[Форум "Пикник на опушке"]  [Книги на опушке]  [Фантазия на опушке]  [Проект "Эссе на опушке"]


Игорь Анатольевич Муромов


Оглавление

  • Введение
  • Геродот
  • Чжан Цянь
  • Страбон
  • Фа Сянь
  • Ахмед ибн Фадлан
  • Ал-Гарнати Абу Хамид
  • Тудельский Вениамин
  • Карпини Джиованни дель Плано
  • Рубрук Гильоме (Вильям)
  • Поло Марко
  • Одорико Матиуш
  • Ибн Батута Абу Абдаллах Мухаммед
  • Вартема Лодовико ди
  • Аль-Хасан ибн Мохаммед аль-Вазан (Лев Африканец)
  • Никитин Афанасий
  • Бальбоа Васко Нуньес де
  • Писарро Франсиско
  • Кортес Эрнан
  • Коронадо Франсиско Васкес де
  • Сото Эрнандо де
  • Орельяна Франсиско де
  • Кесада Гонсало Хименес де
  • Ермак Тимофеевич
  • Сюй Ся-кэ
  • Шамплен Самюэль
  • Ла Саль Рене Робер Кавелье де
  • Москвитин Иван Юрьевич
  • Поярков Василий Данилович
  • Хабаров Ерофей Павлович
  • Атласов Владимир Васильевич
  • Крашенинников Степан Петрович
  • Лаксман Эрик (Кирилл)
  • Нибур Карстен
  • Макензи Александр
  • Бадья-и-Леблих Доминго
  • Зетцен Ульрих Гаспар (Яспер)
  • Гумбольт Александр
  • Льюис Мериветер
  • Хорнеман Фридрих Конрад
  • Мунго Парк
  • Санников Яков
  • Буркхардт Людвиг
  • Клаппертон Хью
  • Лендер Ричард
  • Митчелл Томас
  • Ширвани Гаджи Зейналабдин
  • Врангель Фердинанд Петрович
  • Анжу Пётр Фёдорович
  • Ленг Александр Гордон
  • Стёрт Чарлз
  • Стшелецкий Павел Эдмунд
  • Кайе (Коилье) Огюст Рене
  • Шомбургк Роберт Герман
  • Чихачёв Пётр Александрович
  • Лейхгардт Людвиг
  • Ливингстон Давид
  • Ковалевский Егор Петрович
  • Миддендорф Александр Фёдорович
  • Эйр Эдуард Джон
  • Бёртон Ричард Фрэнсис
  • Спик Джон Хэннинг
  • Бейкер Сэмюэл Уайт
  • Бёрк Роберт О'Хара
  • Барт Генрих
  • Валин Георг Август
  • Гуармани Карло
  • Северцов Николай Алексеевич
  • Виссман Герман Вильгельм
  • Семёнов-Тян-Шанский Пётр Петрович
  • Реклю Жан Жак Элизе
  • Рольфс Герхард
  • Вамбери Арминий
  • Чекановский Александр Лаврентьевич
  • Пржевальский Николай Михайлович
  • Потанин Григорий Николаевич
  • Черский Иван Дементьевич
  • Швейнфурт Георг Август
  • Юнкер Василий (Вильгельм) Васильевич
  • Стэнли Генри Мортон
  • Певцов Михаил Васильевич
  • Федченко Алексей Павлович
  • Камерон Верни Ловетт
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич
  • Мушкетов Иван Васильевич
  • Пири Роберт Эдвин
  • Кук Фредерик Альберт
  • Толль Эдуард Васильевич
  • Роборовский Всеволод Иванович
  • Козлов Пётр Кузьмич
  • Обручев Владимир Афанасьевич
  • Грумм-Гржимайло Григорий Ефимович
  • Фоссет Перси
  • Арсеньев Владимир Клавдиевич
  • Амундсен Руал
  • Скотт Роберт Фолкон
  • Шеклтон Эрнст Генри
  • Седов Георгий Яковлевич
  • Стефансон Вильялмур
  • Расмуссен Кнуд Йохан Виктор
  • Моусон Дуглас
  • Использованная литература
  • Содержание

    Введение

    В этой книге рассказывается об открытиях и удивительных судьбах великих путешественников и землепроходцев разных эпох и стран.

    Первым ученым-путешественником считается древнегреческий историк Геродот. Для написания своей знаменитой "Истории" он посетил все известные страны своего времени. Ученый впервые описал жизнь народов, населявших тогда южнорусские степи. Он установил, что Каспий не сообщается с другими морями. Геродота называют не только "отцом истории", но и "отцом географии".

    Много путешествовал и другой ученый древности - Страбон, автор 17-томной "Географии". Семнадцатая книга больше напоминает путевой дневник, чем научное сочинение. Она насыщена такими неожиданными подробностями, которых не найти ни у одного античного автора.

    Из китайских путешественников древности наиболее прославился Чжан Цянь, совершивший путешествие во II веке до н. э. из Китая в Среднюю Азию. Именно он открыл дорогу из Китая на Запад - Великий шелковый путь.

    Начиная с VIII века, арабские странствующие купцы и участники различных посольств собрали большой географический материал о ряде европейских стран, в том числе и об отдаленных. Этот материал арабские путешественники частью сами обрабатывали, частью передавали книжным чиновникам и "кабинетным ученым", труды которых сыграли громадную роль в истории средневековой географии. Самым выдающимся арабским путешественником средневековья был ибн Баттута, прошедший за 25 лет около 130 тысяч километров.

    Издавна европейцев привлекали к себе далекие страны Азии - Индия, Китай, Монголия, Тибет. Там, в этих заманчивых землях, добывались драгоценные металлы и камни, созревали пряности, которые столь высоко ценились в Европе средних веков; умелые ювелиры создавали тончайшие произведения искусства; ткачи ткали яркие шелковые ткани.

    Азия притягивала к себе европейцев, но достичь желанной цели было очень трудно. Путь на восток тянулся через огромный материк, по местам, где обитали воинственные монголо-татарские племена, а позднее по территории могущественного и враждебного турецкого государства - Османской империи.

    В VII веке проникли в глубинные районы Центральной Азии монахи, главным образом с дипломатическими целями. Позднее там появились путешественники: в XIII веке - Гильоме де Рубрук, Плано дель Карпини, венецианский купец Марко Поло. Своими рассказами и записками они развернули перед взором Европы заманчивые картины сказочных богатств Китая и Центральной Азии. Цивилизованный мир был охвачен лихорадкой новых открытий и завоеваний.

    Крупнейшие географические открытия, сделанные европейскими мореплавателями и путешественниками в XV-XVII веках, принято называть Великими благодаря их исключительному значению для судеб Европы и всего мира.

    Люди жаждали заполучить пряности, шелка, дамасские клинки. Поиски "страны пряностей" привели к открытию Нового Света. Ежемесячно, еженедельно из Европы в Новый Свет отправлялись все новые экспедиции. В погоне за золотом и за еще не обращенными в христианство душами испанские конкистадоры (т. е. завоеватели) двинулись по горам и долинам Нового Света. В 1520 году Эрнандо Кортесу удалось покорить империю ацтеков и овладеть ее столицей. Это послужило сигналом для всех, кто жаждал новых приключений. Одни отряды шли на север, другие на юг, в Гватемалу, в Центральную Америку. В то время как Коронадо упорно продвигался на север к Калифорнии, к обрывам Большого Каньона, а Эрнандо де Сото спускался по Миссисипи, другие испанские кондотьеры во главе с Франсиско Писарро пересекли "линию Атакамы" и поднимались по крутым склонам Анд, чтобы овладеть золотым царством инков. Гонсало де Кесада совершил переход через горы от Карибского моря до Колумбийских Анд. В завоеваниях принимали участие также итальянцы, ирландцы, немцы и греки.

    В новые страны отправлялись и другие экспедиции. Де Орельяна спустился по реке Напо до устья великой реки, которую назвал Амазонкой. Открытие Амазонки означало открытие еще одной огромной неизвестной ранее территории.

    Из открытой в конце XV века Америки потекли через океан золото и сокровища. Из Африки вывозились черные рабы.

    К этому же времени относится и выдающееся по точности, яркости и красочности описание путешествия Афанасия Никитина в Персию и Индию.

    Важные географические открытия были сделаны во время экспедиций, поводом для которых послужили различные мифы, географические легенды. Но каждая из этих экспедиций прибавляла человеку новые знания о Земле. Сколько новооткрывателей искали "золотую страну" Эльдорадо и чудесную Сиволу и ее семь городов!

    В конце XVI и начале XVII веков мир вдруг наводнился огромным количеством мехов, которые ценились тогда наравне с золотом. Поставляли меха русские. Они пересекли Сибирь, добрались до берегов Тихого океана и осваивали огромный неведомый край.

    В поисках новых земель отважные первооткрыватели проникали все дальше и дальше в глубь сурового края. По мере своего продвижения на восток они закладывали укрепленные пункты - так называемые остроги. В Москве для управления новыми землями был создан специальный Сибирский приказ, куда поступали всякого рода донесения, челобитные и "скаски" (так назывались тогда записанные в воеводских сибирских канцеляриях со слов землепроходцев рассказы, в которых они повествовали обо всем, что видели и слышали в новых местах).

    Непременным условием для отчета о проделанном походе были тогда чертежи. Так накапливался обширный картографический материал.

    После походов Пояркова и Хабарова в середине XVII века стало известно о землях Приамурья. Русские казаки впервые подошли к китайским владениям.

    В XIX веке началось пристальное изучение Центральной Азии. Переломным моментом послужили предпринятые по инициативе Русского географического общества экспедиции русских путешественников и ученых. Пионером этого научного подвига был Пржевальский. Затем начатое им дело продолжили его ученики - Певцов, Роборовский, Козлов, Потанин. Огромную работу провел Обручев.

    До появления русских ученых в степях и пустынях Монголии и Джунгарии и в горных районах Китая и Тибета карты, составленные по старым источникам, почти не соответствовали подлинной географии этих мест. Они были полны домыслов. Пржевальский и его продолжатели впервые определили астрономическое положение ряда географических точек. Маршруты путешественников иногда совпадали. Но в большинстве случаев они не повторяли, а дополняли друг друга. В Средней Азии работали корифеи русской географической науки Семенов-Тян-Шанский, Мушкетов, Северцов, Федченко. Благодаря их трудам Средняя Азия обрела свои реальные очертания и формы на географической карте. Пальма первенства здесь бесспорно принадлежит крупнейшему русскому ученому Семенову-Тян-Шанскому. Исследуя хребты Тянь-Шаня, он пришел к выводу, что они сложены из осадочных пород, а не вулканического происхождения, как считал великий Гумбольдт.

    В 1820-1824 гг. работавшая к северу от устьев рек Яны и Индигирки экспедиция Анжу составила первую карту Новосибирского архипелага. Этот архипелаг был открыт русскими промышленниками. В начале XIX века его изучал Яков Санников, увидевший с берегов острова Новая Сибирь на северо-востоке очертания какой-то неведомой земли. Позднее в литературе эта земля получила известность под именем Земли Санникова. Не одна экспедиция снаряжалась на ее поиски, но все они оказались безрезультатными. Осенью 1902 года, пытаясь добраться до Земли Санникова, трагически погиб вместе с двумя спутниками Эдуард Толль.

    Одновременно с экспедицией Анжу восточнее Новосибирских островов работала экспедиция Врангеля, который стремился достичь острова, лежащего к северо-востоку от устьев Колымы. Этот остров был открыт позднее и получил имя Врангеля.

    В XIX - начале XX века был обнаружен шестой континент планеты - Антарктида, прослежено все арктическое побережье Северной Америки, завершено открытие Канадского Арктического архипелага, установлены истинные размеры и конфигурация Гренландии, открыты глубинные пустынные пространства Австралийского материка, исследованы внутренние районы Африки и Америки. Среди путешественников гремели имена Гумбольдта, Стэнли, Стерта, Ливингстона, Миклухо-Маклая.

    Полна драматизма история открытия полюсов земли - Южного и Северного. В 1912 году Седов организовал первую русскую экспедицию к Северному полюсу, но по дороге к нему погиб.

    Наконец 6 апреля 1909 года американец Пири достиг, по его расчетам, Северного полюса 6 сентября 1909 года телеграмма о его достижении стала известна во всех городах США. Однако за пять дней до этого Ф. Кук сообщил, что он ступил на самую северную точку планеты 21 апреля 1908 года. После сенсационных споров ряд специалистов счел лживым сообщение Кука Современные же ученые склоняются к мнению, что Северного полюса не достигли оба.

    Серия экспедиций в глубь Антарктиды закончилась открытием Южного полюса. Честь достижения этой точки поверхности Земли принадлежит двум исследователям - норвежцу Амундсену, достигшему полюса 14 декабря 1911 года, и англичанину Скотту, пришедшему к полюсу 18 января 1912 года Скотт погиб на обратном пути неподалеку от своей базы.

    Век XX ознаменовался исследованиями в Гренландии, Арктике и Антарктиде.

    История великих путешествий продолжается.

    Геродот

    (ок. 484 – ок. 425 до н.э.)

    Древнегреческий историк, прозванный "отцом истории". Один из первых ученых-путешественников. Для написания своей знаменитой "Истории" объехал все известные страны своего времени: Грецию, Южную Италию, Малую Азию, Египет, Вавилонию, Персию, посетил большинство островов Средиземного моря, побывал в Черном море, в Крыму (вплоть до Херсонеса) и в стране скифов. Автор сочинений, посвященных описанию греко-персидских войн с изложением истории государства Ахеменидов, Египта и др., дал первое описание жизни и быта скифов.

    Геродота называют отцом истории. Не менее справедливо было бы назвать его и отцом географии. В знаменитой "Истории" он представил своим читателям весь Старый Свет - известный, неизвестный, а иногда и вымышленный, - все три старые страны света, которые ему были известны. Он пишет: "Я, впрочем, не понимаю, почему единой земле даны три разные названия". Эти три названия - Европа, Азия и Ливия, означающая Африку. Америка будет открыта в XV веке.

    Геродот родился около 484 года до нашей эры в малоазиатском городе Галикарнасе. Он происходил из богатой и знатной семьи, имевшей обширные торговые связи.

    В 464 году он отправляется в путешествие. Геродот мечтает узнать про другие, гораздо более могущественные народы, иные из которых обладали цивилизацией значительно более древней, чем греки. Его, помимо того, занимает разнообразие и диковинность обычаев чужеземного мира. Именно это побудило его предпослать истории персидских войн обширное исследование обо всех народах, нападавших на Грецию, о которых греки в то время еще мало что знали.

    Маршрут его египетского путешествия, совершенного целиком в период разлива Нила, удалось восстановить. Он поднялся вверх по Нилу до Элефантины (Ассуана), крайней границы Древнего Египта, проходившей вблизи от первого порога. Это составляет тысячу километров пути. На востоке он достиг, по меньшей мере, Вавилона, отстоящего от Эгейского моря на две тысячи километров, возможно даже, что он добрался до Суз, однако это лишь предположение. На севере Геродот посетил греческие колонии, основанные на Черноморском побережье, на территории современной Украины. Возможно даже, что он поднимался вверх по нижнему течению одной из крупных рек украинских степей, а именно по Днепру, или Борисфену, вплоть до Киевской области. Наконец, на западе Геродот побывал в Южной Италии, где принимал участие в основании греческой колонии. Он посетил нынешнюю Киренаику и, без сомнения, нынешнюю Триполитанию.

    Читателям, почти ничего не знавшим о странах, откуда он возвращался, можно было рассказывать что угодно, но Геродот не поддался этому искушению, в которое впадали все другие путешественники. Он много путешествовал. Он пускался в очень далекие края, чтобы добыть проверенные сведения. Он обследовал землю собственными глазами и собственными ногами, несомненно, много ездил верхом на лошади или на осле, часто плавал на лодках.

    В Египте он заходит в мастерскую бальзамировщика, интересуется всеми подробностями его ремесла и стоимостью различных процедур. В храмах он просит перевести ему надписи, расспрашивает жрецов об истории фараонов. Он присутствует на религиозных празднествах египтян, восторгается красочностью одежд и формой причесок. Очутившись у пирамид, он шагами измеряет их подножия и в этих своих подсчетах нисколько не ошибается. Но когда надо на глаз определить высоту, тут он допускает значительные ошибки. Это касается и всех тех стран, где он побывал, и тех очень многих мест, где он не был, поскольку он полагается на рассказы путешественников, греков и варваров, с которыми ему доводилось встречаться в той или иной харчевне…

    Свое "кругосветное" путешествие Геродот начал с Вавилонии, где увидел великий город Вавилон. Стены его, говорит он, имеют форму квадрата. Он указывает длину одной из сторон квадрата - согласно этой цифре, длина всего периметра составила бы восемьдесят пять километров. Цифра сильно преувеличена. Периметр стен Вавилона едва достигал двадцати километров. Геродот, однако, упоминает, что в его время городские стены были снесены Дарием. Оставались развалины кладки. Геродота интересовало, как она сделана. Ему объяснили, что стена была сложена из кирпича, причем через каждые тридцать рядов кирпичей в скреплявшую их горную смолу укладывалась прослойка из сплетенного тростника. Следы этого тростника, отпечатавшиеся в горной смоле, и поныне видны в развалинах вавилонской стены.

    Геродот описывает Вавилон как очень большой город. Это был самый большой город, какой он видел, и наиболее грандиозный в древнем мире той эпохи. Он рассказывает о прямых улицах, пересекавшихся под прямым углом. Он любуется домами в три и четыре этажа, невиданными в его стране. Он знает про две параллельные стены, построенные Навуходоносором. Общая толщина этих длинных стен достигала тридцати метров. Здесь, единственный раз, Геродот преуменьшил подлинные размеры, назвав цифру в двадцать пять метров. Он наделяет город сотней ворот, и тут он ошибается, это только в легендах бывает у городов сто ворот. Ему, впрочем, нельзя было сосчитать их самому, потому что стена была наполовину снесена, о чем он сам упоминает.

    Изучив Вавилон, Геродот отправился в Персию. Так как целью его путешествия было собрать точные сведения о продолжительных греко-персидских войнах, то он посетил те места, где происходили эти войны, чтобы получить на месте все необходимые ему подробности. Эту часть своей истории Геродот начинает с описания обычаев персов. Они, в отличие от других народов, не придавали своим богам человеческой формы, не воздвигали в их честь ни храмов, ни жертвенников, довольствуясь исполнением религиозных обрядов на вершинах гор.

    Далее Геродот говорит о быте и нравах персов. Они питают отвращение к мясу, любовь к фруктам и пристрастие к вину; они проявляют интерес к чужестранным обычаям, любят удовольствия, ценят воинскую доблесть, серьезно относятся к воспитанию детей, уважают право на жизнь всякого, даже раба; они терпеть не могут лжи и долгов, презирают прокаженных. Заболевание проказой служит для них доказательством, что "несчастный согрешил против Солнца".

    Геродоту принадлежит первое дошедшее до нас описание Скифии и народов, населяющих ее, составленное отчасти по личным наблюдениям, но, главным образом, по расспросам сведущих лиц из числа местных греческих колонистов (нет доказательств, что Геродот побывал в крымских, а тем более в приазовских городах). Характеристику скифских рек Геродот начинает с Истра, который "течет через всю Европу, начинаясь в земле кельтов". Он считает Истр величайшей из известных рек, к тому же всегда полноводной, летом и зимой. После Истра наибольшая река - Борисфен. Геродот правильно указывает, что течет она с севера, но ничего не говорит о днепровских порогах, следовательно, не знает о них. "Близ моря Борисфен - уже мощная река. Здесь к нему присоединяется Гипанис [Южный Буг], впадающий в один и тот же [Днепровский] лиман". (Гипанисом черноморские греки называли также Кубань.)

