателей тревожили они воображение, сколько легенд рассказывают о них! Наверное, если сложить в уме все легендарные сокровища, якобы таящиеся в океанских безднах, то их общий вес намного превысит вес золота, добытого на Земле за всю историю человечества. Но, несмотря на фантастичность многих свидетельств о подводных кладах, их продолжают искать. И — находят. Наверное, самой громкой находкой XX века стали сокровища испанского галеона «Нуэстра Сеньора де Аточа», затонувшего в 1622 году у побережья Флориды.

    Однажды Мэлу Фишеру — известнейшему американскому искателю сокровищ, получившему титул «короля кладоискателей», — несказанно повезло. Во главе группы подводников из компании «Трэжерс Сэлворз инкорпорейтед» он в 1963 году нашёл ценности с затонувшего около полуострова Флорида испанского корабля. Поднятые со дня моря ценности потянули на несколько миллионов долларов. Но кладоискатели не успокоились. Внимание Мэла Фишера привлекла судьба другого испанского галеона — «Нуэстра Сеньора де Аточа».

    Последнее плавание «Аточи» трагически завершилось 6 сентября 1622 года. Огромный корабль разбился на рифах у побережья Флориды, унеся с собой 264 человеческих жизни. Спастись удалось лишь пятерым. Из распоротого брюха галеона высыпалось 47 тонн золотых и серебряных монет и слитков. Они усеяли морское дно на протяжении более 50 миль…

    Странное совпадение: Мэл Фишер тоже родился 6 сентября. Только спустя почти 300 лет после гибели «Аточи». Позже будут говорить о некоей мистической связи, соединившей легендарного ныряльщика и не менее легендарный корабль. Как бы то ни было, Мэл Фишер на протяжении почти двух десятилетий был обуреваем мечтой отыскать сокровища «золотого галеона». Все его предыдущие погружения, поиски, удачи и неудачи служили лишь этапами на пути к заветной цели. Все свои находки, включая сокровища «Санта-Маргариты», он обращал в капитал и вкладывал этот капитал в мечту…

    На пути к цели его ждали не только чувствительные неудачи, ной настоящие трагедии. Самым большим ударом для Мэла Фишера стала гибель его сына Дирка. Вместе с ним погибла жена Дирка и ещё один член команды. Это произошло 20 июля 1975 года, во время поисковых работ на месте гибели «Аточи».

    Возможно, кто-то на месте Фишера опустил бы руки. Но неутомимый искатель упрямо продолжал верить в свою звезду. В сущности, ему уже не оставалось ничего другого: все мосты были сожжены, и впереди его ждали либо трагическая судьба Дирка, либо… «Аточа»!

    Знаменитый Генеральный архив Индии в Севилье — Настоящий кладезь сокровищ (для тех, кто понимает, конечно). Сорок тысяч связок старинных документов, миллион единиц хранения в мельчайших подробностях рассказывают об истории открытия и освоения испанцами Нового Света, об их 400-летнем колониальном правлении обширными территориями за океаном. В этом море информации, каждая крупица которой имеет самостоятельную ценность, Мэлу Фишеру предстояло отыскать одну-единственную крохотную каплю: документы, повествующие о последнем рейсе галеона «Нуэстра Сеньора де Аточа»…

    …В XVII столетии Испания продолжала владеть почти половиной планеты, однако экономика огромной империи испытывала большие трудности. Метрополия всё более и более становилась зависимой от налогов на товары из Центральной и Южной Америки, а заокеанские колонии остро нуждались в товарах, произведённых в Испании. Хотя тяжелогружёные корабли ежегодно пересекали Атлантику с запада на восток, привозя в Испанию золото, серебро, драгоценные камни и сельскохозяйственное сырьё, те, кто добывал эти сокровища, фактически прозябали в нищете — взамен они получали лишь жалкие крохи. Бо́льшая часть населения метрополии жила не лучше: в то время как королевский двор в Мадриде ослеплял своей роскошью, окраины испанской столицы и других городов были переполнены безработными нищими и бродягами. Практически монопольно распоряжаясь сокровищами огромного Американского континента, испанское правительство сумело довести государство фактически до банкротства. Непомерный рост материального богатства не только не укрепил экономику Испании, но наоборот — ускорил её экономический крах. Поразительно, но эта самая богатая страна мира в XVII веке одновременно сумела стать и самой нищей страной!

    Чтобы удержать империю на плаву, Испания наложила 20 %-ный налог на доходы от заокеанской торговли. Это, однако, мало помогло. Между тем соседние державы, как стервятники, почуявшие падаль, закружили над быстро дряхлеющей империей. В годы Тридцатилетней войны (1618–1648) к традиционным противникам Испании — Англии и Франции — присоединилась ещё и Голландия. Иностранные каперы нападали на возвращавшиеся из заокеанских колоний суда. Ущерб от действия пиратов был более чем чувствителен для королевской казны. Испания всё чаще была вынуждена прибегать к иностранным займам, а заёмщики — крупнейшие европейские банки — всё чаще выдвигали права на поступающее из Мексики и Перу серебро. Между тем поток драгоценного металла всё более и более превращался в тонкий ручеёк…

    Одиночные корабли уже давно не рисковали пересекать Атлантику. Вместо этого ежегодно ранней весной от берегов Испании отчаливали многочисленные конвои. Сбившись в плотную группу, торговые суда шли под охраной больших военных кораблей, получивших название галеонов.

    Появившийся в XVI столетии (первое упоминание о нём относится к 1535 г.) галеон представлял собой наиболее совершенный тип парусного судна. Форштевень, сильно изогнутый и вытянутый вперёд, имел резные украшения и по форме напоминал форштевень галер. На самых крупных галеонах иногда ставили четыре мачты, но большинство галеонов имело три мачты, с квадратными парусами на передней мачте, треугольным парусом на бизань-мачте и небольшим квадратным парусом на высоко поднятом бушприте. Носовая надстройка была отодвинута назад и не нависала над форштевнем. Кормовая надстройка, высокая и узкая, размещалась на срезанной корме и имела несколько ярусов, где размещались жилые помещения офицеров и пассажиров. Длина испанских галеонов составляла около 100–150 футов, а ширина 40–50 футов. Грузоподъёмность галеонов, ходивших через Атлантический океан, составляла примерно 600 тонн. Манильские галеоны, ходившие из Манилы (Филиппины) в Акапулько (Мексика), были крупнее, шире, грузоподъёмность некоторых достигала 2000 тонн.

    Через некоторое время в конструкцию корабля ввели бак, что увеличило высоту тщательно разработанной декоративной кормовой надстройки. Из-за этого, а также из-за небольшой осадки, более поздние галеоны стали довольно неустойчивыми и громоздкими. В зависимости от водоизмещения галеоны строились с числом палуб от двух до семи. Борт судна от киля к грузовой ватерлинии имел большой развал, а к верхней палубе — завал. Тем самым увеличивалась грузоподъёмность, затруднялся переход с судна на судно во время абордажа, смягчалась сила удара волн о борт, поскольку волна отражалась вверх и корпус не испытывал её прямого удара, и, наконец, повышалась остойчивость, так как орудия перемещались ближе к диаметральной плоскости судна и тем самым уменьшался кренящий момент.

    Среди недостатков галеона следует отметить низкую скорость, трудность управления и неспособность идти прямо против ветра или крутым бейдевиндом. Эти корабли были более медленны и неповоротливы, чем бригантины и шлюпы, используемые врагами Испании, но зато несли чрезвычайно мощное артиллерийское вооружение. Большие размеры галеона и наличие тяжёлых пушек делали довольно трудной прямую атаку на него. Мало кому из морских разбойников посчастливилось захватить подобный корабль.

    На вооружении ранних галеонов имелось до 30 орудий калибра от 3-фунтовых (6 см) до 50-фунтовых (19 см) и значительное количество (до 100) переносных мушкетонов для стрельбы через бойницы с галереи кормовой надстройки и верхних этажей носовой надстройки. Именно на галеоне впервые орудия были установлены и над, и под главной палубой, что привело к появлению батарейных палуб: орудия стояли по бортам и стреляли через порты. На поздних галеонах количество артиллерии было увеличено до 50–80 орудий. Сконцентрированная бортовая батарея давала возможность направить мощный залп по неприятелю.

    Испанцы использовали тяжеловооружённые галеоны для перевозки больших грузов на дальние расстояния. Каждый год один или два манильских галеона перевозили ценные товары с Филиппин в Акапулько. Ежегодно Казначейский флот вывозил перуанские и мексиканские ценности из Карибского моря в Испанию. Во главе конвоя шёл галеон-«капитано», который вёл всю группу, а замыкал строй кораблей, галеон-«альмиранте», защищавший конвой с тыла.

    В Карибском море флот разделялся на несколько отдельных групп. Одни корабли шли в Портобельо и Картахену, чтобы принять на борт золото и серебро из Перу, Эквадора, Венесуэлы и Колумбии. Другие шли в Гавану за медью, третьи — за грузом индиго в Трухильо. Местом сбора всего флота служила Гавана. К июлю сюда со всех карибских портов стекались тяжелогружёные корабли. Здесь они вновь выстраивались в боевой порядок и, предводительствуемые галеоном-«капитано», брали курс на Испанию. По традиции, драгоценные металлы грузились только на большие и хорошо вооружённые галеоны; более мелкие торговые суда несли на борту грузы менее ценные.

    В то лето 1622 года всё было так же, как и всегда. Испанский флот благополучно пересёк океан и разделился на несколько отрядов. Семь галеонов, охранявших конвой, включая «Санта-Маргариту», остались в Порто-Доминго (о. Гаити). Другой отряд, во главе с «Нуэстра Сеньора де Аточа», отправился к Панамскому перешейку и 24 мая бросил якорь в гавани Портобельо. Шестнадцать меньших судов разошлись на погрузку в различные карибские порты, а третий отряд галеонов двинулся к Картахене (Колумбия). Здесь корабли приняли на борт большой груз золота и серебра и 21 июля встретились со вторым отрядом в Портобельо. 27 июля галеоны подняли якоря и взяли курс на Кубу. К 22 августа вся флотилия собралась в Гаванском порту. Сюда же от берегов Мексики пришёл так называемый «флот Новой Испании», доставивший в Гавану груз мексиканского серебра.

    Испанские адмиралы были встревожены: до Гаваны дошли слухи о том, что в водах Карибского моря появился большой голландский флот. Командующий «флотом Новой Испании» обратился к главному начальнику маркизу Кардерейте с просьбой разрешить ему немедленно идти в Испанию. Маркиз такое разрешение дал, но при условии, что бо́льшая часть слитков и монет останется в Гаване; их перегрузят на галеоны, и таким образом сокровища окажутся под более надёжной защитой.

    «Флот Новой Испании» ушёл, а маркиз Кардерейта остался в Гаване, дожидаясь прихода последних судов. Вскоре вся флотилия была налицо, и утром 4 сентября 28 тяжелогружёных кораблей выстроились на гаванском рейде, готовясь отправиться в далёкое и опасное плавание. Маркиз Кардерейта поднял свой флаг на ведущем судне, галеоне-«капитано» «Нуэстра Сеньора Канделария». Основная часть мексиканского серебра и золота была погружена на галеоны «Санта-Маргарита» и «Нуэстра Сеньора де Аточа». Вооружённая 20 огромными бронзовыми пушками «Аточа» шла в качестве замыкающего — галеона-«альмиранте», следуя в хвосте медлительных торговых судов.

    На следующий день, 5 сентября, погода заметно испортилась, небо затянули низкие тучи. К середине дня разыгрался настоящий шторм. По морю катились огромные валы. Марсовые сквозь пелену дождя с трудом могли разглядеть впереди идущие корабли. Волны бросали неповоротливые галеоны из стороны в сторону, как щепки. На глазах у всей команды и пассажиров «Аточи» идущий впереди «Нуэстра Сеньора де Консолясьон» неожиданно опрокинулся и исчез в морской пучине…

    Ночью ветер переменил направление и отнёс испанский флот на север, к берегам Флориды. Перед рассветом «Канделария» и 20 других судов конвоя прошли мимо западного побережья островов Драй-Тортугас. Четыре корабля, оторвавшиеся от основной группы, включая «Аточу» и «Санта-Маргариту», буря забросила восточнее, к цепочке островов Флорида-Кис. Рассвет застал их у какого-то низкого кораллового атолла, заросшего мангровыми деревьями. Огромные волны 5-метровой высоты, как игрушку, перебросили «Санта-Маргариту» через коралловый риф. С борта «Маргариты» капитан дон Бернардино Луго с бессильным отчаянием наблюдал, как команда «Аточи» борется за спасение корабля. Моряки бросили якорь, надеясь зацепиться за риф, однако огромная волна неожиданно приподняла корабль и со всего маху бросила его прямо на риф. Раздался ужасающий треск, рухнула грот-мачта. В этот же момент другая волна легко сняла полуразбитый корабль с рифа и понесла его на глубину. Вода хлынула в огромные пробоины, и «Аточа» в мгновение ока пошла ко дну. С борта «Маргариты» было видно, как три испанских моряка и два чёрных раба, судорожно вцепившись в болтающийся на волнах обломок грот-мачты, пытаются вырваться из объятий смерти… Их подобрало только наутро следующего дня судно «Санта-Крус». Ураган, разметавший испанский флот, причинил немало бед: 8 из 28 кораблей трансатлантического конвоя пошли на дно, погибло 550 человек, потерян бесценный груз на сумму более двух миллионов песо. Для сравнения отметим, что за весь период 1503–1660 годов Испания вывезла из Америки драгоценных металлов на сумму 448 миллионов песо, то есть около 2,8 млн. песо в год. Таким образом, речь шла о потере почти всего годового дохода королевства!

    Уцелевшие корабли поспешили вернуться в Гавану. Когда волнение на море утихло, маркиз Кардерейта отправил капитана Гаспара Варгаса с пятью кораблями на спасение «Аточи» и «Санта-Маргариты». «Аточа» была найдена быстро: галеон затонул на глубине 55 футов, и её бизань-мачта всё ещё торчала из воды. С затонувшего корабля испанцы сумели снять только две маленьких железных пушки, стоявшие на верхней палубе. Могучие бронзовые орудия остались на батарейной палубе. Орудийные порты были закрыты, а сами пушки прочно закреплены в предвидении шторма… От «Санта-Маргариты» вообще не осталось никаких следов. Впрочем, с этого корабля сумела спастись небольшая группа моряков — их Варгас подобрал на берегу залива Логгерхед. Здесь же стоял сильно потрёпанный штормом галеон «Нуэстра Сеньора де Росарио». Сняв с него груз, Варгас распорядился сжечь бесполезный корабль.

    В начале октября Варгас вновь вернулся во Флоридский залив в надежде спасти сокровища «Аточи». Однако на этот раз испанцы даже не смогли отыскать место гибели корабля — по всей видимости, пронёсшийся незадолго до этого очередной ураган окончательно похоронил корабль на дне морском. Варгас и его люди тщетно обшаривали дно баграми…

    В феврале следующего года к поискам «Аточи» и «Маргариты» присоединился сам маркиз Кардерейта. Он отлично понимал, какую ярость вызовет в Мадриде известие о потере всей годовой добычи мексиканских серебряных рудников и что ожидает в этой связи его самого. Ценой больших усилий со дна были подняты несколько серебряных слитков, но куда исчезли корпуса обоих погибших судов, так и осталось загадкой. В августе бесплодные поиски были прекращены. Кардерейта и Варгас вернулись в Испанию. Перед их отъездом географ Николас Кардона начертил подробную карту района гибели кораблей.

    Гибель «золотых галеонов» в 1622 году стала настоящей катастрофой для королевской казны. Для того чтобы финансировать продолжающиеся военные действия, Испания была вынуждена увеличить внешние займы. Были проданы несколько боевых галеонов, чтобы компенсировать хотя бы часть потерь, но и этого было недостаточно. Король распорядился: сокровища «Маргариты» и «Аточи» во что бы то ни стало должны быть найдены!

    В 1624 году на место крушения «золотых галеонов» прибыла поисковая партия во главе с капитаном Франсиско Нуньесом Мелианом. На протяжении двух лет она, используя медный 680-фунтовый водолазный колокол, пыталась отыскать пропавшие сокровища. Удача улыбнулась поисковикам лишь в июне 1626 года: ныряльщик, раб по имени Хуан Баньон, впервые поднял со дна слиток серебра с «Санта-Маргариты».

    В программу поиска то и дело вносили свои коррективы то ураганы, то набеги английских и голландских пиратов. Тем не менее за следующие четыре года команда Нуньеса Мелиана сумела извлечь из морской пучины 380 слитков серебра, 67 тысяч серебряных монет и 8 бронзовых пушек с «Санта-Маргариты». Но никаких следов «Аточи» так и не было найдено.

    За свои заслуги Мелиан был назначен губернатором Венесуэлы. Дальнейшие работы по поиску подводных сокровищ спорадически велись вплоть до 1641 года, однако никаких существенных результатов они так и не принесли. События последующих лет ознаменовали закат былой мощи Испании. Голландцы, англичане, французы постепенно вытеснили её с лидирующих позиций в Европе и взяли под свой контроль ряд бывших карибских владений Испании. В 1819 году Флориду купили Соединённые Штаты Америки. Тайна пропавших сокровищ «Аточи» и многих других «золотых галеонов» на долгие годы была забыта. Вновь вернулся к этой волнующей загадке лишь неутомимый искатель Мэл Фишер.

    — У меня оказалось больше терпения, методичности и… везения, — позже рассказывал Фишер. — Когда я слышу о всяких там тайнах, за которые с простаков дерут бешеные деньги, мне до слёз жалко этих наивных людей. Хочу предупредить всех, кто мечтает быстро разбогатеть, отправившись с аквалангом в тёплые моря. Жизнь охотника за сокровищами не имеет ничего общего с ореолом таинственности, романтики и прочей чепухи. Взять хотя бы меня. В общей сложности я провёл под водой не один месяц. Часы там тянутся бесконечно, работа однообразна и скучна, а тридцать пять ныряльщиков вечно недовольны нищенским жалованьем и моими бесконечными обещаниями. После долгих месяцев безрезультатных поисков в лучшем случае убеждаешься, что золото вовсе не светится соблазнительным колдовским огнём на дне моря. Сокровище раскатилось и разлетелось на мили. Если бы самописец вычерчивал на ленте жизнь подводного кладоискателя, получилась бы бесконечная, чуть волнистая линия с редкими всплесками. Ну а высокие пики на ней можно сосчитать на пальцах одной руки.

    Будущий «король кладоискателей» родился на Среднем Западе, окончил технический колледж и обосновался в Калифорнии, где открыл школу для аквалангистов, а при ней магазин снаряжения для подводного плавания. Но этот бизнес, хотя и прибыльный, не мог удовлетворить романтическую натуру Мэла, жаждавшую приключений. Для начала он принял участие в подводной экспедиции, которая отправилась к побережью Центральной Америки на поиски кладов. Эта экспедиция, хотя и не увенчавшаяся особым успехом, определила дальнейшую судьбу Фишера: он решил посвятить себя поиску подводных сокровищ.

    В 1963 году Фишер продал принадлежавшую ему собственность в Калифорнии и вместе с женой Долорес и четырьмя сыновьями перебрался на восточное побережье. На вырученные деньги он основал фирму «Трэжерс Сэлворз инкорпорейтед», штаб-квартира которой разместилась в городе Ки-Уэст на южной оконечности архипелага Флорида-Кис. Его компаньоном стал Кип Вагнер, такой же одержимый страстью кладоискательства романтик, как и Фишер. Они договорились, что тот будет работать бесплатно в течение года или до тех пор, пока не найдут сокровища.

    Увы, сделать это оказалось куда труднее, чем они рассчитывали. Главным препятствием стал песок. Покрытое им ровное дно было бы идеальным, если бы речь шла о поиске остовов затонувших галеонов. Но за столетия штормы и бури бесследно разметали их обломки. Поэтому ныряльщики решили сделать ставку на ценности, которые находились на испанских судах. И тут их ожидал неприятный сюрприз: добраться до твёрдого дна, где могли лежать тяжёлые предметы, было практически невозможно. Толстый слой подвижного песка за ночь засыпал траншеи, выкопанные днём.

    Выручила техническая смекалка Фишера. Он придумал оригинальное устройство, названное им «почтовым ящиком», которое позволяло сравнительно легко вести подводные раскопки на значительной площадки. Это был изогнутый цилиндр, крепившийся под гребными винтами катера и направлявший струю воды вертикально вниз. С помощью такого водомёта за девять минут вымывалась яма в тридцать футов шириной и десять футов глубиной. Там, где слой песка был тоньше, «почтовый ящик», словно гигантский веник, сметал его с выбранного участка дна. После его осмотра катер передвигался немного дальше, и операция повторялась.

    Первый год поисков был уже на исходе, когда упорство Фишера наконец-то дало результат. В мае 1964 года на очередном «подметённом» участке неподалёку от Форт-Пирс открылся настоящий ковёр из драгоценностей. Золотые и серебряные монеты устилали дно. За два дня Фишер поднял 1933 золотых дублона. Всего же в этот сезон спасатели собрали 2500 дублонов, стоивших целое состояние. Больше года «Трэжерс Сэлворз» вела работы возле Форт-Пирс. Когда же поток поступавших со дна монет превратился в жалкий ручеёк, спасатели не без сожаления покинули счастливое место.

    Теперь Фишер решил заняться поисками легендарных галеонов «Нуэстра Сеньора де Аточа» и «Санта-Маргарита». На помощь ему пришёл историк Юджин Лайонз, проделавший гигантскую работу в севильском Генеральном архиве Индии. Он разыскал отчёты о последнем плавании «Аточи», о подводных работах Франсиско Нуньеса Мелиана и о сокровищах, спасённых им с затонувших галернов, изучил множество старинных карт Флорида-Кис начиная с XVI века. Впрочем, эти поиски отнюдь не решили всех проблем. Главная из них — как прочесать сотни тысяч квадратных миль морского дна? Хотя в штате «Трэжерс Сэлворз» числилось 35 ныряльщиков-аквалангистов, даже для такой многочисленной команды это было нереально. Единственный выход — использовать катера, буксирующие на тросе магнитометры. Но галеоны затонули в открытом море, где нет неподвижных ориентиров. Значит, не исключено, что во время поисков какие-то участки могут остаться необследованными. Чтобы этого не произошло, Фишер предложил оригинальный метод: ставить в море по две навигационные вышки на расстоянии трёх миль одна от другой. Возвышаясь на 10–15 футов над водой, они посылали микроволновые сигналы, по которым катера точно определяли своё местоположение. Таким образом можно было гарантировать, что будет охвачен каждый дюйм морского дна.

    Фишер даже рискнул пойти на дополнительные, весьма значительные расходы, заказав снимки района поисков из космоса, аппаратуру для молекулярного анализа проб воды и даже подумывал о приобретении дельфинов, чтобы обучить их находить на дне золотые и серебряные предметы. По завершении всех подготовительных работ в 1970 году Мэл Фишер и его команда прибыли к месту крушения «Аточи» и «Санта-Маргариты». Увы, несмотря на прекрасное оснащение, долгие месяцы добыча кладоискателей ограничивалась лишь ржавыми консервными банками, бочками и обрывками металлических снастей. Но Мэл Фишер продолжал твёрдо верить в успех: «Чем большую площадь мы избороздим впустую, тем ближе наш час!»

    К лету 1971 года размеры обследованной зоны составили 120 тысяч квадратных миль. И в это время появились первые находки. Началось с того, что магнитометр на одном из поисковых катеров зарегистрировал слабый всплеск. Немного поколебавшись, дежурный аквалангист вернулся на это место и прыгнул в воду. Видимость на шестиметровой глубине была отличной, и он сразу увидел лежащий на песке ствол старинного мушкета. Чуть дальше — абордажная сабля и второй мушкет. Поставив буй над этим местом, ныряльщик решил осмотреть соседние участки дна, и, как оказалось, не зря: метрах в тридцати из песка торчал большой якорь.

    Вернувшись на катер, аквалангист выпустил сигнальную ракету. С «Бесстрашного» — штабного судна экспедиции — немедленно примчался фотограф Дон Кинкайд, которому было поручено снимать все находки. Запечатлев на плёнку саблю и мушкеты, он опустился на дно, чтобы выбрать наиболее удачный ракурс для съёмки якоря. И… от удивления чуть было не выронил бокс с фотокамерой: прямо перед ним на песке отчётливо виднелись несколько колец массивной золотой цепочки… Ещё не веря в удачу, Кинкайд потянул за конец из песка всю цепь целиком. Да какую цепь — два с половиной метра длиной!

    В последующие недели команда Фишера обнаружила много серебряных монет, инкрустированные ложки и тарелки, боцманский свисток, исправную бронзовую астролябию, а также дюжину небольших золотых слитков. Не было сомнений, что они напали на след испанского корабля. Но какого? Фишер терялся в догадках. Ни одна из находок не могла пролить на это свет. На грубо отлитых слитках не было ни клейма испанского налогового ведомства, ни цифр, указывающих их вес. К тому же слитки подобного рода не числились в грузовом манифесте ни одного из затонувших галеонов. Следовательно, это была контрабанда, которая с равным успехом могла находиться и на борту «Аточи», и на борту «Санта-Маргариты». Впрочем, Фишер полагал, что, в конце концов, нет большой разницы, следы какого именно галеона они обнаружили. Куда важнее, что теперь появилась возможность восстановить общую картину кораблекрушения.

    Судно, по-видимому, наскочило на риф, возле которого Фишер и его товарищи нашли якорь. Причём, повредив корпус, оно затонуло не сразу, а некоторое время дрейфовало по ветру, постепенно разваливаясь и теряя груз на площади в несколько квадратных миль. Следовательно, основные обломки судна находятся дальше к юго-востоку на большей глубине.

    Сезон 1972 года не принёс ничего нового. С приходом следующей весны аквалангисты возобновили поиски. Сначала тоненькой струйкой потекли серебряные монеты, потом эта струйка превратилась в поток, и, наконец, ныряльщики открыли целые залежи серебра. Монет было так много, что поисковики в шутку окрестили это место «Испанским банком».

    4 июля младший сын Фишера, 14-летний Кейн увидел на дне какой-то странный предмет, похожий, по его словам, на «буханку хлеба». Когда «буханку» достали, она оказалась слитком серебра, на котором стояли цифры 569. Сопровождавший экспедицию историк Юджин Лайонз взялся за копии документов из севильского архива: в грузовом манифесте «Аточи» действительно значился слиток с таким номером! Там же был указан и его вес — 28 килограммов. Как раз столько и весила находка. Итак, всё стало на свои места: «Аточа» найдена!

    Но извлечь со дна морского сокровища, разбросанные на большой площади да и к тому же занесённые толстым слоем донных осадков, оказалось далеко не просто. В конце концов Фишер пришёл к выводу: нужно изготовить большие по размеру «почтовые ящики», которые подавали бы сильные струи для размыва грунта. Для этой цели он приобрёл два мощных буксира с огромными гребными винтами. (Они назывались «Северный ветер» и «Южный ветер».) Используя эти буксиры с усовершенствованными «почтовыми ящиками», которые не только перемещали тонны песка, но и намного улучшали видимость под водой, спасатели пошли по следу находок к юго-востоку от места обнаружения якоря галеона. Сначала им попадались обросшие ракушками мушкеты, сабли, свинцовые пушечные ядра. Потом пошли россыпи серебряных монет.

    Однажды Дирк Фишер вынырнул на поверхность рядом с «Южным ветром», сжимая в руках круглый предмет. Это была штурманская астролябия, несколько веков пролежавшая на дне. Тем не менее она сохранилась так хорошо, что ею вполне можно было пользоваться и сейчас. Последующие исследования показали, что астролябия сделана в Лиссабоне неким Лопу Оменом около 1560 года. На следующий день аквалангисты подняли два золотых слитка и золотой диск весом четыре с половиной фунта. А 4 июля водолаз Блеф Мак-Хейли, обследовавший края «Испанского банка», наткнулся на маленькие чётки из кораллов и золота.