    К левому берегу нижнего Борисфена примыкала лесная область Гилея. До нее жили скифы-земледельцы, за ней - скифы-кочевники, занимавшие территорию к востоку на 10 дней пути до реки Герра (Конская). За ней, по Геродоту, лежали земли самого сильного племени скифов - царских. На юге их территория достигала Крыма, а на востоке - реки Танаис (Дона), текущей с севера "из большого озера" и впадающей "в еще большее озеро" Меотида (Азовское море); Геродоту известен и основной приток Дона - Сиргис (Северский Донец). У Дона кончалась страна, заселенная скифами. За Доном жили, по Геродоту, савроматы (сарматы), по языку, как теперь доказано, родственные скифам: те и другие принадлежали к североиранской языковой группе. Сарматы занимали степь, начиная от устья Дона, по направлению к северу.

    Путешественник передает много мифов о происхождении скифского народа; в этих мифах большая роль отводится Геркулесу. Описание Скифии он заканчивает рассказом о браках скифов с воинственными женщинами из племени амазонок, чем и можно, по его мнению, объяснить скифский обычай, состоящий в том, что девушка не может выйти замуж, пока не убьет врага.

    Что Геродот описывает особенно ярко, так это великую изобретательность скифов во всем, что относится к умению отражать нашествия. Эта изобретательность заключается в умении отступать перед нападающими, в умении не дать себя настигнуть, когда это нежелательно, в заманивании врага в глубь обширных равнин до момента, когда можно будет вступить с ним в бой. Скифам в этой тактике очень благоприятствовали не только естественные условия страны - обширной равнины, густо заросшей травой, но и пересекающие ее полноводные реки, представляющие отличные рубежи сопротивления. Геродот перечисляет эти реки и некоторые их притоки от Дуная до Дона.

    Нил с его загадкой периодических оплодотворяющих наводнений, с тайной его неведомых источников - чудо для грека, знающего лишь свои речки, вздувшиеся после весенних гроз и пересыхающие летом.

    Геродот, несомненно, обошел все западные берега Черного моря от устья Днестра до Босфора и, вероятно, большую часть побережья Балканского полуострова (кроме Адриатического), проделав в общей сложности около 3000 километров. Но неизвестно, когда и как он путешествовал. Он довольно хорошо знает южное побережье Пашаэли (северный берег Мраморного моря), дает верную характеристику Босфора, Мраморного моря и пролива Геллеспонт. Он объехал северное и западное побережье Эгейского моря и привел сведения о Галлипольском полуострове. К северу от него, за "Черным" (Саросским) заливом, лежит побережье Фракии - "обширная равнина, <...> по которой течет большая река Гебр [Марица]".

    Геродот обогнул полуостров Халкидики с его тремя выступами: Афон (Агион-Орос), Ситонья и Касандра. Прослеживая путь персидского флота, он побывал в заливах Сингитикос, Касандра и Термаикос, куда впадают Хейдор (Геликос), Аксий (Вардар) и Альякмон; у западного берега залива Термаикос отметил три горных массива: Пиерия, Олимп и Оса. Геродот осмотрел побережье Эгейского моря южнее Осы и обследовал Эвбею - "большой богатый остров, не меньше Кипра". Он описал берег вдоль пролива Еввоикос, "где целый день бывают приливы и отливы", и поднимался на массив Парнас, "...вершина (которого)... представляет удобное пристанище для большого отряда...". Он обошел три залива Пелопоннеса, сообщает о двух его южных хребтах. Но о западном побережье Балканского полуострова, куда персы не доходили, Геродот говорит очень мало.

    Итак, Геродот дал первые дошедшие до нас пусть беглые, но верные указания на рельеф Пелопоннеса и восточного побережья Балканского полуострова. Внутренних же его областей он не затронул: сведения о них, весьма скупые, получены опросным путем.

    Путешествия Геродота охватили и Северо-Восточную Африку: он побывал в Кирене, а в 448 или 447 году до н.э. поднялся по Нилу до острова Элефантина. Его описание этой части материка - смесь опросных сведений и личных впечатлений - первая характеристика рельефа и гидрографии Древнего Египта и территорий к западу от него. Он верно указывает, что до 30° с.ш. Египет расположен в низменности, богатой водой. Севернее страна суживается: с востока ее ограничивают "Аравийские горы" ("Аравийские горы" Геродота - это Аравийская пустыня, расположенная в Африке. Вдоль побережья Красного моря простирается хребет Этбай, расчлененный на ряд островершинных массивов), которые "непрерывно тянутся с севера на юг" на 900 километров, а с запада - скалистые и "в зыбком песке глубоко погребенные горы" (Геродот здесь цитирует Гомера: пески северной части Ливийской пустыни образуют дюны высотой до 300 метров). Восточная часть Ливии, населенная кочевниками, - "низменная и песчаная" до озера Тритонида (Шот-Джерид); западная часть, занимаемая земледельцами, "гористая [и] лесистая" (Атласские горы). Используя сведения египетских жрецов, он дает первое описание Сахары: к югу от низменного побережья между Египтом и Гибралтаром раскинулась холмистая песчаная пустыня.

    Из всех виденных им стран Египет, конечно, полнее всех воплощал то сочетание истории и географии, которые ему хотелось видеть подлинными и в то же время чудесными. Геродот стремится разгадать двойную тайну источников и наводнений Нила. Он пытался собрать достоверные известия, но узнал очень мало. Интерпретируя эти известия, он придает верхнему Нилу широтное направление течения, т. е. сведения о реке Нигер переносит на Нил, уверенный, что всякая большая река с крокодилами есть Нил. Геродот первый дал краткие достоверные сведения о Куше - стране "долговечных эфиопов" (древнем царстве Судана).

    В Египте множество странных и священных животных, возбуждающих любопытство Геродота. Он обожает составлять описания животных. Знаменитое описание крокодила: "Нравы крокодилов таковы: это четвероногое земноводное животное ничего не ест в течение самых суровых четырех зимних месяцев; кладет и высиживает яйца на суше, на суше же проводит и большую часть дня, а целую ночь живет в реке, потому что в воде теплее, нежели под открытым небом во время росы. Это единственное из всех известных нам животных, которое из очень маленького становится очень большим. Действительно, яйца крокодила только немного больше гусиных, новорожденный по величине соответствует яйцу, а с возрастом увеличивается до семнадцати локтей и даже больше. Глаза он имеет свиные, большие зубы и клыки, соответствующие размерам всего тела. Это - единственное животное, не имеющее языка. Нижнею челюстью крокодил не двигает, и из всех животных он один опускает верхнюю челюсть на нижнюю; когти у него крепкие, а кожа чешуйчатая, на спине не пробиваемая. В воде он слеп, а на открытом воздухе имеет острое зрение. Так как он живет обыкновенно в воде, то пасть его всегда полна пиявок. Все птицы и звери избегают крокодила; с одной ржанкой живет он в ладу, потому что пользуется ее услугами, именно: когда крокодил выходит из воды на сушу, он открывает свою пасть, - почти всегда по направлению к западному ветру, ржанка входит в пасть и пожирает пиявок. Это доставляет крокодилу удовольствие, и он не причиняет ржанке никакого вреда".

    В экзотической фауне его интересует отчасти странность внешнего вида и поведения животных, но еще больше характер связей, которые возникли между человеком и животными. Эта взаимосвязь в Египте гораздо теснее, чем в Греции, и налагает на человека необычные обязательства. Геродот задумывается над "договором", заключенным египтянином с кошкой, ибисом и крокодилом, и его исследования позволяют ему сделать поразительные открытия не в отношении животного, а в отношении человека.

    Путешественник с необычайным удовольствием собирает сведения о диковинных обрядах Его картина Египта, какой бы чудесной или неполной она ни была, все же в основном подтверждается современными историками или, во всяком случае, считается ими правдоподобной.

    Перечисляя народы, обитающие в Ливии, Геродот упоминает пастушеские племена, кочующие вдоль берегов Африки, и называет еще аммонийцев, которые живут в глубине страны, в местах, изобилующих хищными зверями. Аммонийцы построили знаменитый храм Зевса Аммонского, развалины которого были открыты на северо-востоке Ливийской пустыни, в пятистах километрах от города Каира. Он подробно описывает также обычаи и нравы ливийцев и сообщает, какие в этой стране водятся животные: змеи страшной величины, львы, слоны, рогатые ослы (вероятно, носороги), обезьяны-павианы - "звери без головы, с глазами на груди", лисицы, гиены, дикобразы, дикие бараны, пантеры и т. д.

    По Геродоту, Ливия населена двумя народами: ливийцами и эфиопами. Но действительно ли он путешествовал по этой стране? Историки в этом сомневаются. Скорее всего, многие подробности он записал со слов египтян. Но нет сомнения, что он действительно плавал к городу Тиру, в Финикии, так как здесь он дает вполне точные описания. Кроме того, Геродот собрал сведения, по которым составил краткое описание Сирии и Палестины.

    Вернувшись еще молодым человеком на свою родину, в Галикарнас, знаменитый путешественник принял участие в народном движении против тирана Лигдамиса и содействовал его свержению. В 444 году до нашей эры Геродот присутствовал на Панафинейских празднествах и прочитал там отрывки из описания своих путешествий, вызвав всеобщий восторг. Под конец своей жизни он удалился в Италию, в Туриум, где и умер около 425 года до нашей эры, оставив по себе славу знаменитого путешественника и еще более знаменитого историка.

    Чжан Цянь

    (? - ок. 103 до н.э.)

    Китайский дипломат. Прошел из Китая в Среднюю Азию. Первым принес в Китай сведения о степях и пустынях Центральной Азии, о горных системах - Тянь-Шане и Памире, о реках Сырдарье, Амударье и впадающем в Лобнор Тарыме. Открыл дорогу из Китая на Запад - Великий шелковый путь. С его именем китайские историки связывают появление в Китае люцерны, винограда, граната, огурца, грецкого ореха и фигового дерева.

    Чжан Цянь жил в эпоху роста и укрепления китайского государства, которое снова объединилось после многолетних усобиц. В стране воцарился мир, быстро развивались земледелие и ремесла, наука и искусство.

    Тогдашняя территория Китая была намного меньше нынешней. На севере граница его проходила по Великой стене. До путешествия Чжан Цяня китайцы, видимо, не проникали на север и запад дальше пустыни Гоби и Цайдамской впадины между Тибетом и Монголией.

    Кроме естественных препятствий - гор и пустынь - общению китайцев с другими культурными народами мешали полудикие племена, которые кочевали между Китаем и Средней Азией и постоянно нападали на своих соседей. Особую опасность для Китая представлял союз гуннских племен, не раз опустошавших китайскую территорию.

    Император Китая решил перехитрить врага и заключить союз с другими кочевниками - большими юэчжами, жившими за владениями гуннов.

    На поиски предполагаемого союзника ханьский император У Ди в 138 году до н.э. направил своего посла Чжан Цяня - человека опытного, физически выносливого, мужественного, хорошо знавшего обычаи и повадки гуннов. Перед ним стояло немало трудностей. От западных рубежей Китая до земель больших юэчжи путь проходил через неведомые земли. Никто не знал, как далеко находится страна юэчжи.

    О деятельности Чжан Цяня до 138 года известно немного Он был уроженцем области Ханьчжун (юг нынешней провинции Шаньси). В 140 или 139 году до н.э. получил титул "лан" - начальника привратной стражи. Вряд ли, однако, Чжан Цянь занимал эту высокую караульно-комендантскую должность. Он часто бывал за границей, где пользовался доверием и заслужил, как пишет древний историк Сыма Цянь, "любовь южных и восточных иноземцев". По-видимому, Чжан Цянь до 138 года до н.э. состоял на дипломатической службе, выполняя какие-то поручения в южных областях и где-то на востоке, и успел зарекомендовать себя с лучшей стороны.

    Китайские императоры с презрением относились к другим народам и всех некитайцев считали варварами. Чжан Цянь, разумеется, был сыном своего века, слугой императора, но он умел уважать чужие обычаи и приобретать друзей вдали от родины. Это во многом предопределило успех его путешествия.

    Чжан Цяня сопровождало сто человек. Правой его рукой был искусный охотник Ганьфу, родом гунн, меткий стрелок из лука.

    В 138 году до н.э. посольство отбыло на запад из Лунси, пограничного поста к северу от современного города Ланьчжоу. Вскоре, после того как посольство вступило во владения гуннов, Чжан Цянь со своими спутниками был схвачен и доставлен к гуннскому правителю, который, однако, не причинил путешественнику вреда и даже уговаривал перейти к нему на службу. Однако он не отпустил Чжан Цяня ни к юэчжам, ни назад в Китай, а держал при себе.

    Десять лет Чжан Цянь пробыл в плену. Все это время он как святыню хранил посольский бунчук - короткое древко с привязанным конским хвостом как знак власти или служебного положения. Лишь в 128 году до н.э. послу удалось бежать па запад. Через высокие перевалы Центрального Тянь-Шаня он вышел к южному берегу озера Жехай ("Незамерзающее озеро", Иссык-Куль), к ставке усуньского племенного вождя. В своем отчете Чжан Цянь писал об Усуни: "Это кочевое владение, коего жители переходят за скотом с места на место. В обыкновениях сходствуют с хуннами [гуннами] Усунь имеет несколько десятков тысяч войска, отважного в сражениях. Усуньцы прежде были под зависимостью хуннов, но когда усилились, то собрали своих вассалов и отказались отправляться на съезды при дворе хуннов".

    Здесь Чжан Цянь узнал, что юэчжи обосновались дальше на юго-восток, в Фергане, то есть в одной из областей нынешнего Узбекистана. Через горные перевалы и по долине Нарына (одного из верховьев Сырдарьи) он спустился в Ферганскую долину, в страну Давань, и пришел в ее столицу Гуйшань (Кассан).

    Давань предстает перед его глазами как цветущий край, где насчитывается семьдесят больших и малых городов, где сеют рис и пшеницу, возделывают виноград, разводят изумительных "небесных" коней.

    Однако и в Фергане больших юэчжей не оказалось - они откочевали еще дальше, в пределы Бактрии и Согдианы (области эти лежали по обе стороны Амударьи в ее среднем течении).

    Властитель Давани, сравнительно развитой земледельческой страны, гостеприимно принял Чжан Цяня, так как рассчитывал с его помощью завязать торговые сношения с Китаем. Он дал Чжан Цяню проводников к племени кангюй, кочевавшему в присырдарьинских степях. Кангюйцы помогли Чжан Цяню отыскать юэчжей, обитавших к югу от них, за пустыней Кызылкум. Главная ставка юэчжей, Кушания, находилась в долине среднего Зарафшана. Однако их вождь в то время покорил Греко-Бактрийское царство, расположенное в восточной части Иранского нагорья, и остался там (столицей его была Бактра, позже Балх).

    Чжан Цянь направился в завоеванное юэчжами царство, которое он называет Дася. Но царь и не думал о мести гуннам и отвергал даже мысль о союзе с Китаем. Чжан Цянь прожил в Дася год, а в 127 году до н.э. отправился на родину. Он обогнул с севера Памир, который он называет Цунлин ("Луковые горы"), и отметил, что Памир является мощным водораздельным горным узлом, откуда одни реки текут на запад, а другие - на восток. Через Алайскую долину и бассейн верхнего Яркенда, главного притока Тарима, Чжан Цянь пришел к верхнему Хотану (правый приток Тарима). Переходя от одного оазиса к другому вдоль южной окраины пустыни Такла-Макан, он вышел к огромной плоской впадине, в которой расположено бессточное кочующее озеро Лобнор. В тот год вода там была соленой, и посол так и назвал озеро Соляным.

    Необъятная равнина Лобнора протянулась на сотни ли, плоская, болотистая, усеянная глинистыми буграми, заросшая кустами тугрука и непроходимыми тростниками. Неистовые ветры несли из Такла-Маканской пустыни облака желтой пыли. Воды здесь было вдоволь, дичи сколько угодно, но от удушливого влажного зноя тело покрывалось испариной, учащенно билось усталое сердце, свинцом наливалась голова. Только бегство из этой земли гнилых трясин могло спасти путника от изнурительных приступов болотной лихорадки.

    От Лобнора путь шел вдоль северных склонов Алтын-Тага, через край бесплодный и дикий. На юге двойные и тройные цепи гор, кое-где убеленные вечными снегами. На севере пустыня, каменистая и безводная. Летом в дневное время жгучее солнце накаляет эту бесплодную землю, бурая корка загара покрывает острый щебень. Зимой здесь дуют свирепые бураны, студеные ветры несут тучи колкого снега и пыли.

    Но больше всех бед и напастей, больше жажды, голода, головокружительных спусков и подъемов - приходилось опасаться человека.

    Конский след, дым походного костра, чуть теплая зола на привале у горного родника вселяли в сердца Чжан Цяня и его спутников страх и тревогу. Ведь люди шаньюя были посланы во все концы на поиски бежавших из плена китайских "гостей", а от них укрыться было куда труднее, чем от алчных, но трусливых вожаков волчьих стай.

    Гунны снова схватили Чжан Цяня. Во втором плену посол пробыл около года. Среди гуннской знати начались раздоры, и правитель был убит. Воспользовавшись смутой, Чжан Цянь со своей женой-гуннкой и охотником Ганьфу бежал в Китай. На этот раз он очутился в еще более опасном положении, чем после первого побега. Тогда он находился близ границы гуннских владений, за которой мог чувствовать себя в сравнительной безопасности. Теперь же оказался в глубине территории гуннов. Ему долго угрожала погоня. Он должен был думать, прежде всего, о том, чтобы не попасть в руки преследователей. А это значило, что равнинам Чжан Цянь должен был предпочитать горы, в пустынях - выбирать наиболее безлюдные, а значит, и безводные участки. Ему нельзя было искать помощи у людей, а надо было стороной обходить их поселки и становища. В Китай Чжан Цянь вернулся в сопровождении Ганьфу. Очевидно, все китайцы, входившие в состав посольства, и жена Чжан Цяня погибли.

    Посол остался жив и смог довести до конца путешествие только благодаря своему единственному уцелевшему спутнику - охотнику Ганьфу, который, по выражению китайского историка Сыма Цяня, "в крайности бил птиц и зверей и доставлял пищу".

    Чжан Цянь совершил подлинно сверхчеловеческий подвиг, и во всей многовековой истории географических открытий немного найдется эпизодов, которые могли бы сравниться с этими бесконечными хождениями по мукам, с этими великими скитаниями. По его сравнительно точным расчетам, он прошел около 25 тысяч ли (14,2 тысячи километров).

    Все эти годы Чжан Цянь ни на минуту не забывал своей цели и, проявив чудеса мужества, настойчивости и энергии, дошел до ставки вождя юэчжей, выполнил свою миссию и возвратился с подробным отчетом в Китай.

    По возвращении на родину Чжан Цянь составил отчет о своем путешествии. Он дошел до нас только в изложении Сыма Цяня. Но и из этого краткого текста видно, какое большое значение имели странствия Чжан Цяня для распространения географических знаний в Китае, да и за его пределами.

    Чжан Цянь узнал и впервые сообщил китайцам о существовании Каспийского (Северного) и Аральского (Западного) морей, правильно определил, куда текут важнейшие реки Средней Азии. В его отчете содержатся сведения о западной части Азиатского материка вплоть до Персидского залива и Средиземного моря. Большое значение имели также данные об Индии, которые собрал Чжан Цянь. До него эта страна вообще не упоминалась в китайской литературе. Географические описания Чжан Цяня отличаются точностью и конкретностью.

    В столице Бактрии Чжан Цянь встречал купцов из страны Шеньду - Индии. Он осмотрел их товары и, к своему величайшему удивлению, обнаружил у индийских торговых гостей бамбуковые изделия из Южного Китая. И Чжан Цянь высказал гениальную догадку: эти изделия через руки неведомых посредников поступают из Китая в Шеньду - южным путем. Следовательно, была еще другая дорога из Китая на запад.

    Чжан Цянь правильно наметил трассу из Китая в Индию через Бирму и Ассам, через моря юго-восточной Азии. Через несколько веков эти маршруты действительно стали важнейшими путями, связывающими Китай с долиной Ганга.

    По этому маршруту на рубеже II и I веков до н.э. прошла южная ветвь торгового пути мирового значения - Великого шелкового пути из Восточного Китая в страны Средней и Западной Азии.

    По своему значению отчет Чжан Цяня можно сравнить со знаменитым письмом Колумба к Сантанхелю, письмом об открытии нового, дотоле неведомого мира.

    В 123-119 годах до н.э. Чжан Цянь участвовал в успешных походах против гуннов: китайские войска жестоко разгромили врагов и прогнали их за Хангайские горы, в Северную Монголию. С той поры гунны уже не могли грозить Китаю опустошительными вторжениями.

    Чжан Цянь предлагал пробиться на запад в направлении, которого он придерживался в своем путешествии, оттеснить гуннов к северу и цянов к югу и установить прямой и непосредственный контакт с Даванем, Юэчжи и Дася, странами богатыми и сходными по своему укладу со Срединной империей.

    Он надеялся склонить эти страны в подданство к Китаю и таким образом "распространить китайские владения на 10 000 ли; тогда с переводчиками девяти языков легко узнать обыкновения, отличные от китайских, и распространить влияние Китая до четырех морей".

    В 125 году до н.э. выдвигается фигура замечательного полководца Ли Гуанли, с именем которого теснейшим образом связано осуществление "плана десяти тысяч ли" Чжан Цяня. В качестве начальника крупного воинского отряда Чжан Цянь был назначен в штаб Ли Гуанли.

    В следующем, 122 году до н.э. был предпринят поход в земли гуннов. Эта кампания была, однако, неудачной и едва не стоила головы Чжан Цяню. Гунны окружили армию Ли Гуанли и истребили большую часть китайского войска. "Чжан Цянь замедлил прийти в назначенное время и был приговорен к отсечению головы, но избавился от смерти с потерею чинов и достоинства".

    Но уже в 121 и 120 годах до н. э. китайцы одержали над гуннами ряд побед и очистили от них наныпанский коридор, "от Южных гор до Соляного озера вовсе не видно стало хуннов".

    В 119 году до н.э. китайцы разгромили войско самого шаньюя "на северную сторону песчаной степи", т. е. к северу от Алашаня, и прогнали гуннов за Хангайские горы.

    К этому времени, видимо, опальный Чжан Цянь снова получил доступ ко двору. Сыма Цянь пишет, что как раз после победы, одержанной над гуннами, "Сын Неба часто спрашивал князя Чжан Цянь о Дахя [Дася] и других владениях".

    Чжан Цянь в беседах с императором выдвинул проект овладения Усунью. "Если, - говорил он, - в настоящее время богатыми подарками склонить Гуньмо [титул властителя усуней] переселиться на восток, на бывшие земли Хуньше-князя [т. е. в район между Великой стеной и Лобнором], и вступить в брачное родство с Домом Хань, то можно надеяться на успех в этом; а если успеем, то тем самым отсечем правую руку у хуннов. Когда же присоединим к себе Усунь, то в состоянии будем склонить в наше подданство Дахя [Дася] и другие владения на западе. Сын Неба поверил сему, дал ему должность хуннского пристава, 300 ратников с двумя лошадьми при каждом и до 10 000 голов быков и баранов... и подчинил ему множество помощников с бунчуками - для отправления их посланниками в разные владения, лежащие по сторонам проезжаемой дороги".

    Так началась вторая миссия Чжан Цяня в западные страны. На этот раз он отправился на Запад через земли, очищенные от гуннов, по знакомому пути с большим отрядом, при этом повсюду, вплоть до Лобнора, имелись китайские военные посты, где путники могли найти приют, воду, пищу, фураж для лошадей и десятитысячного стада быков и баранов.

    Поход этот совершен был между 118 и 115 годами до н.э., скорее всего в Россию, в Усунь, Чжан Цянь выполнил блестяще. Из ставки гуньмо Чжан Цянь отправил своих помощников с посланниками в Давань, Канцзюй, к большим кэчжи, в Дася, Аньси, Шэньду, Юйтянь и другие страны Запада.

    В 114 или в 113 году до н.э. "по прошествии года" китайские послы возвратились. И с ними прибыли в Усунь (который, таким образом, Чжань Цянь сделал опорной базой Китая в странах Запада) посольства из многих государств. Чжан Цянь с отрядом усуньских "вожаков и толмачей" с почетом возвратился в Китай. Значение усуньской миссии Чжан Цяня было огромно, и Сыма Цянь, заканчивая рассказ о втором походе Чжан Цяня на запад, отмечает, что в результате этого похода "Китай открыл сообщения с государствами, лежащими от него на северо-запад". (Речь идет здесь не только об Усуне, но и о смежных областях, быть может, вплоть до Иртыша и Аральского моря.) Кроме того, открыт был путь от Кашгара через перевалы Тянь-Шаня в Семиречье и собраны новые сведения о Согдише, Бактрии, Парфии и стране Шэньду.

    Переход через Центральную Азию от Тянь-Шаня к границам Китая был последним путешествием Чжан Цяня. Вероятно, в 112 году до н.э. он умер. А спустя десять лет границы Китая расширились до Усуня и Даваня, и на землях, открытых для Китая Чжан Цянем, было основано четырнадцать новых провинций.

    Страбон

    (64/63 до н.э. - 23/24 н.э.)

    Древнегреческий историк и географ. Много путешествовал. Автор "Географии" (17 книг), являющейся итогом географических знаний античности, и "Исторических записок" (до нас не дошли). "Географии" представляет собой сокровищницу сведений по древней географии.

    Страбон родился в 64/63 году до н.э. в Амасии, расположенной в ста километрах от южного берега Черного моря, на дороге, ведущей к Средиземноморью. Именно здесь, перебравшись с острова Крит, поселились родители Страбона. Об отце писатель не сообщает ни слова, зато с удивительной охотой распространяется о родственниках со стороны матери, может быть только для того, чтобы лишний раз подчеркнуть знатность своего рода.

    Воспитывали его так, как было принято в богатых и знатных семьях: отдавали в руки частных учителей. Очевидно, они и в самом деле сыграли в жизни Страбона немалую роль, если он счел нужным специально упомянуть о них в "Географии".

    И еще один человек повлиял на будущего географа - философ Зенон, живший за два века до Страбона "Наш Зенон" - так любовно именует он в своей книге этого основателя школы стоиков. Как истинный стоик, Страбон вел размеренную и разумную жизнь, не позволяя страстям вырываться наружу; заводил друзей и избегал наживать врагов; был осторожен в словах и поступках. И, как настоящий стоик, не участвовал в политической деятельности, предпочитая наблюдать за событиями со стороны.

    А видеть ему довелось многое. Юношей Страбон отправился в Рим. Много путешествовал по Италии, Египту. Не раз возвращался на родину. Чем занимался он все эти годы - неясно. Известно лишь одно - он смотрел, размышлял, записывал. Природа не наделила его ярким талантом писателя, способностью к оригинальному мышлению, его сила была в другом - в скрупулезности, в умении собирать и обобщать факты, во всесторонней образованности - во всем том, что греки называли энциклопедичностью.

    И Страбон отдает на суд читателей "Исторические записки" в сорока трех книгах.

    Позднее Страбон решил запечатлеть грандиозную картину известного в ту пору "круга земель" и подробно, с максимальной полнотой рассказать обо всех его частях. Но готовился к такой книге он по сути дела всю жизнь. Он много странствовал по свету, ибо при всем уважении к чужим мыслям и сведениям он, если представлялась возможность, старался довериться собственным глазам.

    В эпоху Страбона по бесчисленным дорогам двигались колесницы, повозки, крестьянские телеги, скакали всадники, брели мулы и ослы. Дороги тщательно планировались, их покрывали гравием или мостили, снабжали кюветами. Основная магистраль вела из Британии через всю Европу в Иллирию (на Балканах), затем в Малую Азию, Сирию - до Индийского океана. Другой путь шел из Кадиса через Пиренеи, Галлию и Юрские горы к Виндобоне (Вене). 90 тысяч километров главных и 150-200 тысяч километров второстепенных трасс - вот что оставили римляне в наследство средневековой Европе и Византии.

    Необремененный государственными обязанностями, Страбон мог беззаботно удовлетворять свою любознательность. Если ночь настигала его в пути, он клал на землю матрац, на него - подстилку и укрывался плащом.

    В оживленных торговых местечках, на курортах путников ждали удобные, хотя и дорогие гостиницы. Обычные же постоялые дворы не отличались ни чистотой, ни комфортом. Однако цену рекламе знали уже тогда. Кто устоял бы перед таким заманчивым объявлением: "Здесь Меркурий обещает выгоду, Аполлон - здоровье, Септимен - хороший прием со столом. Кто войдет сюда, будет чувствовать себя превосходно..."

    В 44 году до н.э. молодой провинциал достиг Рима. В тот год заговорщики убили Гая Юлия Цезаря.

    Во взбудораженном Риме Страбон завязывает полезные знакомства, посещает знатные дома. И изучает город. Конечно же, он обращает внимание на необычный столб, воздвигнутый на Форуме. Юлий Цезарь решил измерить всю его территорию. Этим занимался по его настоянию астроном Созиген, пригласивший из Египта специальных землемеров. Дороги были снабжены указателями - каменными столбами, обозначавшими расстояние в милях (римская миля - 1480 метров) от Римского форума. Мероприятие завершилось уже после гибели Юлия Цезаря и оказалось полезным не только для администрации.

    С конца I века до н.э. странствовать стало намного удобней. Именно тогда туризм делается привычным и модным. Особые бюро предоставляли желающим указатели, справочники, путеводители. По ним легко было определить маршрут, места, где есть гостиницы, расстояние и стоимость поездки. Географические карты не вывешивались - ими успешно заменяли стенную роспись. Одна из таких карт украшала стену римского дворца. Походные же справочники приобретали иногда довольно изысканную, хотя и неожиданную, форму - например, серебряного сосуда, на котором обозначен маршрут от Гадеса (Кадиса, на юге Испании) до Рима с указанием всех промежуточных станций и расстояний между ними.

    Италию Страбон изучил основательно - и не только по путеводителям. Он читал и научные сочинения, и "Периплы", в которых описывались берега различных морей, и предназначенные для мореходов "Гавани", похожие на нынешние лоции. Не пренебрегал он и распространенными в ту пору произведениями особого жанра - "рассказами путешественников", которые, по замечанию одного из исследователей, были "оборотной стороной географии". Среди фантастических вымыслов Страбон старался отыскать зерна истины. Для этого приходилось сравнивать, сопоставлять известия разных авторов. А еще лучше - проверять самому. И Страбон путешествовал.

    Один и в сопровождении друзей, которыми обзавелся в Риме (среди них - полководец Публий Сервилий Исаврийский, историк Феофан Митиленский, сопровождавший в походах Помпея, будущий префект Египта Элий Галлий, возможно, поэт Гораций). Страбон не знал еще, чему посвятит себя, но уже тогда тщательно собирал все, что относится к истории и географии. Руины говорили ему о многом. Он заметит позднее: "Находятся охотники посещать эти и другие места, потому что люди страстно желают видеть хотя бы следы столь славных деяний, подобно тому, как они любят посещать гробницы знаменитых людей".

    Страбон будет странствовать всю жизнь. Он обойдет и изъездит Каппадокию и Фригию (в Малой Азии), побывает в горах Тавра и у подножия Кавказа, на берегах Ионии (в Эфесе), на Кикладских островах, в Коринфе. Обо всех этих местах он столь же подробно повествует, как и о других, добавляя лишь одну фразу: "Когда я там находился..."

    Страбон флегматично перечисляет все реки, заливы, горы, приводит цифры: столько-то стадиев от того места до этого.

    Единственным городом, который не вызывал у него печальных размышлений, судя по всему, был Коринф.

    Коринф - город необычной судьбы. Среди самых знаменитых греческих полисов он единственный, подобно Фениксу, возродился из пепла и переживал новый расцвет. Коринф в VII-VI веках до н.э. затмевал Афины великолепием зданий и памятников. Он славился изящной глиняной посудой, скульптурой, мебелью. Завоевавший у римлян популярность архитектурный ордер возник именно в Коринфе, так же как особый тип военного корабля - триера. Расположенный на Истме - перешейке, соединяющем Центральную Грецию с Пелопоннесом, Коринф находился на перекрестке путей, ведущих в Италию и Малую Азию. Коринфяне превратили город в крупный торговый центр и долгое время во всем опережали афинян.

    Еще Гомер называл его "богатым" Страбон к этому добавляет: "Город коринфян всегда был великим и богатым. В нем было много опытных государственных деятелей и людей, искусно владевших ремеслами. Ибо здесь <…> искусство живописи, пластики и подобного рода ремесла достигли особенного процветания".

    Город был разрушен до основания Луцием Муммием. А затем о нем заговорили вновь - Юлий Цезарь "восстановил его, отправив туда колонистов". Остается только добавить, что Коринф возродился уже не как чисто эллинский город, а как деловой и торговый центр общеримского масштаба, связывавший восточные и западные провинции обширного единого государства.

    Поразительно, что ни один писатель древности не сообщает о том, что пресловутые "семь чудес света" являлись целью путешествий и входили в специальный маршрут. Но в отдельности то или иное "чудо" старались посмотреть многие. И Страбон не составил исключения.

    В его эпоху твердо знали, что "чудес" действительно семь. Впервые их назвали так в III веке до н.э., но долго не было единодушия из-за того, что включать в их число.

    Страбон поведал о пяти сооружениях, удостоенных звания "чудес света", - поведал неторопливо, не слишком обстоятельно и без всякого восторженного трепета. Садов в Вавилоне в ту пору уже не существовало. Статуе Зевса Олимпийского, созданной Фидием в 30-х годах V века до н.э., он уделил немало хвалебных строк, но почему-то забыл аттестовать ее как "чудо света". Впрочем, подобная забывчивость распространялась на храм Артемиды Эфесской и на Фаросский маяк, которые он видел воочию.

    Он сообщает только, что мыс острова Фароса - "это скала, омываемая морем; на ней находится удивительная по своей архитектуре многоэтажная башня из белого мрамора. Башню эту принес в дар Сострат из Книда, друг царей, ради спасения мореходов», как гласит надпись. Ни слова о том, когда создан маяк (в 280 году до н. э.), какова его высота (сто двадцать метров!), как сложная система металлических зеркал усиливала свет от огня, распространяя его на пятьдесят - шестьдесят километров. Все маяки, которые потом создавали античность и средневековье, явились лишь жалким подобием Фаросского.

    Чуть подробнее поведал Страбон об Артемисионе - храме Артемиды в Эфесе, перечислив, кем, как и на чьи средства строилось это святилище, и лишь мимоходом упомянув имена архитекторов и печальной памяти Герострата.

    Остается предположить, что Страбон и в самом деле не хотел писать об общеизвестном, особенно если это не было непосредственно связано с чисто географическими задачами. Зато когда он касался фактов и событий, не находивших отражения у его предшественников, обычная его сдержанность исчезала, и суховатый ученый уступал место наблюдательному и словоохотливому рассказчику.

    В Египте Страбон бывал не раз. Он подолгу жил в Александрии - знаменитом центре науки и культуры, который тоже гордился своим прошлым. Его он исходил вдоль и поперек и описал столь детально, что сейчас без труда по этому описанию можно составить план города, созданного в конце IV века до н.э. в дельте Нила к вящей славе македонского царя-завоевателя, милостиво разрешившего почитать себя как бога.

    Наверняка, находясь в Александрии, Страбон беседовал с учеными и философами, жившими в храме муз - Мусее: "Мусей является частью помещений царских дворцов; он имеет место для прогулок и большой дом, где находится общая столовая для ученых, состоящих при Мусее. Эта Коллегия ученых имеет не только общее имущество, но и жреца - правителя Мусея, который прежде назначался царями, а теперь Цезарем [т. е. императором]. К дворцовым помещениям относится также Сема. Это - огороженное пространство, где находятся гробницы царей и Александра. Дело в том, что Птолемей, сын Лага, успел отнять у Пердикки тело Александра, когда тот перевозил его из Вавилона, и свернул в Египет... Птолемей перевез тело и предал погребению в Александрии, где оно находится и теперь, однако не в том саркофаге, что первоначально, ибо Птолемей положил покойника в золотой саркофаг, а нынешний гроб - из прозрачного камня. Похитил же саркофаг Птолемей, которого прозвали "Багряным" и "Узурпатором" [видимо, Птолемей XI]".

    Но усиленные занятия наукой не превратили Страбона в кабинетного ученого. И когда представилась возможность совершить путешествие в экзотические края - чуть ли не на край ойкумены, он, естественно, не пренебрег ею.

    В 26-24 годах до н.э. Египтом управлял наместник Элий Галл. Префект был полновластным господином, подчинявшимся только императору и, по словам Страбона, "замещавшим царя".

    Элия Галла Страбон характеризует как "человека, ко мне расположенного, и близкого друга". И вот "когда Элий Галл был префектом Египта, я поднялся по Нилу и состоял в его свите вплоть до Сиены и границ Эфиопии". Маршрут не отличался новизной. Тысячи путешественников, устремлявшихся в страну фараонов, двигались тем же путем по узкой долине Нила, зажатой между пустынями и скалами и усеянной памятниками.

    Семнадцатая книга "Географии" больше напоминает путевой дневник, чем научное сочинение. Она насыщена такими неожиданными подробностями, которых не найти ни у одного античного автора.

    Из Александрии дорога вела, прежде всего, к Канопу (близ современного Абукира), с которым ее связывал двадцатикилометровый канал. Обычно в путь отправлялись на маленьких судах под звуки флейт. Берега были застроены маленькими гостиницами, наперебой зазывавшими клиентов. На полпути, в Элевсине, делали первую остановку, ибо там "есть беседки и вышки с открывающимися оттуда красивыми видами для желающих кутить - как мужчин, так и женщин. Это как бы начало "Канопской жизни" и принятого там легкомыслия".

    В самом Канопе Страбона заинтересовал храм Сераписа, где усыпляли больных, чтобы те во сне получили от оракула указания насчет их исцеления. Но таких страждущих с трудом можно было различить в толпе, которая приезжала сюда, прежде всего, развлекаться. "Удивительное зрелище представляет толпа людей, спускающихся вниз по каналу из Александрии. Каждый день и каждую ночь народ собирается на лодках, играет на флейтах и предается необузданным пляскам и крайней распущенности... В веселье участвуют и жители самого Канопа, которые содержат на канале гостиницы, предназначенные для отдыха и увеселений подобного рода".

    Из Канопа часть туристов, искавших иных наслаждений, отправлялась дальше на юг - к Гелиополю. Там кончалась дельта, и начинался собственно Нил. Мемфис - озеро Мерида - Абидос - Фивы - Сиена - острова Элефантина и Филе. Каждое название приводит Страбона в трепет.

    Страбон готовился к этому путешествию. Он знал историю Египта при фараонах, под властью персов и при Птолемеях; он знакомился с его памятниками, о которых рассказывалось в трудах многих писателей.