    Поиски сокровищ «Аточи» были сопряжены с немалыми трудностями: финансовые проблемы, опасности, неминуемые в подводной охоте, огромная площадь поисков… Однажды, пока «Южный ветер» занимался расчисткой дна, в море со стороны кормы неожиданно появился непрошеный гость. Десятилетний мальчишка попал под винты, прежде чем кто-нибудь успел остановить его. На вертолёте его срочно доставили в Ки-Уэст, но в больнице он умер.

    Найденные сокровища являлись основным источником средств для текущих расходов: «Аточа» уже дала богатый «урожай». Со дна моря были подняты 11 золотых и 6240 серебряных монет, десять золотых цепей, два кольца, несколько золотых слитков и дисков, золотая чаша для умывания и редкой красоты серебряный кувшин. Кроме того, аквалангисты собрали целый музей старинных вещей: оловянные тарелки и навигационные инструменты, мушкеты, аркебузы, сабли, кинжалы. Археолог Дункан Мэтьюсон фиксировал место находки каждого предмета. Это пролило новый свет на обстоятельства кораблекрушения. Исходя из собранных фактов Мэтьюсон выдвинул новую гипотезу о том, где лежит основной груз «золотого галеона».

    С наступлением 1975 года судьба, казалось, наконец-то повернулась лицом к Мэлу Фишеру. Для него это был уже шестой сезон поисков «Аточи». На этот раз «золотой галеон» подарил аквалангистам множество 8-реаловых монет и три золотых слитка. Затем Дирк Фишер, руководствуясь предположениями Мэтьюсона, повёл «Северный ветер» на глубину — за островок Квиксэндс, 13 июля 1975 года он в одиночку плавал под водой, осматривая скалистое дно океана. Неожиданно перед Дирком открылась фантастическая картина — груда позеленевших, похожих на брёвна предметов, открыто лежавших на дне, словно кто-то заранее очистил их от наносов. Это были… пять бронзовых пушек с галеона «Нуэстра Сеньора де Аточа»!

    — Он вылетел на поверхность с таким отчаянным, как нам показалось, воплем, что мы подумали: на него напала акула, — позже вспоминала жена Дирка Фишера Анхель. — Затем мы услышали слово «пушки!» и тоже дружно завопили от радости.

    В тридцати метрах от первой находки были обнаружены ещё четыре бронзовые пушки. Все были безмерно счастливы: сокровища «золотого галеона» где-то рядом. Но вместо торжества их ждала впереди самая горестная из потерь…

    19 июля Дирк Фишер повёл «Северный ветер» назад к Маркесас-Кис, к месту кораблекрушения. На ночь они встали на якорь к юго-западу от островов. Перед самым рассветом буксир вдруг дал течь, накренился и внезапно опрокинулся. Восемь человек команды были сброшены в море, но трое — Дирк и Анхель Фишеры, аквалангист Рик Гейдж — остались в подпалубном отсеке и погибли. Причину трагедии установить не удалось…

    Этот страшный удар не сломил Мэла Фишера. Прежде всего он распорядился об охране пушек, которые извлёк из глубин веков его сын. «Дирк очень хотел, чтобы они попали в музеи», — впоследствии объяснял он журналистам. Затем Фишер подготовил к работе ещё более мощное судно: 180-футовый тендер, который сразу же доказал свою эффективность. Благодаря его винтам, мало чем уступавшим самолётным пропеллерам, расчистка дна пошла намного быстрее.

    Лишь начавшиеся зимние штормы заставили Мэла Фишера объявить очередной перерыв в поисках. Это уже стало привычным графиком: три-четыре месяца зимнего отдыха, а с приходом весны возобновление работ по подъёму драгоценного груза «Аточи». Впрочем, выпадали недели и даже месяцы, когда стрелки магнитометров не подавали признаков жизни, а ныряльщики возвращались с пустыми руками. И если бы не настойчивость Фишера, «Трэжерс Сэлворз» наверняка свернула бы свои операции. Тем более что компания вступила в очередную полосу финансовых трудностей. Миллионы, которые Фишер поднял со дна моря, ушли на погашение кредитов и уплату налогов. Порой у него не было денег даже на то, чтобы купить горючее для поисковой флотилии.

    Долгожданное событие произошло летом 1980 года, когда аквалангисты напали на многообещающий след в нескольких милях к востоку от предполагаемого места гибели «Аточи». Сильный всплеск магнитометра показал наличие на дне крупных металлических предметов. Ими оказались ещё один якорь и медный котёл. Затем поблизости была обнаружена груда балластных камней, а также изделия из керамики и россыпь монет. А дальше… Дальше перед ныряльщиками открылось просто фантастическое зрелище: полоса морского дна длиной четыре тысячи футов была буквально устлана золотом и серебром. Но — какая ирония судьбы — судя по номерам на слитках, это был груз не с «Аточи», а… с другого погибшего в тот день галеона, «Санта-Маргариты». Сокровища «Аточи» ещё предстояло найти…

    Стоимость найденных сокровищ составила около 20 миллионов долларов, и это позволило Фишеру на следующий год вновь вернуться к поискам «Аточи». Археолог Мэтьюсон, фиксировавший в своих записях каждую, даже самую мельчайшую находку, подсчитав поднятые со дна моря трофеи и сопоставив их с грузовым манифестом «Аточи», пришёл к однозначному заключению, что основная часть ценностей пока не обнаружена.

    Минуло ещё пять дет. И вот, наконец, весной 1985 года ныряльщики подняли со дна моря 414 серебряных дублонов, 16 брошей с изумрудами и несколько золотых слитков. Восторгам не было предела. Но в течение следующих полутора месяцев не было сделано вообще ни одной находки! Мэл Фишер терялся в сомнениях: может быть, они опять не там ищут? Может быть, линия дрейфа «Аточи» выглядела совсем по-другому и они отклонились от неё в сторону?

    Утром 20 июля магнитометр поискового катера зарегистрировал наличие под водой значительной кассы металла. Дежурившие в тот день аквалангисты Энди Матроски и Грег Уэрхем не мешкая отправились под воду. На глубине восемнадцати метров Энди заметил на песке тусклые светлые пятнышки. Рядом высилась обросшая водорослями глыба — прямо-таки подводная скала в миниатюре. «Откуда она взялась на ровном дне?» — удивился Матроски. Знаками он подозвал товарища, у которого был ручной металлоискатель. Стоило Уэрхему поднести щуп к загадочной глыбе, как в наушниках раздался пронзительный вой. По выражению его лица Матроски догадался, что загадочный объект таит в себе какой-то сюрприз. На всякий случай он осторожно поскрёб «камень» ножом. На коричнево-зелёном фоне заблестела, узкая серебряная полоска. То, что казалось обломком скалы, в действительности было нагромождением спёкшихся серебряных слитков…

    От восторга Матроски и Уэрхем заключили друг друга в объятия прямо под водой. «Мы напали на коренную жилу!» — в один голос прокричали они, вынырнув у борта «Южного ветра». Это известие произвело эффект разорвавшейся бомбы. Все, кто находился на судне, расхватав маски и акваланги, посыпались в воду.

    На этот раз сомнений не было: здесь, в сорока милях от Ки-Уэста и в десяти от архипелага маленьких коралловых островков Маркесас-Кис, лежала главная часть груза галеона «Нуэстра Сеньора де Аточа». Причём судьба распорядилась так, чтобы его нашли ровно через десять лет — день в день — после трагической гибели Дирка Фишера…

    — В тот день больше никто не стал опускаться под воду. Мы ещё раз помолились за близких всем нам людей, которые отдали жизни, чтобы приблизить этот успей. Ну а потом началась обычная рутинная работа, — вспоминает Мэл Фишер. — С утра до вечера мы поднимали слитки серебра. Их оказалось так много, что пришлось приспособить для этого проволочные корзины, позаимствованные в одном из универсамов Ки-Уэста. Когда позднее, уже в штаб-квартире нашей фирмы «Трэжерс Сэлворз», мы подсчитали «улов», то сами с трудом поверили результатам: 3200 изумрудов, сто пятьдесят тысяч серебряных монет и свыше тысячи слитков серебра весом в среднем около сорока килограммов каждый.

    В результате многолетних работ экспедиция Фишера подняла с морского дна драгоценностей на сумму 250 млн. долларов. Приблизительная сумма ещё остающихся под водой сокровищ «Аточи» оценивается не менее чем в 100 млн. долларов. Находка «Нуэстра Сеньоры де Аточа» подхлестнула интерес к поискам подводных кладов. В мировой печати замелькали новые сообщения о найденных и ненайденных «золотых кораблях». Сегодня подсчитано, что общее число судов, затонувших с сокровищами на борту, превышает тысячу. А по оценке американского бизнесмена Гарри Ризберга, общая стоимость сокровищ, покоящихся на дне морей и океанов, составляет около 600 миллиардов долларов США. На поверхность поднято всего 10–15 процентов этих несметных богатств.

    Золото манильского галеона

    К концу XVI века испанские капитаны открыли и обозначили на картах Филиппинские, Марианские, Каролинские и Маркизские острова, остров Новая Гвинея, острова Санта-Крус и Соломоновы, Гавайи, острова Уэйк и Гуам, Иво-Шима, Новые Гебриды и остров Гуадалканал, острова Гилберта и Маршалловы, Галапагосские, Хуан-Фернандес, Флорес и Бикини, Торресов пролив. В XVII веке могущество Испании стало угасать, но она всё ещё продолжала удерживать за собой пальму первенства в тихоокеанском регионе. Этому не могли помешать отдельные экспедиции английских и голландских моряков. Несмотря на их пиратские набеги, на всей обширной акватории Тихого океана доминировали испанцы.

    Испанская эпоха на Тихом океане длилась целых 250 лет и ознаменовалась, помимо прочего, созданием первого в истории регулярного морского сообщения, соединившего берега величайшего океана, которое обеспечивалось знаменитыми «манильскими галеонами».

    Между 1565 и 1569 годами испанский первопроходец Мигель де Легаспи завоевал обширный тихоокеанский архипелаг, назвав его Филиппинами — в честь испанского монарха Филиппа II. Острова стали главным владением Испании в Тихом океане. Этот архипелаг более трёх столетий — до 1898 года — принадлежал Испании. Главный город Филиппин — Манила — служил базой для испанских галеонов, курсировавших через Тихий океан в мексиканский порт Акапулько.

    Первый рейс в Мексику был совершён в 1573 году, последний — в 1811-м. Галеоны, водоизмещение которых иногда достигало двух тысяч тонн, проектировались в Испании, а строились на Кавитских верфях к юго-западу от Манилы из твёрдых тропических пород древесины, способной выдержать тяжёлые условия перехода через океан. Маршрут из Акапулько в Манилу, который проходил по курсу движения пассатов, занимал два месяца. Обратный путь из Манилы в Акапулько был дольше и опаснее. Для того чтобы совершить этот переход, необходимо было идти на север почти до широты Японии, чтобы поймать западные ветры, а затем повернуть в направлении Мексики и идти через океан с его штормами и тайфунами. Путь в оба конца составлял около 18 тысяч морских миль.

    Почти два с половиной столетия галеоны курсировали в обоих направлениях с завидной регулярностью. Манильские галеоны обеспечивали сообщение не только с Азией и Латинской Америкой, но и с Европой, так как их движение было скоординировано с движением кораблей испанского флота в Атлантическом океане, курсировавших между Испанией и Центральной Америкой. Сотни кораблей, бороздивших воды трёх океанов, создавали уникальную транспортную сеть, которая связывала три континента.

    Манила стала одним из центров мировой торговли. Через неё проходили грузы, идущие транзитом либо в Китай, либо через Китай из Японии, с островов Борнео и Ява, с Молуккских островов, из Индии, Цейлона, Сиама, Камбоджи и Малайзии. Галеоны приходили в Манилу, чтобы заполнить свои трюмы товарами, приводившими в восхищение европейцев: золотом, жемчугом, сапфирами из Сиама, слоновой костью, лаковой посудой, китайским шёлком и фарфором, янтарём, сандаловым деревом, камфорой и нефритом, мускусом, корицей, гвоздикой, перцем и карри.

    Частые рейсы галеонов не обходились без потерь. По мнению сотрудников Национального музея Филиппин, много кораблей нашли конец в коварных проливах центральной части архипелага и более 40 — у других островов. Например, в 1750 году галеон «Пилар» пошёл ко дну близ берегов Филиппин вместе с двумя миллионами песо на борту. В 1802 году погиб галеон «Ферролена» с грузом золота и серебра…

    Первой поисково-исследовательской группой, приступившей к поиску мест гибели галеонов, стала компания «Тихоокеанские морские ресурсы». Началу работ в море предшествовала двухгодичная предварительная работа в архивах Испании, Италии, Мексики, США и Филиппин. Были просмотрены тысячи страниц донесений, отчётов, записок и воспоминаний, судовых деклараций. Так из старинных документов выплыла на свет история гибели галеона «Нуэстра Сеньора де ля Консепсьон» — на то время самого большого испанского корабля с грузом в четыре миллиона песо…

    Галеон потерпел крушение 20 сентября 1638 года, направляясь из Манилы в Акапулько с грузом шёлка, фарфора, изделий из слоновой кости и драгоценностями, среди которых были блюдо и набор кувшинов из чистого золота, подаренные испанским королём японскому императору. Трагедия произошла спустя месяц после отплытия из Манилы, у южного берега острова Сайпан — второго до величине среди Марианских островов.

    Подробности гибели галеона стали известны из судебного дела, возбуждённого торговцами Манилы против коррумпированного губернатора Коркуэра и представителей таможни.

    В 1636 году только что назначенный таможенный агент по имени Кирога с особой тщательностью проверял манильские галеоны с целью выяснить, перевозят ли торговцы Манилы какие-либо грузы помимо зарегистрированных. Недовольные торговцы, нарушавшие правила, отплатили тем, что отказались предоставлять декларации о перевозимых грузах. Между тем известно, что хронической болезнью манильских галеонов являлась перегрузка. Поскольку благосостояние всей колонии часто зависело от успешного рейса корабля, снаряжаемого всего лишь раз в году, соблазн перегрузить его был непреодолим. Галеон «Нуэстра Сеньора де ля Консепсьон» не являлся исключением: он был забит до отказа. Товары были искусно спрессованы, упакованы и буквально втиснуты на предназначенные места. Даже многотонные пушки были убраны в трюмы, чтобы освободить место для товаров на палубах. Сотни кувшинов с пресной водой висели над головами моряков и пассажиров, плотно привязанные к такелажу.

    Документы подтверждают наличие на корабле и некоего тайного груза. Среди 59 обвинений, выдвинутых против губернатора Коркуэра во время официального расследования в 1644 году, было и такое, что губернатор отправил на «Консепсьоне» изделия из золота и драгоценных камней, полученные в качестве взяток. Коркуэр также обвинялся в том, что назначил своего племянника Хуана Франсиско капитаном корабля, чтобы он присматривал за добром губернатора.

    По словам обвинителя, именно последнее обстоятельство привело к потере корабля. Уже через несколько дней после выхода в рейс команда потеряла всякое уважение к капитану и перестала ему подчиняться. На галеоне поднялся мятеж, во время которого многие были убиты и ранены. Кораблём никто не управлял, а между тем поднялся шторм. Поскольку паруса не были убраны, сильный ветер сломал мачты и вместе с порванным такелажем сбросил их за борт. Ветер и течение сбили корабль с курса и выбросили его на рифы Сайпана. Спаслось лишь несколько человек. Часть груза была извлечена из прибрежных вод островитянами. В 1684 году испанская поисковая экспедиция обнаружила и подняла 35 из 36 пушек и 7 из 8 якорей. Оставшиеся части галеона и груз разбросало вдоль подножия рифов или вынесло на большие глубины…

    Поисковый корабль «Тенгар» подошёл к Сайпану в марте 1987 года и бросил якорь в ста метрах от его юго-западного берега. В течение двух лет на месте гибели галеона велись работы, во время которых было обследовано всё южное и юго-западное прибрежное дно острова Сайпан на глубине от одного до ста двадцати метров. Команда исследователей состояла из 30 человек семи национальностей — китайцев, малайзийцев, сингапурцев, филиппинцев, австрийцев, англичан и американцев. За время поисков остатков галеона команда совершила более 10 тысяч погружений — при этом без единой серьёзной неудачи. Для обследования дна на глубинах, недоступных аквалангистам, «Тенгар» имел двухместный водолазный колокол. Также использовался робот с видеокамерой, управляемой с поискового корабля. А там, куда не могли спустить колокол, применяли обитаемый подводный аппарат, вмещавший двух пилотов и наблюдателя. Данные глубоководных исследований удостоверили, что обломки крушения сбросило с рифа до глубины 80 метров.

    Первые три недели погружений принесли исследователям лишь черепки и разбросанные в разных местах на большом расстоянии друг от друга скопления балластных камней, да и те в небольшом количестве. Около 350 лет тайфуны разрушали остатки затонувшего корабля, но аквалангисты, набравшись терпения, почти шестым чувством угадывали, где покоились перевозимые галеоном предметы. Угроза тайфунов препятствовала проведению работ с июля по декабрь, но уже в течение первый шести месяцев было обнаружено практически всё, что осталось от галеона.

    Первые золотые находки стали попадаться ныряльщикам в начале второго сезона работ. Сперва был найден фрагмент золотого блюда ручной работы. На нём была изображена женщина в струящемся платье с вазой с цветами. В левой руке она держала букет роз. Маленькая собачка прыгала у её ног. Цветочный орнамент украшал изделие по краям.

    Впоследствии были найдены и другие осколки этого блюда. Согласно документам Севильского архива по делам Индии, галеон перевозил на своём борту блюдо из чистого золота и набор кувшинов — подарок короля Испании японскому императору. Во время официального расследования гибели галеона испанские власти обвинили губернатора Манилы Коркуэра в незаконном присвоении этих предметов и их возвращении в Испанию в качестве личного груза губернатора.

    Золотое блюдо с женщиной было важной находкой, но были и другие, которые впечатляли гораздо сильнее. Так, ныряльщик Энт Навин нашёл маленькую золотую туфельку, инкрустированную алмазами и бриллиантами. В туфельке могли храниться духи или другая парфюмерия. Повезло и Майклу Флэкеру, который поднял 32 золотые цепи, каждая из которых была по полтора метра длиной. Все цепи лежали вместе и были скручены золотой проволокой. Они были погребены под двумя метрами осадков под узким выступом так, что его руки с трудом смогли до них дотянуться. Всего же аквалангисты подняли со дна морского более 1300 золотых ювелирных изделий: цепи, кресты, чётки, пряжки, филигранные пуговицы, кольца и броши с драгоценными камнями. Некоторые из менее ценных находок с галеона также были очень интересны — например, 156 кувшинов для хранения пищевых продуктов, найденных на глубинах от 45 до 60 метров. Реставраторы тщательно исследовали содержимое кувшинов. В двух из них была застывшая ароматическая смола, в других лежали мелкие кости. На кувшинах были выгравированы имена владельцев или испанские и китайские символы, указывающие на их содержимое: соль, уксус, селитра, вино. Но большинство кувшинов содержало питьевую воду, так как манильские галеоны на своём пути не делали остановок по пять — восемь месяцев.

    За долгие века пребывания на морском дне многие предметы обросли кораллами. Так, например, один кусок коралла в действительности содержал 564 изделия — стеклянные бусины китайского происхождения, керамические черепки, фрагменты листового золота, две серебряных рукоятки от шпаг и бронзовые китайские весы, использовавшиеся, вероятно, для взвешивания драгоценных камней. Некоторые предметы были сугубо личными. Так, на поверхности маленького золотого гребня можно было разобрать надпись «год 1618» и имя «Донья Каталина де Гусман». Архивные поиски выявили, что эта женщина в 1634 году была вдовой и жила в Маниле. Находилась ли она на борту затонувшего корабля? Никто этого уже не скажет…

    Находки, нанесённые на археологические карты, позволили воссоздать картину гибели корабля. По-видимому, галеон несколько раз ударился о риф и, распоров днище, потерял балласт, а затем постепенно распадался на части и терял своё содержимое вдоль всего рифового барьера. Кормовую надстройку корабля вынесло на мелководье, а центральная часть корпуса с ахтердеком была подхвачена течением и отнесена на глубоководье, где они, заливаемые водой, опустились на дно, унеся несколько десятков человеческих жизней…

    Сокровища «золотого корабля»

    …Это был необычный рейс. В 1512 году флагман португальской эскадры «Флор де ла мар» отплыл из султаната Малакка, находившегося на юго-западном побережье Малаккского полуострова. На борту «Флор де ла мар», входившего в состав португальской эскадры под командованием завоевателя Малакки адмирала Альфонсу д’Албукерки, находились сокровища султанов Малакки, а также богатства, захваченные конкистадорами в Африке и на Аравийском полуострове, в Индии и Сиаме.

    Последний рейс «Флор де ла мар» продолжался недолго. Почти сразу после отплытия, попав в сильный шторм, судно наскочило на риф и затонуло, на многие столетия став манящей легендой для кладоискателей. Отлитые из золота скульптурные изображения слонов, тигров, обезьян, украшения из драгоценных камней, китайский фарфор и другие сокровища с португальского корабля, стоимость которых, по оценкам специалистов, может составить миллиарды долларов, до сих пор лежат на дне Малаккского пролива у берегов Индонезии.

    Легенды о сокровищах, потерянных в этом районе земного шара, столетиями будоражат воображение искателей сокровищ. Только вблизи берегов Индонезии, по мнению историков, воды скрывают богатства сотен потерпевших крушение судов. Они везли из Китая и бывших колоний пряности, фарфор, ткани, изделия из драгоценных металлов и многое другое. Корабли тонули во время штормов, разбивались о рифы, становились добычей пиратов.

    А в 1991 году весь мир облетело сенсационное сообщение о том, что на дне Малаккского пролива в 8 км от северо-восточного побережья острова Суматра под 18-метровым слоем песка и ила обнаружены останки затонувшего почти 500 лет назад португальского корабля с несметными сокровищами на борту. Сообщения о найденном месте крушения «Флор де ла мар» не сходили со страниц печати Индонезии и ряда соседних стран.

    В районе предполагаемой находки, куда немедленно устремились местные охотники за подводными кладами, корабли ВМС Индонезии вели круглосуточное патрулирование с целью пресечь несанкционированные попытки поднять с морского дна сокровища, аукционная стоимость которых, по некоторым оценкам, может составить около 9 миллиардов долларов, что составляет почти треть годового бюджета Индонезии.

    Поиски «Флор де ла мар» вела в течение двух лет индонезийская компания «Джаятама истикачипта» с разрешения правительства этой страны. Эти поиски обошлись компании в 10 миллионов долларов. Однако её владельцы были готовы вложить ещё столько же в подъём сокровищ с морского дна, рассчитывая, что выручка от продажи ценностей с аукциона составит 7–9 млрд. долларов. По условиям контракта, половина добытых сокровищ должна была достаться правительству Индонезии, при этом предметы, представляющие историческую ценность, должны были быть возвращены правительству Малайзии.

    Между тем до сих пор ещё нет полной уверенности в том, что старинные монеты, нож, балластовые камни и другие находки, поднятые поисковой группой с морского дна у берегов Суматры, которые послужили основанием для сенсационных заявлений об обнаружении останков «Флор де ла мар», действительно были частью драгоценного груза «золотого корабля». Не исключено, что они находились на борту других кораблей португальской эскадры, которые, как полагают, напоролись во время шторма на рифы у берегов Суматры и пошли на дно вместе с «Флор де ла мар». Да и сам владелец «Джаятама истикачипта» признал, что представитель компании в Сингапуре явно поторопился с сенсационным заявлением, которое было тут же подхвачено информационными агентствами.

    Сообщения об обнаружении места гибели «Флор де ла мар» вызвали новую волну интереса к поиску подводных сокровищ. В министерство иностранных дел Индонезии со всего мира посыпались предложения о сотрудничестве в поисках этих богатств, а полиция и береговая охрана с досадой отметили небывалый наплыв в эти места любителей подводных видов спорта.

    В дележе сокровищ «Флор де ла мар» поспешили принять участие и кладоискатели из других стран. Одна из австралийских археологических экспедиций объявила, что завершила переговоры с представителями правительств Индонезии и Малайзии о подъёме груза с португальского корабля. А в Гонконге некий итальянец Бруно де Винсентис, в свою очередь, заявил, что его переговоры с индонезийскими и малайзийскими властями находятся на завершающей стадии. «Мы надеемся отыскать сокровища, хотя это будет довольно дорогостоящее предприятие, — сказал Бруно де Винсентис. — Нас вдохновляет то, что среди обломков „Флор де ла мар“ находится, возможно, самый большой клад в мире».

    Но индонезийские власти не спешат идти навстречу кладоискателям. «Мы пока никому не давали разрешений на подводные исследования», — заявили представители правительства. В соответствии с международным правом, найденные ценности должны быть поделены между тремя сторонами: страной, которой принадлежал корабль, страной, в чьих территориальных водах найдены сокровища, и теми, кто их нашёл. Глава индонезийского Управления археологических исследований отметил в этой связи, что его стране не хватает опыта для проведения таких работ.

    Озабоченность индонезийцев можно понять, если вспомнить события относительно недавнего прошлого, когда группа авантюристов нелегально подняла с затонувшего в районе Молуккских островов корабля множество антикварных предметов, которые затем были проданы на европейских аукционах за миллионы долларов. То, что им не удалось поднять, было варварски уничтожено. А в 1990 году в районе острова Бинтан, где, как полагают, находятся обломки пяти затонувших кораблей, были задержаны одиннадцать иностранцев. По мнению полиции, эта группа, в которую входили американцы, австралийцы и англичане, занималась незаконными поисками сокровищ.

    Подводные сокровища у берегов Индонезии не дают покоя многим. При этом одни озабочены, как ими завладеть, другие тем, как их сохранить. Борьба идёт с переменным успехом. Да и можно ли вообще говорить о надёжной охране мест кораблекрушений, если в водах Малаккского пролива до сих пор действуют пираты? Так что история «Флор де ла мар» может иметь самый неожиданный конец.

    Счастливчик Уэббер, нашедший «Консепсьон»

    В длинном перечне находок, извлечённых из глубин морей и океанов, одну из верхних строчек занимают сокровища испанского галеона «Консепсьон», потерпевшего кораблекрушение у острова Гаити (Эспаньолы). Об их исключительной художественной ценности свидетельствует хотя бы то, что большая часть ожерелий, подвесок, браслетов, изготовленных безвестными индейскими мастерами в Новом Свете, была выставлена на продажу у «Тиффани», в самом дорогом ювелирном магазине на Пятой авеню в Нью-Йорке.

    На протяжении трёх веков галеон «Нуэстра Сеньора де ла Пура и Лампиа Консепсьон» был легендой, неудержимо манившей искателей подводных кладов: ведь на нём находился, если верить архивам, «самый богатый груз, когда-либо отправлявшийся из Вест-Индии». Построенный в 1620 году, «Консепсьон» много раз пересекал Атлантику в составе «золотого» и «серебряного» флотов, перевозивших в Испанию сокровища Нового Света. В 1641 году он отправился в своё последнее плавание. Его трагический финал был предрешён заранее, ибо явился результатом цепи роковых ошибок.

    Всё началось с того, что в Веракрусе испанской эскадре пришлось долго ждать, пока будет доставлено серебро, добытое в колониях за истекший год, и отчеканенные из него монеты. Поскольку трюмы «Консепсьона» не смогли вместить весь груз, часть сундуков разместили на верхней палубе. Капитан галеона пробовал возражать — из-за увеличившейся осадки корабль стал плохо слушаться руля, к тому же пушечные портики опустились к самой воде и даже при небольшом волнении могли послужить причиной катастрофы. Но руководивший отправкой «серебряного» флота наместник испанского короля просто-напросто отмахнулся от протестов капитана.

    Месячная задержка в Веракрусе осложнила предстоящий переход через океан: были пропущены все сроки относительно безопасного плавания в Западной Атлантике, где с приходом осени нередки свирепые штормы и ураганы. Тем не менее в начале сентября эскадра из 26 галеонов под командованием адмирала Хуана де Вилья Винсенсио, державшего свой вымпел на «Консепсьоне», вышла в Мексиканский залив.