    "В Гелиополе я видел большие дома, в которых жили жрецы, ибо в древнее время, по рассказам, этот город как раз был кварталом жрецов, занимавшихся философией и астрономией. Теперь же это объединение перестало существовать, и его занятия прекратились. В Гелиополе я не обнаружил ни одного руководителя таких занятий, а только жрецов, совершающих жертвоприношения и объясняющих чужеземцам смысл священных обрядов. Во время путешествия префекта Элия Галла в Верхний Египет его сопровождал какой-то человек из Александрии... выдававший себя за знатока подобного рода вещей, но его обычно высмеивали как хвастуна и невежду".

    В Мемфисе - самой древней столице Египта - Страбон мимоходом упоминает о единственных уцелевших свидетелях его истории - пирамидах, а затем переключает свое внимание на священного быка Аписа, который, по египетским верованиям, считался воплощением бога Пта. Бык должен был обладать двадцатью восемью (!) признаками - особым цветом шерсти, сочетанием белых и черных пятен, определенной формой рогов. Когда Апис умирал, наступал всеобщий траур. Хоронили же быков в Серапеуме, на кладбище священных быков (с VII века до н.э. их бальзамировали и помещали в гранитные саркофаги).

    Из Мемфиса путь лежал к Меридову озеру, близ которого находилась удивительная постройка, возведенная в XIX веке до н.э. фараоном Аменемхетом III. Страбон сообщает о том, что "есть лабиринт - сооружение, которое можно сравнить с пирамидами, а рядом с ним гробница царя, строителя лабиринта". Подробно рассказав об этом крытом одноэтажном здании, занимавшем площадь в семьдесят две тысячи квадратных метров, Страбон объясняет, почему в нем было так много помещений: "Говорят, что такое количество залов сделано из-за того, что в силу обычая здесь собирались все номы [административные единицы в Древнем Египте], в соответствии со значением каждого вместе со жрецами и жрицами для совершения жертвоприношений, принесения даров богам и решения важнейших судебных дел. Каждому ному отводился специальный зал".

    Из всех, кто писал о лабиринте, Страбон - единственный, кто раскрыл политический смысл этого загадочного дворца. Аменемхет III стремился создать сплоченное государство. Огромный лабиринт символизировал весь Египет, объединенный могучей властью фараона, связывающей народ и страну в одно целое.

    С этим фараоном Страбон встретился еще раз в Фивах. Туда, к "городу мертвых", где у подножия отвесных скал, за которыми начиналась пустыня, высились заупокойные храмы, а в самих скалах скрывались гробницы вельмож и знати, устремлялись толпы путешественников (днем) и грабителей (ночью). И конечно, никто не мог миновать гигантских сидящих статуй Аменемхета III, которых именовали колоссами Мемнона (эфиопского царя, погибшего под Троей от руки Ахилла). Дело в том, что одна из статуй при восходе солнца начинала... петь. Объяснялось это, видимо, тем, что рано утром, когда резко менялась температура, из трещин и щелей в камнях выходил воздух, производя необычный звук.

    Страбон своими глазами видел трогательные признания, начертанные на ногах двадцатиметровых фигур: "Я слышал Мемнона".

    Тем не менее, Страбон все же не отваживается утверждать что-либо категорично: "Из двух стоящих здесь поблизости друг от друга колоссальных статуй из цельного камня одна сохранилась, верхние части другой, как говорят, из-за землетрясения обрушились. Есть поверье, что из части статуи, оставшейся на троне и на пьедестале, раз в день раздается звук, будто от слабого удара. Когда я находился в этих местах вместе с Элием Галлом в большой свите его спутников - друзей и воинов, - мне также довелось слышать этот звук... однако я не могу определенно утверждать, исходил он от пьедестала или колосса, либо же его намеренно производил кто-нибудь стоящий поблизости..."

    Достигнув границ Эфиопии, то есть почти края ойкумены, Страбон почувствовал себя удовлетворенным. Самые интересные, яркие и достоверные части труда Страбона как раз те, которые написаны им как очевидцем, непосредственным наблюдателем. А повидать ему удалось все-таки немало. Во всяком случае, достаточно, чтобы с гордостью заявить: "Сам я совершил путешествие к западу от Армении вплоть до областей Тиррении [Этрурии], лежащих против острова Сардинии, и на юг - от Евксинского Понта до границ Эфиопии. Среди других географов, пожалуй, не найдется никого, кто бы объехал больше земель из упомянутых пространств, чем я. Ибо те, кто проник дальше меня в западные районы, не добирались до столь отдаленных пунктов на востоке, а те, кто объездил больше мест в восточных областях, уступают мне в отношении западных. То же можно сказать и относительно стран, лежащих на юге и севере".

    Фа Сянь

    Китайский монах-буддист и путешественник. С 399 по 414 год объехал большую часть внутренней Азии и Индии. Путешествие положило начало прочной культурной связи между Китаем и Индией. Оставил о своем походе записки.

    Начиная с IV века н.э. в Китае отмечается расцвет буддизма, начавшего проникать из Индии и распространяться в стране еще в I столетии. Эта новая религия оказала огромное влияние на развитие всей китайской культуры. С ее распространением в Китае связано также расширение религиозных и культурных связей Китая с Индией. Из Китая в Индию направляются паломники - буддийские монахи, прокладывавшие пути в буддийскую святыню через пустыни и высокогорные перевалы Центральной Азии. В числе этих путешественников, совершавших длительные переходы в религиозных целях, были и люди большой культуры, обладавшие широкими научными интересами, внесшие немалый вклад в исследования Центральной Азии и Индии. Одним из самых выдающихся из них был Фа Сянь, оставивший глубокий след в исторической и географической литературе.

    Биографические сведения о Фа Сяне скудны. Он родился в провинции Шэньси, где провел детство в буддийском монастыре. По достижении совершеннолетия, став монахом, Фа Сянь решил отправиться в Индию для поклонения буддийским святыням, приобретения рукописей священных книг и изучения языков, на которых эти книги писались.

    Путешествие Фа Сяня длилось около 15 лет. В 399 году с небольшой группой других паломников он отправился из родного города Сиань (Чаньань) на северо-запад через Лёссовое плато и далее вдоль южного края песчаных пустынь северо-западного Китая. Об этом отрезке пути Фа Сянь в своем дневнике делает любопытную запись: "В песчаном потоке есть злые гении, и ветры настолько жгучи, что когда с ними встречаешься, - умираешь, и никто не может этого избегнуть. Не видишь ни птицы в небе, ни четвероногих на земле". Здесь путникам приходилось отыскивать себе дорогу по высохшим костям тех, кто до них пускался в путешествие.

    Пройдя по "шелковой" дороге до горы Босянцзы, паломники свернули на запад и после семнадцатидневного путешествия достигли озера Лобнор. У этого озера, в районе ныне мало обитаемом, во времена Фа Сяня существовало самостоятельное государство Шеншен, и путешественник встретил здесь значительное население, знакомое с индийской культурой.

    Сохранившиеся развалины Шеншена, которые при посещении Лобнора наблюдал Н. М. Пржевальский, подтверждают существование здесь в прошлом крупного культурного центра. Еще в конце XIII века вблизи Лобнора находился город Лобнор. Через Лобнор пролегал оживленный торговый путь из Китая в Хотан, Кашгар и далее на запад. В XIV веке город и его окрестности были опустошены завоевателями, превратившими некогда цветущий оазис в груды руин.

    Пробыв у Лобнора месяц, путешественники направились на северо-запад и, перевалив через Тянь-Шань, достигли долины реки Или, затем они повернули на юго-запад, снова перешли через Тянь-Шань, пересекли с севера на юг пустыню Такла-Макан и у города Хотан достигли подножий хребта Куньлунь. Причины, побудившие Фа Сяня и его спутников предпочесть более короткий и удобный путь от Лобнора до Хотана вдоль подножий Куньлуня кружному пути через Тянь-Шань, остаются невыясненными Возможно, это объясняется желанием путешественника посетить центры Джунгарии.

    Итак, спустя тридцать пять дней маленький караван прибыл в Хотанское царство, в котором насчитывалось "несколько десятков тысяч монахов". Фа Сянь и его спутники были допущены в монастыри, и после трехмесячного ожидания им посчастливилось присутствовать при торжественном празднестве буддистов и браминов, во время которого по городам Хотанского царства, по усыпанным цветами улицам, среди облаков благоуханий, провозили роскошно убранные колесницы с изображениями богов.

    После праздника Фа Сянь и его спутники направились на юг и прибыли в холодную гористую страну Балистан, в которой, кроме хлебных злаков, не было почти никаких культурных растений. Из Балистана Фа Сянь взял путь в восточный Афганистан и целый месяц блуждал в горах, покрытых вечными снегами. Здесь, по его словам, встречались "ядовитые драконы".

    Вообще, трудно установить по запискам Фа Сяня его путь из Хотана в Индию. По всей видимости, Фа Сянь обошел труднодоступный Куньлунь с запада и направился на юг по долине реки Яркенд.

    Преодолев горы, путешественники взяли путь в Северную Индию. Исследовав истоки реки Инд, они прибыли в Фолуша, - вероятно, теперешний город Пешавар, расположенный между Кабулом и Индом. Затем они пришли в город Гило, лежащий на берегу небольшого притока реки Кабул.

    Оставив Гило, Фа Сянь перешел через хребет Гиндукуш. Стужа в этих горах была такая лютая, что один из спутников Фа Сяня замерз. После многих затруднений каравану удалось добраться до города Бану, который существует и поныне; затем, снова перейдя Инд в средней части его течения, Фа Сянь пришел в Пенджаб. Отсюда, спускаясь к юго-востоку, он пересек северную часть Индийского полуострова и, перебравшись через большую солончаковую пустыню, лежащую на восток от Инда, достиг страны, которую он называет "Центральным царством". По словам Фа Сяня, "здешние жители честны и благочестивы, они не имеют чиновников, не знают законов, не признают смертной казни, не употребляют в пищу никаких живых существ, и в их царстве нет ни скотобоен, ни винных лавок".

    В Индии Фа Сянь посетил много городов и местностей, где собирал легенды и сказания о Будде. "В этих местах, - отмечает путешественник, описывая Каракорум, - горы круты подобно стене". По отвесным склонам этих гор древние обитатели их высекли изображения будд и многочисленные ступени. Фа Сянь прошел вниз по Инду, посетил восточные территории Афганистана, вновь вернулся к Инду и, переправившись через эту реку, направился к долине Ганга, где отыскал буддийский монастырь, изучил и переписал священные книги буддизма. Затем Фа Сянь прошел от Матры через Канаудж, Цатну до устья великой индийской реки.

    Пробыв в Индии продолжительное время, путешественник в 414 году возвращается на родину морским путем с остановками на Цейлоне (здесь он прожил два года) и Яве. Борясь с сильными ветрами и испытав множество затруднений, он в 415 году, после восемнадцатилетнего отсутствия, возвратился в свой родной город Сианьфу (Кантон).

    Спустя несколько лет путешественник издал свое замечательное произведение под названием "Описание буддийских государств" ("Фогоцзи"). В этом сочинении наряду с основным содержанием религиозного характера дается краткое, но весьма выразительное описание около 30 государств Центральной Азии и Индии, посещенных Фа Сянем. В своем труде он сообщает ценнейшие исторические, географические и этнографические сведения об этих государствах, многие из которых нигде, кроме произведения Фа Сяня, не получили отражения. Огромное научное значение этого материала для истории и исторической географии объясняется также исключительной добросовестностью и точностью автора "Описаний". Этот труд впервые перевел с китайского языка французский ученый Абель де Ремюза.

    Фа Сянь не ограничивается сообщением тех или иных фактов, но всякий раз указывает также источник получения последних - видел ли сам описываемое или знает со слов других. Называя пункты, он стремится определить их точное положение и расстояния, которые показывает в днях переходов, в китайских ли или, наконец, в шагах. Благодаря этой особенности труда Фа Сяня было установлено точное местоположение многих ранее известных лишь по названию городов и государств.

    Ахмед ибн Фадлан

    Арабский путешественник X века. В составе посольства багдадского халифа путешествовал через Бухару и Хорезм в Волжскую Болгарию. По возвращении составил "Рисале" ("Записку") - один из важнейших источников по средневекой истории Поволжья, Заволжья и Средней Азии.

    Ахмед ибн Фадлан принимал участие в качестве секретаря в посольстве багдадского халифа в Волжско-Камскую Болгарию, мусульманский хан возглавил тогда союз болгарских племен, живших в бассейне нижней Камы и Волги (примерно до реки Самары), и искал в арабах союзников против хазар. Разумеется, халиф рассчитывал получить от союза и большие торговые привилегии.

    Полное имя путешественника - Ахмед ибн Фадлан ибн аль-Аббас ибн Рашид ибн Хаммад. О жизни этого человека известно очень мало. Достоверно известно, что он был старшим писцом-чиновником, находился под покровительством военачальника Мухаммеда ибн Сулеймана, завоевавшего Египет в 904 - 905 годах для Багдадского халифа.

    Посольство, в котором он принял участие, официально возглавлял евнух халифа Сусан ар-Расси, но секретарем посольства был назначен именно ибн Фадлан. Это говорит о его высоких деловых качествах и авторитете, несмотря на смерть к тому времени его покровителя Мухаммеда ибн Сулеймана. Именно на плечи секретаря ложилась вся черновая работа и ответственность за ведение дел и конечный исход предприятия.

    Ибн Фадлан должен был прочитать письмо халифа царю волжских булгар, преподнести ему и его близким подарки, наблюдать за факихами-юристами и муаллимами-учителями, которых халиф по просьбе Алмуша сына Шилки-элтабара послал для обучения булгар законам ислама.

    Посольство выехало из Багдада 21 июня 921 года. Путь его лежал через Рей, Нишапур в Бухару, оттуда назад к Амударье, потом вниз по этой реке до столицы Хорезма Кяс, далее последовали зимовка в Джурджании (Старом Ургенче) и, наконец, семидесятидневный переезд на север к берегам Волги, в царство булгар.

    Хотя ибн Фадлан все время подчеркивает спешность путешествия, в городе Рее послы пробыли целых одиннадцать дней в ожидании правителя этого города Ахмеда ибн Али, брата Сулука. Поехав далее, они нашли его на следующей остановке, Хуваре Рейском, где пробыли три дня. Как было сказано, этот Ахмед ибн Али в 919 году самовольно захватил Рей. Он разбил высланные против него войска правителя Хамадана и убил халифского сборщика хараджа.

    Дальнейший путь послов до Нишапура был крайне опасен ввиду господства здесь враждебных халифу табаристанских Алидов. В Нишапуре они встретили полководца Саманидов Хаммавейха Кусу, только что разбившего алидскую армию во главе с Лейлой ибн Нуманом.

    Из Нишапура до Бухары посольство ехало уже по хорошо охраняемой дороге. Посещение столицы Саманидов имело целью укрепить связь между саманидским эмиром и халифом. По-видимому, это было первое официальное посольство халифа к саманидскому двору молодого эмира Насра II ибн Ахмеда. На первой же аудиенции послы поздравили его со вступлением на престол в 914 году. При этом ибн Фадлан не без удивления отмечает, что новый эмир - "безбородый мальчик". Он особенно подчеркивает, что во время аудиенции эмир называл халифа своим "господином" и был готов выполнить все его приказания.

    Следствием установления таких отношений было то, что посольство получило от саманидского правительства всяческую поддержку, в том числе вещами и деньгами. Однако получить 4000 динаров за поместье Ибн-ал-Фурата так и не удалось, хотя посольство провело в Бухаре 28 дней. Хорезмшах сделал было попытку не пустить посольство на север, но, в конце концов, дал ему даже эскорт.

    Перезимовав в Джурджании, посольство 4 марта 922 года двинулось далее на север. Это был решающий момент в путешествии. "Отроки", выехавшие с посольством из Багдада, а также законовед и вероучитель покинули посольство, "побоявшись въехать в эту страну". В действительности главной причиной их отказа было то, что основная сумма в 4000 динаров, из которой, между прочим, должно было выплачиваться им жалованье, так и не была получена. Таким образом, с этого момента выполнение всех миссионерских задач посольства падает на одного ибн Фадлана. Вообще с отъезда из Джурджании он становится его фактическим руководителем.

    Совершив трудный переезд через Успорт, посольство около 20 марта прибыло в страну огузов (или "гуззов"), занимавших тогда приблизительно область Западного Казахстана. Ибн Фадлан "видел среди гуззов таких, которые владели десятью тысячами лошадей и ста тысячами голов овец". С другой стороны, послы встретили по дороге бедняка-огуза, выпрашивавшего лепешки хлеба. Распространено было и рабство.

    Среди знати наибольшее влияние имел Этрэк, начальник войска огузов. Он владел большими богатствами, "у него челядь, свита и большие дома". Он считался только с советом своих военачальников, которых собирал для совещания по важным вопросам, например, относительно пропуска посольства. Ибн Фадлан поднес ему и его жене царские подарки.

    Этрэк отнесся к предложению принять ислам очень осторожно. Он чрезвычайно радушно принял посольство, устроил большое пиршество, снабдил послов провиантом, предоставил в их распоряжение скаковых лошадей, сам сопровождал их в поездке и показывал им свое искусство в стрельбе. Но относительно принятия ислама он сказал, что даст халифу ответ, когда послы будут ехать обратно.

    Однако военачальники огузов, собранные Этрэком на совещание, обсуждали вопрос не о принятии ислама, а о том, как поступить с самими послами. Предложения были не особенно приятны для последних: или разрезать каждого из них пополам, или дочиста ограбить, или отдать их хазарам в обмен на пленных огузов. Таким образом, в стране огузов посольство потерпело полную дипломатическую неудачу и было радо, что смогло, по крайней мере, благополучно выбраться из нее.

    Дальнейший путь шел через область враждебно настроенных башкир, от которых посольство старалось держаться подальше. Тем не менее, ибн Фадлан и здесь ухитрился собрать интересные этнографические сведения, которые дают возможность сделать некоторые предположения о племенном составе башкир в то время. Ибн Фадлан рассказывает, что у них имелись две отличные друг от друга системы религиозных представлений. Одни из башкир считали, что миром управляет верховный бог неба в согласии с двенадцатью богами, ведавшими отдельными явлениями природы. Как видно из контекста, ибн Фадлан узнал об этой системе верований из личной беседы (через переводчика, конечно) с одним из башкир. Конец его рассказа дает основание предполагать, что он вступил с этим башкиром даже в своего рода диспут по вопросу о единобожии.

    Другая группа башкир поклонялась или змеям, или рыбам, или журавлям. Ибн Фадлан, по-видимому, сам наблюдал эти культы, но непосредственно с этими людьми не говорил. Все же ясно, что поклонники змей, рыб и журавлей представляли часть населения, имевшую более примитивный общественный строй, чем поклонники тринадцати богов природы.

    Послам халифа в стране башкир делать было нечего, а поэтому они поспешно ехали дальше, к своей конечной цели. Интересно отметить, что в районе Самарской Луки, между рекой Моча и Большим Черемшаном, посольство, по-видимому, старалось держаться подальше от Волги, так как здесь в устьях Самары, вероятно, господствовали хазары. Возможно, впрочем, что оно избегало затопленного весной низкого берега Волги с его болотами. Далее же путь послов шел ближе к берегу.

    Наконец, посольство халифа прибыло в "страну славян". Здесь-то и находилось государство булгар. Во главе его стоял царь булгар, или царь "славян", претендовавший на абсолютную власть. Он восседал на троне, покрытом византийской парчой, в его присутствии все, "мал и велик", включая его сыновей и братьев, обязательно снимают шапки и принимают почтительную позу. Рядом с главным царем имеются цари-князья. Однако эти князья, по крайней мере, четверо из них, "находятся у него под рукой", т. е. в подчинении, или "в повиновении". По его приказу они выезжают встречать посольство, присутствуют на аудиенции царя и поддерживают его во всех мероприятиях. Царя окружает знать: "предводители", "знатные лица из жителей его государства".

    Соответственно своему положению, царь получал подать - "с каждого дома шкуру соболя", обязательные подношения с каждого свадебного пиршества, десятую часть привозимых товаров и часть добычи военного отряда, в походе которого он сам лично не принимал участия. Царь, очевидно, уже не созывал народных собраний для решения дел, а в лучшем случае совещался с наиболее влиятельными лицами из знати.

    Итак, 12 мая 922 года, через 70 дней после отъезда из Джурждании, посольство прибыло к царю булгар.

    Когда до ставки царя булгар оставалось расстояние в одни сутки пути, посольство встретили четыре подвластных Алмушу-элтабару князя, а также его братья и сыновья. "Они встретили нас, - пишет ибн Фадлан, - держа в руках хлеб, мясо, просо, и поехали вместе с нами. Сам царь встретил нас на расстоянии двух фарсахов (12 километров) от своей ставки. Увидев нас, он сошел с лошади и пал ниц, поклоняясь и благодаря великого и могучего Аллаха". Так посольство после стольких трудностей пути наконец-то достигло своей конечной цели. В последующие три-четыре дня в ставку Алмуша-элтабара с разных сторон Булгарии "собрались князья его земли, предводители и жители страны, чтобы слушать всенародно чтение письма повелителя правоверных".

    И вот настал самый ответственный момент путешествия - торжественное оглашение письма халифа. Для этого были развернуты два привезенных знамени, оседлана присланная в подарок лошадь, самого Алмуша-элтабара одели в савад - черную одежду высших сановников двора повелителя правоверных, на голову ему надели чалму. После этого ибн Фадлан, ответственный за проведение церемонии, достал письмо халифа и начал его медленно читать, и Алмуш-элтабар слушал его стоя. "Переводчик, не переставая, переводил письмо буква в букву. Когда же мы закончили чтение, они дружно воскликнули "Велик Аллах!" таким криком, от которого задрожала земля", - пишет об этом событии ибн Фадлан. Этим актом Булгария официально признала ислам государственной религией и тем самым стала частью мусульманского мира.

    Однако 19 мая, в воскресенье, "когда прошло три дня после прочтения письма и вручение подарков", царь вызвал к себе ибн Фадлана, бросил перед ним письма халифа и визира и устроил бурную сцену по поводу недоставленных 4000 динаров. Он требовал эти деньги с ибн Фадлана, как единственного ответственного лица в посольстве.

    В результате такой перемены в настроении царя авторитет халифского посольства был поколеблен. Однако, не желая окончательно порывать с халифом, Царь в дальнейшем оказывает особое внимание ибн Фадлану и называет его "Абу-Бекр Правдивый".

    Уже значительно позднее царь в разговоре с ибн Фадланом утверждал, что деньги халифа, как таковые, были ему, собственно, не нужны, так как для постройки крепости у него самого было достаточно серебра и золота. Он хотел лишь получить благословение от денег повелителя правоверных, потому что средства Халифа "берутся из дозволенных (религиозным законом) источников". Эти слова имели не только дипломатическое значение, но выражали действительное "магическое" представление царя о халифе. В другом месте царь выражает свой страх перед проклятием халифа.

    После описанных событий, приблизительно до середины июня, ибн Фадлан оставался в ставке царя около Трех Озер (ныне озеро Чистое, Курышевское и Атманское), наблюдал в соседних лесах змей, ездил с царем верхом смотреть кости умершего великана, наконец, проводил время на базаре на берегу реки Атыл (Волги). Здесь же, на берегу реки, в одну из пятниц он наблюдал и знаменитое сожжение умершего руса.

    Посольство халифа застало царя булгар в его ставке около Трех Озер, в расстоянии нескольких километров от Волги. В конце июня или в июле царь отправился на север, к небольшой речке Джавшыр, и потребовал, чтобы булгарские племена отправились туда вместе с ним. Там, по-видимому, должно было произойти окончательное всенародное принятие ислама. Посольство, конечно, поехало с царем.

    Царь булгар пробыл у реки Джавшыр два месяца. Так как ибн Фадлан приводит точные данные о глубине этой реки и описывает окружающую местность, то ясно, что он сам там был. Что происходило на этой реке, мы не знаем, так как его "Записка" сохранилась лишь в сокращении.

    Установить сколько-нибудь точно время отъезда посольства невозможно. Ясно лишь, что ибн Фадлан на севере не зимовал. С другой стороны, рассказывая со слов местных жителей о коротких днях зимой, он добавляет: "И мы (посольство) не покинули (этой) страны, пока ночи не удлинились, а дни не сократились". Из общего политического положения явствует, что посольство не могло возвращаться через Хазарию, а ехало прежним путем через страну огузов. Это подтверждают и слова Этрэка, что он даст ответ халифу по вопросу о принятии ислама при обратном проезде посольства. Несомненно, ибн Фадлан постарался побывать у него на обратном пути. Так как пребывание у реки Джавшыр продолжалось два месяца, а обратный путь до Джурджании без остановок должен был занять тоже два месяца, в Хорезм посольство прибыло к концу октября или позже.

    Весной 923 года посольство возвратилось в Багдад. Привезло оно не очень веселые вести. Ничего из задуманных планов не было выполнено. Правда, саманидский эмир оказал посольству всяческое содействие и почет, а царь булгар - еще больший. Но для политики халифского правительства результаты равнялись нулю. Огузы ислама не приняли, царь булгар, не получив денег на постройку крепости, разуверился в помощи халифа и предпочел сохранить тесную связь со Средней Азией. В Хазарии мусульманская партия подверглась репрессиям и была временно подавлена.

    Ибн Фадлан подробно описал все, "что он видел собственными глазами со времени своего выезда из Багдада и до того, как он возвратился в него". Для привлечения внимания читателей он передавал здесь также некоторые северные легендарные рассказы, в том числе об огромной рыбе. Но все оказалось напрасно. Его правдивый рассказ не мог конкурировать с многочисленными фантастическими россказнями - о муравье на железной цепи, о черепе рыбы в Йемене, внутрь которого рассказчик сам лично входил, выпрямившись, не нагибаясь, через одно глазное отверстие и выходил через другое.

    Книга его была забыта, потом погибла и сохранилась лишь в Средней Азии в сокращенном виде и в частичных пересказах.

    Сегодня же "Рисале" ("Записка") - один из важнейших источников по средневековой истории народов Поволжья, Заволжья и Средней Азии. Ибн Фадлан, конечно, не был первооткрывателем, так как шел торговым путем, по которому доставлялись из Ирака, Ирана и Хорезма в бассейн нижней и средней Волги арабские и персидские изделия в обмен на драгоценную северную пушнину. Но он был первым путешественником, чьи сообщения о северных прикаспийских областях и Заволжье дошли до нас, и притом он дал первый правильный перечень рек, пересекающих Прикаспийскую низменность. Для всех этих рек ибн Фадлан приводит названия, совпадающие или очень сходные с нынешними.

    Ал-Гарнати Абу Хамид

    (1080 или 1100 - 1169 или 70)

    Арабский путешественник. Посетив несколько стран Передней Азии, в 1131 году достиг Дербента. В течение 20 лет жил в торговом городе Саксин, на берегу Волги, откуда совершал путешествия. В 1135 году ал-Гарнати поднялся по Волге до города Булгар. В 1150-1153 побывал в русских землях. Посетил Киев. Три года прожил в Венгрии. После паломничества в Мекку вернулся в Багдад. Автор книг "Ясное изложение некоторых чудес Магриба" и "Подарок умам и выборка из чудес".

    Абу Хамид Мухаммад ибн Абдар-Рахим ал-Гарнати ал-Андалуси родился в Гренаде в 1080 году (Гренада по-арабски Гарната, отсюда - относительное имя (нисба) ал-Гарнати (т е "гренадец")), часто его называют также по второй нисбе, ал-Андалуси (т е "андалусец"). О его жизни на родине ничего не известно. Он получил, вероятно, обычное для своего времени богословско-философское образование, умел составлять школярные стихи, но к поэзии влечения не чувствовал, что видно, хотя бы из того, что в первом его сочинении почти полностью отсутствуют поэтические цитаты, столь милые сердцу его современников. Его специальностью стало мусульманское право, фикх, в котором он также не достиг особых успехов, и если бы ал-Гарнати остался на родине, его имя было бы всеми забыто.

    В юном возрасте ал-Гарнати, подобно многим своим соотечественникам, покинул Андалусию, чтобы продолжить образование в центре мусульманского мира. Морем, мимо Сицилии и Мальты, он прибыл в Александрию в 1117 или 1118 году, слушал там лекции ученых, а в следующем году перебрался в Каир, в то время второй (после Багдада) культурный центр мусульманского мира.

    В Каире и Александрии ал-Гарнати не только слушал лекции богословов и грамматиков, но и с большим интересом знакомился с древностями Египта, он видел Фаросский маяк, который вскоре разрушился, забирался внутрь пирамиды Хеопса, осматривал обелиск в Айн Шамсе, который, как и Фаросский маяк, не сохранился до наших дней. На шумных базарах Каира он встречал представителей разных народностей Черной Африки и ее диковинные товары Египет в ту пору вел также оживленную торговлю с Дальним Востоком, так что здесь можно было встретить людей, побывавших в Индии и даже в Китае.

    Через год или два ал-Гарнати направился в Багдад, тогдашнюю духовную столицу мусульманского мира. Путь его лежал через Аскалон, Баальбек и Дамаск, в последнем он задержался на некоторое время для преподавания хадисов - рассказов о словах и деяниях пророка Мухаммеда, составляющих одну из основ мусульманской догматики и права. Оттуда через Тадмор (Пальмиру) он в 1122 или 1123 году прибыл в Багдад. В Багдаде ал-Гарнати прожил четыре года, пользуясь гостеприимством ибн Хубайры, будущего визира нескольких халифов. Здесь же у него родился первый сын, Хамид, по которому он получил почетное прозвание (кунйа) Абу Хамид ("отец Хамида").

    Такие поездки из города в город "в поисках знаний" были обычны для мусульманских ученых того времени, и им не приходится удивляться, но затем Абу Хамид выходит за рамки обычных маршрутов. В 1130 году он останавливается в Абхаре, по дороге в Ардебиль, крупный город Южного Азербайджана, хотя ясно, что не этот город был целью его путешествия, так как в том же году он переваливает через горы в Муганскую степь и оттуда через Апшеронский полуостров попадает в Дербент знаменитый своими длинными стенами, которые запирали проход между горами и морем и защищали страны мусульманского мира от вторжения христианских и языческих племен, живших на севере.

    Ал-Гарнати встречает мусульман разных племен, "число которых знает только всевышний аллах", живущих в горах и разговаривающих на разных языках. Он описывает их "меховую одежду", по-видимому, бурку, говорит о долголетии горцев, об обилии в долинах таких благ, как мед, мясо и фрукты, о мечетях ал-Гарнати называет эмира Абул-Касима, у которого он жил и с которым читал книгу ал-Махамили. Этот эмир говорил на языках разных народов. Из Дагестана Абу Хамид направился по морю к стране хазар и "прибыл к огромной реке, которая больше Тигра во много-много раз, она будто море, из которого вытекают большие реки". Это - Итиль (Волга). Ал-Гарнати указывает, что она начинается выше Булгара и впадает в море семьюдесятью рукавами.

    Абу Хамида поражают холодные зимы, замерзающие реки, в особенности Волга, по льду которой он измерил ее ширину, равную 1840 шагам. "И замерзает эта река так, что становится, как земля, ходят по ней лошади и телята и всякий домашний скот. И на этом льду они сражаются".

    На Волге стоит город, который называют Саджсин (Саксин). Собственно говоря, в XII веке уже не существовало Хазарского государства. Однако для ал-Гарнати и Каспийское море - все еще Хазарское море, и Нижнее Поволжье - страна хазар. Саксин, по-видимому, - новое имя старой хазарской столицы Итиля.

    Абу Хамид дает описание рыбной ловли, производимой с судов на Волге. Рыбаки ставят сети в устье ее протоков и наполняют суда рыбой. Запасы рыбы неисчерпаемы.

    В полный восторг приводят Абу Хамида размеры и качество волжской рыбы, судя по описанию - белуги, осетра или севрюги. Когда он утверждает, что одну рыбу может нести только сильный мужчина, а есть рыбы, которые может нести только сильный верблюд, - в этом нет преувеличения, так как белуги достигают веса в одну тонну, а иногда и до 1,5 тонны. Он обращает внимание на дешевизну мяса, особенно баранины, "когда приходят караваны неверных". Сообщает, что в стране хазар для торговых сделок употребляют олово, брусок которого весом в восемь багдадских маннов стоит динар. Брусок разрезают на кусочки, и на них покупают фрукты, хлеб, мясо и т. д.

    Саксин на 20 лет стал домом ал-Гарнати. Оттуда он совершил поездки в Булгар (1135 или 1136), где пробыл, по крайней мере, зиму и лето, и дважды побывал в Хорезме. Принято считать, что в 1135 (или 1136) году ал-Гарнати был в Балхе, так как у него есть рассказ об "открытии" в этом году могилы Али на месте нынешнего афганского города Мазари Шериф. Но, рассказывая об этом, Гарнати не упоминает, что сам был там или видел эту гробницу.

    Расстояние между Саксином и Булгаром, по словам Абу Хамида, составляет 40 дней пути по реке. Булгар - очень большой город, дома в нем построены из сосны, стены - из дуба. Абу Хамида поразили длинные дни и короткие ночи летом и обратное явление зимой. Он прибыл в Булгар летом и испытывал такую жару, что она ему показалась более сильной, чем где-либо в мире. Вместе с тем он отмечает, что вечера и ночи здесь настолько холодны, что необходимо много одежды, а зимой холод так силен, что трескается дерево. Зимой владетель этой страны совершает набеги на соседние племена, чтобы взять в плен их женщин, сыновей и дочерей и чтобы захватить лошадей. Обитатели Булгарии хорошо переносят холод, в частности, по мнению Абу Хамида, потому, что они употребляют в пищу много меда, который у них очень дешев.

    В Булгаре ал-Гармати услышал об области, "которую называют Ару, в ней охотятся на бобров, и горностаев, и белок. А день там летом 22 часа". Он видел жителей этой Арской земли русских летописей - предков современных удмуртов, и описывает их, а также обитателей страны Вису, как краснощеких, голубоглазых, белокурых людей в льняных одеждах и меховых шкурах. Об арском народе ал-Гарнати упомянул на 200 лет раньше летописи.

    Арабский путешественник рассказывает немало фантастичного.

    "А мне рассказывали в Булгаре, что одной из этих рыб в один из годов сделали отверстие в ухе, и продели в него веревки, и потащили эту рыбу; и открылось ухо рыбы, и изнутри его вышла девушка, похожая на потомков Адама: белая, краснощекая, черноволосая, толстозадая, прекраснейшая из женщин. И взяли ее жители йуры и привезли на сушу, и это существо стало бить себя по лицу, и рвать волосы, и вопить. А Аллах сотворил ей в ее средней части, от пояса до колен, нечто вроде белой кожи, похожее на крепкую плотную ткань, покрывающее ее срам, будто изар, обвязанный вокруг пояса и прикрывающий ее срам. Они держали ее, пока она не умерла у них. Поистине, могуществу Аллаха нет предела! Говорят: действительно, если жители Йура не бросят в море мечи, о которых я упоминал, то им не будет послана рыба, и они умрут от голода".

    В 1150 году ал-Гарнати из Булгара отправился на Русь, проехав по какой-то "Славянской реке" (возможно, Ока?). Он единственный мусульманский автор, побывавший на Руси и сообщающий такие сведения, которых не найти даже в русских источниках. Можно только сожалеть о том, что здесь его больше интересовало обучение печенегов пятничной молитве, чем жизнь чуждого ему христианского Киева.

    "Когда я поехал в страну славян, то выехал из Булгара и плыл на корабле по реке славян. А вода ее черная, как вода моря Мраков, она будто чернила, но притом она сладкая, хорошая, чистая. В ней нет рыбы, а есть большие черные змеи, одна на другой, их больше, чем рыб, но они не причиняют никому вреда. И есть в ней животное вроде маленькой кошки с черной шкурой, зовут его водяным соболем. Его шкуры вывозят в Булгар и Саджсин, а водится он в этой реке.

    Когда я прибыл в их страну, то увидел, что эта страна обширная, обильная медом и пшеницей и ячменем и большими яблоками, лучше которых ничего нет. Жизнь у них дешева.

    Рассчитываются они между собой старыми беличьими шкурками, на которых нет шерсти, и которые нельзя ни на что никогда использовать, и которые совсем ни на что не годятся. Если же шкурка головы белки и шкурка ее лапок целы, то каждые восемнадцать шкурок стоят по счету [славян] серебряный дирхем, связывают [шкурки] в связку и называют ее джуки. И за каждую из таких шкурок дают отличный круглый хлеб, которого хватает сильному мужчине.

    А у славян строгие порядки. Если кто-нибудь нанесет ущерб невольнице другого, или его сыну, или его скоту, или нарушит законность каким-нибудь образом, то берут с нарушителя некоторую сумму денег. А если у него их нет, то продают его сыновей и дочерей и его жену за это преступление. А если нет у него семьи и детей, то продают его. И остается он рабом, служа тому, у кого он находится, пока не умрет или не отдаст то, что заплатили за него. И совсем не засчитывают ему в его цену ничего за служение господину.

    А страна их надежная. Когда мусульманин имеет дело с кем-нибудь из них и славянин обанкротился, то продает он и детей своих и дом свой и отдает этому купцу долг.

    Славяне храбры. Они придерживаются византийского толка несторианского христианства.

    А вокруг них - народность, живущая среди деревьев, бреющая бороды. Живут они на [берегах] огромной реки и охотятся на бобров в этой реке. Мне рассказывали о них, что у них каждые десять лет становится много колдовства, а вредят им их женщины из старух колдуний. Тогда они хватают всех старух в своей стране, связывают им руки и ноги и бросают в реку: ту старуху, которая тонет, оставляют и знают, что она не колдунья, а которая остается поверх воды - сжигают на огне".

    Упоминаемый Абу Хамидом после славян народ, живущий в лесах и бреющий бороды, - это, очевидно, мордва.

    "Я оставался у них с караваном длительное время, страна их безопасна Харадж они платят булгарам. И нет у них религии, они почитают некое дерево, перед которым кладут земные поклоны. Так мне сообщил тот, кто знает их обстоятельства.

    И прибыл я в город [страны] славян, который называют "Город Куйав" [Киев]. А в нем тысячи "магрибинцев", по виду тюрков, говорящих на тюркском языке и стрелы мечущих, как тюрки. И известны они в этой стране под именем беджн[ак].

    И встретил я человека из багдадцев, которого зовут Карим ибн Файруз ал-Джаухари, он был женат на (дочери) одного из этих мусульман. Я устроил этим мусульманам пятничное моление и научил их хутбе, а они не знали пятничной молитвы".

    Поразительно, что Абу Хамид ничего, кроме "тысячи сынов магрибинцев", не заметил в Киеве. Впрочем, его интересуют торговля, верования, обычаи, меньше - внешний вид городов или местностей. Киев запечатлелся в его памяти только в связи с его "миссионерской" деятельностью.

    Народом, разговаривающим "по-тюркски" и жившим в Киеве, были печенеги.