    Первый этап плавания прошёл без особых происшествий, если не считать порванных парусов. После непродолжительной стоянки в Гаване для ремонта такелажа, эскадра покинула Кубу и вскоре у побережья Флориды попала в жестокий шторм, выбросивший несколько галеонов на отмели и рассеявший остальные. «Консепсьон», изрядно потрёпанный гигантскими волнами, перекатывавшимися даже через его пятнадцатиметровой высоты корму, отделался потерей почти всех мачт. О том, чтобы следовать через Атлантику, не могло быть и речи. Поэтому адмирал Хуан де Вилья Винсенсио принял решение идти в Пуэрто-Рико. Однако отвечавшие за прокладку курса штурманы ошиблись. К исходу третьей недели плавания они потеряли представление о том, где находится их корабль. Одни полагали, что на траверзе восточной оконечности Кубы, другие утверждали, что галеон уже неподалёку от Пуэрто-Рико. Вопреки предложению адмирала двигаться дальше на восток штурманы настояли на том, чтобы повернуть на юг. Это привело к трагическим последствиям: в конце концов «Консепсьон» очутился в изобиловавших рифами и банками прибрежных водах Эспаньолы. Увы, адмирал был бессилен что-либо изменить. По существовавшим в те времена на испанском флоте правилам навигаторы, относившиеся к торговому ведомству, не подчинялись флагману.

    Спустя неделю галеон наскочил на риф. Его корма застряла между двумя огромными коралловыми массивами, а нос погрузился под воду. И всё же адмирал попробовал спасти «Консепсьон». Он приказал сбросить в море закреплённые на верхней палубе сундуки с серебром. Когда нос корабля обрёл плавучесть, на воду спустили единственную большую шлюпку, чтобы попытаться снять галеон с рифа. Возможно, с помощью буксира он вырвался бы из коралловой западни, если бы не налетевший в ночь на 1 декабря тропический ураган, «Консепсьон» затонул, а из 514 членов экипажа и пассажиров спаслись лишь 190. Остальные захлебнулись в бушующем прибое или были разбиты волнами о коралловые рифы.

    Гибель флагманского корабля «серебряного» флота явилась для испанской казны, пожалуй, самой крупной потерей на море в XVII веке. Оставшийся в живых адмирал Хуан де Вилья Винсенсио предстал перед судом, на котором в качестве свидетелей выступили уцелевшие члены экипажа. Их показания, занявшие 2000 листов, спасли адмирала от сурового наказания. Все свидетели были настолько единодушны в положительной оценке действий дона Хуана, что суд вынес ему оправдательный приговор.

    Но вот судьба драгоценного груза «Консепсьон» сложилась неудачно. Многочисленные экспедиции, посылавшиеся королём Испании для его подъёма, оказались безрезультатными. Лишь в 1687 году, через 45 лет после катастрофы, молодой массачусетский корабел Уильям Фипс, страстный кладоискатель, сумел найти место кораблекрушения. С помощью индейцев племени лукейя, промышлявших ловлей жемчуга, ему удалось достать со дна почти тридцать тонн серебра. Судя по сохранившимся в Веракрусе документам, это составляло чуть больше десятой части груза «Консепсьон».

    Несмотря на заманчивые предложения — а в них не было недостатка, — Фипс хранил в тайне координаты рифа, возле которого затонул испанский галеон. Во время своих экспедиций он сам прокладывал курс судна, так что ни команда, ни ловцы-индейцы не знали, где именно оно бросало якорь. Поэтому после его смерти Серебряная отмель, как стало именоваться это место, вновь оказалась потерянной.

    Почти два столетия «Консепсьон» оставался недосягаемым для многочисленных охотников за сокровищами. В экспедициях, снаряжавшихся на его поиски, участвовали английский автогонщик Малкольм Кэмпбелл и археолог-маринист Эдвин Линк, известный французский специалист-подводник князь Александр Корганов и «король морских глубин» Жак-Ив Кусто. Вполне возможно, что кто-то из них проходил над Серебряной отмелью — островерхим коралловым рифом, предательски прячущимся под самой поверхностью моря в 85 милях от Гаити. Но рассеянные по большой площади обломки галеона, к тому же погребённые под толстым слоем песка и обросшие кораллами, упорно ускользали от поисков.

    Со временем «серебряный» галеон стал считаться чем-то вроде своеобразного «подводного Эвереста»: найти «Консепсьон» значило доказать своё высочайшее мастерство. Однако, хотя приз оценивался цифрой со многими нулями, новички-любители даже не пытались вступать в борьбу за него, оставляя это труднее дело профессионалам. Впрочем, и среди последних находилось всё меньше желающих тратить время и деньги на поиски призрачного клада. В числе немногих, рискнувших отправиться в кишевшие акулами тропические воды, был американец Берт Уэббер.

    В детстве он зачитывался книгами о подводных сокровищах, а для закалки часами нырял в холодной речке, протекавшей возле его дома в Эннвилле, штат Пенсильвания. Затем, когда отец купил Берту акваланг, подросток перебрался в затопленные каменоломни. В шестнадцать лет вместо колледжа он поступил в школу подводного плавания в Майами. «После окончания мне предлагали работу в компании, занимавшейся разведкой нефти на шельфе, но я предпочёл отправиться в экспедицию, которую организовал Артур Макки из Музея морской археологии во Флориде, — рассказывает Уэббер. — Конечно, я мечтал о том, как буду находить затонувшие корабли с трюмами, набитыми золотом и драгоценностями. Но когда дело дошло до практики, я понял, что этому едва ли суждено когда-нибудь сбыться. По крайней мере у Макки. Главная причина неудач заключалась в никудышной предварительной подготовке, а точнее в её отсутствии. Фактически мы ныряли наобум. Поэтому и результаты были невелики. Зато сам процесс поисков увлёк меня, хотя приходилось переворачивать тонны песка и камней, прежде чем попадалось что-нибудь стоящее. В конце концов, несмотря на возражения родителей, я всё же решил остаться профессиональным морским кладоискателем».

    Нельзя сказать, чтобы избранная Уэббером профессия сделала его богачом. Поэтому в промежутках он брался за любую работу на суше, чтобы прокормить жену и четырёх детей. Так продолжалось не один год, пока его друг и сподвижник Джим Хаскинс не подал мысль заняться поисками «Консепсьона». Причём решающим доводом явилось то, что их предшественник Фипс, судя по дошедшим свидетельствам, не обнаружил корму судна, в которой должны были находиться основные ценности.

    Предложение выглядело заманчиво, и Уэббер всерьёз занялся им. В течение четырёх лет он вместе с Хаскинсом прочёсывал один архив за другим в поисках следов «Консепсьона»: морской музей в Мадриде, Британский музей, наконец, Генеральные архивы Индии в Севилье, где хранились отчёты о всех плаваниях и кораблекрушениях судов, перевозивших слитки золота и серебра из испанских колоний. «Чем больше я анализировал записи, тем больше убеждался, что успех возможен, — вспоминает Уэббер. — Деньги на экспедицию удалось занять у одного чикагского банкира. После этого я добился у правительства Доминиканской республики исключительного права на поиски „серебряного“ галеона в обмен на половину сокровищ, если они будут найдены. И всё-таки самым важным было то, что мне достали листы аэрофотосъёмки прибрежных акваторий Гаити. Море там прозрачное, и поэтому хорошо просматриваются подводные рифы и банки. Покорпев месяц над дешифровкой аэрофотоснимков, я нанёс на карту „подозрительные“ места, где скорее всего мог лежать остов „Консепсьона“. Оставался сущий пустяк — разыскать его».

    В 1977 году Уэббер отправился к берегам Гаити. В течение пяти месяцев тщательно подобранная им группа аквалангистов квадрат за квадратом обследовала акваторию. Они встретили обломки тринадцати судов, нанесли их местонахождение на карту и передали доминиканским властям. Но вот никаких следов галеона так и не обнаружили. Тем не менее это не обескуражило Уэббера: главное, что его команда доказала своё профессиональное мастерство. По возвращении в Чикаго он основал фирму «Сиквест интернэшнл» для продолжения поисков «Консепсьона».

    Если под водой кладоискатели не могли похвастаться большими успехами, то на суше дело сдвинулось с мёртвой точки. Выехавший в Испанию Хаскинс познакомился там с канадской исследовательницей Викторией Степплз-Джонсон, которая по заданию профессора Питера Эрла из Лондонской школы экономики собирала материалы для монографии о «серебряном» флоте 1641 года.

    «Я сразу же связался с Эрлом. Как знать, вдруг у него найдётся какая-нибудь зацепка, которой недостаёт нам, — рассказывает Уэббер. — И надо же, оказалось, что у профессора есть ключ к тайне „Консепсьона“, о котором он и не подозревал — вахтенный журнал судна „Генри“, участвовавшего в экспедиции Фипса. Я тут же вылетел в Англию. Представьте моё волнение, когда профессор Эрл вручил мне копию этого документа и я с трудом прочитал написанный старинными буквами текст:

    „Журнал нашего путешествия начинается с Божьей помощью в 1686 году на борту корабля „Генри“ под командованием Френсиса Роджерса, направляющегося к банке Амброзия, что к северу от острова Эспаньола, в компании с „Джеймсом и Мери“ под командованием капитана Уильяма Фипса на поиски затонувшего испанского галеона, в чём да поможет нам Бог“.

    Дело в том, что Фипс отправил „Генри“ первым к месту кораблекрушения. Судно „Джеймс и Мери“, которым командовал он сам, прибыло туда позже, и его вахтенный журнал описывает не само обнаружение обломков, а операцию по извлечению груза „Консепсьона“. Но и это ещё не всё. Этот документ, писавшийся Фипсом, стал настольной книгой для кладоискателей. Журнал же „Генри“ остался неизвестным, поскольку вскоре после смерти Фипса таинственно исчез. Профессор Эрл случайно наткнулся на него в частной библиотеке лорда Рамни. Кто-то из его предков собирал раритеты и купил у слуги покойного капитана „никому не нужную“, как тот думал, рукопись. Так она и пролежала в имении лорда больше двухсот лет.

    Когда я дочитал вахтенный журнал „Генри“ до конца, то понял, что в 1977 году мы крейсировали над тем самым местом, где затонул „Консепсьон“. Но поскольку он был слабой мишенью для нашей магнитометрической аппаратуры, мы его не обнаружили», — поясняет Уэббер.

    По счастливому совпадению, в это же время канадская фирма «Вэриан ассошиэйтс» сконструировала портативный магнитометр на цезии. Берт Уэббер несколько лет состоял в ней консультантом, и ему предложили испытать новый прибор «в поле». Его главное достоинство, помимо небольших габаритов, заключалось в высокой чувствительности. Он регистрировал наличие металла даже под трёхметровым слоем песка.

    Хотя «Сиквест интернэшнл» числилась в безнадёжных должниках, Уэбберу всеми правдами и неправдами удалось поручить кредит на 450 тысяч долларов. «Теперь уже действительно в последний раз», — было категорически сказано ему.

    «У меня просто не было другого выхода, как найти „Консепсьон“, — вспоминает Уэббер. — Может быть, именно безвыходность сыграла решающую роль. Во всяком случае, на пятый день по прибытии в район поисков мы могли праздновать победу: „серебряный“ галеон сдался на милость моей команды. Правда, перед этим нам пришлось изрядно поволноваться. Наш предшественник Фипс считал, что кораллы поглотили кормовую часть судна, закрыв доступ к основным сокровищам. Когда же мы обследовали риф с помощью магнитометра, то поняли, что её здесь вообще нет.

    Но это не повергло нас в отчаяние. Взяв за исходную точку злополучный риф, мы стали описывать вокруг него расширяющиеся концентрические круги, — продолжает Берт. — В подобных случаях нужна особая зоркость, чтобы не пропустить даже самые малозаметные следы. Это может быть железная скоба или шкив от снасти, какой-нибудь предмет обихода, например, винная бутылка, обросшая кораллами и поэтому утратившая свою привычную форму. Вот по таким мелочам мы и вышли на главный объект поисков.

    Видимо, во время катастрофы шторм разломил „Консепсьон“ на две части. Волны перебросили корму и протащили примерно на 120 метров, прежде чем она опустилась на дно кораллового каньона. Даже вблизи её совершенно не было видно, и я обнаружил останки галеона только благодаря магнитометру. После этого каждый последующий день напоминал рождественские праздники. „Консепсьон“ преподносил нам всё новые и новые подарки: серебряные монеты, датированные 1640 годом; две уникальные золотые цепи, сделанные скорее всего в Китае; фарфоровые чашки в поразительно хорошем состоянии, изготовленные в эпоху династии Мин, пересёкшие Тихий океан через Филиппины и вывезенные через Мексику на спинах мулов; всевозможные золотые украшения, посуда из майолики и многое, многое другое, — рассказывает Уэббер. — Но и попотеть, если это возможно под водой, пришлось изрядно. Ведь только кораллов мы сняли больше 300 тонн»…

    Между прочим, подводные работы, продолжавшиеся 11 месяцев, позволили раскрыть любопытную тайну испанских негоциантов XVII века. Из глубокой расселины аквалангисты извлекли остатки старинного сундука с двойным дном, под которым лежал толстый слой серебряных монет. Это было наглядным свидетельством тогдашней контрабанды. Кстати, позднее среди трофеев обнаружились и фальшивые монеты, отчеканенные в Новом Свете. Но, конечно, главной добычей экспедиции Берта Уэббера было серебро, и в слитках, и в монетах. Его удалось поднять со дна около 32 тонн стоимостью примерно в 14 миллионов долларов. Вкупе с тем, что когда-то достал Фипс, это составляет лишь пятую часть груза «серебряного» галеона. Остальные сокровища ещё ждут своего часа.

    Золото «Непобедимой армады»

    …Гонимый холодным северным ветром галеас, идущий вдоль восточной оконечности Ирландии, отчаянно борется со стихией. Огромные волны разбили его руль, и теперь он рыскает и крутится в провалах между валами, дрейфуя в сторону скрывающихся во мраке скал по правому борту. Впереди, не далее чем в тридцати милях, лежит западное побережье Шотландии. Ещё немного — и «Хирона» будет в безопасности. Гребцы борются с ветром, непрестанно взмахивая вёслами, тщетно пытаясь удержать корабль дальше от берега… Однако ветер победил. Вопль вперёдсмотрящего заставил моряков немедленно отдать якорь, но слишком поздно: выступающий из моря клык подводной скалы пропорол борт «Хироны», и галеас прочно засел на скале. Корма разбита, правый борт разломан, содержимое трюмов вываливается наружу. Бешено крутящаяся вода поглотила пушки, ядра, оружие, личное имущество, сундуки с грузом и 1300 несчастных людей, изнемогших в борьбе со стихией…

    Лишь пятерым удалось достичь берега живыми. Среди тех, кому не повезло, был молодой испанский дворянин. Возможно, в этот последний миг своей жизни он вспоминал о том, как несколько недель назад его суженая надела ему на палец прекрасное золотое кольцо, сделанное специально по её заказу… Мысль растаяла вместе е жизнью молодого человека. Его тело погрузилось в заросли бурых водорослей, покрывающих морское дно. Кольцо упало с руки и закатилось в расселину. По прошествии времени штормы, один за другим, нанесли песок и камни на место, где лежало кольцо. Сверху постепенно образовалась прочная корка из ракушек и фрагментов корабельного рангоута…

    Четыре столетия спустя французский исследователь Робер Стенюи, копаясь в архивах, сумел буквально по кусочкам воссоздать историю гибели галеаса «Хирона». Вскоре он со своими компаньонами обнаружил и само место крушения. На глубине тридцати футов, среди массивных валунов, на самом дне глубокой расселины подводные археологи нашли изящное золотое кольцо, лежавшее между одной золотой и несколькими серебряными монетами. Поднятое на борт поискового судна кольцо — холодное, в капельках воды — переходило из рук в руки, мягко сияя под бледным ирландским солнцем. На этом произведении ювелирного искусства были вырезаны изображение ладони, протягивающей сердце, и слова: «Большего я дать тебе не могу»…

    «Наконец-то я прикоснулся к этой истории, здесь, где она вершилась, после многих, многих часов, проведённых в поисках документов в библиотеках Англии, Испании, Франции, Бельгии, Нидерландов и Люксембурга», — позже писал Робер Стенюи.

    22 июля 1588 года огромный испанский флот, насчитывавший 130 вымпелов, вышел из порта Ла-Корунья на северном побережье Испании. В его составе находилось 65 боевых галеонов и вооружённых торговых судов, 25 транспортов, перевозивших лошадей, мулов и провиант, 32 вспомогательных корабля, четыре галеры и четыре галеаса, одним из которых был «Хирона». Галеасы похожи на галеры, но гораздо меньшего размера. Эти корабли использовались в качестве манёвренных, приводимых в движение вёслами канонерских лодок.

    Всего на борту кораблей, входивших в состав «Непобедимой армады», находилось 27 500 человек: 1500 дворян, 8 тысяч моряков, 16 тысяч солдат, 2 тысячи каторжников и галерных рабов. Возглавлял экспедицию дон Алонсо Перес де Гусман эль Буэно, герцог Медина-Сидония, выходец из очень знатного рода и, увы, более чем посредственный адмирал. Правда, в числе высших офицеров Армады находился дон Алонсо Мартинес де Лейва, один из храбрейших и способнейших испанских капитанов того времени. Но бездарность и трусость герцога Медина-Сидония заведомо обрекали эскадру на поражение.

    Было условлено, что герцог Фарнезе, наместник Южных Нидерландов, будет ждать Армаду в Дюнкирхене с готовой армией с тем, чтобы под прикрытием эскадры произвести высадку в устье Темзы. Однако этот план рухнул в самом начале. Войска Фарнезе, не получавшие жалованья, страдавшие от голода, болезней и лишений, тщетно ждали прибытия кораблей и были уже деморализованы. Армада появилась у берегов Фландрии, растрёпанная штормами, и вместо того чтобы помочь сухопутной армии, сама нуждалась в помощи. Между тем английская эскадра, гораздо меньшая по численности, но лучше подготовленная, со спаянными, крепкими экипажами и умелыми командирами, спокойно поджидала неприятельский флот. В проливе Ла-Манш произошёл ряд стычек, а затем поднялась буря, приведшая Армаду в полное расстройство. Герцог Сидония отдал приказ возвращаться в Испанию, держа курс, как записал один из офицеров, «вокруг Англии, Шотландии и Ирландии, через 750 лиг штормящего, почти неизвестного нам моря…»

    Не более половины кораблей Армады вновь увидели Испанию. Осенние бури разметали испанские корабли, выбросили на берега Шотландии и Ирландии двадцать или тридцать судов. «Ла Рата» дона Мартинеса де Лейвы лишилась мачт и грозила вот-вот отправиться на дно. После двух ужасных недель одиночного плавания в Северной Атлантике она пришла в бухту Блэксол-бей на западном побережье Ирландии. Здесь капитан Мартинес де Лейва высадил своих людей, выгрузил сокровища и сжёг судно. По счастью, в бухту зашёл другой корабль Армады, «Герцогиня Анна», и де Лейва смог погрузить на него своих людей и грузы. «Герцогиня» вышла в море, но села на мель, и на этот раз уже целых два экипажа с грузами двух кораблей оказались на берегу…

    Вскоре разведчики принесли сообщение о том, что несколько испанских кораблей стоят близ города Киллибегз, в одиннадцати милях от места высадки. Мартинес де Лейва поспешил туда вместе с командами и сокровищами потерпевших крушение «Раты» и «Герцогини». Он обнаружил три корабля: один повреждённый и два разрушенных. Среди моряков было много больных, люди голодали. Собрав из всех пяти экипажей наиболее сильных людей, де Лейва восстановил единственное способное держаться на плаву судно — галеас «Хирону». На его борт были погружены 1300 человек — экипажи пяти судов — и наиболее ценное имущество. Корабль был так перегружен, что де Лейва даже не рассчитывал достичь берегов Испании. Он намеревался идти к берегам Шотландии, где король Яков VII, сын королевы-католички Марии Стюарт, без сомнения, предоставил бы убежище её испанским единоверцам.

    В ночь на 26 октября «Хирона» налетела на скалу и разбилась в куски…

    На протяжении нескольких лет Робер Стенюи занимался поисками погибшего галеаса. Документы содержали точную информацию о том, как она затонула, но не о том, где это произошло. Упоминания о «Хироне» в документах того времени были многократными, но порой противоречивыми. Через десять дней после того как галеас погиб, лорду-депутату в Дублинский замок пришло известие о том, что «упомянутая галера, отплывшая из упомянутой гавани (Киллибегз) с таким количеством испанцев, какое она только могла нести, и шедшая вдоль берега к шотландским Оркнейским островам, разбилась, налетев на скалу Банбойе; корабль и люди погибли, спаслись только пятеро, едва добравшиеся до берега… Эта скала Банбойе находится недалеко от дома Сорли Боя». Упомянутый «Сорли Бой» — это Сорли Бой Макдоннелл, местный лорд, непримиримый враг англичан. Его «домом» был замок Данлюс, чьи молчаливые, изъеденные непогодой стены всё ещё виднеются на верхушке крутых скал около Портбаллантрэ. «Банбойе» — устье реки Буа, или Баш, лежит в двух милях к востоку от него…

    В декабре 1588 года лорд-депутат информировал Лондон, что слышал о «трёх слитках латуни, лежащих в пределах видимости между скалами у Банбойе», и что лучший капитан Армады, дон Мартинес де Лейва, утонул. В августе следующего года он доложил, что со дна моря подняты пушки «Хироны». В письме, содержащем эту информацию, также говорилось: «Сообщают, что там находится большое количество золота и серебра… те монеты, которые были под водой, по моему предположению, всё ещё там». Позднее английский губернатор Джон Чичестер писал: «Джеймс Макдоннелл поднял три сундука с сокровищами, которые были доставлены в замок Данлюс». И далее: «Макдоннеллы… установили три орудия, снятые с одного из испанских кораблей… Я потребовал упомянутые пушки… но они категорически отказались вернуть их».

    Робер Стенюи резонно предположил, что Сорли Бой и сын не смогли достать все сокровища «Хироны», и потому решил отправиться в Ирландию. Он рассуждал следующим образом: именно люди Сорли Боя обнаружили место кораблекрушения. Стали бы они рассказывать англичанам, где оно произошло, если бы намеревались забрать с корабля пушки и золото? Нет! Они не рассказали бы об этом ни англичанам, ни кому бы то ни было ещё. Стенюи был уверен, что Банбойе было названо только для отвода глаз. В пользу этого обстоятельства говорило и то, что все предыдущие экспедиции, отправлявшиеся на поиски сокровищ «Хироны», заканчивались ничем.

    «Я изучил карты Ирландии XVI века, — писал Стенюи. — Только два места этого участка побережья названы на них: Данлюс и река Буа. Таким образом, только эти названия английские шпионы могли использовать в своих донесениях. Искатели сокровищ послушно ныряли в каждом из указанных мест… Между тем на подробной карте Северной Ирландии, изданной военно-геодезическим управлением, в районе к северо-востоку от Портбаллантрэ значились „Испанская скала“, „Испанская пещера“, „Испанский порт“ („Порт-на-Спанья“). Эти названия не появляются на более старых картах. Почему же мы нашли их на этой, современной? Потому, что, когда она была составлена, больше не было причины скрывать сведения о крушении „Хироны“. И, таким образом, эти старые названия, сохранившиеся в памяти десяти поколений рыбаков, были сообщены топографам, которые расспрашивали о том, как называются каждый пункт и пещера».

    В июне 1967 года Стенюи уже стоял на берегу моря в «Испанском порту» — Порт-на-Спанья, представляющем собой амфитеатр бушующей воды, ограниченный полукругом чёрных вертикальных утёсов высотой более 100 метров. 27 июня волнение успокоилось настолько, что поисковики смогли выйти в море на надувной лодке с подвесным мотором. «Мы встали на якорь в Порт-на-Спанья, и я скользнул за борт, чтобы осмотреться, — вспоминал Робер Стенюи. — Ничего. Я направился к Лакада-пойнт, осматривая дно сквозь колышущиеся водоросли, поднимающиеся повсюду, покрывающие скалы и выглядывающие из расщелин. Опять ничего. Я нашёл скрытый под водой риф Лакада-пойнт и поплыл вдоль него к северу. Внезапно открылся ровный участок, нечто вроде эспланады, простирающейся перед огромной каменной глыбой. Моё внимание привлёк какой-то белый предмет, лежащий почти в центре площадки. Я устремился к нему, схватил и поднял… Свинец! Трёхфунтовая свинцовая болванка. Моё сердце учащённо забилось, когда я вспомнил слова из одного документа, который изучал в Британском музее. В нём говорилось о „человеке по имени Бойль“, который обнаружил ещё одно место гибели корабля из Армады в Донегале в конце XVIII века. Среди его находок был „кусок свинца длиною в ярд, треугольный… утолщённый посередине и более тонкий по концам“. Точное описание моей болванки! Я перевернул её и увидел пять иерусалимских крестов, выбитых на поверхности слитка. Я обнаружил место кораблекрушения! Меня наполнило чувство радости… „Хирона“ скрывалась здесь. Наверняка тут было нечто большее, чем свинцовая болванка».

    Интуиция не подвела ныряльщика: там, где морское дно плавно уходило в глубину, он обнаружил сперва одну, а чуть дальше — вторую бронзовую пушку-фальконет. Всё дно вокруг было усыпано пушечными ядрами…

    Начался период штормов. Тем не менее Стенюи и его компаньон Марк Жасински продолжали нырять. Сначала им попался серебряный пиастр, а затем — якорь «Хироны» и ещё несколько восьмиреаловых монет. «Тогда, впервые за все годы охоты за сокровищами, я увидел мерцание золота на морском дне. После пятнадцати лет бесплодных усилий и повторяющихся неудач в моих руках наконец-то был чистый, светлый металл: сначала маленькое кольцо, затем часть изящной цепочки…» — писал Стенюи.

    Но что делать теперь? Их было только двое, без команды, без оборудования, без средств… Стенюи и Жасински решили вернуться на место гибели «Хироны» в следующем году, более основательно подготовившись к работе.

    В апреле 1968 года они вернулись в Портбаллантрэ, хорошо экипированные, с двумя французскими профессиональными водолазами — Морисом Видалем и Луи Горсом. «С самого начала удача сопутствовала нам. Мы нашли золотые монеты с арагонской короной, отчеканенные в Севилье, золотые пуговицы, серебряные вилки и множество серебряных и медных монет. Однажды утром, меньше чем за час, я наполнил банки из-под варенья и горчицы и коробку от аптечки золотыми и серебряными монетами». Находки следовали одна за другой. Луи Горс поднял со дна моря рыцарский мальтийский крест, возможно, принадлежавший дону Фабрисио Спиноле, капитану «Хироны». Робер Стенюи нашёл золотую саламандру, украшенную рубинами. «Каждый вечер, обозревая собранные за день трофеи, я дивился чрезвычайным усилиям и находкам моих коллег, — пишет Стенюи. — Например, ловкости Франсиса: он залез в дыру, из которой торчали только ступни его ног, а когда выбрался оттуда, в его мешке лежали два сабельных эфеса и три звена золотой цепи». В числе находок, сделанных подводными археологами, были золотые и серебряные монеты Испании, Неаполя, Португалии и Нидерландов, золотые медальоны с изображениями святых, серебряное распятие, золотые броши, украшенные жемчугом…

    Много позже Робер Стенюи вспоминал: «Мы гордились 2800 часами работы под водой. Мы пахали около пяти месяцев; потревоженная территория стала неузнаваемой. Дно было в глубоких ранах — следах наших раскопок. То, что прячет море, оно прячет хорошо. Но мы изучили один за другим его трюки и отобрали у него сокровища и те скромные предметы, которые оно охраняло почти четыре столетия».