    Знакомство с печенегами, кочевья которых протянулись от Волги до Дуная, несомненно, сыграло роль в выборе дальнейшего маршрута - Абу Хамид едет в Венгрию, где кочевники-тюрки, в значительной части исламизированные, составляли важнейшую ударную силу в руках венгерских королей. Здесь ал-Гарнати также выступает в роли наставника мусульман-кочевников: одних он учит обрядности, другие становятся его учениками.

    "Я пробыл среди них три года, но смог посетить только четыре города. А эта область расположена от Великой Румии до границ Кустантинийи. И в ней есть горы, в которых добывают золото и серебро".

    Абу Хамид отмечает изобилие и богатство Венгрии, дешевизну на ее рынках, в частности дешевизну рабов, и в особенности во время набегов.

    Абу Хамид обучает венгерских печенегов, так же как и киевских, пятничной молитве и "кое-чему" из богословия и, явно приписывая себе эту заслугу, но, вероятно, преувеличивая, утверждает: "А сейчас у них больше 10 000 мест, где в пятницу произносят хутбу явно и тайно…"

    В Венгрии ал-Гарнати прожил три года (1150-1153), подошла старость, пора было исполнить долг мусульманина - совершить паломничество в Мекку. Король Геза не хотел отпускать его из Венгрии (вероятно, ал-Гарнати действительно пользовался влиянием на мусульман Венгрии) и согласился на его отъезд лишь при условии его возвращения в Венгрию. В залог этого пришлось оставить старшего сына Хамида.

    Абу Хамид отправился в Саксин, приняв на себя от Гезы поручение взять с собой посланца, чтобы набрать воинов из беднейших мусульман и тюрков, и какое-то дипломатическое поручение к "царю славян", т. е., очевидно, к великому князю Киевскому Изяславу.

    "И когда я прибыл в страну славян, то царь ее оказал мне почет, уважая его письмо и боясь его [царя Венгрии]. И перезимовали мы у него, а к весне выехали в страну тюрок, направляясь в Саджсин".

    Из Киева в Саксин Абу Хамид отправился южным путем, через половецкие степи. "Из Саксина Абу Хамид плыл морем месяц в Хорезм, большую страну, где много городов, селений, рустаков, страну, богатую фруктами, славную своими учеными и поэтами..." Абу Хамид попал в Хорезм в период подъема политического могущества хорезмшахов.

    После посещения Мекки он не поехал ни в Венгрию, ни в Саксин, где оставалась часть его семьи, а возвратился в Багдад, где его давний знакомый ибн Хубайра пятый год был визиром халифа ал-Муктафи. Ибн Хубайра приветливо его встретил и даже добыл рекомендательное письмо к сельджукскому султану Конии с просьбой содействовать ал-Гарнати в возвращении в Венгрию, чтобы забрать семью.

    Однако что-то помешало ему воспользоваться письмом халифа, и он остался в Ираке.

    За сорок лет странствий ал-Гарнати повидал столько необычайного, сколько не снилось его собеседникам в Багдаде: Геркулесовы стопы и далекую Венгрию, морозы и короткие летние ночи Булгара, бревенчатые избы и огромную реку Итиль, кишмя кишащую необычайно вкусной рыбой. Все это было настолько удивительно, что слушатели охотно верили и рассказам о девушке, вышедшей из китового уха, и всяким другим небылицам.

    Трудно сказать, что побудило ал-Гарнати отправиться в путешествие. Искать себе учителей в захолустье мусульманского мира после Каира, Дамаска и Багдада он, конечно, не мог, да и возраст был уже не тот. Может быть, его подтолкнуло любопытство в сочетании с расчетом извлечь в этих краях наибольшую выгоду из своих знаний; несмотря на солидный возраст, Абу Хамид полон энергии и миссионерского пыла - всюду он наставляет местных мусульман, не искушенных в тонкостях вероисповедания и мусульманского права. В Дербенте (или в одном из селений под Дербентом) его принимает эмир, которому он преподает уроки мусульманского права, в Саксине у него собираются местные правоведы, к нему приходят за разрешением трудных случаев.

    Вообще, активность ал-Гарнати в 50-60-е годы XII века, когда ему было от 70 до 80 лет, вызывает удивление. Если даже допустить, что это был очень крепкий старик (в Венгрии у него родился ребенок), то все же странно, что учиться в Египет он поехал только в возрасте тридцати семи лет, а первый сын родился, когда ему было за сорок. Быть может, в год рождения ал-Гарнати вкралась ошибка, и он родился в 1099 или 1100 году? Тогда многое станет на место - в Каире он окажется в 17 лет, а годы наибольшей активности в Саксине и Венгрии придутся на его зрелый возраст. Тем более что о своем пребывании в Андалусии он сообщает мало сведений, основанных на личных впечатлениях. Но это только предположение некоторых историков.

    Восхищенные слушатели упросили Абу Хамида записать свои рассказы о виденном и слышанном. Он решился не сразу. "Если бы не эти достойные имамы, которые просили меня и желали, чтобы был собран этот сборник, ибо не считаю себя способным к сочинительству", - писал он в конце первого своего сочинения, Муриб ан бад аджаиб ал-Магриб ("Ясное изложение некоторых чудес Магриба"), которое посвятил ибн Хубайре.

    Успех книги превзошел ожидания автора, скептически смотревшего на свои способности. Через семь лет, в 1162 году, будучи в Мосуле, он написал второе сочинение, озаглавленное сначала Тухфат ал-албаб ("Подарок умам"), а затем в несколько более полной редакции получившее то название, под которым оно более всего известно Тухфат ал-албаб ва нухбат ал-аджаб ("Подарок умам и выборка из чудес"). Это сочинение было прочитано автором в нескольких лекциях в келье Муин ад-Дина, закончившихся 22 марта 1162 года, слушавшие получили разрешение автора распространять его на основании их записей.

    Окончив Тухфат ал-албаб, ал-Гарнати переехал в Сирию, где и скончался в 1169-1170 году. Сочинения ал-Гарнати стали очень популярными "Абу Хамид угадал спрос будущих поколений, и с этого времени жанр космографии, окрашенных элементами чудесного, делается особенно популярным". Вероятно, именно поэтому первое его сочинение, в меньшей степени отвечающее такому спросу, целиком сохранилось только в одной рукописи (в библиотеке Академии истории в Мадриде), тогда как Тухфат ал-албаб представлена, по крайней мере, 26 рукописями.

    Тудельский Вениамин

    (? - 1173)

    Еврейский путешественник XII века. За тринадцать лет (1160-1173) объехал почти весь известный тогда мир. Написал книгу с описанием этого путешествия.

    Вениамин (Бен-Иона) Тудельский, испанский еврей из города Тудела, в На-варрском королевстве, посетил Марсель, Рим, Валахию, Константинополь, Палестину, Ниневию, Багдад, Вавилон, Шираз, Самарканд, Тибет, Цейлон, Красное море, Египет, Сицилию, Италию, Германию и Францию.

    В 1160 году он отплыл из Барселоны в Марсель, а затем отправился в Геную. Из Генуи он прибыл в Рим, затем посетил Неаполь и другие южные города. Из Италии Вениамин переправился в Грецию и в Константинополь. Он сообщает интересные подробности о столице греческого царства.

    В то время императором Византии был Мануил Комнин, который жил в роскошном дворце на берегу моря. "Там возвышались, - говорит Вениамин, - колонны из чистого золота и серебра золотой трон, усыпанный драгоценными камнями, над которым золотая корона, свешивающаяся на золотых цепях, оказывалась как раз на голове императора, когда он садился на престол. Камни, украшавшие эту корону, были столь редки, что никто не мог их оценить, и ночью не было надобности в огне, так как было совершенно светло от блеска этих драгоценностей".

    Путешественник сообщает, что купцы стекаются в Константинополь изо всех стран, и этот город так густо населен, что может идти в сравнение с одним только Багдадом. Жители Константинополя носят шелковые одежды, украшенные дорогим шитьем и золотой бахромой. Когда встречаешь их в этих дорогих нарядах, верхом на лошадях, можно подумать, что это принцы крови. На случай нападения или обороны они содержат наемников всех наций, которые в любую минуту готовы пролить за них свою кровь.

    Из памятников Константинополя Вениамин упоминает о храме святой Софии, в котором "приделов (добавочных алтарей) столько же, сколько дней в году, а колонн и паникадил такое множество, что их невозможно сосчитать". Кроме того, он дает описание ипподрома, в котором для забавы народа показывают борьбу "львов, медведей, тигров, а также диких гусей и многих других птиц".

    Из Константинополя Вениамин Тудельский переправился в Малую Азию, где посетил города Триполи, Бейрут, Тир, Сидон, Акку, Самару. Отсюда путь его лежал через Иерусалим, Вифлеем и Хеврон в Дамаск, бывший в то время столицей турецкого царства. Дамаск произвел на путешественника сильное впечатление своей роскошью и благоустройством.

    "Город, - говорит Вениамин, - окружен фруктовыми садами; на всей земле нет страны более плодоносной. Город расстилается у подошвы горы Гермона, на которой берут начало две реки - Амана и Фарфар; первая протекает через середину города, и из нее проведена вода во все большие дома, на площади и рынки. Дамаск ведет торговлю со всем миром. У измаилитов есть в Дамаске мечеть, называемая Гоман-Дамаск, то есть храм Дамаска. В этом храме есть стеклянная стена, имеющая триста шестьдесят пять отверстий. Солнце, спускаясь по двенадцати делениям, по числу часов в дне, входит каждый час в одно из этих отверстий, благодаря чему эти отверстия позволяют каждому узнать, который час".

    Покинув Дамаск, Вениамин Тудельский посетил Баальбек-Небек - Гелиополис греков и римлян, построенный Соломоном; затем он приехал в Тудмур или Пальмиру, потом в Газу, сильно разрушенную землетрясением. После этого Вениамин отправился в Месопотамию, посетил Мосул на Тигре, Ниневию и Багдад - столицу и резиденцию арабских калифов, поразившую путешественника своей красотой.

    Вениамин совершил также поездку к развалинам Вавилона, побывав на том месте, где, по преданию, возвышалась некогда вавилонская башня, "построенная народами до потопа". "С этой башни, - говорит Вениамин, - открывалась даль на двадцать миль в окружности, но огонь, упавший на башню с неба, разрушил ее до основания и сравнял с землей".

    Посетив потом много других городов, неутомимый путешественник попал, наконец, в город Басру, лежащий на Тигре у оконечности Персидского залива. Об этом значительном торговом городе путешественник не сообщает никаких подробностей. Оттуда он отправился в Персию и задержался некоторое время в большом, полуразрушенном городе Хузестане, который разделяется рекой Тигр на две части: богатую и бедную. Вениамин объехал почти всю Персию и через Хамадан прибыл в Исфахан, столицу страны, имевшую двенадцать миль в окружности.

    Далее рассказ путешественника не отличается определенностью - мы видим его то в Ширазе, то в Самарканде, то у подошвы Тибетских гор. Отсюда Вениамин возвратился в Низампур и Хузестан на берегах Тигра, затем, после двухдневного плавания, он достиг Эль-Катифа - арабского города у Персидского залива, где добывают жемчуг. Переправившись через Оманское море, Вениамин прибыл в Хулан (Куилон) на малабарском берегу Индостана. По его словам, "в этой стране хорошо произрастают перец, корица, имбирь и другие пряности".

    Перебравшись на остров Цейлон, жители которого фанатически поклоняются огню, путешественник отправился оттуда в Китай. Но из описания путешествия не ясно, достиг ли он в действительности этой страны.

    Далее Тудельский снова объявляется на Цейлоне и вслед за тем на острове, по всей вероятности Сокотре, при входе в Аденский залив. Переправившись после этого через Красное море, он приехал в Абиссинию, которую называет "Индией на суше". Спустившись вниз по течению Нила, он достигает вслед за тем местечка Холван, а оттуда, через знойную пустыню Сахару, приезжает в Каир.

    Каир, по словам путешественника, большой город, украшенный площадями и лавками; там никогда не бывает дождя, но Нил, выходящий ежегодно из берегов, орошает страну на пространстве "пятнадцати дней пути", что и делает ее необыкновенно плодородной.

    Из Каира Вениамин проехал в Александрию, основанную некогда Александром Македонским. "Александрия, - говорит он, - большой торговый город, куда съезжаются купцы со всех частей света; город этот чрезвычайно многолюден, а улицы его так длинны, что кажутся бесконечными. В море, на целую милю от берега, вдается плотина, на которой стоит высокая башня, сооруженная еще Александром Великим; на вершине этой башни установлено стеклянное зеркало, в которое можно видеть находящиеся на расстоянии пятидесяти дней пути корабли, идущие из Греции или с запада". "Эта светящаяся башня, - добавляет Вениамин, - служит еще и теперь маяком для всех плывущих в Александрию, так как она видна за сто миль не только днем, но и ночью, благодаря большому светильнику, горящему на ее вершине".

    Из Египта Вениамин направился в Италию, а оттуда - через Германию - он попал в Париж. Описанием Парижа Тудельский и заканчивает повествование о своих путешествиях. Несмотря на некоторую сбивчивость изложения, это описание представляет ценный памятник географических знаний середины XII столетия.

    Во время своих беспримерных для той эпохи скитаний Тудельский собрал сведения и о Руси. Он сообщал, что вся страна "наполнена горами и лесами", в которых водится драгоценный соболь, о том, что русские зимы отличаются нестерпимыми холодами.

    Описание путешествий Вениамина Тудельского было опубликовано в 1543 году в Константинополе; затем книга была выпущена в Ферраре, Антверпене, Фрейбурге и других городах.

    Вениамин Тудельский считается первым европейским путешественником, посетившим страны Востока.

    Карпини Джиованни дель Плано

    (ок. 1182 - 1252)

    Итальянский монах-францисканец, совершивший по поручению папы Иннокентия IV путешествие в земли, захваченные монголо-татарами, для установления дипломатических отношений с монгольскими ханами и образования союза против мусульман. Его отчет о путешествии впервые познакомил Европу с миром Востока тех лет. Автор "Истории монголов".

    Джиованни дель Плано Карпини, которого обычно именуют просто Карпини, родился около 1182 года в городе Умбрии. В 1245 году, когда ему было уже шестьдесят три года, он предпринял путешествие в Центральную Азию, к великому монгольскому хану.

    При Чингисхане и его преемниках, великих ханах Угедее и Мункэ, ранняя военно-феодальная Монгольская империя достигла размеров, неслыханных в истории человечества. В результате ряда грабительских походов монгольская знать, возглавлявшая дружины своих военных слуг-нукеров, к середине XIII века завоевала Северный Китай, Туркестан, Иранское нагорье, Месопотамию, Закавказье и Восточную Европу. Монгольские походы сопровождались чудовищным разорением завоеванных стран. На жестоких монголов европейцы смотрели, как на дьяволов, вырвавшихся из бездны преисподней, и дали им название "тартар", или "татар", то есть сынов тартара, или ада. Ставки ханов, окруженные феодалами, стали обширными рынками, где можно было очень выгодно сбывать драгоценности, ткани, меха, различные диковинки и другие предметы роскоши. Европейцы узнали об этом и оценили выгоды торговли с богатыми монголами отчасти со слов западноазиатских купцов, отчасти от первых послов, отправленных в Центральную Азию римским папой и французским королем.

    В 1206 году Чингисхан избрал столицей своего царства Каракорум - древний город в Центральной Азии, который был расположен на реке Орхон, у северных границ Китая.

    Наступление монголов взволновало папу римского, задумавшего если не заключить союз с татарами, то хотя бы выведать их дальнейшие намерения. С этой целью папа Иннокентий IV и отправил к монгольскому хану свое первое посольство, которое привезло от хана высокомерный и малоутешительный ответ.

    Тогда папа решил послать к хану второе посольство, поручив эту миссию францисканскому монаху Джиованни дель Плано Карпини, слывшему умным и тонким дипломатом. Посланник папы должен был от имени Иннокентия IV представить хану предложение мира и прекращения нападений на христианские страны, а, прежде всего, должен был собрать сведения о монголах.

    Карпини отличался чрезмерной тучностью. По описанию, оставленному летописцем францисканского конвента, жившим в XVII веке, Джиованни дель Плано Карпини был настолько грузен и жирен, что с трудом ходил пешком и передвигался преимущественно на осле. По мнению другого летописца, этот монах-францисканец был весьма милым человеком, общительным, остроумным и очень речистым.

    Карпини выехал в свое далекое путешествие в апреле 1245 года из Лиона, где находилась тогда резиденция папы. Он отправился сначала к чешскому королю Венцеславу, который дал ему грамоту к своим родным в Польшу.

    Зимой 1245 года он прибыл ко двору силезского князя Болеслава Рогатки. Здесь к нему присоединился послушник Бенедикт из вроцлавского францисканского монастыря.

    В Ленчице у князя Конрада Мазовецкого они встретили владимирского князя Василия, сообщившего им много интересных сведений о татарах.

    Руководствуясь указаниями Василия, они приобрели меха бобров и других пушных зверей, чтобы принести их в дар татарским вельможам. С этими подарками Карпини продолжил путь.

    До Владимира-Волынского послы добрались в свите Василия, который задержал их у себя на несколько дней, чтобы дать им хоть немного отдохнуть перед дальней дорогой.

    От Владимира до Киева послы поехали под охраной княжеских людей.

    Везде были видны следы страшного опустошения. Карпини пишет об этом так: "...Татары вступили в землю язычников-турок; победив их, они пошли против Руси и произвели великое избиение в земле Руси, разрушили города и крепости и убили людей, осадили Киев, который был столицей Руси; после долгой осады они взяли его и убили жителей города. Поэтому, когда мы ехали через их землю, мы находили в поле бесчисленное количество голов и костей мертвых людей. Этот город был весьма большой и очень многолюдный, а теперь разорен почти дотла: едва существует там двести домов, а людей татары держат в самом тяжком рабстве. Уходя отсюда, они опустошили всю Русь".

    Киев - богатая, многолюдная когда-то столица Руси - встретил путников сожженными домами. Теперь здесь было всего лишь около двухсот бедных хибар. Среди этих пепелищ находился татарский тысячник. Путешественники должны были явиться к нему и просить разрешения на дальнейший путь.

    Киевский князь предложил Карпини переменить лошадей на татарских, привыкших находить траву под снегом.

    Из Киева 4 февраля 1246 года посольство проследовало далее на восток. В Данилове Карпини опасно заболел. Поправившись, он купил телегу и продолжал путь. Приехав в Канев на Днепре, послы очутились в первом селении Монгольского царства. Отсюда наместник хана, смягченный подарками, приказал проводить их в татарский лагерь.

    По пути для них были везде приготовлены свежие лошади. Несколько дней ехали по скованному льдом Днепру, потом вдоль берега Азовского моря, затем пересекли реку Дон близ устья и помчались к Волге.

    4 апреля путешественники прибыли в зимнее кочевье Батыя - Сарай-Бату. Татары, встретившие послов весьма недружелюбно, направили их к своему начальнику, стоявшему во главе авангарда из шестидесятитысячного войска. Предводитель авангарда в свою очередь отослал их под стражей к Батыю, второму по своему могуществу вождю после великого хана, находящегося в Каракоруме.

    Предварительно один из сановников установил количество и ценность подарков, которые сообразно своему достоинству должен был получить от них хан, а именно 40 шкур бобровых и 80 барсучьих. Одновременно им сообщили о церемониях, принятых при дворе хана.

    "Прежде чем нас повели к хану, - рассказывает Карпини, - нас предупредили, что мы должны будем пройти между двух огней, так как сила огня очистит нас от дурных намерений и от яда, если мы имеем какой-нибудь злой умысел против хана, на что мы и согласились, дабы снять с себя всякое подозрение".