    Затонувшие сокровища «Витте Лиува»

    Неожиданная встреча не сулила ничего хорошего португальскому капитану дону Жерониму ди Алмейде: четыре хорошо вооружённых голландца против двух его карак — вооружённых торговых судов. Спасти португальцев могли только хитрость и отвага. Поэтому, пока голландские корабли перестраивались, чтобы отрезать португальцам путь к отступлению, Алмейда направил свои суда в маленькую бухту у побережья острова Святой Елены, приказав пушкарям приготовить орудия к бою и подняв на мачте штандарт с изображением Девы Марии из Назарета, вручив тем самым свою судьбу Царице Небес.

    Голландцы не спеша приближались, заранее торжествуя победу. Однако их триумф был недолог. Когда они подошли на расстояние пушечного выстрела, португальские канониры открыли бешеный огонь. Почти каждое ядро попадало в цель! Позднее португальский хронист писал об этой баталии: «Наши люди бились так, что один из самых больших вражеских кораблей был отправлен на дно, другой оказался великолепным образом потрёпан и вынужден выйти из боя, ибо его полубак был разбит вдребезги, а остальные корабли так повредили, что им пришлось улепётывать, оставив нашим людям полную победу в этом сражении».

    Шёл 1613 год, и описанный бой стал лишь мелким эпизодом в ожесточённой борьбе Нидерландов и Португалии за приносившую огромные барыши торговлю с Ост-Индией. Голландский корабль, пошедший на дно в том сражении, назывался «Витте Лиув» — «Белый лев». Он так и не вернулся домой…

    «Моё знакомство с „Витте Лиувом“ началось, когда я занимался исследованием другого старого кораблекрушения, — начинает свой рассказ Робер Стенюи. — Время от времени я наталкивался на упоминания о нём в записках голландской Ост-Индской компании, старой корреспонденции и рассказах о морских сражениях и бедствиях. Постепенно моя папка с документами о „Витте Лиув“ росла, пока я не почувствовал, что знаю его настолько хорошо, насколько позволяли собранные сведения. Наконец я решил отправиться на его поиски».

    Финансовую поддержку экспедиции предложили Национальное географическое общество и Генри Делоз, президент марсельской фирмы «Комекс». Но прежде чем отправиться на остров Святой Елены, Стенюи связался со своими партнёрами: Луи Горсом, Мишелем Ганглоффом, Аленом Финком и Мишелем Тавернье. Они обещали присоединиться к искателю сокровищ, если тому удастся найти «Витте Лиув» и добраться до него. А задача эта, судя по всему, была непростой.

    «Во время трёхдневного путешествия из Кейптауна к Святой Елене я перечитал подборку документов о „Витте Лиув“, — пишет Робер Стенюи. — Моё внимание привлекли несколько фактов, в частности то, что корабль погиб на обратном пути из Ост-Индии. Все другие суда Ост-Индской компании, некогда затонувшие, а потом найденные, следовали из Европы. Они везли продукцию европейских мануфактур и серебряные слитки, тогда как „Витте Лиув“ возвращался с экзотическими сокровищами Востока. Я знал, что это были за сокровища. В голландском Национальном архиве в Гааге я нашёл копию грузовой декларации „Витте Лиув“, очевидно доставленную одним из шедших вместе с ним судов. Так вот он пошёл на дно с грузом звонкой монеты и бриллиантов, а также с драгоценностями, принадлежавшими офицерам и пассажирам корабля. По современным оценкам, его груз тянул на огромную сумму, и я совершенно точно знал, что сделаю с ней в случае удачи: верну её обратно в океан для дальнейших подводных исследований».

    Стенюи занимался не только поисками и подъёмом сокровищ. Его стараниями была создана Группа подводных археологических исследований эпохи нового времени. Она вела научное изучение затонувших судов Ост-Индской компании XVII и XVIII веков, что позволило пролить свет на период, когда две совершенно разные культуры, европейская и азиатская, начали обмениваться не только материальными ценностями, но и идеями, оказавшими влияние на ход истории. Неслучайно сэр Томас Оутс, английский губернатор колонии, включающей острова Святой Елены, Вознесения и Тристан-да-Кунья, радушно встретил Стенюи и обещал всяческую поддержку его экспедиции.

    Отправной точкой для поисков стал любопытный факт, который Стенюи обнаружил во время работы в архивах. О том памятном сражении хронист написал, что «Витте Лиув» сблизился с одним из кораблей португальцев, намереваясь взять его на абордаж, но после пушечного залпа всем бортом со стороны противника получил несколько пробоин и «немедленно затонул на месте». Поскольку бухта Джеймс-бей, где разыгралось сражение, исторически являлась местом якорной стоянки, затонувший корабль должен лежать на дне где-то внутри её. У него просто не было времени и возможности выйти в открытое море. К тому же современные английские гидрографические карты предупреждали о двух «неблагоприятных для якорной стоянки местах» в бухте. Одним из них вполне могли быть останки «Витте Лиув».

    Предварительная разведка, которую Стенюи провёл с аквалангом, не дала ответа на этот вопрос. Зато он выяснил, что морское дно в бухте благоприятствует поискам: по большей части оно было покрыто восьмидесятифутовым слоем ила, а течение почти отсутствовало. Вернувшись в Европу, Стенюи обзвонил свою команду. Его старый друг Эд Уорвелл, сотрудник американской фирмы «Сиуорд инкорпорейтед», предложил испробовать для поиска гидролокатор, способный давать профиль обширной площади прямо с поверхности, и пообещал, что он будет доставлен на остров вскоре после их приезда.

    Стенюи снова отправился на остров Святой Елены.

    «Июньским утром мы вошли в Джеймс-бей на борту местного рейсового судна, и поиски начались, — рассказывает Стенюи. — В течение трёх дней они дали первые результаты в виде увлекательной головоломки. Стартовав с одной из „неблагоприятных для якорной стоянки“ точек, мы разбили дно на квадраты. Поиск осуществлялся парами водолазов, связанных друг с другом восьмидесятифутовым нейлоновым шнуром. Настала очередь моя и Майкла Ганглоффа. Я плыл на глубине 110 футов на юг, когда он неожиданно дёрнул за шнур три раза — условный сигнал, означавший: „Я что-то нашёл, плыви сюда“. Находкой оказалась большая пушка, отлитая из железа. Частично она ушла в грунт и так обросла ракушками, что её было невозможно идентифицировать. В течение нескольких минут мы нашли ещё три пушки, затем ещё две, все обросшие ракушками. Но тут истекло время нашего с Майклом погружения, и мы поднялись на поверхность с новостями, когда Луи Горс и Ален Финк как раз собирались нырять.

    — Ищите другие предметы, — сказал я Луи, прежде чем он отправился вниз. — Там должны быть якорь, шпангоуты, свинцовая обшивка, возможно, керамика — что-нибудь такое, что мы сможем точно датировать. Я не уверен, того ли года эти пушки, или они с корабля другого времени, чем „Витте Лиув“. Мы обязаны это выяснить».

    Однако сделать это не удалось. Последующие погружения приносили кувшины и бутылки XVIII века, лежавшие на поверхности дна или около пушек, но они явно относились к более позднему периоду. Не нашлось ничего, что помогло бы идентифицировать пушки или выяснить, нет ли ниже их, под слоем ила, останков затонувшего корабля. Как раз в это время на остров приехал инженер Дик Бишоп, доставивший обещанный гидролокатор. Члены экспедиции приступили к тщательному обследованию дна Джеймс-бей.

    Сгорбившись в крошечной каюте поискового судёнышка, Бишоп просиживал перед гидролокатором по десять часов в день, пытаясь нарисовать детальный электронный портрет дна и всего, что лежит на нём. Картина получилась впечатляющей, но, увы, бесполезной: несколько погибших судов, якоря, бочки из-под бензина, затонувшая барка и разнообразный мусор, оставленный многими поколениями жителей острова. Но ничего, даже отдалённо связанного с «Витте Лиув», кроме шести пушек, не было.

    «Чтобы ничего не упустить, мы ныряли за всем мало-мальски интересным, что отмечал локатор Дика, но результат был всегда один и тот же — не то судно, не тот век, — пишет Стенюи. — В конце концов перед нами встал вопрос: а относятся ли вообще эти шесть пушек к „Витте Лиув“?

    — Давайте поднимем одну и спросим это у неё, — предложил я.

    Работа с вакуумным устройством под названием „воздушный лифт“ заняла два дня, но в итоге мы ухитрились завести строп вокруг одной из пушек, которая при ближайшем рассмотрении оказалась скорее бронзовой, чем железной. Луи опустился с тремя большими неопреновыми мешками и несколькими баллонами со сжатым воздухом, которым наполнили мешки-понтоны, прикреплённые к стропу. Резким толчком пушка оторвалась от грунта и всплыла к поверхности. Мы отбуксировали к берегу наш приз, удерживаемый на плаву воздушными мешками, и с помощью подъёмного крана вытащили его на набережную. Пушка была покрыта каким-то странным налётом, не похожим на ржавчину. Это оказался… перец. Я был в восторге: ведь грузовая декларация „Витте Лиув“ включала 15 171 мешок этой пряности, размолотой и в зёрнах. В отличие от других специй, находившихся на судне, таких, как мускатный орех и гвоздика, перец выдержал многовековое пребывание в морской воде и оказался превосходным консервирующим материалом. Я медленно очищал пушку, пока наконец не появилась часть надписи „Витте Лиув“. Таким образом, наши поиски можно было считать законченными: останки корабля лежали где-то под пушками».

    Впрочем, дальше дело застопорилось. Последующие погружения показали, что только первые шесть орудий находились поблизости друг от друга. Седьмую пушку нашли в ста семидесяти футах от них, восьмую — в восьмидесяти, но совершенно в другом направлении. На «Витте Лиув» было тридцать орудий. Значит, останки корабля были разбросаны на более обширной площади, чем можно было предположить. Тогда поисковики решили сконцентрировать свои усилия на том месте, где обнаружили первые пушки.

    Из пустых бочек, обшив их досками, соорудили платформу, поставили её на якорь в этом месте и стали выяснять, что же погребено в иле? Оказалось, всё что угодно: пивные бутылки, консервные банки, старые башмаки, столовая посуда и даже кости диких коз.

    «Затем в один знаменательный день среди мусора начали попадаться фрагменты прекрасного фарфора, — рассказывает Стенюи. — А когда мы добрались до глубины десяти футов ниже поверхности дна бухты, то наткнулись на обломки деревянного корабельного набора, лежавшие под массой свинцовых слитков, кирпичей и речных окатышей, которые явно были балластом „Витте Лиув“. Следовательно, другие сохранившиеся сокровища покоились где-то недалеко. Мы нашли их погребёнными среди тонн перца, рассыпанного слоем толщиной в два ярда. Используя „воздушный лифт“ для расчистки места поисков, мы буквально „проперчили“ дно бухты. Ниже, как будто специально заботливо спрятанные от воздействия времени и бурного моря, мы нашли осколки, а потом и целые прекрасные фарфоровые изделия эпохи Мин… Ну а что же 1310 бриллиантов, которые пошли ко дну вместе с фарфором? Очевидно, они лежат где-то среди останков „Витте Лиув“, хотя, конечно, отдельно от остального груза. Такие ценности обычно хранились наверху, в капитанской каюте. Если мы сможем найти остатки квартердека, то прибавим ещё бо́льшие сокровища к уже обнаруженным. Однако для меня уникальное произведение искусства, поднятое со дна моря, значило гораздо больше, чем находка обычных драгоценностей, пусть даже это будут бриллианты. Представьте, что вы осторожно разгребаете ил, и из чёрной грязи вдруг показывается край прекрасной миски или блюда, словно бы внезапно сотворённого прикосновением волшебной палочки. Разве может не забиться ваше сердце!»

    Помимо фарфора кладоискатели подняли со дна моря и другие предметы: серебряную боцманскую дудку, бронзовую масляную лампу, отлично сохранившиеся куриные яйца, коллекцию экзотических морских раковин и простую оловянную посуду, которой команда «Витте Лиув», возможно, пользовалась во время последнего обеда в тот роковой день. Прошло семь месяцев. Аквалангисты сделали всё, что могли. Теперь дело было за магнитометром, который мог бы обнаружить пушки, ядра и другие металлические предметы.

    «Упаковав снаряжение, мы сказали Святой Елене „до свидания“ и вернулись в Европу, чтобы составить планы на следующий водолазный сезон и оценить наши находки», — пишет Робер Стенюи. Однако ему не суждено было вернуться на остров. Он получил письмо от одного южноафриканского историка, интересующегося английской Ост-Индской компанией. К нему был приложен рапорт английского офицера, который оказался очевидцем баталии 1613 года. Каждая деталь рапорта совпадала с португальскими и голландскими отчётами, за одним весьма важным исключением — как погиб «Витте Лиув». Тогда как остальные просто писали, что корабль затонул, англичанин давал более подробные сведения о его гибели: «…один из выстрелов попал в пороховой погреб корабля и его кормовую часть, он разлетелся на куски, и они сразу же затонули».

    «Сразу стало ясно, почему нам не удалось найти ахтерштевень „Витте Лиув“: его больше не существовало, — говорит Стенюи. — А бриллианты и драгоценности, очевидно, были разбросаны взрывом. Даже если мы потратим на поиски годы, то найдём не более щепотки драгоценных камней. Поэтому поиски сокровищ с „Витте Лиув“ можно считать законченными».

    В заключение остаётся добавить, что большая часть коллекции китайского фарфора эпохи Мин выставлена в Амстердамском королевском музее, где специалисты со всего мира могут изучать её, а посетители просто любоваться прекрасными произведениями искусства.

    «Флот 1715 года»: сто миллионов долларов на дне морском

    Одна из наиболее громких историй с затонувшими сокровищами связана с гибелью испанского «серебряного флота» 1715 года.

    Началась эта история в 1714 году. Только-только завершилась многолетняя Война за испанское наследство. Согласно условиям Утрехтского мирного договора, королём Испании был признан Филипп V Бурбон — внук французского короля Людовика XIV. Однако наследство новому монарху досталось тяжелейшее: экономика страны лежала в руинах. В течение всего военного периода оказалось невозможным обеспечивать устойчивые поставки сокровищ из Нового Света, чтобы возместить долги Испании, и ситуация становилась всё более и более отчаянной.

    В том же 1714 году Филипп V задумал жениться. Его избранницей стала Елизавета Фарнезе, герцогиня Пармская. Однако для королевской свадьбы требовались немалые деньги, а их в опустевшей испанской казне не было совсем. В этих условиях прибытие драгоценного груза из Америки стало ожидаться подобно манне небесной…

    В тот злосчастный 1715 год всё начиналось как всегда. Из Севильи и Кадиса к берегам Нового Света отправились два отдельных флота: Казначейский, он же «Золотой», и флот Новой Испании («Серебряный»). «Золотым» флотом командовал адмирал дон Антонио Эчеверрия-и-Субиса. Он направлялся в Картахену, где галеонам предстояло принять на борт золото из рудников Перу и Колумбии, изумруды со знаменитых колумбийских копей Мусо. Тем временем «Серебряный» флот под командой адмирала дона Хуана Эстебана Убильи взял курс на мексиканский порт Веракрус, где ему предстояло загрузиться серебряными и золотыми слитками из шахт Мексики и дорогими восточными товарами, доставленными с Филиппин в Акапулько, включая шелка, слоновую кость и китайский фарфор. Затем оба флота должны были встретиться в Гаване, а оттуда единым строем отправиться назад, к берегам Испании.

    Армада «золотых галеонов» пришла в Гавану первой, в то время как «Серебряный флот» вынужден был задержаться в Веракрусе, ожидая прибытия каравана мулов с грузами из Акапулько. Наконец, в первую неделю мая корабли Убильи появились на рейде Гаваны. Частные торговцы буквально осаждали капитанов испанских кораблей. Используя все доступные им меры (включая взятки), они стремились во что бы то ни стало воспользоваться приходом долгожданной эскадры и погрузить свои товары на корабли. Не остался в стороне и губернатор Гаваны: доставить свой собственный груз в Испанию он поручил Антуану Дару, капитану французского военного корабля «Грифон», входившего в состав эскадры адмирала Убильи.

    Выход объединённого флота в море был отсрочен в последнюю минуту приказом Филиппа V: в Гавану должны были доставить драгоценности, предназначавшиеся в качестве подарков для герцогини Пармской. Но вот, наконец, восемь сундуков с золотом, серебром и драгоценными камнями погружены на флагманский корабль адмирала Убильи. 24 июля флот оставил Гавану и при спокойном море и устойчивом ветре двинулся к берегам Испании.

    К полудню 29 июля испанские корабли оказались в полосе мёртвого штиля. Ветер стих, и даже морские птицы куда-то исчезли. Эта зловещая тишина не сулила морякам ничего хорошего. А на следующий день началось…

    В этот день многим показалось, что солнце так и не взошло. На море царил мрак, густые чёрные тучи закрыли горизонт. К полудню всем судам был отдан приказ лечь в дрейф. Видимость стала настолько плохой, что пришлось зажечь кормовые огни. Поднялся сильный ветер, и к вечеру его скорость достигла 100 узлов. Завывание ветра перекрывал лишь грохот волн, обрушивавшихся на рифы Флориды. На некоторых кораблях испуганные люди уже начали готовить к спуску спасательные шлюпки…

    Тем временем капитан Антуан Дар, вполне уверенный в своём корабле и нимало не опасаясь пиратов и англичан, отделился от остальной части флота и взял курс на восток. У берегов Флориды между тем бушевал сильнейший шторм. К рассвету 31 июля «Грифон» оставался единственным кораблём, уцелевшим от всей эскадры адмирала Убильи…

    Одиннадцать судов затонуло той ночью. Из 2500 моряков погибла почти половина. Обломки кораблей и мёртвые тела были рассеяны вдоль восточного побережья Флориды более чем на 30 миль. Два уцелевших испанских моряка на спасательной шлюпке сумели пройти 120 миль, отделявших место катастрофы от ближайшего населённого пункта, Форта-Августин, и отсюда на поиски спасшихся членов команды было немедленно отправлено спасательное судно. Одновременно, как только море утихло, испанцы предприняли первые попытки отыскать хотя бы часть погибших сокровищ. Эти поиски продолжались и в последующие месяцы. Испанцы согнали на берег местных индейцев и под угрозой смерти заставляли их, привязав к ногам тяжёлый камень, нырять к остовам лежавших на дне галеонов. Однако постоянные нападения акул и барракуд под водой, пиратов на воде и индейцев на суше в итоге вынудили спасателей отказаться от всех надежд на возвращение сокровищ. Спустя четыре года поиски были прекращены. Правда, они оказались не напрасными: согласно документам, хранящимся в Генеральном архиве Индии в Севилье, приблизительно 30 % драгоценного груза всё-таки удалось поднять наверх…

    …В 1963 году Кип Вагнер, в прошлом строитель, а в будущем — друг и компаньон прославленного Мэла Фишера, нашёл на песчаном берегу Флориды испанскую серебряную монету. Не особенно надеясь на успех — едва ли можно что-то установить по единственной монете, — Вагнер послал запрос в «Генеральный архив». Каково же было его удивление, когда из Севильи пришёл объёмистый пакет с копиями документов и старинных карт. Из них явствовало, что монета оказалась на берегу Флориды совсем не случайно. В 1715 году именно в этом районе во время страшного шторма затонули десять из одиннадцати судов «серебряного флота» адмирала Убильи. Причём после 1719 года больше никто не предпринимал попыток достать лежавшие на дне сокровища!

    Кип Вагнер собрал группу охотников за сокровищами, раздобыл деньги для покупки необходимого снаряжения и отправился на побережье Флориды. На дне океана и в песке на берегу кладоискателям удалось обнаружить свыше шестидесяти тысяч серебряных и золотых монет, а также другие ценности, включая золотой свисток в виде дракона вместе с золотой цепью, принадлежавшие погибшему адмиралу Убилье, сорок два диска из сплава золота, серебра и платины весом от 40 до 105 фунтов; часть дорогого серебряного сервиза, нагрудные кресты из благородных металлов и многое другое. Общая стоимость драгоценностей, поднятых со дна морского, составила около миллиона долларов. Однако это была лишь маленькая толика сокровищ «флота 1715 года». Их поиски продолжаются по сей день, и практически ежегодно этот «подводный Клондайк» одаряет искателей новыми находками.

    Чёрный Сэм и сокровища «Виддаха»

    О ранних годах жизни известного пирата по кличке Чёрный Сэм известно немного. По-настоящему звали его Сэмюэлем Беллами. Он родился в Девоншире (юго-западная Англия) в 1689 году и ни в детстве, ни в юности не был замечен в чём-то предосудительном. Однако в 1715 году он, оставив в Англии жену и ребёнка, неожиданно объявляется в Кейп-Коде (Массачусетс). Там он повстречал 15-летнюю девушку по имени Мария Хэллет и собрался жениться на ней…

    Как раз в это время до Массачусетса дошли слухи о том, что у восточного побережья Флориды сильнейший ураган потопил почти целую дюжину испанских галеонов с сокровищами. Беллами убедил своего друга, Пэлгрова Уильямса, отправиться во Флориду на поиски испанского золота. Отправляясь в путь, он пообещал Марии вернуться к ней на корабле, доверху наполненном золотом и серебром. Вот тогда-то они наконец поженятся!

    Впрочем, отыскать сокровища погибшего испанского «флота 1715 года» оказалось задачей не из лёгких. Гораздо легче и выгодней оказалось заняться пиратством. Не желая возвращаться к Марии с пустыми руками, Беллами, а с ним и Уильямс, в 1716 году присоединились к шайке Бенджамина Хорниголда. Хорниголд, однако, отказывался грабить английские корабли, и тогда его команда, недовольная такой щепетильностью, подняла мятеж и выбрала своим новым капитаном Сэмюэля Беллами.

    В течение следующих полутора лет Беллами сумел снискать себе громкую славу. Предводительствуемые Чёрным Сэмом, пираты сумели захватить более 50 судов, включая трёхмачтовую галеру «Виддах». Она принадлежала работорговцам, перевозившим чёрных невольников из Африки на острова Карибского моря. «Виддах» стал флагманским судном Беллами.

    Отличавшийся необычным для пиратов благородством по отношению к своим жертвам, Чёрный Сэм получил ещё и второе прозвище — Принц пиратов. Современники описывали его как франтоватого мужчину с длинными тёмными волосами, перевязанными чёрной лентой. За поясом своего бархатного кафтана он неизменно держал четыре пистолета.

    В апреле 1717 года Чёрный Сэм решил, что стал достаточно богат и пришло время возвратиться в Кейп-Код во главе собственного флота из пяти кораблей. По пути на север от эскадры отделился корабль Уильямса — пирату не терпелось повидать свою мать и сестёр, живших на побережье Блэк-Айленда. Беллами продолжал свой путь, мечтая о том, какой фурор вызовет его появление в Кейп-Коде и как будет удивлена и восхищена Мария Хэллет.

    26 апреля 1717 года, на самом подходе к Кейп-Коду, эскадра Чёрного Сэма попала в сильный шторм. Буря выбросила «Виддах» на мелководье, приблизительно в ста метрах от берега, где он разбился и затонул. Почти вся команда погибла вместе с кораблём: из 146 человек до берега добрались только двое. Чёрный Сэм разделил судьбу своего флагманского корабля…

    История экспедиции, спустя без малого три столетия отправившейся на поиски «Виддаха», пожалуй, не менее романтична, чем история самого Чёрного Сэма. Её организатор и руководитель Барри Клиффорд мечтал о сокровищах «Виддаха» ещё с детских лет, когда его дядя Билл рассказывал ему одиссею этого пиратского корабля, захороненного в морских водах неподалёку от Кейп-Кода. Он говорил, что отыскать пиратские сокровища может лишь человек с огромной волей, верящий в свою удачу. Но не сразу Барри Клиффорд приступил к поиску затонувших кораблей. Поначалу он занялся страховым бизнесом и лишь спустя несколько лет стал искать деньги для своей будущей экспедиции.

    В 1982 году Клиффорд нашёл спонсора, собрал команду и начал поиски сокровищ. В 1984 году, когда средства уже были на исходе, одному из водолазов удалось, наконец, отыскать пушку и почерневшую монету, датированную 1684 годом. Но лишь после того как через год экспедиция подняла со дна моря корабельный колокол с надписью «Whydah Catty 1716», отпали последние сомнения. В том же году было найдено множество других предметов с затонувшего корабля: монеты, пушки, различные инструменты. Но команда Клиффорда никак не могла найти сам корабль!

    Так продолжалось вплоть до лета 1997 года. В середине июля, исследуя дно на глубине около восьми метров, в четверти мили от берега, водолазы обнаружили деревянную балку. Когда они разгребли песок, то увидели корпус старого корабля. Это означало, что сокровища находятся совсем близко.

    Если учесть, что груз «Виддаха» состоял в основном из золотых и серебряных монет (согласно легендам, на его борту было 5 тонн серебра и золота), его сокровища, по мнению специалистов, можно оценить в сотни миллионов долларов. Клиффорду удалось собрать весьма внушительную коллекцию: более двух тысяч испанских золотых и серебряных монет, пушки, предметы снаряжения, пистолеты, мушкеты, серебряная и оловянная посуда…

    В 1998 году Клиффорд занялся поисками погибшей в XVII веке у берегов Венесуэлы французской эскадры. Из тринадцати кораблей он нашёл девять. Однако затем Клиффорд снова вернулся к поискам сокровищ «Виддаха». На сегодняшний день это — единственная в мире находка подлинного пиратского судна. И секреты последнего плавания Чёрного Сэма раскрыты ещё не полностью…

    Сокровища «Лютина» ждут своего часа

    Фрегат «Ла Лютин» был одним из самых быстроходных судов французского военного флота. В одном из морских сражений он был захвачен англичанами и в качестве приза приведён в Лондон. Свою дальнейшую службу фрегат продолжил уже под британским флагом. В английском флоте за ним закрепилось имя «Лютин», без французского артикля «Ла».

    В своё последнее плавание «Лютин» вышел 9 октября 1799 года из Ярмута. Корабль держал курс к берегам Голландии. Спустя восемнадцать часов, когда «Лютин» находился у входа в залив Зейдер-Зе, начался сильный шторм. Стараясь избежать грозившей судну опасности быть выброшенным на прибрежные отмели голландского берега, капитал фрегата решил держаться в открытом море. Но все попытки отойти от берега оказались напрасны, и фрегат сел на мель между островами Тершеллинг и Влиланд. Северо-восточный ветер ураганной силы опрокинул судно, и оно затонуло на небольшой глубине. Из 200 человек экипажа до берега добрался один матрос. Позже он умер по пути в Англию.

    Гибель фрегата явилась тяжёлым ударом для страховщиков «Ллойда»: «Лютин» должен был доставить в Гамбург принадлежавшее группе лондонских купцов золото в слитках и монетах, общая стоимость которого оценивалась в 1 миллион 175 тысяч фунтов стерлингов. Пока в Англии обсуждалась планы подъёма золота с погибшего фрегата, слухи о затонувшем кладе распространились по всему побережью Голландии. Во время сильных отливов борт судна был виден под водой и проникнуть в его трюмы не представлялось особенно трудным. В течение полутора лет местные жители и рыбаки добывали сокровища из недр погибшего корабля. За восемнадцать месяцев с «Лютина» было поднято золота на сумму более 70 тысяч фунтов стерлингов. Однако с каждым месяцем проникать на затонувшее судно становилось труднее: «Лютин» всё глубже засасывало в илистый мягкий грунт, а сильное течение заносило его корпус песком. Вскоре попасть внутрь корабля стало невозможным.

    О сокровищах фрегата вспомнили лишь спустя два десятилетия. В 1821 году король Нидерландов Вильгельм I выдал жителям острова Тершеллинг концессию на право заниматься поисками и подъёмом золота «Лютина», оставляя себе половину найденного. Спустя два года эта концессия была переуступлена английскому королю Георгу, который в дальнейшем передал её «Ллойду». С этого времени поисками клада занимались англичане. За пять лет, с 1855 по 1861 год, они подняли с борта «Лютина» около 40 тысяч фунтов стерлингов. В 1859 году, помимо золотых монет и слитков, был найден судовой колокол «Лютина». В 1896 году его подвесили в центральном зале «Ллойда», и с тех пор родилась традиция: каждому важному сообщению здесь предшествует удар колокола, снятого с затонувшего фрегата.

    До начала XX века было предпринято несколько попыток найти золото «Лютина». Создавались акционерные общества, организовывались экспедиции, тратились огромные состояния. Иногда после месяцев упорного труда поисковикам удавалось откопать уже совсем развалившийся корпус фрегата, но в течение нескольких часов его снова заносило песком. В 1895 году англичане даже попытались возвести стену «Лютина», которая препятствовала бы заносам. Для этого на дно было уложено более семи тысяч мешков с песком весом по сто пятьдесят килограммов каждый. Но и это не помогло. За полвека поисков с затонувшего корабля удалось поднять всего тысячу фунтов стерлингов.

    В мае 1911 года на месте гибели «Лютина» работала экспедиция английского капитана Гарднера. В её распоряжении имелось специально оборудованное судно «Лайонс», на борту которого были установлены мощные насосы. С их помощью под двенадцатиметровым слоем песка был обнаружен остов «Лютина». К концу лета корпус фрегата был полностью освобождён из плена наносов, и водолазы обнаружили, что пороховой погреб, где хранилось золото, от времени разрушился. Сотни железных ядер, спаянных ржавчиной, образовали толстую корку. Это был огромный сейф, созданный природой. Капитану Гарднеру удалось взорвать образовавшуюся броню. Но наступившие осенние штормы заставили экспедицию прекратить работу. За зиму «Лютин» снова занесло песком. На возобновление работ денег у капитана Гарднера не было. Всего им было поднято несколько золотых и серебряных монет.

    В дальнейшем ещё не раз предпринимались попытки достать золото со злополучного фрегата, однако ни одна из них не увенчалась успехом. И лишь поднятый с него колокол, который висит в штаб-квартире компании «Ллойд» в Лондоне, напоминает о том, что сокровища «Лютина» по-прежнему ждут своего часа.

    Операция «Эдинбург»

    28 апреля 1942 года из Мурманска на запад отправился конвой QP-11: тринадцать транспортов под охраной шести эсминцев, четырёх сторожевиков и тральщика. Возглавлял конвой британский крейсер «Эдинбург», на котором держал флаг контр-адмирал Бонхем-Картер. Первый день плавания прошёл спокойно, но с утра 29 апреля над кораблями появились вражеские авиаразведчики. Немецкое командование бросило на перехват конвоя несколько подводных лодок с приказом в первую очередь выбить корабли эскорта, обладавшие сильным зенитным вооружением. После этого на беззащитные транспорты должны были обрушиться самолёты-торпедоносцы.

    Одна из субмарин — U-456 — обнаружила «Эдинбург» 30 апреля. В 16 ч 18 мин корпус крейсера содрогнулся от сильного взрыва по правому борту под кормовой башней. Спустя несколько секунд второй столб воды и дыма поднялся над кормой. Это попадание торпеды решило судьбу «Эдинбурга» — он лишился двух винтов, руля и мог передвигаться только со скоростью 3,5 узла, с трудом управляясь машинами. Бонхем-Картер решил вернуться в Мурманск, вызвав на помощь эсминцы «Форсайт» и «Форстер».

    За 30 часов, миновавшие после встречи с U-456, небольшой отряд британских кораблей прошёл всего 60 миль. Утром 2 мая, когда он находился в 185 милях от Кольского полуострова, сигнальщики заметили в дымке на горизонте три низких силуэта. Это были немецкие эсминцы. Завязался бой. Развернувшись носом к противнику, «Эдинбург» успел огнём носовых башен потопить эсминец «Z-7», но при этом сам получил торпеду — и опять под кормовую башню, только в левый борт. Другая немецкая торпеда попала в «Форстер», на время потерявший ход. Остановился и «Форсайт», в машинном отделении которого разорвался крупнокалиберный снаряд.

    Идти своим ходом крейсер уже не мог. Больше того: его корпус начал разламываться. К вечеру на место боя из Мурманска пришли четыре английских тральщика, но и они, и оба сильно повреждённых эсминца не могли помочь крейсеру. Адмирал Бонхем-Картер прекрасно знал, что в портах оккупированной гитлеровцами Норвегии стоит фашистская эскадра, которой ничего не стоит захватить «Эдинбург». Между тем на борту крейсера находилось несколько тонн советского золота — плата за военные поставки союзников. И адмирал принял единственно верное в этой обстановке решение — 800 моряков перешли с крейсера на эсминцы и тральщики, после чего «Форсайт» и «Форстер» выпустили в обречённый корабль по торпеде. Через несколько минут «Эдинбург» затонул…

    О «золотом крейсере» вспомнили вскоре после войны, когда несколько судоподъёмных компаний, в том числе норвежская, изъявили готовность извлечь драгоценный груз. Ситуация изменилась лишь в 1965 году, когда «Эдинбургом» занялся водолазный специалист К. Джессоп. По архивным материалам он установил точные координаты последнего боя «Эдинбурга», выяснил, где лежали слитки. В мае 1981 года в Баренцево море вышло судно, обычно обслуживающее буровые установки в открытом море. На сей раз оно буксировало подводный аппарат, оснащённый широкополосным гидролокатором, который «прочёсывал» морское дно на 500 м по сторонам от излучателя. После того как прибор обнаружил объект, по размерам напоминающий крейсер, другой локатор узконаправленного действия обрисовал его очертания, затем под воду спустили телевизионную установку и сняли видеофильм. На его кадрах отчётливо виднелись корпус военного корабля, лежащего на правом борту, огромные пробоины. По спасательному боту, применявшемуся на крейсерах типа «Белфаст», и характерной форме надстройки англичане сделали вывод, что «Эдинбург» найден.

    На смену первому судну пришёл «Стефанитурм», также обслуживающий морские нефтепромыслы. Достигнув заданной точки, моряки поставили вокруг крейсера три акустических буя-ответчика. Их сигналы вместе с информацией о силе и направлении ветра и волн поступали в бортовой компьютер, а тот автоматически включал разом или поодиночке два гребных винта, подруливающее устройство и три выдвижные поворотные рулевые колонки так, что судно удерживалось на месте либо по просьбе водолазов смещалось на метр (и даже меньше) в сторону.

    Под водой работали профессионалы-водолазы. Их было 12 — англичане, австралийцы и новозеландцы. За неделю до начала операции их поместили в барокамеры. Долгие часы давление в камерах поднималось до 22 атмосфер, а воздух заменялся гелиевой смесью, которой подводники дышат на больших глубинах. Когда же «Стефанитурм» зафиксировался над крейсером, водолазы через шлюз перебрались в водолазный колокол, который через сквозную шахту опустили деррик-краном на 270-метровую глубину.

    Медленно опускался колокол в мир безмолвия. Каждая пара водолазов, отработав на дне 4 часа, поднималась на судно и переходила в барокамеру, а её место занимала очередная смена. Джессоп знал, что слитки лежат в погребе боезапаса зенитной артиллерии, под носовой надстройкой. Сначала туда хотели проникнуть через пролом, возникший в борту после взрыва торпеды, но выяснилось, что сделать это невозможно — на пути водолазов встало хаотическое нагромождение искорёженного металла. Поэтому пришлось прорубить лаз в 16-мм обшивке под броневым поясом.

    Оказавшись в погребе, подводники увидели прогнутую палубу, куски арматуры, обломки снарядных ящиков, тросы, снаряды, патроны, и всё это покрывала вязкая смесь мазута с илом. Водолазам пришлось поодиночке, подсвечивая переноской, резать и выносить куски металла, отсасывать ил, извлекать неразорвавшиеся снаряды. И всё это на огромной глубине, под большим давлением, почти в полном мраке. Только 16 сентября австралиец Д. Росси передал на поверхность первый слиток золота. Потом их было поднято ещё 430 — каждый весом от 11 до 13 кг…

    С грузом золота на борту судно отправилось в Мурманск, где его ждали советские и британские представители. После того как Джессоп и его команда получила причитающееся им вознаграждение, слитки разделили между СССР и Англией в пропорции 3:1 — таковы были доли страховки за золотой груз, выплаченные обеими странами в 1942 году. Участники экспедиции намеревались в следующем сезоне продолжить поиски, но в реальности им удалось вернуться у месту гибели «Эдинбурга» лишь спустя пять лет. По новому советско-английскому соглашению право ведения глубоководных работ было передано английской фирме «Вартон Уильямс», которая участвовала в качестве фирмы-партнёра в предыдущей экспедиции.

    Условия работы были очень тяжёлыми. Сильный ветер постоянно сносил судно в сторону от места затопления крейсера. Вылившийся из топливных танков мазут ограничивал видимость. В непосредственной близости от золотого груза располагались боеприпасы. Правда, как считали специалисты, они не могли взорваться, но всё равно соседство было не очень приятным. Наконец оставшееся золото было поднято на поверхность. Его вес составил 345 кг, а стоимость, по предварительной оценке, — около трёх миллионов фунтов стерлингов. Всего же в ходе двух экспедиций на поверхность водолазы извлекли около пяти с половиной тонн драгоценного металла — 95 % золотого груза «Эдинбурга». Это была одна из самых удачных крупномасштабных операций по поиску затонувших сокровищ.

    КЛАДЫ ЛЕГЕНДАРНЫЕ…

    ИСТОРИЧЕСКИЕ ЗАГАДКИ

    «Золотая баба»

    Легенды о сказочных богатствах Севера стали проникать на Русь ещё в XI столетии. Побывавшие в Югре, «за Камнем» — за Уральским хребтом — рассказывали про обилие в тамошних краях серебра и пушнины, о том, что там даже «тучи разряжаются не дождём или снегом, а веверицами (белками) и оленцами». И ещё рассказывали о том, что в приуральских лесах люди поклоняются «Золотой бабе» — статуе Великой богини Севера, отлитой из чистого золота…

    Слухи об этом «великом кумире» проникли на Русь ещё в конце XIV века. В 1398 году русский летописец, сообщая о кончине Стефана Пермского, писал, что святитель жил среди язычников, молящихся «идолам, огню и воде, камню и Золотой бабе». В послании митрополита Симона пермякам в 1510 году снова упоминалось о поклонении местных племён «Золотой бабе».

    В конце XV века сведения о «Золотой бабе» достигли Западной Европы. Польский географ Матвей Меховский в 1517 году сообщал: «За землёю, называемою Вяткою, при проникновении в Скифию… находится большой идол Zlota baba, что в переводе означает золотая женщина, или старуха. Окрестные народы чтут её и поклоняются ей. Никто, проходящий поблизости, чтобы гонять зверей или преследовать их на охоте, не минует её с пустыми руками и без приношений. Даже если у него нет ценного дара, то он бросает в жертву идолу хотя бы шкурку или вырванную из одежды шерстинку и, благоговейно склонившись, проходит мимо».

    Австрийский посол С. Герберштейн, посетивший Московию в 1520-х годах, записал, что за Уралом стоит идол «Золотая баба» в виде старухи, которая «держит в утробе сына, и будто там уже опять виден ребёнок, про которого говорят, что он её внук». Сам Герберштейн «Золотую бабу» не видел и видеть не мог — её вообще вряд ли видел кто-либо из европейцев, — но подробно записал рассказ о ней. В частности, он упомянул о таинственных трубах, окружающих изваяние «Золотой бабы» в её святилище: «Будто бы она там поставила некие инструменты, которые издают постоянный звук наподобие труб».

    Англичанин Дженкинсон в XVI веке писал: «Золотая старуха пользуется почитанием у обдорцев и югры. Жрец спрашивает у этого идола о том, что им следует делать, и сам (удивительно!) даёт вопрошающим верные ответы, и его предсказания сбываются». Итальянец Александр Гваньини в своём «Описании европейской Сарматии» (1578 год) сообщает, что идол находится в низовьях Оби, и ему поклоняются не только обдорцы (ненцы), но и народы Югры, и другие соседние племена. «Рассказывают даже, — пишет Гваньини, — что в горах, по соседству с этим истуканом, слышали какой-то звук и громкий рёв, наподобие трубного. Об этом нельзя сказать ничего другого, кроме как то, что здесь установлены в древности какие-то инструменты, или там есть подземные ходы, так устроенные самой природой, что от дуновения ветра они постоянно издают звон, рёв и трубный звук».

    Знаменитого уральского идола пытались разыскать ещё Новгородцы, которые во время своих походов на Югру охотно грабили языческие святилища. Интересовались «Золотой бабой» и казаки Ермака. Они впервые узнали о «Золотом идоле» от чуваша, перебежавшего в их стан при осаде одного из татарских городищ. Чуваш, попавший в Сибирь как татарский пленник, немного говорил по-русски, и с его слов Ермак узнал о том, что в осаждённом им урочище остяки молятся идолу — «богу золотому литому, в чаше сидит, а поставлен на стол и кругом горит жир и курится сера, аки в ковше». Однако казаки, взяв приступом городок, не смогли найти драгоценного идола.

    Вторично казаки услышали о «Золотой бабе», когда попали в Белогорье на Оби, где располагалось самое почитаемое остяками капище и где регулярно совершалось «жрение» и был «съезд великий». Здесь же находилась тогда главная святыня сибирских народов — «паче всех настоящий кумир зде бо», однако ермаковцам не довелось его увидеть — при их приближении жители спрятали «болвана», как и всю прочую сокровищницу — «многое собрание кумирное». Казаки расспрашивали остяков о «Золотой бабе» и выяснили, что здесь, на Белогорье, «у них молбище болшее богине древней — нага с сыном на стуле седящая». Сюда, в Белогорское святилище, принесли и положили к ногам «Золотой бабы» снятый с погибшего Ермака панцирь — подарок царя, по преданию, ставший причиной его гибели…

    Никто из русских или европейских путешественников воочию таинственного идола не видел, поэтому неудивительно, что рассказы о «Золотой бабе» обрастали слухами и домыслами в зависимости от фантазий рассказчиков. В разных источниках она описывается неодинаково: размеры варьируются от 30 см до величины в человеческий рост, изображается одетой в свободные одежды или обнажённой, сидящей или стоящей, с младенцем на руках или без такового. Все исследователи загадки «Золотой бабы» неизменно обращают внимание на перемещения её святилища: северные народы опасались, что идол попадёт в руки христиан, и маршрут «Золотой бабы» полностью совпадает с направлениями распространения русской колонизации. Первоначально, во времена Стефана Пермского (конец XIV в.) «Золотая баба» находилась в святилищах к западу от Урала. После похода русских войск в Пермь Великую в 1472 году, когда пермские земли официально были присоединены к Москве, лесные волхвы вынуждены были прятать кумира то в пещере на реке Сосьве, то в дремучем лесу на берегах Ковды. Затем она очутилась уже за Каменным поясом, в обском лукоморье. После прихода Ермака священный кумир тщательно скрывали в неведомых тайниках близ низовьев Оби. А дальнейший маршрут, по которому на протяжении столетий «перемещался» идол, по одной из версий, лежит от берега реки Кызым к Тазовской губе, а оттуда — на горное плато Путорана на Таймыре. Этнограф К. Д. Носиков, в 1883–1884 годах много плававший по рекам Конде и Северной Сосьве, пишет, что в селе Арентур на реке Конде он повстречался с дряхлым стариком-вогулом (манси), который рассказал ему об идоле: «Она не здесь, но мы её знаем. Она через наши леса была перенесена верными людьми на Обь. Где она теперь, у остяков ли где в Казыме, у самоедов ли где в Тазе, я точно не знаю». До сих пор в печати время от времени появляются «совершенно достоверные сведения» очевидцев, точно знающих, где хранится «Золотая баба», а некоторые даже видели её «своими глазами».

    Кого из языческих богов олицетворяла «Золотая баба»? По одной из версий, речь идёт об угро-финской богине Юмала. Английский историк Д. Бэддли отождествлял «Золотую бабу» с китайской богиней Гуаньинь. А в начале XX века Н. С. Трубецкой связал образ «Золотой бабы» с обско-угорской богиней Калтащ (Калтащ-анки у хантов, Калтащ-эква у манси) — «божественной женщиной», «божественной матерью», богиней, дающей человеку душу, покровительницей жизни, деторождения, продолжения рода. В руках Калтащ продолжительность жизни и предназначение человека, она покровительствует женщинам во время беременности и при родах. «В небе главные — Калтащ-анки и Мир-ванты-ху», — считали ханты и манси.

    Таинственная «Золотая баба» до сих пор составляет одну из неразгаданных загадок истории. Рассказывают, что она надёжно спрятана в подземной сокровищнице и секрет её местонахождения передаётся из поколения в поколения хантскими шаманами вместе с древними тайными знаниями их народа. А вместе с идолом хранится и стальная, окованная золочёной медью кольчуга покорителя Сибири…

    Тайна ордена тамплиеров

    Первый крестовый поход завершился в 1099 году взятием Иерусалима и образованием на Святой земле христианского Иерусалимского королевства. Большинство рыцарей-крестоносцев, посчитав свою задачу выполненной, вернулись на родину. Однако завоевания в Палестине требовалось защищать. Так в 1118 году, при короле Балдуине II в Иерусалиме возник монашеско-рыцарский орден, ставший впоследствии известным как орден тамплиеров (храмовников).

    Основатели ордена и первые его члены — Гуго де Пайен, рыцарь из Шампани, и восемь его товарищей — в присутствии короля Балдуина и патриарха Иерусалимского дали клятву защищать христианское королевство в Палестине. Король принял их услуги и отвёл рыцарям ту часть своего дворца, которая непосредственно примыкала к иерусалимскому храму. Отсюда и родилось название ордена: «Pauvres chevaliers du temple» — «Бедные рыцари храма».

    В первые годы своего существования орден действительно был очень бедным. Девять рыцарей жили исключительно милостыней, а единственной их службой являлась охрана паломников, отправлявшихся из Иерусалима к берегам Иордана.

    Первое время тамплиеры не имели ни устава, ни отличительных одежд. И основатель ордена Гуго де Пайен отправился в Европу, чтобы заручиться помощью церкви. На соборе в Труа (1128 г.) тамплиеры, получившие горячую поддержку аббата Бернара Клервоского (1090–1153) — крупнейшего в ту пору церковного авторитета — приняли устав Св. Бенедикта, предусматривавший строгие правила монашеского общежития, и облачились в белые одежды цистерцианцев, добавив к ним красный крест — символ крестоносцев.

    Становление нового ордена было стремительным. Несмотря на строгость устава, в ряды тамплиеров вливались всё новые и новые добровольцы. С самого начала орден прочно обосновался на землях Западной Европы. К началу XIV века храмовники располагали почти десятью тысячами землевладений, из которых около тысячи находились во Франции. Орденские замки густой сетью покрыли Европу.

    Орден охотно брал под своё покровительство сеньоров, выказывавших по отношению к нему верноподданнические чувства; торговцев, пользовавшихся его коммерческими услугами; ремесленников, обосновавшихся на его землях. В самом низу этой иерархической пирамиды находились крестьяне, прикреплённые к земле феодальной зависимостью, и рабы, вывезенные из Палестины, а на вершине царил великий магистр, избираемый собранием представителей девяти орденских провинций Западной Европы. Великий магистр обладал абсолютной властью, за исключением вопросов, связанных с приёмом новых рыцарей, продажей имущества ордена и назначением высших руководителей провинций, — этим ведало собрание.

    Тамплиеры не признавали над собой никакой другой власти. Орден пользовался правом экстерриториальности и не подпадал под юрисдикцию властей тех стран, на территории которых находились его владения, не платил никаких налогов, в том числе и церковную десятину, а также таможенных пошлин. У него была своя полиция и свой трибунал. Формально великий магистр подчинялся только папе, в реальности же — никому.

    Военная мощь ордена была значительна. В его рядах было около 15 тысяч рыцарей и 45 тысяч сержантов, не считая вассалов. Эта армия была рассеяна по всей Европе и не могла вести масштабные военные действия, но зато могла контролировать ценности ордена, разбросанные на огромных территориях. Свои богатства тамплиеры собирали с невероятной алчностью, используя методы, до тех пор неизвестные в средневековой Европе. Очень быстро религиозно-рыцарский дух ордена был вытеснен духом низменного стяжательства, корысти, ростовщичества…

    Как все монахи, тамплиеры давали обеты личной бедности. Но сам орден, как организация, мог иметь имущество. Его устав прямо обязывал накапливать ценности и запрещал продавать имущество без разрешения высшего совета. Скупость храмовников доходила до того, что они отказывались выкупать своих братьев из плена, как это было принято повсюду в то время.

    Орден имел собственный флот. Его корабли перевозили войска крестоносцев, паломников, отправлявшихся в Святую землю. Торговцы также использовали флот тамплиеров для перевозки своих товаров. Из Европы на Ближний Восток везли оружие, лошадей, продовольствие, в Европу — вино из Палестины, пряности и сахар из Индии, ткани из Дамаска, ковры из Персии, шёлк из Китая… Участие в этой торговле приносило ордену немалые прибыли. Ещё бо́льшие богатства храмовники аккумулировали в самой Европе. Чтобы заручиться поддержкой могущественного ордена, монархи и богатые феодалы дарили тамплиерам земли. Так в руках ордена оказались целые графства с их землями, реками, лесами, полями и крестьянами.

    Одной из самых прибыльных статей доходов ордена являлось ростовщичество. Тамплиеры создали свой банк с отделениями во многих европейских странах. Коммерсанты помещали в банк золото и другие драгоценные металлы, а взамен получали обменные векселя. Банк тамплиеров принимал на хранение сокровища монархов, сеньоров и епископов. Орден пускал это золото в оборот, предлагая его под большой процент королям, феодалам, городским коммунам и торговцам. Вскоре орден стал крупнейшим ростовщиком в Европе.

    Тамплиеры чеканили свою собственную монету. В течение XII–XIII веков ими было произведено такое количество серебряных денег, что они стали обычным платёжным средством. Но откуда появился металл? Все серебряные рудники в Европе находились под контролем, а из Палестины храмовники сумели вывезти лишь небольшое количество серебра. Те, кто знал этот секрет, молчали. Тамплиеры вообще о многом молчали. Так, устав ордена был известен только рыцарям, но и те не могли его хранить у себя, чтобы он не попал в руки непосвящённых, даже из числа членов ордена.

    На протяжении 200 лет тамплиеры не боялись никого и ничего. Могущество ордена росло. Но одновременно росло и недовольство этим транснациональным спрутом, пользовавшимся непомерными привилегиями и намертво присосавшимся к финансам всех европейских стран. Та цель, ради которой создавался орден, давно ушла в прошлое. Осталась лишь замкнувшаяся на себе, обслуживающая лишь свои собственные интересы корпорация, существование которой не имело смысла ни с моральной, ни с политической, ни с экономической, ни с военной точек зрения.

    В 1307 года папа римский издал указ о роспуске ордена. Французский король Филипп Красивый осуществил внезапную и хорошо подготовленную операцию против руководителей тамплиеров. Рыцари-ростовщики были обвинены в ереси, их владения разгромлены, имущество конфисковано. Многие из арестованных «братьев» были казнены. С этого времени появляются слухи о том, что главные богатства ордена ускользнули из рук французского короля и до сих пор остаются скрытыми в тайниках, рассеянных по всей Европе, а возможно, и по всему миру.

    В 1745 году немецкий архивариус Шитман опубликовал найденный им документ, в котором утверждалось, что великий магистр ордена Жак де Моле накануне казни сумел передать юному графу Гишару де Боже следующее послание: «В могиле твоего дяди, бывшего великого магистра ордена де Боже, нет его останков. В ней находятся тайные архивы ордена. Вместе с архивами хранятся реликвии: корона иерусалимских царей и четыре золотые фигуры евангелистов, которые украшали Гроб Господень в Иерусалиме и не достались мусульманам. Остальные драгоценности находятся внутри двух колонн, против входа в крипту. Капители этих колонн вращаются вокруг своей оси и открывают отверстия тайника». Жак де Моле требовал от графа де Боже спасти сокровища и архивы ордена и «сохранить их до конца света».

    После того как Жак де Моле был сожжён, граф де Боже испросил у короля Филиппа Красивого разрешение увезти из Тампля прах своего родственника. Он якобы вынул из колонн золото и драгоценные камни и вместе с гробом перенёс архивы и ценности в новый тайник…

    Вскоре версия Шитмана получила косвенное подтверждение: одна из колонн в церкви тамплиеров в Париже оказалась… полой. Куда же переправил сокровище Гишар де Боже? Одни полагали, что золото было вывезено на Кипр — единственное место, где суд над тамплиерами окончился их оправданием, — и ныне хранится в старом орденском замке в Лимасоле (его безуспешно ищут здесь уже два столетия). Другие уверяли, что клад должен находиться в бывших владениях графов де Боже: естественнее всего было бы перенести гроб с мнимыми останками великого магистра в фамильный склеп его семьи! Последнее предположение считалось настолько вероятным, что во времена революции 1789 года замок де Боже был разобран и перекопан. Но ни в склепе, ни в подвалах сокровищ не оказалось…

    В 1870-х годах при реконструкции Парижа церковь тамплиеров была снесена. Оказалось, что одна из могил в подземелье пуста. Не исключено, что это и есть та самая мнимая могила магистра де Боже, в которой Жак де Моле хранил архив и сокровища ордена…

    Это открытие дало толчок новым поискам. В конце XIX века были найдены документы, гласящие, что графам де Боже, кроме родового поместья, принадлежал и замок Аржиньи в департаменте Рона. Эта средневековая крепость с башнями, сводчатыми воротами и глубокими рвами, заполненными водой, прекрасно сохранилась до наших дней. Особенно хороша башня, сложенная из хорошо отёсанных глыб местного камня. Она имеет наверху восемь амбразур и называется башней Восьми Блаженств.

    В 1952 году французская исследовательница де Грация, долгое время занимавшаяся изучением тайнописи тамплиеров, заявила: «Я обнаружила в Аржиньи „знаки-ключи“. Эти знаки фигурируют и на гербе у входа, и на стенах, всюду. Я узнала „египетский знак“, указывающий на существование здесь сокровища мирского и одновременно духовного». Действительно, замок Аржиньи весь испещрён странными знаками. Ключ ли это к сокровищам или магические заклинания — неизвестно. Во всяком случае, пока никому не удалось приподнять завесу таинственности, окутывающую клад тамплиеров, возможно, хранящийся в Аржиньи…

    В истории ордена существует множество пока ещё не объяснённых фактов. Некоторые из них касаются флота тамплиеров. Так, для связи с Англией и Португалией у них имелись порты на побережье Атлантического океана. Расположение портов нельзя логически объяснить, исходя из потребностей тамплиеров в Европе. Главной базой орденского флота был Ла-Рошель, расположенный в 150 километрах к югу от Нанта в устье реки Жиронды, на побережье глубокой бухты. Он был хорошо укреплён и неприступен как с моря, так и с суши. С этой точки зрения выбор тамплиеров нас не удивляет. Непонятно другое: зачем нужен был ордену порт, находящийся далеко к югу от Англии и далеко к северу от Португалии, дорога в которую была более безопасна и удобна по суше? Однако Ла-Рошель отнюдь не был для ордена второстепенным пунктом. Со всех сторон к нему сходились семь «дорог тамплиеров».

    Среди множества признаний, сделанных арестованными тамплиерами на следствии, интересен протокол показаний рыцаря Жана де Шалона. Он утверждал, что в ночь перед арестами из Парижа вышли три крытые повозки, гружённые сундуками с сокровищами ордена. Повозки сопровождал конвой из сорока двух рыцарей во главе с Гуго де Шалоном и Жераром де Вилье. Рыцари и груз должны были прибыть в один из портов на атлантическом побережье, где их ждали семнадцать кораблей ордена…

    Бросается в глаза непропорциональность количества кораблей и содержимого трёх повозок. Но, может быть, существовали и другие обозы, направлявшиеся в этот порт? Мы не знаем и того, что в действительности было в сундуках. Слово «сокровища» может быть обманчивым. Сегодня оно означает «собрание золота, серебра и других драгоценностей». В Средние века его применяли и для обозначения тайных архивов. Вполне возможно, что сокровища, вывезенные из Парижа, это секретные архивы ордена, которые надо было спрятать в надёжном месте.