    Монголы немедленно разожгли два костра. Рядом воткнули два копья, к которым привязали веревку с нацепленными кусками цветных тканей, создавая, таким образом, что-то вроде ворот. Около костров уселись две женщины, брызгающие на них водой и произносящие какие-то заклятия.

    Через эти ворота сначала пронесли подарки для хана, а затем прошли монахи.

    Хан помещался в великолепном шатре из тонкого льняного полотна, окруженный штатом своих приближенных. О нем говорили, как о человеке очень ласковом со своими и чрезвычайно жестоком на войне. Карпини и его спутник были приняты Батыем.

    Папская грамота была переведена толмачами на славянский, арабский и татарский языки, после чего ее прочли хану. Батый приказал отвести папским послам особую палатку, где им был приготовлен обед, состоявший всего-навсего из маленькой мисочки вареного проса. На другой день Батый призвал к себе обоих послов и приказал им поехать к великому хану.

    Приказание направиться в Монголию соответствовало желаниям монахов. В то же время неприятной неожиданностью явилось для них распоряжение отправиться в дальнейший путь только вдвоем. Их свита должна была вернуться обратно.

    В апреле 1246 года Карпини и Бенедикт снова отправились в путь в сопровождении двух проводников. Дорога была очень изнурительной из-за скудной пищи и быстрой езды; путешественников все время торопили, по пять-шесть раз на день меняя под ними лошадей.

    Путь их странствия лежал через Арало-Каспийскую впадину к бассейну Сырдарьи, затем вдоль западного продолжения Тянь-Шаня, мимо озера Ала-Куль и далее почти прямо на восток - к ставке монголов у Каракорума.

    В течение длительного путешествия послы неоднократно убеждались, насколько хорошо организована и исправно действует транспортная сеть монголов. На гигантской трассе протяженностью около восьми тысяч километров были расставлены многочисленные станции, где ожидали лошади и подводы, приготовленные для лиц, спешащих по государственным делам.

    Монахи старались пополнить сведения о жителях далеких азиатских окраин. Однако нередко они приводят услышанные восточные легенды, обогащая ими предания, распространенные в Европе. "Дальше, - рассказывает Карпини, - живут кенокефалы с собачьими головами и вампиры, имеющие такой малый рот, что не могут им есть, только пьют жидкость и питаются парами мяса и фруктов".

    Непрерывно поспешая в юго-восточном направлении, они пересекли низменные места, перерезанные огромными солончаками и озерами. Это были низменности, лежащие севернее Аральского моря и граничащие с востока с песчаной пустыней. Пустыня отделяла от Туркестана территории, на которых кочевали канглы. Потом проезжали через страны, некогда находившиеся на высоком уровне культуры. Об этом свидетельствовали остатки разрушенных татарами городов.

    Проезжая по территории Туркестана, Карпини всюду видел разоренные города, села и крепости.

    В мае путешественники оказались в урожайных и лесных местах Ферганской долины. В течение нескольких дней они ехали вдоль берега какого-то "Малого моря". Возможно, это было озеро Иссык-Куль. Путешественники успели записать древнейшую легенду о находящейся на озере пещере ветров. Эти ветры якобы исходят из той пещеры и настолько сильны, что сметают целые караваны...

    Начальник провинции Каракитай принял их хорошо и, желая оказать им почести, заставил танцевать перед ними двух своих сыновей и знатных придворных. Из Каракитая путешественники отправились дальше через гористую и холодную страну налманов, кочевого народа, жившего близ озера Улюнгур.

    Миновав горы, путешественники оказались в самой Монголии, стране, лежащей у северного края пустыни Гоби.

    Эту местность Карпини описал следующим образом: "...частью чрезмерно гористая, а частью плоская и ровная, повсюду она каменистая, местами глинистая, а большей частью песчаная и бесплодная... даже сотая часть ее неплодородна. Она не может плодоносить, если не орошается речными водами, но вод и ручьев там немного, а реки очень редки. Поэтому там нет селений, а также и каких-нибудь городов, за исключением одного, который слывет довольно крупным и называется Каракорон, но мы его не видели, а были почти в полудне пути от него, когда находились в Сыр-Орде, каковая является главной резиденцией их императора".

    Только 22 июля 1246 года Карпини и его спутник прибыли в Сыр-Орду, главную резиденцию великого хана, находившуюся недалеко от столицы его империи - Каракорума. Все путешествие от Волги до Сыр-Орды заняло у них три с половиной месяца.

    Монахи попали туда в то время, когда на трон великого хана должен был взойти Гуюк, преемник Угедея, умершего весной того же года. Со смертью Угедея власть над Монгольским царством перешла на время к его вдове, матери Гуюка. Она приняла францисканца и его спутника в белом шелковом шатре, который мог вместить до двух тысяч человек.

    "Там, - говорит Карпини, - мы видели большое собрание вождей и князей, съехавшихся со всех сторон со своими свитами. В первый день все были в белой шелковой одежде, во второй - ее сменила красная, в третий - лиловая, в четвертый - малиновая. В шатер вели два больших входа - один для самого хана, а другой для гостей. Возле второго входа стояла стража, вооруженная стрелами и мечами. Если кто-нибудь из гостей заходил за отведенные границы, то его били; а если он обращался в бегство, то пускали ему вдогонку стрелы".

    Из всех областей Азии, завоеванных монголами, в ставку новоизбранного великого хана Гуюка прибывали делегации от покоренных оседлых народов и кочевых племен. Было пригнано множество верблюдов и породистых лошадей. Вблизи кочевья на возвышенности стояло пятьдесят повозок, нагруженных ценными подарками.

    Около 4 тысяч собравшихся посланцев принесли своему властелину присягу на верность. Папские послы здесь впервые познакомились с китайцами и искусством китайских ремесленников. В ставке Гуюк-хана Плано Карпини встретил группу русских, в том числе великого князя Ярослава Всеволодовича (который вскоре был отравлен), отца Александра Невского.

    Прошел целый месяц, прежде чем Гуюк был провозглашен великим ханом и принял папских послов. Однако месяц, проведенный "в золотой резиденции золотого хана", нельзя назвать приятным. Среди невиданной роскоши путешественники чуть не умирали от голода. Продуктов, которые им выдавали на четыре дня, едва хватало на один день. Привыкших к обильной еде монахов выручил русский золотых дел мастер Кузьма, находящийся при ханском дворе. Среди многочисленных угнанных в неволю ремесленников в ханских сараях находилось немало русских, слава которых дошла до самой Монголии.

    В многоязычном, многолюдном и шумном Каракоруме можно было увидеть много интересного. Пришельцев из Европы особенно поразила полная свобода религиозных исповеданий. Совсем рядом с великим ханом совершали свои молитвы магометане, буддийские жрецы и Ламы, а также происходили христианские богослужения. Вероятно, отсюда и пошел слух, что Гуюк склонен принять христианство.

    Прием у Гуюк-хана прошел довольно быстро. Переводчиком был какой-то боярин из дружины отравленного Ярослава. Через несколько дней, 13 ноября, Карпини вручили ответное письмо хана к папе римскому, которое кончалось словами: "Мы поклоняемся нашему Богу и с его помощью разрушим весь мир от Востока до Запада".

    Карпини, живя в орде, изучал быт и нравы татар, и его описания обнаруживают большую наблюдательность.

    Монгольская империя, по словам Карпини, страна гористая, песчаная и почти безлесная. Хан и его приближенные, а также и все другие люди варят себе пищу и греются у огня, разведенного из бычьего и конского навоза. Хотя страна бесплодна, но стада разводятся здесь хорошо. Климат неровный, погода меняется резко. "Летом бывают такие грозы, что многих людей убивает молнией. Ветер свирепствует иногда с такой силой, что опрокидывает всадников... На этой земле зимой никогда не бывает дождя, но даже и летом дождя выпадает так мало, что он едва смачивает пыль и корни трав. Выпадает там также очень крупный град". Больше всего монахи восхищаются неутомимостью и уменьем монголов легко переносить голод и стужу. "Татарин, напостившись день или даже два, напевал так весело, будто бы был после вкусного обеда".

    Мужчин от женщин очень трудно отличить вследствие того, что одеваются они совершенно одинаково: все носят халаты, подбитые мехом, и высокие шапки из холста или из шелка, расширяющиеся кверху. "Жилища у них круглые, изготовленные наподобие палатки и сделанные из прутьев и тонких палок. Наверху же, в середине, имеется круглое окно, откуда падает свет, а также для выхода дыма, потому что в середине у них всегда разведен огонь. Стены же и крыши покрыты войлоком, двери сделаны также из войлока. Некоторые быстро разбираются и чинятся и переносятся на вьючных животных, другие не могут разбираться, но перевозятся на повозках... Куда бы они не шли - на войну или в другое место - они всегда перевозятся на повозках... Они очень богаты скотом: верблюдами, быками, овцами и козами и лошадьми. Вьючного скота у них такое огромное количество, какого, по нашему мнению, нет и в целом мире".

    Монголы очень суеверные: они верят в чары, колдовство и в очистительную силу огня. После смерти какого-нибудь вельможи вместе с ним зарывают чашу, полную мяса, кружку с кумысом, кобылицу с жеребенком и оседланного и взнузданного коня.

    "Монголы послушны своим начальникам. Они уклоняются от всякой лжи, избегают споров; убийства и грабежи между ними чрезвычайно редки; воровства у них почти вовсе не бывает, и драгоценные вещи не запираются. Эти люди безропотно переносят голод и усталость, жару и холод; они любят веселиться - играют, танцуют и поют при всяком удобном случае. Главный недостаток их состоит, - по мнению Карпини, - в том, что они горды и надменны с иностранцами и ни во что не ставят человеческую жизнь.

    Мужчины не утруждают себя никакой домашней работой: охотиться, стрелять из лука, пасти стада, ездить верхом - вот и все их занятия. Девушки и женщины тоже отличаются ловкостью и смелостью. Они обязаны выделывать меха, изготавливать одежду, а также смотреть за скотом. Все домашние работы идут тем успешнее, чем больше в каждом доме женщин. Благодаря обычаю многоженства татары покупают себе столько жен, сколько каждый из них в состоянии прокормить".

    Только осенью Карпини и его спутник выбрались из орды и в продолжение всей зимы пробирались по снежной пустыне. Весной они прибыли ко двору Батыя, снабдившего их пропуском, и 24 июня 1247 года добрались до Киева.

    Карпини с чувством благодарности рассказывает о том, какой прием ему был там оказан: "Киевляне, узнав о нашем прибытии, все радостно вышли нам навстречу и поздравляли нас, как будто мы восстали из мертвых; так принимали нас по всей России, Польше и Богемии".

    Плано Карпини представил папе "Исторический обзор" (в русском переводе "История монголов") о нравах монголов, их жизни, религии и государственном устройстве. Его обзор дополняется и уточняется данными, записанными при дворе папы со слов его спутника Бенедикта Поляка: "Поручение от верховного первосвященника, - пишет во введении Плано Карпини, - выполнено со тщанием как нами, так и... братом Бенедиктом, который был участником наших бедствий и толмачом".

    Путешествие Джиованни дель Плано Карпини открыло список великих путешествий европейцев в Азию.

    Умер знаменитый путешественник в Риме в 1252 году.

    Рубрук Гильоме (Вильям)

    (между 1220 и 1230 - ок. 1291)

    Фламандский монах-францисканец и путешественник по Азии. В 1253- 1255 годах по поручению французского короля Людовика IX совершил путешествие с дипломатическими целями ко двору монгольского князя Мунке в Каракоруме. Автор книги "Путешествие в восточные страны".

    Спустя шесть лет после возвращения Плано Карпини францисканский монах Гильоме Рубрук, родом фламандец, был послан к монголам французским королем Людовиком IX. Новое посольство было вызвано следующим обстоятельством: Людовик вел войну с арабами в Сирии, и в то время как он преследовал их в Сирии, монгольский хан Эркалтай напал на арабов со стороны Персии и таким образом оказал Людовику услугу. Кроме того, разнесся слух, будто татарский хан принял христианство. Желая удостовериться в этом и заручиться новым союзником в борьбе против мусульман, Людовик и решил отправить Рубрука в Монголию.

    Это было самое значительное до Марко Поло путешествие европейца по внутренней Азии.

    Весной 1252 года Рубрук и его спутники отправились из города Акка (Акра, Аккон) - порта в Северной Палестине (к северу от мыса Кармел) в Константинополь, где задержались до мая следующего года. Получив рекомендательные письма от императора Балдуина II, они переплыли Черное море и высадились в порту Салдайя (Судак) на южном берегу Крыма. Здесь монахи купили запряженную четырьмя волами крытую повозку и в мае 1253 года двинулись к низовьям Волги, где была ставка Батыя.

    Достигнув пределов Азовского моря, путешественники направились на восток через бесплодные степи Куманской земли, по которой несколько севернее проходил уже Карпини. После утомительного двухмесячного путешествия Рубрук прибыл в лагерь хана Сартака, расположенный на берегу Волги.

    Рубрук и его спутники просили доложить Сартаку об их приезде, и тот согласился принять чужестранцев. Облачившись в церковные одеяния, разложив на подушке Библию, псалтырь, требник, распятие и кадило, с пением молитв они вошли в палатку Сартака. Сартак с любопытством рассматривал монахов и их одеяние, но в переговоры с ними не вступил, предложив им отправиться к его отцу, хану Батыю. Однако и Батый не захотел вступить в переговоры с посланниками французского короля, а отослал их к великому хану Мункэ, жившему в Каракоруме.

    Маршрут Рубрука примерно совпадал с маршрутом Карпини. 8 августа он пересек Этилию (Итиль, то есть Волгу) - третью из четырех великих рек, которые он называет в своем описании. Продолжая свой путь примерно на восток в течение 34 дней после перехода реки Урал, он прибыл в бассейн реки Сырдарьи, откуда повернул на юго-восток. В течение семи дней Рубрук ехал горной дорогой, быть может, по северо-западным отрогам хребта Киргизского Алатау.

    8 ноября он достиг долины реки Талас и города Кенчат, а на следующий день - другого поселения, ближе к горам. Вот что пишет об этом Рубрук: "Я спросил про горы и узнал, что это было продолжение Кавказских гор, которые простираются по обе стороны Каспийского моря, с запада на восток. Тут также я узнал, что мы уже проехали вышеупомянутое море, в которое впадает Этилия".

    Вслед за этим Рубрук и его спутники перешли горы и пошли "прекрасной Равниной, имея по правую руку высокие горы, а по левую - море или озеро, чтобы объехать его кругом, нужно 15 дней". Это было озеро Балхаш. Далее Рубрук поехал, как до него Карпини, мимо озера Ала-Куль и через Монголию ко двору великого хана, куда и прибыл 26 декабря. Отсюда после некоторой задержки Рубрук переехал вместе со всем двором в столицу Каракорум, куда так и не был допущен Карпини. Этот город, по словам Рубрука, был обнесен земляными стенами, с воротами на каждой из четырех сторон. Дворец великого хана Мункэ, две мусульманские мечети и один христианский храм составляли главные здания города.

    Великого хана в это время не было в столице, и поэтому Рубрук вместе со своими спутниками должен был отправиться в его резиденцию, находившуюся по ту сторону гор, в северной части страны. На следующий день состоялась церемония их представления ко двору хана. Следуя правилу францисканских монахов, они шли босые, причем отморозили себе пальцы на ногах, так как был сильный мороз. Когда татары ввели монахов к Мункэ, они увидели перед собой "курносого человека среднего роста, лежащего на большом диване; на нем была меховая одежда, блестящая, как шкура тюленя". Вокруг Мункэ-хана сидели на шестах соколы и другие птицы. Послам французского короля были предложены разные напитки арак, кумыс и мед. Но послы воздержались от питья, сам же хан вскоре охмелел, и аудиенция должна была прекратиться.

    Рубрук провел несколько недель при дворе Мункэ-хана, где встретил много немецких и французских пленников, которых заставляли выделывать оружие, домашнюю утварь. После нескольких аудиенций у великого хана Рубрук получил позволение вернуться в Каракорум и там переждать зиму. Во время своего пребывания в Каракоруме Рубрук собрал интересные сведения о китайцах, об их нравах, обычаях, письме.

    Монгольская столица не произвела на него впечатления, за исключением двора великого хана. Поразило монаха другое - наличие, кроме языческих, буддийских храмов, двух мечетей и одной христианской (несторианской) церкви - доказательство непонятной для средневековых католиков веротерпимости монголов.

    Мункэ передал послу письмо французскому королю. Он называл себя в этом письме владыкой мира и требовал от французов присяги на верность, если они хотят жить с ним в мире. Спутник Рубрука, монах-итальянец Бартоломео (из Кремоны), остался при местной христианской церкви.

    Рубрук же 6 июня 1254 года покинул монгольскую столицу и поехал обратно той же дорогой, но, достигнув города Астрахани, расположенного близ устья Волги, на этот раз направился к югу и через Дербент, Нахичевань, Эрзерум и Малую Азию достиг порта Акка на берегу Средиземного моря. В августе 1255 года он вернулся в свой монастырь.

    Миссия в Каракорум принесла важные географические сведения. О Каспийском море Рубрук писал: "Брат Андрей [Лонжюмо] лично обогнул две стороны его, именно южную и восточную, я же другие две, именно северную [и]... западную". Рубрук указывает, что горы поднимаются на западе (Кавказ), на юге (Эльбурс) и на востоке от Каспия; под восточными горами, вероятно, подразумевается отчетливо выраженный обрыв - Западный Чинк Устюрта, пересеченный Лонжюмо. "Это море с трех сторон окружено горами, а в северной стороны к нему прилегает равнина... Море это можно обогнуть в 4 месяца, и неправильно говорит Исидор, что это залив, выходящий из океана, ибо оно нигде не прикасается к океану, но отовсюду окружено землей". Исидор Севильский был энциклопедическим писателем начала VII века, черпавшим свои идеи у классических авторов. Если в свое время Геродот правильно описывал Каспий как внутреннее озеро, то последующие писатели отклонились от этого. К эпохе Страбона Каспийское море превратилось в представлениях древних в залив океана. Птолемей исправил эту ошибку, но писатели древней эпохи и средневековья вновь вернулись к прежнему заблуждению. Произведенное на месте исследование Рубрука подтвердило правильность положения, высказанного Геродотом семнадцатью веками раньше.

    Рассказ Рубрука о виденных им странах содержал также туманные указания на существование и других народностей, помимо виденных ими. Так, описывая людей, живших за пределами юрисдикции ханского двора, Рубрук говорит, что "далее находится великая Катайя (Китай), жители которой, как я полагаю, в древности назывались серами (seres), ибо от них прибывают самые лучшие шелковые ткани, называемые по латыни senci". Рубрук был первым человеком, вслух высказавшим предположение, что Катайя (Китай) и Серее были двумя частями одного целого.

    Рубрук первым в европейской литературе указал на одну из основных черт рельефа Центральной Азии - наличие Центрально-азиатского нагорья. Этот вывод сделан из наблюдений над направлением течения азиатских рек, встречавшихся на пути: "Во всю дорогу я отметил только одно, о чем мне сказал в Константинополе... Балдуин де Гэно, который был там, <…> он всю дорогу поднимался и никогда не спускался. Ибо все реки текли с востока на запад или прямо, или не прямо, то есть с наклоном к югу или к северу". Рубрук описал также, конечно в общих чертах, по расспросным данным, ряд стран Центральной и Восточной Азии. Он указал, что Катай (Северный Китай) прилегает на востоке к океану. Он собрал, правда скудные и иногда неверные, сведения о маньчжурах, корейцах и некоторых народностях Северной Азии.