    В какой порт могли направиться рыцари в ту тревожную ночь? Конечно, в порт, принадлежавший тамплиерам, то есть в Ла-Рошель. К нему вела охраняемая тамплиерами дорога, на которой можно было найти сменных лошадей. Мы не знаем, достиг ли груз пункта назначения. Известно только, что архивы ордена не значатся в списках экспроприированного людьми короля имущества, а имена рыцарей, сопровождавших груз, названы в числе тех, кто скрылся от ареста. В то же время среди кораблей храмовников, нашедших убежище в Португалии, не было кораблей из Ла-Рошели. Они исчезли…

    Логично будет связать всё сказанное выше в единую цепочку. Тогда перед исследователем неизбежно встают три вопроса:

    1. Откуда тамплиеры брали серебро — металл, которым они в какой-то момент буквально наводнили Европу?

    2. Зачем им был нужен порт Ла-Рошель?

    3. Куда ушли корабли, гружённые «сокровищами» ордена, которые удалось спасти в 1307 году?

    Французский историк Жан де ля Варанд отвечает на эти вопросы так: тамплиеры вывозили серебро из… Америки! Главным пунктом их трансатлантической торговли был Ла-Рошель, откуда корабли храмовников уходили к берегам Нового Света. Туда же, в Америку, уцелевшие рыцари переправили сундуки с сокровищами ордена…

    К сожалению, Варанд не называет источников своих сведений. Поэтому попытаемся сами найти подтверждения этой гипотезе.

    Одно из свидетельств можно найти, внимательно рассмотрев роспись фронтона церкви, построенной тамплиерами в городе Везле в Бургундии, которая датируется XII веком. Среди людей, окружающих Христа, можно ясно видеть мужчину, женщину и ребёнка с непропорциональными длинными ушными раковинами. Мужчина одет в убранство из перьев, похожее на одежду североамериканских индейцев. Женщина — с обнажённой грудью и в длинной юбке. Сегодня нам известно, что доколумбовы жители Перу имели обычай оттягивать уши, вставляя в мочки кольца из золота, меди или камня.

    Ещё одним доказательством того, что тамплиеры могли знать о существовании Америки, служат печати ордена, хранящиеся в Национальном архиве Франции. На одной из них, приложенных к документу, относившемуся к личному ведению великого магистра, видна надпись «тайна Храма». В центре изображена фигура человека, похожего на американского индейца. Он одет в набедренную повязку, на голове у него убор из перьев, такой же, какой носили индейцы Северной Америки, Мексики и Бразилии, в правой руке он держит лук.

    Тамплиеры, возможно, действительно знали о существовании Нового Света. И это была их великая тайна — настолько важная, что её сохранение было поручено лишь высшим иерархам ордена и самому великому магистру. Это была тайна тайн, в которую не были посвящены даже рыцари 1-го ранга.

    Но действительно ли тамплиеры добывали своё серебро на американских рудниках? Известно, что мексиканские индейцы, особенно тольтеки, были мастерами золотых и серебряных дел. В Перу металлургия была ещё более развита, чем в Центральной Америке. Здесь обрабатывали золото, серебро, шампи — сплав золота и меди, бронзу и даже платину. Индейцы умели плавить, ковать, сваривать металлы, отливать их в формы. К сожалению, от великолепных изделий доколумбовых обитателей Нового Света мало что осталось, так как конкистадоры переплавляли в слитки все драгоценные металлы, которые попадали им в руки.

    Медь была самым редким и ценным металлом. И серебро считалось более ценным металлом, чем золото. Однако индейцы не знали железа и не пользовались им. В то же время в языках некоторых индейских народов — инков, кечуа, гуарани — имелись слова, обозначавшие сталь и железо! Можно предположить — но не более того, — что какие-то выходцы из Европы (тамплиеры?) принесли с собой железные инструменты, но за время своего пребывания в Новом Свете так и не смогли научить индейцев искусству получения и обработки железа — ремеслу более сложному, чем обработка цветных металлов. К моменту прибытия испанцев в Перу, как и в Мексике, не могло остаться стальных инструментов. Но название железа сохранилось.

    На протяжении по крайней мере ста пятидесяти лет слитки серебра доставлялись тамплиерами из Южной Америки в Европу. Правда, совершенно непонятно, почему вместе с серебром не вывозилось и золото? Ведь после открытий Колумба именно золото на первых порах стало главной статьёй испанского вывоза из Америки в Европу! Нет, похоже всё-таки, что в гипотезе Варанда слишком много натяжек и выдумок…

    Попытаемся ответить и ещё на один вопрос. Допустим, что серебро, которым пользовались тамплиеры, добывалось в Южной Америке и порт Ла-Рошель на берегу Атлантического побережья Франции был построен специально для ввоза американского серебра. Но куда ушли корабли, на которые были погружены секретные архивы ордена, таинственно исчезнувшие в 1307 году?

    Корабли с тамплиерами, избежавшими ареста в 1307 году, и, возможно, с секретными архивами ордена, тоже могли найти убежище в Новом Свете. Одним из адресов их убежища называется Мексика, другим, более вероятным — атлантическое побережье Северной Америки. Именно здесь, на острове Оук, расположенном у побережья Ньюфаундленда, в начале XIX века была найдена таинственная шахта, сооружённая, по всей видимости, опытными строителями, хорошо разбиравшимися в гидротехнике. Известно, что тамплиеры строили замки, оборудованные всевозможными хитроумными тайниками и системами защиты. Ещё один аргумент в пользу этой гипотезы: остров Оук, как уже говорилось, находится у побережья Ньюфаундленда. Именно здесь современные историки помещают легендарную страну Винланд, открытую Лейфом Эрикссоном, страну, на протяжении X–XII веков неоднократно посещавшуюся норманнскими мореплавателями. И именно от норманнов тамплиеры могли узнать о существовании Нового Света, но, в отличие от своих предшественников, они подошли к этой теме более практично…

    Среди многих индейских племён Северной Америки исследователи отмечают различные следы присутствия тех или иных форм христианских верований, которые не могли быть привнесены после европейской колонизации Нового Света и имеют гораздо более раннее, доколумбово происхождение. Для объяснения этих религиозных и этнографических аномалий обычно привлекаются самые разные версии. Но по крайней мере в некоторых случаях речь может идти о миссионерской деятельности тамплиеров.

    Возможно, что, отправляясь в Америку, храмовники полагали, что речь идёт о временном убежище. Но их расчёты не оправдались. Орден исчез навсегда. Оставшись в изоляции за океаном, тамплиеры могли насаждать свою веру, которая граничила с ересью, среди диких индейских племён. Но шло время, и никто не занимал место ушедших из жизни. Через пятьдесят лет после прибытия храмовников в Новый Свет в живых не осталось ни одного белого человека…

    Таинственное сокровище Ренн-Ле-Шато

    1 июня 1885 года в маленький приход в деревушке Ренн-ле-Шато приехал новый священник, 33-летний Беранже Соньер. Это был красивый, крепкого сложения мужчина, энергичный и очень неглупый. Казалось, ему уготована блестящая карьера — в семинарии он считался одним из первых. Однокашники прочили Соньеру место где-нибудь в Париже или, на худой конец, Марселе. Однако молодой кюре настоял на приходе в маленькой, забытой Богом деревушке, затерянной у подножия Восточных Пиренеев с населением всего-то 200 человек, в сорока километрах от ближайшего города — Каркассона. На пирушке, устроенной молодыми людьми по случаю выхода из стен семинарии, Соньер так объяснил свою добровольную ссылку: «Хочется отдохнуть от суеты, удалившись в приход скромный и нравственно здоровый. К тому же я вырос в соседней деревне. Ренн-ле-Шато для меня — второй дом».

    Церковь Святой Марии Магдалины, вверенная заботам новоиспечённого священника, от времени и непогоды превратилась в руины; крыша протекала, да так, что потоки дождевой воды обрушивались прямо на совершающего службу кюре и прихожан. Дом священника совсем развалился, и потому Соньер был вынужден поселиться у одной из своих прихожанок, Александрины Марро.

    В ту пору жалованье священнослужителям платило государство. Случилось так, что Соньер однажды во время какой-то избирательный кампании произнёс проповедь, которую власти сочли вольнодумной, за что внесли его в «чёрный список» и лишили денежного содержания. Теперь он стал не просто бедным, а нищим в прямом смысле этого слова. Беспросветная нужда вынудила кюре отказаться от услуг госпожи Марро и с грехом пополам устроиться в полуразрушенном домике у церкви. Он влез в долги и с трудом добывал себе пропитание, охотясь и ловя рыбу. Однако прошло время, и Беранже Соньер неизвестно на какие деньги нанял служанку — работницу шляпной мастерской по имени Мари Денарно, которая верно служила ему до последнего вздоха. Все последующие годы эти двое, столь разные по характеру и образованию, были связаны какой-то неведомой загадочной силой, которая сделала их верными союзниками. И даже когда Беранже Соньер уже добился потрясающего успеха и жил в роскоши, он даже не подумал расстаться с Мари. А она, в свою очередь, на склоне лет, измученная болезнями и одиночеством, не поддалась ни на какие уговоры и щедрые посулы и не раскрыла тайну, которой владели только Соньер и она…

    …Кюре стойко переносил лишения, но, к счастью, некий аббат Понс завещал приходу Ренн-ле-Шато 600 франков. В 1888 году благодаря этому скромному пожертвованию Соньер смог начать в храме самые необходимые ремонтные работы. Немного позже он обратился в муниципалитет с просьбой выделить средства на реставрацию церкви. Деньги в сумме 1400 франков ему дали, но в долг, и кюре абсолютно не знал, когда и каким образом он сумеет погасить задолженность.

    В конце 1891 года был начат ремонт центрального алтаря, который покоился на двух очень древних столбах, оставшихся, предположительно, ещё со времён владычества вестготов и украшенных тонкой резьбой в виде крестов и загадочных букв. С помощью рабочих с алтаря была снята плита, и тут реставраторов ждал сюрприз: один из столбов оказался полым. Соньер сунул руку в сероватую труху, которая заполняла столб, и извлёк на свет четыре деревянные трубки, залепленные с двух концов воском. На воске виднелись оттиски каких-то странных печатей. Трубки тут же распечатали, и из них выпали пергаментные свитки. Как оказалось, они были спрятаны здесь около 1790 года аббатом Антуаном Бигу, предшественником Соньера, и содержали в себе текст, написанный латинскими буквами, и изображения трёх генеалогических древ.

    Текст, на первый взгляд, казался бессмысленным, и только очень внимательный читатель мог заметить, что одни буквы в тексте чуть выше других. Если читать их подряд, то выходило довольно связное послание: «A DAGOBERT II ROI ET A SION EST CE TRESOR ET IL EST LA MORT» («Это сокровище принадлежит королю Дагоберту и Сиону, и оно — смерть»). Кроме этой фразы, в тексте значились какие-то цифры.

    Слухи о странной находке взбудоражили маленькое селение. На совет мэра сдать найденные древности в муниципальный архив Соньер ответил, что лучше продать эту диковинку за кругленькую сумму, например Парижу. Туда муниципалитет и отрядил предприимчивого кюре, оплатив ему все расходы.

    Прибыв в Париж, Беранже Соньер отправился к руководителю семинарии в Сен-Сюльписе аббату Бьелю, специалисту в области лингвистики, тайнописи и палеографии. Парижский свет знал его также как не последнего человека в эзотерических группах, сектах и тайных обществах, занимавшихся оккультизмом. Кюре провёл в столице три недели, во время которых посетил Лувр и заказал копии трёх картин: «Аркадские пастухи» Пуссена, «Святой Антоний-отшельник» кисти Тенирса и портрет папы Целестина V неизвестного художника. Довольно странный набор!

    По неизвестной причине Бьель не вернул Соньеру древние манускрипты (впрочем, кюре на всякий случай их скопировал). В Каркассоне Соньер навестил епископа и после разговора с ним получил «за труды» 2000 франков, которые позволили ему расплатиться с муниципалитетом и продолжить реставрационные работы. Вскоре он извлёк из земли интересную резную плиту, относящуюся к VII–VIII векам и, возможно, закрывавшую вход в старинный склеп. А дальше начали происходить и вовсе странные вещи: на местном кладбище кюре нашёл могилу маркизы Марии д’Отпуль де Бланшфор, скончавшейся около 100 лет назад. На её надгробном камне была вырезана… точная копия послания, содержавшегося в одном из найденных свитков! И Соньер… уничтожает эту надпись (не зная, впрочем, что она незадолго до этого была скопирована членами археологической экспедиции из числа местных любителей истории).

    В сопровождении верной Мари Денарно Соньер обошёл окрестности в поисках других надгробных камней. Каких именно — знал только он. А ещё сельский кюре вступил в активную переписку со всей Европой; затем начал какие-то неясные дела с различными банками и, наконец, инкогнито начал выезжать в путешествия, не разглашая своих маршрутов, после чего на имя Мари Денарно вдруг стали поступать крупные денежные переводы из разных стран…

    Дальше — больше. Кюре вдруг совершает какие-то необъяснимые траты, которые, как окажется после его смерти, исчислялись миллионами франков! То, что у священника и его подруги завелись немалые деньги, Соньер объяснял просто: наследство. Но никто в округе в него не поверил: уж больно подозрительны были те подарки, которые он раздавал своим друзьям. Так, одному достался старинный кубок тончайшей работы, другому — драгоценное собрание монет VI–VII веков…

    По деревне ходили слухи, что Соньер нашёл клад пастуха Игнаса Пари. Историю этого пастуха знал каждый мальчишка в округе. Местная легенда рассказывала, что в 1645 году тот возвратился домой с карманами, полными золотых монет. Объяснил он свою находку так: разыскивая заблудившуюся овцу, набрёл в горах на пещеру, внутри которой и обнаружил сундуки, ломившиеся от сокровищ. Отвести односельчан к этой пещере пастух отказался, и те, сочтя Игнаса лгуном, просто повесили его как вора.

    Соньер щедро делился своим богатством: часть его денег была направлена на благоустройство деревни (строительство дороги, водопровод) и материальную помощь её наиболее бедным жителям. А вот что касается церкви, то над её портиком была выгравирована надпись на латинском языке: «TERRIBILIS EST LOCUS ISTE» («Ужасно это место»), а сама церковь полностью перестроена. По завершении основных работ кюре Соньер пригласил группу искусных резчиков по камню и художников, чтобы они занялись внутренним убранством храма. Соньер лично следил за воплощением всех своих планов в жизнь, сам составлял тексты надписей, трижды заставлял мастеров переписывать сцену распятия. Одна эта роспись обошлась ему в 11 000 франков!

    Все работы были завершены в 1897 году, и одному Богу известно, почему церковь всё-таки была освящена епископом Каркассонским Бийаром: результат «ремонта», мягко говоря, удивлял. Судите сами: стоило войти внутрь храма, как у посетителя тотчас возникала какая-то непонятная тревога. Кропильницу у входа поддерживал донельзя безобразный бесёнок, а когда глаза привыкали в полумраку, то можно было различить уже целую толпу невообразимо уродливых созданий, гримасничающих, словно клоуны, застывших в непристойных позах, раскрашенных в яркие цвета и уставившихся на гостей ужасными стеклянными глазами. Непонятно почему, но в храме было множество надписей на иврите.

    Между тем кюре продолжал пускать деньги на ветер. Возвёл, например, на вершине горы трёхэтажную зубчатую башню, которую нарёк башней Магдалины. Он лично следил за тем, как она будет сориентирована, и требовал от строителей буквально математической точности. На другом конце своих владений Соньер построил огромную виллу, назвав её Вифанией в честь библейского селения; затем обустроил здесь прекрасную оранжерею и разбил чудесный парк с водоёмом. Кюре кидал деньги направо и налево, покупая редкие китайские вещи, дорогие ткани, античные мраморы, собрал великолепную библиотеку. Он даже устраивал банкеты для прихожан, делал им дорогие подарки. Высшие церковные власти закрывали на всё это глаза, но после смерти епископа Бийара новый епископ Каркассона потребовал от Соньера объяснений. Он отстранил кюре от должности и выдвинул против него ряд обвинений. Однако неожиданно за Соньера заступился кто-то в Ватикане, куда Соньер подал апелляцию в свою защиту.

    17 января 1917 года с Соньером случился удар. К нему пригласили священника из соседнего прихода. Тот заперся в комнате с больным, и после исповеди вышел оттуда, как свидетельствуют очевидцы, в большом смятении. По его словам, он отказал умирающему в последнем причастии, так что Соньер умер, так и не получив отпущения грехов.

    В своём завещании Соньер объявил, что у него за душой нет и сантима. Однако его верная Мари продолжала жить на вилле хозяина вплоть до 1946 года, ни в чём не нуждаясь, и только обмен купюр, проведённый по приказу правительства Рамадье, разорил бывшую служанку. Целый день она жгла у себя в саду множество толстенных пачек обесценившихся бумажек. В 1953 году с ней, как и с Беранже Соньером, случился удар, и вскоре она умерла, унеся свою тайну в могилу. Впрочем, кое о чём она всё-таки проболталась своему близкому другу Ноэлю Корбю. По её словам, старинный пергамент, найденный под алтарём, содержал зашифрованные сведения о местонахождении огромного клада, а ключом к тайне явилась картина Пуссена «Аркадские пастухи» (её копию и приобрёл Соньер во время поездки в Париж).

    На картине изображены трое пастухов и пастушка, которые, окружив старинную могилу, созерцают на ней надпись: «ETINARCADIAEGO» а на заднем плане изображён какой-то безликий горный пейзаж, якобы выдуманный художником. В 1970 году в десяти километрах от Ренн-ле-Шато, у деревни Арк, была найдена могила, совершенно идентичная той, которую рассматривали пастухи на картине: форма, размеры, расположение, растительность вокруг, даже кусок скалы, на которую опирается ногой один из пастухов, — всё совпадало. Когда могилу вскрыли, она оказалась пустой…

    Несомненно, что Соньер нашёл какое-то сокровище, но оно не объясняет ни особого интереса церкви к этому делу, ни снисходительности Ватикана по отношению к непослушному священнику, ни негласного разрешения на строительство странной церкви, ни отказа в последнем причастии. А может быть, богатство Соньера имеет другой источник — нематериальный? Может быть, оно является неким таинственным знанием, и в данной случае одно обменивается на другое: богатство на знание, и первое является платой за второе?

    Что за сокровища могли попасть в руки Соньера? Согласно одной версии, эти богатства принадлежали вестготским королям. Разграбив Рим, они вывезли оттуда несметную добычу. Когда на них напали франки, вестготы спрятали награбленное, но так никогда и не вернулись за сокровищами. Другая версия гласит, что клад, напротив, принадлежал франкским королям, которые заняли место вестготов. По третьей версии, во время крестьянского восстания 1250 года королева Бланш спрятала близ Ренн-ле-Шато фамильные драгоценности и золото, а сама вместе с семьёй бежала в Испанию.

    В 1956 году Рене Декадейа, хранитель библиотеки Каркассона, с несколькими энтузиастами предприняли раскопки в церкви Ренн-ле-Шато перед главным алтарём, где нашли немало любопытного. Например, череп мужчины с ритуальной зарубкой, а в саду дома Соньера — скелеты трёх мужчин со следами огнестрельных ранений. В 1960 году специальная комиссия из Парижа предприняла в храме новые раскопки. Что они нашли — осталось в тайне…

    Загадка замка Жизор

    Это произошло в 1944 году. В ту пору в замке Жизор, расположенном в Нормандии, в 63 км от Парижа, служил сторожем (и попутно — гидом) некто Ломуа. Привлечённый слухами о каком-то таинственном кладе, скрытом в недрах холма, на котором стоит замок, в одну из ночей он отправился раскапывать старый колодец, засыпанный землёй. Прокопав вглубь около 3 м, Ломуа обнаружил боковую галерею, ответвлявшуюся от ствола колодца и уходившую куда-то в глубь холма. Попытку пробраться в неё едва не закончилась трагедией: произошёл обвал, и Ломуа со сломанной ногой с большим трудом выбрался наверх. Впрочем, это не остановило его, и, едва оправившись от травмы, Ломуа вместе со своим другом вновь отправился на поиски загадочного подземного хода. После нескольких дней непрерывных работ они на глубине 16 м нашли пустую камеру размерами 4 x 4 м, потом — ещё одну горизонтальную галерею, проложенную в толще холма. Ни одно из этих сооружений не было связано с какими-либо другими подземельями. История становилась всё более загадочной. Было ясно лишь, что весь холм под замком Жизор пронизан какими-то подземными ходами и камерами. Но кто и с какой целью их построил?

    В марте 1946 года Ломуа возобновил раскопки. Идя от конца обнаруженной им боковой галереи, ему удалось углубиться под землю на 21 м. Здесь путь ему преградила каменная стена. Пробив в ней отверстие, Ломуа оказался в обширном подземелье. При свете фонаря он увидел, что это была настоящая старинная капелла романской архитектуры, длиной около 30 м, шириной 9 м и высотой 4,5 м. В дальнем конце зала располагался каменный алтарь с балдахином над ним. Вдоль стен стояли статуи Христа и двенадцати апостолов. Ломуа насчитал в часовне 19 каменных саркофагов длиной около 2 м каждый и не менее 30 старинных сундуков, скорее даже комодов, лежащих на полу. Каждый из них имел длину около 2,5 м, высоту 1,8 м и ширину 1,6 м. Вскрыть их Ломуа, по его словам, не сумел.

    Поднявшись на поверхность, кладоискатель явился в мэрию и рассказал о своей необыкновенной находке, но никто ему не поверил. Никто из чиновников не решился спуститься под землю, чтобы удостовериться в правдивости рассказа Ломуа. Лишь два человека — родной брат Ломуа и один армейский офицер — отправились по следам кладоискателя, но достичь капеллы они не сумели.

    Между тем городские власти обвинили Ломуа в том, что своими самодеятельными раскопками он мог повредить фундаменты замка и нанести тем самым ущерб историческому памятнику. Ломуа был уволен. Однако он не оставлял своей мечты добраться до таинственной капеллы и в 1952 году сумел убедить двух богатых людей вложить деньги в это предприятие. Однако власти Жизора в обмен на разрешение вести поиски пожелали получить 80 % сокровищ, если таковые удастся найти. При таких условиях предприятие не принесло бы никакой прибыли, и инвесторы отказались финансировать его. Потом загадочную капеллу искали ещё не раз. И хотя существование подземных галерей под замком Жизор подтвердилось, найти таинственный зал со статуями, саркофагами и сундуками не удалось пока никому. А между тем кто-то, говорят, даже нашёл в старых архивах рукописный рисунок этой капеллы, относящейся ко временам Средневековья. Легенды утверждают, что именно здесь, под замком Жизор, с XIV века хранятся наиболее важные тайны и сокровища знаменитого ордена тамплиеров…

    Замок Жизор действительно некоторое время находился в руках тамплиеров. Впрочем, история его начинается гораздо раньше — в IX столетии. Река Эпт, на которой стоит замок, на протяжении нескольких столетий служила рубежом между французскими и английскими владениями в Нормандии. По обеим её сторонам было выстроено множество замков, наиболее важным из которых был Жизор. Он занимает стратегически важный пункт на вершине холма, господствующего над долиной Эпта. Через Жизор пролегали две дороги из Парижа в Руан: по реке и по суше.

    Столь выгодно расположенный пункт вплоть до XV столетия оставался яблоком раздора. В 945 году французский король Людовик IV был вынужден отдать Жизор англичанам. В 1066 году другой французский король, Филипп I, отбил его у Вильгельма Завоевателя, но, увы, ненадолго. В 1087 году преемник Вильгельма Завоевателя, английский король Вильгельм II Рыжий полностью перестраивает Жизор; насыпает искусственный холм высотой 14 м и возводит на его вершине деревянные укрепления. В 1090 году новым владельцем замка становится рыцарь Тибо де Пайен — племянник Гуго де Пайена, основателя ордена тамплиеров. Так в первый раз судьба Жизора пересекается с судьбой знаменитого ордена…

    При Тибо де Пайене замок начал перестраиваться в камне. Холм был подсыпан и увеличен; на его вершине выросла внушительная, октагональная в плане цитадель. Перестройкой руководил архитектор Роберт Беллем, которому помогал другой зодчий, Лефруа, много работавший по заказам тамплиеров (в частности, он построил орденские замки в Беллеме и Ноже-ле-Ротруа, оба — с подземными капеллами, подобными той, что якобы видел в Жизоре кладоискатель Ломуа). А в 1128 году, когда замок уже был готов, в нём побывал и сам основатель ордена тамплиеров Гуго де Пайен. Рассказывают, что именно здесь, в Жизоре, знаменитый аббат Бернард Клервоский (1090–1153), сидя под сенью старинного вяза, собственноручно написал устав ордена тамплиеров.

    В 1119 году в Жизоре в присутствии папы римского Каликста II состоялась встреча королей Англии и Франции Генриха I и Людовика VI. На обратном пути в Англию корабль, на борту которого находились английская королева и единственный сын Генриха I, затонул. Сам король Генрих погиб у стен Жизора в 1135 году, убитый выстрелом из лука.

    В 1144 году Жизором овладел французский король Людовик VII. Желая прекратить многолетнюю вражду между Англией и Францией, архиепископ Кентерберийский Томас Бекетт начал в 1155 году переговоры на предмет заключения династического брака: принцу Генриху, сыну английского короля Генриха II Плантагенета, и принцессе Маргарите, дочери Людовика VII, предстояло, войдя в пору совершеннолетия, стать мужем и женой. В приданое за невестой Людовик VII отдавал замок Жизор, а пока будущие супруги не достигли совершеннолетия, замок переходил в попечение рыцарей ордена тамплиеров.

    В 1161 году бракосочетание юных принца и принцессы наконец состоялось, и Жизор перешёл в собственность английской короны. Король Генрих II завершил строительство замка. В том же 1161 году Людовик VII и Генрих II подписали в стенах Жизора договор о союзе, оказавшийся — как часто бывало в те времена — весьма кратковременным. В 1180 году новым королём Франции стал Филипп II Август, и давняя вражда двух стран возобновилась.

    В окрестностях Жизора король Филипп-Август и английский принц Ричард (будущий король Ричард Львиное Сердце) устраивали тайные встречи, интригуя против Генриха II (овладев троном, Ричард Львиное Сердце первое время сохранял добрые отношения с Филиппом-Августом). В 1188 году в Жизоре архиепископ Гийом Тирский в присутствии Филиппа-Августа и английского короля Генриха II призвал европейских монархов к Третьему крестовому походу. Этот поход начался в 1188 году, но английских рыцарей повёл в поход уже новый король — Ричард Львиное Сердце.

    Филипп-Август вернулся из крестового похода гораздо раньше Ричарда (в 1192 году, на обратном пути из Святой земли, английский король попал в плен к германскому императору) и, ссылаясь на заключённый на Сицилии договор между двумя монархами, потребовал передать Жизор под власть французской короны. Комендант замка отказался выполнить это требование в отсутствие короля. 20 июля 1193 года французская армия штурмом взяла Жизор.

    Вернувшись из плена, Ричард Львиное Сердце начал военные действия против своего бывшего друга и союзника. Англичанам удалось быстро отвоевать ряд замков в Нормандии. Ричард Львиное Сердце укрылся в Жизоре в ожидании решающей схватки. Однако в 1199 году король Ричард был смертельно ранен под стенами замка Шалю. В том же году Жизор и его окрестности окончательно были присоединены к Франции.

    В 1307 году начался разгром ордена тамплиеров. Французский король Филипп Красивый осуществил внезапную и хорошо подготовленную операцию против руководителей ордена. 29 ноября 1308 года в Жизор были привезены несколько тамплиеров высоких рангов. Они оставались здесь в заключении до 1314 года. Об этом напоминает сегодня название входной башни замка: башня Узников. Хотя она и была серьёзно повреждена в годы Второй мировой войны, на стенах помещений второго и третьего яруса до сих пор сохранились надписи, оставленные заточёнными здесь тамплиерами.

    В 1419 году, во время Столетней войны, Жизор после трёхнедельной осады был захвачен войсками герцога Кларенса. Англичане существенно перестроили замок. Реконструкция была главным образом направлена на то, чтобы средневековые укрепления могли устоять перед лицом нового грозного оружия: артиллерии. В 1449 году Карл VII вернул себе Нормандию вместе с Жизором, и с той поры замок уже не видел у своих стен чужих солдат. Впрочем, военное значение Жизора быстро сошло на нет: развитие артиллерии не оставило никаких шансов старинным твердыням. В 1599 году замок был исключён из списка французских крепостей.

    А что же клад тамплиеров? Действительно ли в недрах холма под Жизором скрывается таинственная капелла со скульптурами, саркофагами и загадочными сундуками? Ответ на этот вопрос, возможно, когда-нибудь будет найден. Пока же можно сказать одно: если эта капелла и существует, то она вряд ли может быть связана с орденом тамплиеров. Вспомним: ведь, строго говоря, замок находился во временном управлении рыцарей-храмовников лишь три года: с 1158 по 1161 год, и им не было никакого смысла укрывать что-либо в крепости, которая им не принадлежит. Но средневековая история Жизора и без тамплиеров была довольно бурной, и кто знает: может быть, действительно кто-нибудь из его владельцев пожелал скрыть некую тайну в глубоких подземельях замка?

    Сокровища Монтесумы

    С именем легендарного конкистадора Эрнана Кортеса (1485–1547) связано не только покорение империи ацтеков, но и множество легенд о несметных сокровищах, бесследно пропавших или спрятанных в тайниках. Одна из наиболее известных историй подобного рода — легенда о сокровищах Монтесумы. Что лежит в основе этого предания?

    …8 ноября 1519 года отряд Эрнана Кортеса, насчитывавший около 250 человек, вступил в столицу ацтеков Теночтитлан. Ацтекский правитель Монтесума — все без исключения источники, и испанские, и индейские, характеризуют его резко отрицательно, подчёркивая такие черты характера, как трусость, суеверность и чудовищную жестокость (ежегодно по приказу Монтесумы умерщвлялось до пятидесяти тысяч человек, включая детей), — официально пригласил испанцев в свою резиденцию в качестве гостей и устроил им небывало помпезную встречу. Сразу же после торжественного въезда Кортеса в Теночтитлан Монтесума нанёс конкистадору визит и предоставил в его распоряжение дворец своего предшественника, Ашайакатля.

    На третий день пребывания во дворце испанцы обнаружили в одной из комнат свежую кирпичную кладку. Не долго думая, они проломили стену и оказались в обширном зале, буквально набитом несметными богатствами! Здесь лежали тысячи золотых и серебряных предметов, слитки, золота, дорогие ткани, драгоценные камни, золотые столовые приборы… Все эти сокровища некогда принадлежали императору Ашайакатлю.

    Кортес благоразумно сделал вид, что ему ничего не известно об этом тайнике. Он приказал своим солдатам вновь замуровать «золотую комнату» и хранить молчание. Его расчёт оказался верен: втайне стремясь поскорее избавиться от пришельцев, Монтесума сам подарил всю эту сокровищницу испанскому королю Карлу V, предложив Кортесу как можно скорее доставить драгоценный дар в Испанию (то есть, говоря недипломатическим языком, — убраться побыстрее).

    Но Кортес вовсе не спешил в Испанию. Он прекрасно видел, что помимо «золотой комнаты» в Теночтитлане есть ещё немало другой добычи и нет никакого резона оставлять это золото и серебро дикарям. Правда, до того как овладеть этими богатствами, ему предстояло гораздо более сложное и неприятное дело: разрешить давний спор с губернатором Кубы Диего Веласкесом. Завидуя успехам Кортеса, Веласкес отправил в Мексику военную экспедицию, которая должна была захватить знаменитого конкистадора и доставить его в Гавану. Оставив в Теночтитлане большую часть своих солдат во главе с Педро де Альварадо, Кортес выступил в поход против людей Веласкеса.

    В мае ацтеки отмечали большой праздник, посвящённый божеству Уицилопочтли. Они обратились к Альварадо с просьбой разрешить им совершить торжественное богослужение. Альварадо дал согласие, но с условием: в главный храм все должны явиться безоружными. Индейцы приняли это условие. Со всех концов страны на праздник в Теночтитлан собрались знатные ацтеки, с головы до пят увешанные золотыми украшениями. Пришли на празднество и испанцы. Но, в противоположность ацтекам, — не безоружные…

    По знаку Альварадо испанцы обнажили мечи и обрушили их на головы ацтеков. Почти все участники ритуала были перебиты. В руки конкистадоров попали множество золотых украшений и драгоценных камней. Однако вероломство испанцев вызвало возмущение индейцев, и весь Теночтитлан восстал. Положение спасло лишь возвращение Кортеса.

    Сражение, как повествуют хроники индейцев, началось в тот момент, когда Кортес вступал во дворец. Штурм следовал за штурмом, силы испанцев таяли. В этой критической ситуации на помощь конкистадорам пришёл трусливый Монтесума. В торжественном облачении он вышел на крышу дворца, и ацтеки мгновенно пали ниц перед своим повелителем. Монтесума призвал индейцев сложить оружие, обещая, что испанцы сами, без боя покинут Теночтитлан. Это вызвало волну возмущения. «Ты баба, ты позорище ацтеков, Монтесума!» — кричали индейцы. В ничтожного императора полетели камни и стрелы. Монтесума был тяжело ранен и вскоре умер.

    Ацтеки продолжали атаковать испанцев. Кортес понял, что ему не устоять. В полночь 1 июля 1520 года он отдал приказ отступать. Наступила ночь — несомненно, самая тяжкая в жизни Кортеса. Позже испанский хронист и участник этих событий Берналь Диас назовёт её «ночью печали». Единственным путём отступления для испанцев служила дамба через искусственное озеро, которую ацтеки успели разрушить в нескольких местах. Солдатам Кортеса приходилось переправляться вплавь. С кровель дворцов, с берегов озера, с дамбы на испанцев сыпался град стрел и камней. Десятки испанцев пошли ко дну. Та же судьба постигла и караван мулов, нагруженных сокровищами Монтесумы. Выбравшись на берег, Кортес понял, что вся его добыча лежит на дне…

    После того как конкистадоры оставили Теночтитлан, ацтеки подняли драгоценный груз со дна озера, присовокупили к нему сокровища столичных дворцов и храмов и отправили всё это золото и серебро на север Мексики. Где-то там, в горах Сьерра-Мадре, а возможно, и ещё дальше — в Аризоне или в Юте, «сокровища Монтесумы» были тщательно укрыты в хорошо замаскированных тайниках.

    В первых числах июня 1521 года отряд Кортеса, пополнившийся новыми бойцами, снова подступил к Теночтитлану. Осада столицы ацтеков продолжалась около двух месяцев. 13 августа 1521 года, когда силы оборонявшихся были уже истощены, испанцы захватили на озере спасавшийся бегством чёлн, в котором оказались предводитель обороны Теночтитлана — последний ацтекский правитель Куаутемок, его жена — она же младшая дочь Монтесумы, и несколько знатных вельмож. С пленением Куаутемока завершилось сражение за Теночтитлан. Город лежал в развалинах, десятки тысяч его жителей были убиты. Кортес пытался выведать у Куаутемока тайну сокровищ Монтесумы, но индейский вождь наотрез отказался сообщить, где спрятано золото. Его жестоко пытали, но и под пытками Куаутемок ничего не сказал.

    Сокровища Монтесумы искали многие годы. На территории Мексики их не нашли. Многие годы спустя индейцы Аризоны рассказывали легенду о том, как однажды большой караван бронзоволицых носильщиков с тяжёлым грузом на плечах проследовал через горные перевалы на север, к реке Колорадо. Его сопровождали воины, украшенные перьями, с кожаными щитами и копьями в руках. Обратно не вернулся ни один человек…

    Золото инков

    Сколько крокодиловых слёз было пролито разного рода авторами по поводу горькой судьбы «миролюбивых индейцев», в одночасье ставших жертвами «алчных конкистадоров»! Как только не клеймили они Кортеса и Писарро в порывах «благородного» гнева! Между тем за этой бурей искусственно нагнетаемых эмоций совсем скрылся из виду простой вопрос: а откуда взялось такое изобилие золота, к примеру, у могущественных вождей империи инков? Плоскогорья Южного Перу — историческая родина инков — сравнительно небогаты этим металлом. Каким же образом достались «миролюбивым» инкам их сказочные богатства?

    Империю инков называли не только «империей Солнца», но и «империей золота». Согласно представлениям инков, между золотом и ними, «сыновьями Солнца», существовала особая, мистическая связь. Золото было своеобразным тотемом владык империи Тауантинсуйу. Именно поэтому правители этой империи — Великие Инки — объявили золото своей собственностью. Всё золото, независимо от того, находилось ли оно ещё в земле или же было из неё извлечено, принадлежало только одному человеку — императору.

    Золото украшало храмы Солнца и дворцы всесильных владык огромного государства. «Миролюбивые» инки так же рвались обладать золотом, как рвались к нему «алчные» испанские конкистадоры. Ведя непрерывные захватнические войны, инки расширили пределы своей империи до невероятных пределов и повсюду на захваченных ими территориях взимали с покорённых племён дань золотом. Самую большую добычу «сыновья Солнца» получили после захвата государства индейцев чиму, занимавшего прибрежные территории Северного Перу. Награбленное в городах и храмах чиму золото инки вывезли в Кахамарку: по иронии судьбы, именно в этот город Франсиско Писарро будет свозить захваченные им сокровища инков…

    Столица инков, город Куско, являлась настоящим городом золота: здесь в прямом смысле слова сосредоточивалось всё золото Южной Америки. Инки под страхом смертной казни запрещали выносить из города жёлтый металл, хоть раз побывавший в Куско. Ежегодно со всех концов империи в Куско поступало 15 тысяч арроб золота (1 арроба — 11,4 кг). Таким образом, можно подсчитать, что во время правления инков в столицу их империи было доставлено совершенно невообразимое количество золото: от 50 до 100 тысяч тонн!

    На заре истории инков золото имело в их глазах сакральный характер и служило доказательством исключительности инков и символом их сверхъестественной связи с Солнцем — небесным отцом. В последующие века золото стало символом головокружительного богатства «сыновей Солнца», самовластно объявивших себя воплощением солнечного божества, владыками всего мира. С помощью золота они демонстрировали свою мощь, безграничное богатство и… столь же безграничную спесь, алчность и жестокость.

    Испанцы, ступившие на землю Перу, в глазах тринадцатого Великого Инки Атауальпы были ничтожествами, чем-то вроде блох. Сын и наместник божественного Солнца вряд ли бы снизошёл до встречи с этими жалкими червяками, если бы не настойчивость Франсиско Писарро и дипломатический талант и опыт Эрнандо де Сото. Долгожданная для испанцев встреча началась с того, что перед Атауальпой предстал монах-доминиканец Винсенте де Вальверде. Слова, с которыми он обратился к инкскому вождю, были темны и непонятны: монах говорил о Боге-отце, сотворившем мир, о его единородном сыне Иисусе Христе, который страдал за людей и умер на кресте…

    Атауальпа слушал пришельца с недоумением, постепенно сменявшимся яростью: о каком Боге толкует этот странный человек, когда он, Атауальпа, и есть бог? Что это за Бог такой, который мог воплотиться в человека, пожертвовать собой и умереть мученической смертью ради спасения людей? Это он, Атауальпа, одним мановением руки отправляет на смерть тысячи людей! Только что по его приказу были зверски умерщвлены тысячи жителей Куско, поддержавших его мятежного брата Уаскара. 35 братьев Уаскара (бывших вместе с тем и сводными братьями самого Атауальпы), 80 детей ненавистного соперника, его многочисленные жёны и наложницы, включая беременных, были посажены на колья или живьём забиты камнями. Палачи Атауальпы сдирали кожу с живых людей, ещё не родившихся детей вырывали из чрева матерей…

    Самого Уаскара милосердный бог Солнца пощадил: он просто посадил его, связанного по рукам и ногам, смотреть на то, в каких страшных муках умирают его дети. Уаскар молча наблюдал за этим кошмаром, и лишь запёкшиеся уста пленника еле слышно шептали молитву: «О Виракоча, творец вселенной! Пусть так же воздастся тому, кто так со мной поступает. И пусть когда-нибудь ему самому придётся увидеть своими глазами то, на что я должен теперь смотреть…»

    И вот этот час, о котором молил Уаскар, наступил. 177 испанцев стояли перед 50-тысячной ордой «сыновей Солнца», в то время как само «божество» с нарастающим гневом слушало речи Вальверде. Конфликт цивилизаций был неизбежен: эти люди жили в разных мирах и в прямом, и в переносном смысле слова. Пожалуй, их роднило только одно: неутолимая жажда золота…

    Первые же выстрелы двух испанских пушек вызвали панику в рядах армии Атауальпы. Поражение «сыновей Солнца» было полным. «Божество», восседавшее на носилках из чистого золота, в мгновение ока было свергнуто с пьедестала своего величия, превратившись в жалкого пленника.

    Атауальпа предложил за себя выкуп: в обмен на жизнь и свободу он обещал наполнить золотом на высоту поднятой вверх руки весь огромный зал, в котором содержали пленника. Писарро дал «богу Солнца» два месяца сроку. Во все концы страны были разосланы гонцы с узелковыми письмами-кипу: узлы разной формы и размера говорили, сколько золота должна доставить в Кахамарку та или иная провинция. Выкуп был собран, однако принц Уаскар, содержавшийся по повелению императора под стражей, сумел отправить к Писарро своего посла с предложением: он заплатит испанцам ещё больший выкуп, если те помогут ему вернуть престол. Атауальпа заволновался: жестокий и малодушный трус, он боялся Уаскара больше, чем всех испанцев, вместе взятых. Он отдал своим подчинённым приказ немедленно убить Уаскара.

    Приказ императора инки выполнили без промедления: Уаскар был утоплен. Лёгкость, с которой «божество» отправило на смерть своего сводного брата, покоробила даже видавших виды испанцев, среди которых отнюдь не было смирных овечек. Атауальпу предали суду трибунала, который приговорил императора к смертной казни. В числе выдвинутых против него обвинений на первом месте стояло убийство Уаскара. 29 августа 1533 года Атауальпа был задушен. Новым императором при поддержке испанцев стал Манко II, брат убитого Уаскара.

    Эти события послужили питательной почвой, на которой выросли и буйно расцвели десятки слухов о несметных сокровищах инков, якобы спрятанных ими от конкистадоров. Рассказывают, например, что накануне казни обречённый Атауальпа передал верным людям узелковое письмо-кипу: тринадцать узелков были привязаны к слитку золота. Что это могло значить? Будто бы сразу после этого многие сокровища из храмов инков бесследно исчезли. Легенда гласит, что караваны носильщиков унесли и спрятали их где-то высоко в горах, в глубоких пещерах на склонах Анд. Там они и пребывают до сего дня…

    Взяв в плен Атауальпу, Писарро направил в Куско трёх своих людей, которые в первый же день захватили в святилищах инков около 100 центнеров золота. Потом в столицу Тауантинсуйу прибыл весь отряд Писарро. Общая сумма захваченной здесь испанцами добычи составила 588 226 песо золота и 164 558 марок серебра (одно песо соответствовало 46 граммам золота и стоило 450 марок. Серебряная марка была в несколько раз тяжелее золотого песо). Доля каждого из рядовых участников похода составила 4 тысячи песо золота и 70 марок серебра. Однако испанцам было этого мало: ходили слухи, что все добытые ими сокровища представляют собой лишь часть истинного богатства Куско.

    Особенно охотно подхватили эти слухи новые пришельцы из Старого Света, опоздавшие к дележу сказочных богатств империи Тауантинсуйу. Сразу же после похода Писарро было предпринято бессчётное количество попыток отыскать недостающую часть «золота Куско». До сих пор искатели сокровищ не оставили попыток отыскать спрятанное золото инков в подземных лабиринтах, якобы находящихся под крепостью Саксауаман — цитадели столицы инков. Версия о том, что золото инков сокрыто именно под Саксауаманом, опирается на многочисленные слухи и легенды. Рассказывают, например, о случае с двумя индейскими мальчиками, произошедшем уже в XX столетии: они будто бы заблудились в подземелье могучей крепости и целых три дня о них не было ни слуху ни духу. Потом они всё-таки выбрались на свет Божий, причём вышли на поверхность уже на территории самого города — в районе монастыря Санто-Доминго. Из этого продолжительного путешествия по подземельям Саксауамана, а затем по каким-то загадочным переходам под самим городом Куско, мальчики принесли золотой початок кукурузы, изготовленный древними инкскими ювелирами. По словам мальчиков, они нашли его в подземельях…

    Впрочем, помимо случайных мелких находок, золотые сокровища Куско так до сих пор и не обнаружены. Между тем, по подсчётам энтузиастов, они должны составлять десятки, если не сотни тонн! Рассказывают, что когда Великий Инка Манко II встретился с испанским послом Руисом Диасом, он высыпал на стол бокал кукурузных зёрнышек. Одно из этих зёрнышек Манко взял в руки и сказал: «Это всё, что вам досталось из золота инков». Затем показал на оставшиеся зёрнышки и сказал: «А это то золото, которое осталось у нас». Манко II предложил послу следующее: он отдаст ему всё золото инков, если белые навсегда покинут Тауантинсуйу. Но испанцы не согласились на это заманчивое предложение. Так что сокровища инков до сих пор лежат где-то в тайниках и ожидают своего счастливого первооткрывателя…

    Испанским конкистадорам, возможно, не удалось завладеть и личными сокровищами инкских императоров. Эти сокровища хранились не в Куско, а в других местах империи, куда белые проникли гораздо позже. Так, к примеру, известно, что большой клад могущественного Великого Инки Пачакути хранился в неприступном, возвышающемся на скале городе Писаке, в трёх больших пещерах неподалёку от вершины горы Писак. Сокровища Инки Уайна Капака, который был, по словам хроник, «большим любителем золота», хранились в перуанском городе Юкай. В городе Чинчеро, по слухам, хранятся сокровища Великого Инки Тупака Юпанки. Известно также, что множество сокровищ находилось в труднодоступном городе Мачу-Пикчу, который был открыт Хайремом Бингемом только в 1911 году. Испанские завоеватели не могли завладеть этими сокровищами хотя бы потому, что в Мачу-Пикчу вплоть до XX века не ступала нога белого человека. Наконец, существует предание о том, что где-то под непроницаемой завесой джунглей таятся затерянные города инков Вилькабамба, Виткос, Пайтити. В этих загадочных городах также, должно быть, хранится золото, спрятанное инками от ненасытных завоевателей…

    Сокровища Андрея Старицкого

    Редкий путешественник доберётся до старинного села Микулина — находится оно вдалеке от больших дорог, на самой границе Московской и Тверской областей. Над поймой тихой и светлой речки Шоши, окружённый оплывшими, но всё ещё внушительными валами, среди вековых берёз стоит древний собор Михаила Архангела — усыпальница последнего князя Микулинского Семёна Ивановича, «мужа, известного умом и храбростию», участника взятия Казани и Ливонской войны. Только собор и эти заросшие травой валы, усеянные белыми цветами земляники, напоминают о тех давних годах, когда Микулин был одним из важнейших тверских городов и центром удельного княжества.

    Микулин был построен тверичами для защиты Твери с юго-запада, со стороны Волоколамска, а первым микулинским князем в 1363 году стал Михаил Александрович — «бе муж страшен, и сердце его яко сердце льву». При нём в Микулине и был возведён этот сохранившийся до нашего времени вал, и построена деревянная крепость — детинец. А много лет спустя, в 1398 году, уже на склоне лет своих, князь Михаил — великий князь Тверской, — проживший тяжёлую, полную борьбы, сражений, изгнаний жизнь, построил в Микулине каменный собор во имя своего небесного патрона — Михаила Архангела. Видимо, помнил хорошо князь годы юности, проведённые в Микулине, и хотел, чтобы и город помнил о нём. Но тот собор не сохранился — вместо него, на фундаментах и подклете старого, князья Микулинские построили в 1559 году новый собор — пятиглавый, стройный, высоко вознёсшийся над поймой Шоши. Но закладную доску перенесли из старого — ещё и сегодня можно прочитать полустёртые буквы: «В лето 6906 построен собор сей Архистратига Михаила Великим Князем Тферскым Михаилом Олександровичем…»

    Своего расцвета Микулин достиг в XV веке, когда город стал одним из крупнейших в Тверской земле. Князь Михаил завещал Микулин своему сыну Фёдору, ставшему родоначальником самостоятельной ветви Тверского княжеского дома — князей Микулинских. Город начал застраиваться по обоим берегам Шоши, вокруг детинца разросся обширный посад, где вёлся значительный торг. В городе имелось 18 деревянных церквей, следы которых сохранялись и в XIX веке. Микулинские князья чеканили свою монету — не только серебряную, но и разменную, медную, и находки старинных «денег» и «пул» и сейчас нередки в Микулине.

    А в один из дней 1850 года в осыпи микулинского вала был найден удивительный клад — массивная серебряная чаша, покрытая чеканным орнаментом, с изображением Святого Георгия, поражающего копьём дракона. На дне чаши вилась загадочная надпись: «кпвлкгно ргна».

    Уникальная находка прошла через множество рук, пока не оказалась в Историческом музее, где ею заинтересовался известный русский нумизмат А. В. Орешников. Исследовав её, он пришёл к выводу, что владельцем чаши мог быть князь Юрий Дмитриевич Звенигородский, второй сын Дмитрия Донского. А укрыл её в Микулине, по мнению Орешникова, не кто иной, как сын князя Юрия — Василий Косой, и случилось это во время очередной княжеской усобицы за московский великокняжеский стол.

    Эту гипотезу, хотя и доказательную, всё же нельзя считать до конца достоверной. Чаша на самом деле могла сменить не одного владельца — ведь такими предметами дорожат и передают из поколения в поколение. Да и был ли Василий Косой в Микулине? Его маршруты лежали гораздо севернее и восточнее — Дмитров, Галич, Вятка, Новгород, Бежецк, Вологда. И с чего бы вдруг князь из Московского княжеского дома стал прятать свои сокровища в крупном городе чужого княжества? Микулин в те годы прочно находился в руках сильной Твери, и вряд ли тверичи не следили за передвижениями беглого князя, чей беспокойный нрав был им к тому же хорошо известен.

    А вот другой изгнанник в Микулине был наверняка — через этот город лежала дорога из Москвы в его владения. Звали этого изгнанника князь Андрей Старицкий.

    Младший сын Ивана III, Андрей Старицкий был родоначальником ветви последних удельных князей в России. С гибелью в 1563 году его сына, Владимира Старицкого, убитого в московской темнице, род князей Старицких пресёкся.

    Став в 1505 году старицким князем, Андрей Иванович носил этот титул до 1537 года, больше бывая в Москве, чем в Старице. «Будучи слабого характера и не имея никаких свойств блестящих, — пишет Карамзин, — пользовался наружными знаками уважения при дворе и в совете бояр, но в самом деле он нимало не участвовал в правлении… то хотел милостей от двора, то являл себя нескромным его хулителем». После смерти Василия III Андрей Старицкий бил челом вдове великого князя Елене Глинской о прибавлении новых областей к его уделу. Ему отказали, но, по древнему обычаю, в память об усопшем дали щедрые дары из московской великокняжеской казны, в том числе «множество драгоценных сосудов». Не тогда ли попала к Андрею Старицкому старинная чаша Юрия Звенигородского?

    Но «драгоценных сосудов» Андрею Старицкому показалось мало, и произошло у него с Еленой Глинской «несогласие». Сочтя себя обделённым, князь Андрей уехал в Старицу. Дорога же из Москвы в Старицу лежала через Микулин…

    Отъезд князя «в обоих сторонах произвёл подозрение». Елена Глинская видела в Андрее Старицком соперника, реального претендента на московский стол. Отношения Москвы и Старицы начали обостряться. После серии интриг, сопровождаемых дипломатической перепиской, терпение Москвы лопнуло и на арену выступили войска. Дружины князей Оболенских и боярина Никиты Хромого тайно начали стягиваться к Волоколамску. Андрей немедленно выехал из Старицы с женою и сыном и остановился в селе Берново…

    Старинное село Берново на реке Тьме имеет богатую историю. Оно известно ещё с XIV века, когда являлось одним из пограничных пунктов между владениями Твери и Новгорода. Село принадлежало новоторжским боярам Берновым, здесь проходил оживлённый торговый тракт. После 1569 года Берново поступило в опричнину, а в начале XVII века было отдано стольнику Калитину. За его потомками оно сохранялось до середины XVIII столетия, составляя одно огромное владение, и вся окрестная местность вплоть до начала XX века сохраняла название Калитинщины. При Калитиных в 1699 году в Бернове была построена дошедшая до наших дней Успенская церковь.

    Вот в этом-то селе и разбил свой лагерь мятежный князь. Отсюда он планировал двинуться на Новгород, «потому что новгородцы к его принятию были склонны». Стоя лагерем в Бернове, мятежный князь рассылал грамоты дворянам и детям боярским, призывая их под свои знамёна, чтобы «овладеть Новгородом и всею Россиею, буде возможно».

    Вот тут-то, в Бернове, говорят, и остались лежать в земле главные сокровища Андрея Старицкого. Местное предание рассказывает, что, «не зная, будет ли ему успех, а либо смерть от меча, схоронил тайно князь Андрей Иванович в Бернове часть своего кошта». Заметьте — часть! А остальное? Какая-то часть, вероятно, оставалась в княжеском обозе. А отголоском судьбы других пропавших «драгоценных сосудов», вероятно, стала серебряная чаша из Микулина.

    Судьба Андрея Старицкого завершилась трагически: не получив нигде поддержки, он доверился честному слову Москвы и явился к Елене Глинской с покаянием. Но по прибытии в Москву его схватили и «посадили в заточение на смерть». Через полгода князя не стало. Были казнены все его ближние бояре, участники похода в Берново — князь И. А. Пенинский-Оболенский, князь Г. А. Пенинский-Оболенский Большой, князь Г. А. Пенинский-Оболенский Меньшой, князь И. Б. Палецкий, князь И. А. Хованский, боярин И. И. Лобанов-Колычев. Были повешены и около 30 новгородских дворян, явившихся на призыв старицкого князя. Никого из посвящённых в тайну берновского клада в живых не осталось.

    А «драгоценные сосуды» и другие сокровища Андрея Старицкого до сих пор ждут своего находчика. Если они существуют, конечно…

    Легендарное золото ускоков

    В Морском архиве Венеции, одном из крупнейших в мире хранилищ древних документов, нередко можно встретить молодых парней спортивного вида, погружённых в изучение старинных фолиантов в кожаных переплётах с медными застёжками. Это посетители особого рода, их цель — выяснить, где, когда и при каких обстоятельствах, а главное, с каким грузом на борту затонули за прошедшие столетия в Адриатическом море различные суда. Они делают зарисовки, сникают копии с планов расположения погибших судов, уточняют местоположение населённых пунктов, которые за минувшие годы изменили названия или вообще перестали существовать. Затем, запасшись аквалангами, гидрокостюмами, подводными съёмочными камерами и прочим снаряжением, необходимым для поисков, они поселяются где-нибудь на побережье Адриатики, например, в Задаре, Улцине или в какой-либо из прибрежных деревень, и наводят справки у местных жителей: «Нет ли здесь поблизости укромной бухты? А где находится пиратский залив?»

    Иногда вместо вопросов поступают предложения такого рода: «Мы точно знаем, что у острова Корнат в 1673 году затонул корабль пиратского капитана Рамадана с сокровищами на борту. Помогите нам отыскать это место. Всё, что найдём, поделим между собой поровну».

    Устремления предприимчивых молодых людей имеют под собой реальную почву. Бумаги Морского архива дают точные сведения о местах и причинах гибели судов. Из них известно, например, что у берегов полуострова Истрия, вблизи Ровиня, лежит на морском дне под толстым слоем песка богатый клад, который с давних пор будоражит умы искателей приключений. А история его такова.

    В конце марта 1579 года в гавани этого приморского городка, который был в те времена военно-морской базой Венецианской республики, стояло несколько венецианских и турецких кораблей, нагруженных сказочными сокровищами: ларцами с ювелирными изделиями и произведениями искусства, предназначавшимися для подарков влиятельным особам из заморских стран. В то время венецианцы торговали со всем миром. Турки тоже достигли вершины своего могущества, но Адриатическое море было им неподвластно. Здесь хозяйничали ускоки — беглецы из захваченной турками Боснии, в основном бывшие крепостные, совершавшие с территории Далмации набеги на турецких угнетателей. Венецианцы и турки заключили союз против ускоков. Жестокие бои между противниками велись с переменным успехом.

    Однажды капитан венецианского корабля приказал отрубить головы всем членам команды захваченного в плен ускокского судна. Узнав об этом, ускоки поклялись жестоко отомстить за гибель своих соратников. Семнадцать кораблей, на борту, которых находилось пятьсот вооружённых с ног до головы ускоков, под командованием самого бесстрашного — капитана Милоша Славича, — перед наступлением сумерек подошли к Ровиньской гавани. План нападения был разработан до мельчайших подробностей. Стремительно ринулись они к стоящим на якоре торговым судам и с обнажёнными саблями ворвались на палубы. Спустя нескольку минут большинство неприятельских судов уже было в их руках. Если какое-либо из них оказывало сопротивление или, выбросив за борт груз, пыталось вырваться из окружения, то такое судно поджигали.

    Перед рассветом ускоки на двадцати четырёх доверху нагруженных судах — семнадцати своих и семи захваченных — покинули гавань. Половина драгоценного груза досталась ускокам, вторая оказалась в ту ночь выброшенной за борт. С тех пор она лежит на дне моря.

    В другой раз венецианско-турецкой флотилии удалось загнать несколько ускокских судов в бухту на западном побережье далматинского острова Ист. С наступлением ночи нападающие соорудили у выхода из бухты заграждение и стали ждать рассвета. На заре корабли союзников после основательной артиллерийской подготовки вошли в бухту, чтобы завершить уничтожение ускокских судов вместе с командой. Но те бесследно исчезли. Лишь из-за прибрежных скал высовывались длинные ружья ускоков и виднелись их шапки. Но почему-то никто не стрелял. Не встречая сопротивления, нападающие стали высаживаться на берег. И только там они поняли, в чём дело. На остроконечные камни были нахлобучены шапки, а из-за них торчали сухие жерди, издали похожие на ружейные стволы. Ускоков же и их судов нигде не было видно. Присмотревшись, одураченные венецианцы и турки заметили на камнях расплющенные куски мяса. Свои суда и часть добычи ускоки протащили через неширокий остров по подстилке из свежей говядины. На другой стороне они снова спустили суда на воду и спокойно отплыли. Но часть ценного груза — добычу, захваченную на венецианских и турецких кораблях, — они вынуждены были бросить в море. Эти сокровища по сей день ждут своего нового обладателя.

    Легендарный предводитель ускоков Улук Алуйя и четыреста человек команды его кораблей отыскали для себя убежище на южном побережье Адриатического моря — маленький городок Улцинь. Здесь они оборудовали гавань, возведи укрепления и сторожевые башни, установили береговые батареи. Отсюда ускоки совершали набеги на суда венецианцев и турок, здесь хранили захваченные сокровища. В конце концов турецкий султан Сулейман-паша принял решение разгромить это разбойничье гнездо.

    Однажды отлично вооружённые корабли Сулеймана с отборной командой на борту появились в Адриатическом море. Они шли под чужим флагом и беспрепятственно проникли в гавань Улциня, введя в заблуждение караул. Нападение застало ускоков врасплох. Однако оправившись от внезапного удара, они быстро сосредоточились и открыли ответный огонь. Наступил момент, когда показалось, что турецкий флот будет вынужден отступить. Но затем туркам удалось поджечь несколько ускокских судов, и вскоре пламя охватило весь флот Улука Алуйи. Горящие суда тонули одно за другим, и вместе с ними уходили на дно богатые сокровища. Местные рыбаки утверждают, что обломки тех судов до сих пор лежат на морском дне и мешают нынешним судам становиться в бухте на якорь.

    Немало кладоискателей пытались поднять со дна бухты Улциня золото и драгоценности, ставшие в своё время добычей ускоков, но все их попытки до сих пор оказывались безуспешными. Так что несметные богатства, рассыпанные ускоками, а также венецианцами и турками по дну Адриатического моря почти четыре с половиной столетия тому назад, всё ещё ждут своих новых владельцев.

    Клады острова Хортица

    «Пройдя Карийский перевоз, русы причаливают к острову, который носит имя Святого Георгия. На этом острове они приносят свои жертвоприношения. Там стоит огромный дуб…»

    Так писал о Хортице византийский император Константин Багрянородный (945–959). Легендарный остров Хортица на Днепре, близ современного Запорожья, издревле находился на одной из главных дорог истории. Здесь в древние времена вёлся торг славян с греками. Здесь находилось языческое святилище, а тот самый священный дуб, о котором пишет Константин Багрянородный, достоял аж до 1871 года и засох от старости — ему было около двух тысяч лет! И где-то здесь, на Хортице, окружённый на Чёрной скале печенегами, пал в бою легендарный князь Святослав…

    Расположенный там, где Днепр делится на зону порогов и зону плавней, остров с глубокой древности являлся естественным местом отдыха для путников, преодолевших опасную зону днепровских порогов. Остров нередко служил пристанищем княжеским дружинам. В 1103 году князья Давид Всеславич, Мстислав Игоревич, Вячеслав Ярополчич и Ярополк Владимирович «поидоша на коних и в лодьях, и приидоша ниже порог и сташа в протолчех и Хортичьем острове». Летописные известия о том, что Хортицу часто посещали русские дружины, подтверждаются археологическими находками. В X–XIV веках на острове существовала небольшая русская крепость, известная из летописей под названием Протолче. Археологическими раскопками на месте поселения выявлены остатки просторных «дружинных» жилищ, землянок, найдено множество предметов X–XII и XIII–XIV веков.

    Остров Хортица протянулся в длину на 12 километров, в ширину в среднем на 2,5 километра. Высота прибрежных скал кое-где достигает 30 метров. В этих скалах имеется множество пещер, самая известная из которых — Змиева. В ней, по преданию, в древности жил «змий» о двенадцати головах.

    Свидетельства давней истории Хортицы находят и под водой, и под землёй. В 1995 году неподалёку от балки Генералки на глубине 9,5 метра был обнаружен остов большого дубового долблёного судна. По мнению археологов, это — остатки ладьи времён Киевской Руси. А на северо-восточном побережье острова было обнаружено несколько землянок времён Киевской Руси, были найдены амфора, фрагменты керамики, наконечники стрел.

    Но самая главная легенда Хортицы — это Запорожская Сечь и клады запорожских казаков…

    Начало Сечи относится к 1552–1557 годам, когда Дмитрий Вишневецкий основал первый укреплённый городок на Хортице. Позднее казачьи городки распространились на правый берег Днепра и на южную половину острова. В 1577–1578 годах здесь устроил свой лагерь предводитель казацкого отряда Яков Шах, откуда он совершал набеги на турок и татар. Новые укрепления построил в 1617 году Пётр Конашевич-Сагайдачный, а ещё в XIX веке в западной части острова можно было видеть следы валов, куреней и церкви. Постепенно владения Сечи распространились не только на Хортицу, но и на окрестные небольшие острова на Днепре и на часть земель по обе стороны Днепра, включая Великий Луг — примыкающий к Днепру огромный участок степи в Александровском уезде (Александровск — название до 1921 года современного Запорожья).

    О том, что в Запорожской Сечи скапливалось немало сокровищ, по преимуществу добычи, отбитой у турок и татар, имеется множество свидетельств. Часть добычи шла на формирование «Войсковой Скарбницы» — казны войска Запорожского, а другая часть делилась «товариществом». Французский военный инженер на польской службе Боплан, находившийся на Украине в 1630–1640-х годах, писал, что казаки привозят из своих набегов на турок «богатую добычу: испанские реалы, арабские цехины, ковры, парчу… Каждый казак имеет на островах свой тайный уголок. Возвратясь с поисков над турками, они делят в Скарбнице добычу и всё, что ни получат, скрывают под водой, исключая вещи, повреждаемые оною». По свидетельству Боплана, казаки «скрывают под водой не только пушки, отбиваемые у турков, но и деньги, которые берут только в случае необходимости». Если казак возвращался из очередного похода, то брал спрятанное назад. А если погиб в бою — клад так и оставался в земле.

    Запорожская Сечь была ликвидирована в 1775 году, а казаки насильно переселены на Кубань. Есть свидетельства, что во время разгрома Сечи у многих казаков «була така думка, шо як помрёт „Потёмка“ (т. е. князь Потёмкин-Таврический), то воны вернуться назад». Поэтому, покидая Сечь, многие запорожцы «ничого не бралы с собою, а ховалы добро — хто в землю, хто в скелю, а инчи в Днипро». Тогда же, по преданию, где-то на Хортице или в её окрестностях была спрятана «Войсковая Скарбница» запорожцев. Ещё в конце XIX века были живы многочисленные свидетели, которые помнили от своих родителей приметы запорожских кладов:

    «На Хортивском острови, в Высчей Годови, був камень в рост чоловика, весь до низу попысаный. Теперь его або нема, або мхом порос — не пизнаешь. Пид тым камнем есть запорожский клад. Цей камень бачив я лит двадцять назад, як чабанував».

    «Нызче головы острова Хортивского, над Старым Днипром, есть урочище Лазни. Там, поверх скели, клад. Прымита така: лежыть камень, а на ему слова: „Есть и како, хто визьме — буде кай“. Годив трыдцять тому назад слова булы замитни, а теперь камень зарис мохом».

    Рассказывали, что в урочище Сагайдачном, где-то «пид каминнямы», «допропасты» зарыто казацких «грошей», но «не всякому воны судылысь». Справедливости ради надо сказать, что здесь действительно находили золотые и серебряные монеты и изделия. В 1900-х годах близ Совутиной скалы был случайно найден массивный золотой крест с рельефным изображением распятия. О находках знали, но помалкивали: как признался на склоне лет один 69-летний кладоискатель, «на свому вику я найшов п’ять золотих, та никому й не сказав». Деньги и находки потихоньку сбывали шинкарям.

    Ходила и другая «балачка», что на Стрелецком острове незадолго до ликвидации Сечи были «закопаны гроши» — золото, серебро и оружие. Спустя несколько десятилетий на остров наведывался какой-то «дид», который знал приметы клада: «На тим боци супротив остривка стояв дуб; на дубови була товста гылка, котра показувала на остривок, де сховано клад». Ещё один неведомо откуда взявшийся «дид» пытался отыскать клад на острове Канцерском: «В устье Хортицы, что впадает в Днепр, есть Канцирский островок, а на нём крепость. Это против большого острова Хортицы. На том островку, говорят, есть пещера, а в ней спрятаны три бочонка золота. Вход закрыт дверями, забит камнями и землёй. Перед входом поставлен деревянный крест». В 1846 году этот клад попытался отыскать какой-то «дид» с Херсонщины, но на третий день поисков «дид» внезапно умер. С тех пор уже никто не пытался отыскать вход в таинственную пещеру…

    Эти «диды», появившиеся на Хортице спустя несколько десятилетий после ликвидации Сечи, очевидно, были запорожскими казаками, некогда «сховавшими» своё имущество или знавшими о кладах, укрытых их товарищами. Их появление на Хортице только подхлестнуло интерес к хортицким кладам, легенды о которых уже давно ходили среди новопоселенцев бывших земель Запорожской Сечи.

    В 1789 году на острове была основана колония немцев-меноннитов, а опустевшие запорожские земли стали заселяться крестьянами. И пошли гулять среди новых насельников многочисленные легенды о таинственных запорожских кладах…

    «В голови острива Хортыци, шо вид Кичкаса, есть велыченька могылка, вся обкладена каминнями, — повествует одно из преданий о запорожских кладах на Хортице. — Лит трыдцять тому назад, там, темнои ночи, було часто показуется клад: оце выскоче на могылу козак с шаблею, та так огнем и засяе! Козак золотый, а пид ним кинь срибный! То, кажуть, золоти и срибни гроши. Ти гроши або взято, або показуються, та не всякому».

    Кладоискательство и вообще сбор всех материальных остатков Запорожской Сечи на Хортице имели массовое распространение у окрестных жителей. Как писал Д. И. Эварницкий (Яворницкий), «теперь колонисты научились подбирать всякую мелочь да продавать евреям, которые каждодневно навещают для этого наш остров. Медных и чугунных вещей, особенно пуль, много пошло на завод, где их плавят и потом из них выливают разные новые вещи. Ядра и бомбы подбирают русские бабы: они идут у них для разных домашних надобностей».

    Днепровские рыбаки говорили, что на Хортице и вообще на землях Запорожской Сечи клады «сами в руки просятся», «В старину, бывало, как пойдёшь по разным балкам на острове, то чего только не увидишь, — рассказывали местные жители. — Там торчит большая кость от ноги человека, там белеют зубы вместе с широкими челюстями, там повывернулись из песка рёбра, поросшие высокой травой и от времени и воздуха сделавшиеся, как воск, жёлтыми. Задумаешь, бывало, выкопать ямку, чтобы сварить что-нибудь или спечь, — наткнёшься на гвоздь или кусок железа; захочешь сорвать себе цветок, наклоняешься, смотришь — череп человеческий, прогнивший, с дырками, сквозь которые трава повыросла, а на траве цветы закраснелись; нужно тебе спрятаться в пещере, бежишь туда и натыкаешься на большой медный казан или черепяную чашку, или ещё что-нибудь в этом же роде». Один из кладоискателей рассказывал исследователю Хортицы Д. Яворницкому: «На о. Канцеровке я как-то натолкнулся на человеческую кость, стал копать, прокопав с пол-аршина земли, вижу — широкая яма, а в ней семь человеческих костяков. На груди каждого лежит по несколько небольших медных пустых в середине пуговиц, видно было, что покойники одеты в какие-то суконные кафтаны, сукно было тонкое, пожелтевшее, все скелеты сохранились очень хорошо, особенно черепа, на одном лишь я заметил дырку от удара в голову чем-то острым».

    Кроме черепов и костей на месте бывшей Запорожской Сечи находили множество различных предметов: пистолеты, кинжалы, ножи, сабли, ружья, пушки, ядра, пули, кувшины, казаны, графины, чугуны, бутылки, штофы, кольца, перстни, пряжки, мониста, монеты, трубки. В водах Днепра близ острова в прошлом столетии было найдено семнадцать челнов и два больших корабля (по-видимому, казачьи «чайки»). На одном из них стояла уцелевшая пушка, а в остатках другого была найдена сабля с посеребрённой рукоятью.

    «Много находили вещей в Днепре, а на самой Хортице ещё больше, — вспоминал другой кладоискатель. — Как-то я нашёл в балке Большой Вербовой кривой кинжал, длинное ружьё и стальную кольчугу; всё было покрыто ржавчиной… Однажды я нашёл в балке Куцой несколько монет; одна из них была так тяжела, как 6 серебряных рублей вместе, другие — точно рыбья луска (чешуя), а третьи такие же, как теперь пятачки. Случалось находить и другого рода монеты… Да что только не находили на Хортице! прежде на Хортице можно было всякой всячины найти… Теперь многое подобрано людьми, а многое повынесено водой». Можно добавить, что многое смыто рекой за прошедшие столетия. Под действием паводковых вод частично изменилась береговая линия Хортицы, а небольшой остров Дубовый попросту смыло.

    Археологические исследования Хортицы ведутся до сих пор. Исследуются не только остров, но и дно Днепра в окрестностях острова. В 1995 году во время подводных археологических работ у острова Канцеровского была найдена сабля XVI — начала XVII века, изготовленная на Кавказе или в Передней Азии (возможно в Иране). Однако большая часть Хортицы, в том числе плавневая зона, до сих пор остаётся неисследованной.

    По преданиям, особенно изобиловал запорожскими кладами Великий Луг. В многочисленных балках и «могылах» Великого Луга практически ежегодно находили выносимые вешними водами «старынни мидни и срибни гроши». Одна из речек Великого Луга, впадающая в Днепр, даже носила название Скарбной (т. е. Кладовой — от украинского «скарб» — клад, сокровище). Предание рассказывает, что возле её устья, «биля Скарбной, де стара Сичь, есть стрилыця, а в тий стрилыци схована вся запорозька казна». О том, что река Скарбная была освоена запорожцами, подтверждается реальными находками — ещё в прошлом веке в устье реки были найдены две затопленных запорожских «чайки».

    В окрестностях Сечи, по берегам Днепра, было разбросано множество старинных запорожских кладбищ. Многие из них постепенно распахивались, занимались под огороды или использовались под другие хозяйственные нужды, и нередко случалось так, что посреди огорода или крестьянского двора возвышались старинный каменный крест или надгробная плита.

    Несколько таких могил запорожцев находились в деревне Капуливка на реке Чертомлык. В одной из них был погребён знаменитый кошевой атаман Запорожского войска И. Д. Сирко (ум. в 1680 г.). После смерти Богдана Хмельницкого Иван Сирко в течение двадцати лет был кошевым атаманом запорожцев. Это он подписал знаменитый «Ответ турецкому султану»: «Ты — шайтан турецький, проклятого чорта брат i товарищ i самого люципера секретар!.. Свиняча морда, кобиляча срака, рiзницька собака, нехрещений лоб, хай би взяв тебе чорт! Отак тобi казаки вiдказали, плюгавче! Кошовий отаман Iван Сiрко зо всiм кошом запорiзьским».

    Иван Дмитриевич Сирко был погребён «знаменито, 2 августа, со многою арматною и мушкетною стрельбою и с великою от всего низового войска жалостью». А с могилой этого, кошевого атамана связана история с «седлом атамана Сирко».

    …Крестьянин Прусенко, житель Капуливки, копал яму под столб. Вдруг в земле что-то блеснуло. Копнув ещё несколько раз, крестьянин наткнулся на лошадиный костяк, на котором лежало полуистлевшее седло, украшенное блестящими «гайками». Набрав целый «подситок» странных «гаек», Прусенко принялся их разглядывать: «Что оно такое? Блестит, точно золото, но золото ли? Дай-ка пойду в Никополь к корчмарю Оське — он должен знать, что оно такое, золото или медь».

    Ссыпав «гайки» в старый рукав от женского платья, Прусенко отправился в Никополь. Корчмарь Оська, повертев в руках предъявленную ему «гайку», попробовал её на зуб и, внимательно изучив, спросил:

    — А много ты нашёл таких штучек?

    — Да целый рукав!

    — Давай-ка их все сюда, я сейчас схожу к Ицыку, он точно скажет, золото это или медь. А ты пока посиди в корчме вместо меня за стойкой, а если кто зайдёт — отпусти ему горилки.

    Прусенко охотно перебрался за стойку и, как только Оська вышел из корчмы, немедленно нализался. Пропьянствовав беспробудно три дня, он наконец очнулся и вспомнил про Оську. Пошёл к Ицыку:

    — Был у тебя Оська?

    — Давно уж не было. Да он ко мне почти не заходит — мы и знакомы с ним едва-едва.

    Оська исчез вместе с «гайками» (несколько лет спустя, говорят, его видели в Одессе). Тут только до мужика стало кое-что доходить. Но ищи ветра в поле! Отправился Прусенко к себе в деревню. Дома у него оставалось ещё две «гайки», и он решил показать их управляющему экономией в селе Покровском.

    — Да это же чистейшее золото! — воскликнул управляющий. — Хочешь, дам тебе за эти две штучки пару самых лучших в экономии волов?

    — Эх! — с досадой крякнул мужик и поскрёб затылок…

    Тайна лубенского замка

    «Начиналось его государство сразу же за Чигирином, а кончалось — гей! — у самого у Конотопа и Ромен. Но не одно оно составляло княжеское богатство, ибо, начиная от воеводства Сандомирского, князь владел землёю в воеводствах Волынском, Русском и Киевском; однако же приднепровская вотчина была всего любезнее…»

    Так писал Генрик Сенкевич о владениях князя Иеремии Вишневецкого — польского магната, владевшего в первой половине XVII столетия целым «государством» с населением в 228 тысяч человек на Левобережье Днепра. Столицей этого государства был город Лубны.

    Род Вишневецких вёл своё начало от Новгород-Северского князя Корибута, внука Гедимина и сына Ольгерда, великого князя Литовского. Несмотря на свою службу польскому королю, Вишневецкие долгое время исповедовали православие. Выходец из их рода, Дмитрий Вишневецкий в 1552–1557 годах основал укреплённый городок на острове Хортица — будущую Запорожскую Сечь. А в 1571 году Михаил Вишневецкий, староста черкасский и каневский, получил от польского короля наказ «оберегать и боронить» земли на левом берегу Днепра, по рекам Суле и Псёлу.

    С этого и началась история «Заднепровской державы». В 1590 году Сейм Речи Посполитой утвердил за сыном Михаила Вишневецкого, Александром, право на пустынные земли Посулья. Здесь, на реке Суле, в 1589 году Александр Вишневецкий основал на старом городище — месте, где во времена Киевской Руси некогда стоял известный с 1107 года городок Лубно, — новый город, назвав его Александровом. Но старое название, Лубны, прижилось как-то больше…

    К концу XVI века владения Вишневецких распространялись практически на всё Левобережье Днепра. Сын Александра, князь Михаил Вишневецкий, женившись на Раине, дочери молдавского господаря Иеремии Могилы, избрал Лубны своей резиденцией и начал активно осваивать этот обширный край, лежавший в то время в полном запустении. Привлечённые тридцатилетними налоговыми льготами и защитой сильного княжеского войска, в Заднепровье потянулись переселенцы…

    «И всё расцвело, и закипела жизнь. По следам древних шляхов были проложены дороги; реки укротились плотинами… Более четырёхсот водяных мельниц, не считая всюду, где можно, поставленных ветряков, смалывали хлеб в одном только Заднепровье. Сорок тысяч оброчных вносили оброк в княжескую казну, в лесах появились пасеки, по рубежам возникали всё новые деревни, хутора, слободы. В степях бок о бок с дикими табунами паслись огромные стада домашнего скота и лошадей. Неоглядный однообразный вид степей и лесов оживился дымами хат, золотыми верхами церквей и костёлов — пустыня превратилась в край, вполне заселённый». А столицей этого края были Лубны — город на реке Суле, получивший в 1691 году магдебургское право, с населением почти в двадцать тысяч жителей, с замком, ратушей, костёлом Святого Михаила, монастырём бернардинцев — «кляштором», православной Троицкой церковью, с двумя с половиной тысячью домов и с ежегодной ярмаркой, на которую приезжали купцы даже из Москвы, Крыма и Астрахани…

    Такой была Левобережная Украина в ту пору, когда на троне лубенского замка гордо восседал князь Иеремия Вишневецкий. На Украине его считали вероотступником и изменником — в девятнадцатилетнем возрасте Иеремия, после обучения у иезуитов во Львове, Италии и Испании, принял католичество, тем самым изменив вере отцов. Но у польской шляхты Иеремия Вишневецкий, воевода и сенатор Речи Посполитой, пользовался огромной популярностью благодаря своей воинской доблести, проявленной в многочисленных войнах с татарами, турками, казаками и Россией.

    За столетие в Лубенском замке Вишневецких накопились огромные фамильные богатства — доходы от заднепровских латифундий, военная добыча, дары татарского хана и молдавских господарей. На эти деньги Иеремия содержал собственное шеститысячное войско, многочисленный аппарат чиновников, управлявших его Заднепровской державой, строил костёлы, крепости, дороги… Денег хватало в избытке — только на свою свадьбу Иеремия Вишневецкий истратил 250 тысяч злотых.

    Всё рухнуло весной 1648 года. Вся Украина восстала буквально в один миг. Армия Богдана Хмельницкого разбила коронные войска под Жёлтыми Водами и Корсунем и вышла к Умани, Белой Церкви и Киеву. Восстание захватило всё Правобережье. На левом берегу Днепра стали появляться казацкие отряды. Местные жители, боясь солдат Иеремии Вишневецкого, пока выжидали, потихоньку перебегая в стан Хмельницкого. А сам владетель Заднепровья меж тем совещался в Лубенском замке со своими приближёнными.

    Тема созванного Вишневецким совета была одна: что делать? Дальнейшее пребывание в Лубнах грозило полностью отрезать владения Вишневецкого от Польши. Крестьяне Левобережья готовы были вот-вот восстать. Надо было уходить за Днепр, но все переправочные средства были уничтожены или угнаны казаками, а за Днепром стоял с двухсоттысячной армией Хмельницкий, противостоять которому с шестью тысячами, пусть и отборного, войска было невозможно.

    На совете в Лубенском замке было решено уходить на Волынь по долгому и сложному маршруту: двинуться на север через густые леса к Чернигову, оттуда свернуть к Любечу и там, переправившись через Днепр, идти через припятские болота к Ровно. Это был единственный путь к спасению, но он грозил многими осложнениями. Предстояло преодолеть около шестисот вёрст, переправиться через Десну, Днепр и Припять, преодолеть непролазные трясины. И это — с княжеским двором, многочисленными беженцами, обозом, артиллерией…

    Тем не менее решение было принято. Однако, ввиду предстоящего тяжёлого и долгого пути, в дорогу взяли только самое необходимое, оставив многое из княжеского имущества в надёжных тайниках лубенского замка — всё равно коронные войска вскорости одержат верх над казаками, и ненавистный Хмель сгинет, как сгинули до него другие казацкие вожаки — Косинский, Наливайко, Лобода, Тарас Трясыло, Павлюк, Гуня… Тогда, рассчитывал Вишневецкий, он вновь вернётся в свою отеческую «державу», на лубенский трон. Поэтому, как свидетельствует летописец Самуил Величко, Вишневецкий «выехал, як могл… в легце (т. е. налегке)».

    Вернуться, однако, не пришлось. Левобережье Днепра в результате освободительной войны украинского народа навсегда вышло из-под власти польского короля, а «Заднепровская держава» Вишневецких прекратила своё существование. Сам Иеремия Вишневецкий скончался в 1651 году. А к оставленным им Лубнам в конце июня 1648 года подступило около 15 тысяч «своевольников» — восставших крестьян, поддержанных небольшим отрядом казаков, которые «Лубны штурмом взяли и разорили, отцов бернардинов поумерщвляли, а вместе с ними и много шляхты». На могилы погибших в ходе штурма жителей города случайно наткнулись в 1860-х годах. При реконструкции мостовой, на спуске к Суле, было обнаружено несколько ям, наполненных человеческими костяками. Среди них нашли ржавые обломки мечей и сабель, пуговицы, застёжки, коралловые и янтарные бусы, шпоры, куски золотой и серебряной парчи.

    Город был жестоко разграблен и сожжён, стража и замковая челядь перебита, а замок Вишневецких повстанцы буквально сровняли с землёй. И спустя много лет, вплоть до конца XIX столетия, развалины замка исправно служили для лубенских жителей источником бесплатного строительного материала, прежде всего щебня, камня и кирпича.

    Немало попользовались от лубенского погрома и «своевольники». Богатства, захваченные у ограбленных и вырезанных лубенских жителей, легли в основу фамильного благосостояния нескольких малороссийских дворянских фамилий, ведущих своё происхождение от казацких старшин времён Хмельницкого, бравших штурмом Лубны в 1648 году, — Кулябко, Ореховских и других. Награбленного хватило всем — в городе укрывалось от войны много шляхты и купцов, да и горожане были люди не бедные. Однако главные сокровища Лубен, сокровища Вишневецкого, остались недосягаемыми, надёжно укрытые в подземных галереях лубенского замка. Правда, вспомнили об этом только много десятилетий спустя, когда обветшавшие городские укрепления начали проваливаться, подмытые вешними водами, и открывать таинственные, уходящие глубоко под землю, сооружения…

    …В 1850-х годах внезапный обвал открыл глубокий подземный коридор, уходящий в недра замковой горы. Несколько любопытных горожан рискнули спуститься в него и,