    Рубрук сообщает интересные подробности о крупной торговле солью с низовьев Дона. "На севере этой области находится много больших озер, на берегах которых имеются соляные источники; как только вода их попадает в озеро, образуется соль, твердая, как лед; с этих солончаков Батый и Сартак получают большие доходы, так как со всей Русски ездят туда за солью, и со всякой нагруженной повозки дают два куска хлопчатой бумаги. Морем также приходит за этой солью много судов, которые все платят пошлину по своему грузу".

    В дипломатическом отношении путешествие Рубрука не принесло никакой пользы. Христианская Европа не получила желанной помощи в борьбе против ислама. Однако это путешествие намного расширило знания о Центральной Азии, о которой Рубрук оставил превосходное сообщение. Составленное на латинском языке сочинение было впервые опубликовано в 1589 году.

    Поло Марко

    (ок. 1254 - 1324)

    Венецианский путешественник. Родился на острове Корчула (Далматинские острова, ныне в Хорватии). В 1271-1275 годах совершил путешествие в Китай, где прожил около 17 лет. В 1292-1295 годах морем вернулся в Италию. Написанная с его слов "Книга" (1298) - один из первых источников знаний европейцев о странах Центральной, Восточной и Южной Азии.

    Книга венецианского путешественника в Китай Марко Поло в основном составлена по личным наблюдениям, а также по рассказам его отца Никколо, дяди Маффео и встречных людей.

    Старшие Поло не один раз, как сам Марко, а трижды пересекали Азию, причем два раза - с запада на восток и один - в обратном направлении, во время первого путешествия. Никколо и Маффео оставили Венецию около 1254 года и после шестилетнего пребывания в Константинополе выехали оттуда с торговыми целями в Южный Крым, затем перебрались в 1261 году на Волгу. От средней Волги братья Поло двинулись на юго-восток через земли Золотой Орды, пересекли закаспийские степи, а затем через плато Устюрт прошли в Хорезм, к городу Ургенчу. Дальнейший их путь пролегал в том же юго-восточном направлении вверх по долине Амударьи до низовьев Зарафшана и вверх по нему до Бухары. Там произошла их встреча с послом завоевателя Ирана, ильхана Хулагу, направлявшимся к великому хану Хубилаю, и посол предложил венецианцам присоединиться к его каравану. С ним они шли "на север и северо-восток" целый год.

    По долине Зарафшана они поднялись до Самарканда, перешли в долину Сырдарьи и по ней спустились до города Отрар. Отсюда их путь лежал вдоль предгорий Западного Тянь-Шаня к реке Или. Дальше на восток они шли либо вверх по долине Или, либо через Джунгарские Ворота, мимо озера Алаколь (восточнее Балхаша). Затем они продвигались по предгорьям Восточного Тянь-Шаня и вышли к оазису Хами, важному этапу на северной ветви Великого шелкового пути из Китая в Среднюю Азию. От Хами они повернули на юг, в долину реки Сулэхэ. А дальше на восток, ко двору великого хана, они шли по тому же пути, который проделали позднее вместе с Марко. Обратный их путь не выяснен. В Венецию они вернулись в 1269 году.

    Марко Поло скупо рассказывает о своем детстве, о первых шагах своей жизни до того дня, как он покинул Венецию и отправился в путешествие, принесшее ему бессмертную славу.

    Мать Марко Поло рано умерла, а дядя мальчика - тоже Марко Поло - все эти годы, вероятно, безвыездно торговал в Константинополе, и будущий путешественник жил в Венеции у своей тетки Флоры (по отцовской линии). У него было несколько двоюродных братьев и сестер. Вполне вероятно, что, пока отец Марко не возвратился из Азии, мальчик находился на воспитании у родственников.

    Жизнь Марко протекала так, как она протекала в то время у всех мальчиков. Знания Марко приобретал на каналах и набережных, мостах и площадях города. Формальное образование получали тогда очень немногие; тем не менее, вопреки мнению многих издателей и комментаторов, вполне возможно, что Марко умел читать и писать на родном языке. Во вступительной главе к своей книге Поло сообщает, что "он занес в записную книжку лишь немного заметок", так как не знал, вернется ли когда-нибудь из Китая на родину. В другой главе книги Поло заявляет, что в течение своего путешествия к великому хану он старался быть как можно внимательнее, примечая и записывая все то новое и необыкновенное, что приходилось слышать или видеть". Посему можно заключить, что мальчик, который, как известно, впоследствии, находясь в Азии, выучил четыре языка, мог хоть немного читать и писать по-итальянски. Не исключено, что он обладал кое-какими познаниями и во французском.

    Приезд Никколо и Маффео в Венецию явился поворотным пунктом во всей жизни Марко. Он с жадностью слушал рассказы отца и дяди о загадочных странах, в которых те побывали, о многих народах, среди которых они жили, об их внешнем виде и одежде, их нравах и обычаях - чем они похожи и чем не похожи на венецианские. Марко даже начал усваивать кое-какие слова и выражения на татарском, тюркском и иных диковинных языках - на них отец с дядей часто объяснялись, да и свою венецианскую речь они нередко уснащали чужими словечками. Марко заучил, какие товары покупают и продают различные племена, какие у них в ходу деньги, где какой народ встречается вдоль великих караванных путей, что где едят и пьют, какие обряды совершают с новорожденными, как женятся, как хоронят, во что верят и чему поклоняются. Бессознательно он накапливал практические познания, которые в будущем сослужили ему бесценную службу.

    Никколо и его брат после пятнадцатилетнего путешествия не легко мирились со сравнительно однообразным существованием в Венеции. Судьба настойчиво звала их, и они повиновались ее зову.

    В 1271 году Николло, Маффео и семнадцатилетний Марко отправились в путешествие.

    Перед этим они встретились с только что взошедшим на престол папой Григорием X, который дал им в спутники двух монахов из ордена проповедников - брата Пикколо Виченцкого и брата Гильома Триполийского.

    Три венецианца и два монаха доехали до Лаяса и начали продвигаться на Восток. Но едва они добрались до Армении, как узнали, что Бейбарс Арбалетчик, бывший раб, занявший трон мамелюков, вторгся со своим сарацинским воинством в эти места, убивая и круша все, что попадало под руку. Перед путешественниками встала весьма реальная опасность, но они решили идти дальше. Однако перепугавшиеся монахи предпочли вернуться в Акру. Они передали братьям Поло папские письма и подарки, предназначенные для великого хана.

    Дезертирство трусливых монахов отнюдь не обескуражило венецианцев. Дорогу они знали по прежнему своему путешествию, на местных языках говорить умели, они везли письма и дары от высшего духовного пастыря Запада к величайшему монарху Востока, и - самое важное - у них была золотая дощечка с личной печатью Хубилая, которая была охранной грамотой и гарантией того, что им будет обеспечена пища, кров и гостеприимство практически на всей территории, по которой предстояло пройти.

    Первой страной, которую они проехали, была "Малая Армения" (Киликия) с портом Лаясом. Здесь шла оживленнейшая, широкая торговля хлопком и пряностями.

    Из Киликии путешественники попали в современную Анатолию, которую Марко называет "Туркоманией". Он сообщает нам, что туркоманы выделывают самые тонкие и красивые в мире ковры.

    Проехав Туркоманию, венецианцы вступили в пределы Великой Армении. Здесь, сообщает нам Марко, на вершине горы Арарат, находится Ноев ковчег. Армянский государь Хайтон, написавший в 1307 году, когда он был настоятелем монастыря, историю своей родины, говорит, что "эта гора выше всех гор на свете". И Марко, и Хайтон рассказывают одно и то же - гора эта недоступна из-за снегов, которые покрывают ее зиму и лето, но на снегу выступает что-то черное (ковчег), и это видно в любое время года.

    Следующим городом, о котором рассказывает венецианский путешественник, был Мосул - "все шелковые ткани и золотые, что называется мосулинами, делаются здесь". Мосул расположен на западном берегу Тигра, напротив древней Ниневии, он так славился чудесными шерстяными тканями, что до сих пор определенный сорт прекрасной шерстяной ткани мы называем "муслин".

    Путешественники остановились затем в Тебризе, крупнейшем торговом центре, куда съезжались люди со всех концов света, - здесь была цветущая купеческая колония генуэзцев.

    В Тебризе Марко впервые увидел величайший в мире рынок жемчуга - жемчуг в больших количествах привозили сюда с берегов Персидского залива. В Тебризе его чистили, сортировали, сверлили и нанизывали на нити, а отсюда он расходился уже по всему свету. Марко с любопытством наблюдал, как жемчуг продают и покупают. После того как жемчуг осматривали и оценивали эксперты, продавец и покупатель садились друг против друга на корточки и вели немой разговор, пожимая друг другу руки, прикрытые спущенными рукавами, так чтобы никто из свидетелей не знал, на каких условиях они сторговались.

    Выйдя из Тебриза, путешественники пересекли Иран в юго-восточном направлении и посетили город Керман.

    Через семь дней пути от Кермана путешественники достигли вершины высокой горы. Чтобы преодолеть гору, потребовалось двое суток, и путники страдали от сильного холода. Затем они вышли на обширную цветущую долину: здесь Марко увидел и описал быков с белыми горбами и овец с жирными хвостами - "хвосты у них толстые, большие; в ином весу фунтов тридцать".

    Теперь венецианцы вступили в опасные места, так как в этой части Персии было множество разбойников, называемых караунасами. Марко пишет, что они произошли от индийских женщин, а отцами у них были татары. Знакомство с караунасами едва не стоило Поло жизни и чуть не лишило мир одной из самых интересных книг. Ногодар, предводитель разбойников, напал вместе со своей шайкой на караван, воспользовавшись туманом, частым в этой местности (Марко приписывает туман колдовству караунасов). Разбойники захватили путников врасплох, и те бросились кто куда. Марко, его отец и дядя и кое-кто из их провожатых, всего семь человек, спаслись в ближнем селении. Всех остальных разбойники схватили и перебили или продали в рабство.

    Заново составив караван, неустрашимые венецианцы двинулись к своей цели - к Персидскому заливу, к Ормузу. Здесь они собирались погрузиться на корабль и отплыть в Китай - Ормуз являлся тогда конечным пунктом морской торговли между Дальним Востоком и Персией. Переход длился семь суток. Сначала дорога шла по крутому спуску с Иранского плоскогорья - горной тропе, где бесчинствовало множество разбойников. Потом, ближе к Ормузу, открылась прекрасная, хорошо орошенная долина - здесь росли финиковые пальмы, гранаты, апельсины и прочие фруктовые деревья, летали бесчисленные стаи птиц.

    Во времена Поло Ормуз находился на материке. Позднее, в результате набегов враждебных племен, он был разрушен, и "жители перенесли свой город на остров в пяти милях от материка".

    Очевидно, венецианцы пришли к выводу, что длительное плавание на здешних ненадежных судах да еще с лошадьми, обычно погружаемыми поверх накрытых кожей товаров, чересчур рискованно - они повернули на северо-восток, вглубь страны, по направлению к Памиру.

    Больше недели ехали они по пустынным местам, где вода зелена, как трава, и очень горька, добрались до Кобиана, а затем совершили многодневный переход через пустыню и прибыли в Тонокаин. Жители этих стран весьма понравились Марко. Здесь он делает свои заключения о женщинах - первые из многих. Тонокаинские женщины произвели на него очень сильное впечатление, ибо, когда через двадцать пять лет, побывав уже во многих странах, повидав множество женщин и, без сомнения, пережив немало увлечений, он писал свою книгу, то все еще мог сказать, что мусульманские девушки в Тонокаине самые красивые в мире.

    Много дней венецианцы ехали по знойным пустыням и плодородным равнинам и оказались в городе Сапургане (Шибаргане), где, к удовольствию Марко, в изобилии водилась дичь и была превосходная охота. Из Сапургана караван направился к Балху, в северном Афганистане. Балх - один из старейших городов Азии, некогда столица Бактрианы. Хотя город сдался монгольскому завоевателю Чингисхану без сопротивления, завоеватель продал в рабство всю молодежь, а остальное население города перебил с неимоверной жестокостью. Балх был сметен с лица земли. Венецианцы увидели перед собой печальные развалины, хотя кое-кто из обитателей города, уцелевших от татарского меча, уже возвращался на старое место.

    Именно в этом городе, как гласит легенда, Александр Македонский женился на Роксане, дочери персидского царя Дария.

    Выйдя из Балха, путешественники в течение многих дней продвигались по землям, изобилующим дичью, фруктами, орехами, виноградом, солью, пшеницей. Покинув эти прекрасные места, венецианцы на несколько суток снова попали в пустыни и прибыли, наконец, в Бадахшан (Балашан), мусульманскую область по реке Оке (Амударье). Там они видели большие копи рубинов, называемых "балашами", месторождения сапфиров, ляпис-лазури - всем этим Бадахшан славился в течение столетий.

    Караван задержался здесь на целый год или вследствие болезни Марко, или потому, что братья Поло решили пожить в чудесном климате Бадахшана, чтобы убедиться в полном выздоровлении юноши.

    От Бадахшана путешественники, поднимаясь все выше, пошли по направлению к Памиру - вверх по течению реки Оке; проходили они и через Кашмирскую долину. Марко, на которого, несомненно, эти места произвели глубокое впечатление, утверждает, что здешние жители занимаются колдовством и черной магией. По мнению Марко, они могут заставить говорить идолов, изменять по своему желанию погоду, превращать темноту в солнечный свет и наоборот. Невзирая на распространенное мнение о жителях Кашмира как о мошенниках и обманщиках, Марко нашел, что тамошние женщины "хотя и черны, да хороши". Действительно, кашмирские женщины веками славились своей красотой по всей Индии, их всюду стремились брать в жены и наложницы.

    Из Кашмира караван пошел на северо-восток и поднялся на Памир: проводники Марко уверяли, что это самое высокое место в мире. Марко отмечает, что во время его пребывания там воздух был так холоден, что нигде не видно было ни одной птицы. Рассказы многих древних китайских паломников, пересекавших Памир, подтверждают сообщение Марко, то же самое говорят и новейшие исследователи. У венецианца был острый глаз, а восхождение на крышу мира так врезалось ему в память, что когда он, почти тридцать лет спустя, диктовал свою книгу в далекой Генуе, он припомнил, как тускло горел на этой высоте разложенный путешественниками костер, как он светился другим, необычным цветом, насколько труднее обычного было там сварить пищу.

    Спустившись с Памира по ущелью реки Гёз (Гёздарья - южный приток реки Кашгар), Поло вышли на широкие равнины Восточного Туркестана, ныне называемого Синьцзяном. Здесь то тянулись пустыни, то встречались богатые оазисы, орошаемые множеством рек, текущих с юга и запада.

    Поло, прежде всего, побывали в Кашгаре - здешний климат показался Марко умеренным, природа, по его мнению, давала тут "все необходимое для жизни". Из Кашгара путь каравана лежал по-прежнему на северо-восток. Хотя Никколо и Маффео, вероятно, жили в Самарканде во время своего первого путешествия, у нас нет доказательств того, что здесь побывал Марко.

    По ходу своего путешествия Поло описал древний город Хотан, где столетиями добывались изумруды. Но гораздо важнее была здесь торговля нефритом, который из века в век шел отсюда на китайский рынок. Путешественники могли наблюдать, как в руслах высохших рек рабочие откапывают куски драгоценного камня - так это делается там и по сию пору. Из Хотана нефрит везли через пустыни в Пекин и Шачжоу, здесь он шел на полированные изделия священного и несвященного характера. Жажда китайцев к нефриту ненасытна, ценнее нефрита для них ничего нет, они считают его квинтэссенцией, материальным воплощением силы ян - светлого мужского начала мироздания.

    Покинув Хотан, Поло, останавливаясь на отдых у редких оазисов и колодцев, поехали по однообразной, покрытой барханами пустыне.

    Караван продвигался по огромным пустынным пространствам, изредка натыкаясь на оазисы - тут жили татарские племена, мусульмане. Переход от одного оазиса к другому занимал несколько суток, надо было захватывать с собой побольше воды и пищи. В Лоне (современный Чарклык) путешественники стояли целую неделю, чтобы набраться сил для преодоления пустыни Гоби ("гоби" по-монгольски и значит "пустыня"). На верблюдов и ослов был погружен большой запас продовольствия.

    На тридцатый день пути караван пришел в Шачжоу ("Песчаный округ"), находившийся на границе пустыни. Именно здесь впервые наблюдал Марко чисто китайские нравы и обычаи. Особенно поразили его в Шачжоу похоронные обряды - он подробно описывает, как мастерили гробы, как уложенного в гроб покойника держали в доме, как совершали приношения духу умершего, как сжигали бумажные изображения и так далее.

    Из Ганьчжоу наши путешественники направились в город, который ныне носит название Ланьчжоу. По дороге Марко увидел яков: величина этих животных и их роль в хозяйстве произвела на него яркое впечатление. Ценный маленький мускусный олень (кабарга) - животное это водится в большом количестве там и поныне - так заинтересовал Марко Поло, что, возвращаясь на родину, он через тысячи миль провез с собой в Венецию "голову сушеную и ноги этого зверя".

    И вот долгое путешествие через равнины, горы и пустыни Азии уже подходит к концу. Оно заняло три с половиной года: за это время Марко немало повидал и пережил, многому научился. Но это бесконечное путешествие, надо думать, надоело и Марко, и его старшим спутникам. Можно представить себе их радость, когда они увидели на горизонте конный отряд, посланный великим ханом, чтобы сопровождать венецианцев к ханскому двору. Начальник отряда сказал Поло, что им надо сделать еще "сорок дневных переходов" - он имел в виду путь до Шанду, летней резиденции хана, - и что конвой направлен для того, чтобы путешественники доехали в полной безопасности и явились прямо к Хубилаю. "Разве, - заявил начальник отряда, - благородные мессеры Пикколо и Маффео не являются полномочными послами хана к апостолу и не должны быть приняты соответственно их званию и положению?"

    Остаток пути пролетел незаметно: на каждой остановке их ждал наилучший прием, к их услугам было все, что только требовалось. На сороковой день на горизонте появился Шанду, и вскоре измученный караван венецианцев входил в его высокие ворота.

    Прием, оказанный путешественникам ханом Хубилаем, как это ни удивительно, Марко описал очень просто и сдержанно. Обычно он, не стесняясь, пространно расписывает пышность и блеск ханских приемов и пиров, шествий и празднеств. Венецианцы по прибытии в Шанду "отправились в главный дворец, где был великий хан, а с ним большое сборище баронов". Венецианцы опустились перед ханом на колени и поклонились ему до земли. Хубилай милостиво велел им встать и "принял их с честью, с весельями да с пиршествами".

    Великий хан после официального приема долго разговаривал с братьями Поло, он хотел разузнать обо всех их приключениях, начиная с того дня, как они много лет назад уехали с ханского двора. Затем венецианцы представили ему подарки и письма, доверенные им папой Григорием (и двумя робкими монахами, повернувшими назад), а также вручили сосуд со святым маслом, взятым по просьбе хана от Гроба Господня в Иерусалиме и бережно хранимым при всех превратностях и опасностях долгого пути с берегов Средиземного моря. Марко был занесен в список придворных.

    Юный венецианец очень скоро привлек к себе внимание Хубилая - это произошло благодаря уму и сообразительности Марко. Он заметил, как жадно воспринимал Хубилай всякие сведения о подвластных ему землях, об их населении, обычаях, богатствах; венецианец видел также, что хан не терпит, когда посол, выполнив все порученные дела, возвращается без каких-либо дополнительных сведений и наблюдений, добытых сверх инструкций. Хитро решив воспользоваться этим, Марко принялся собирать сведения, делая записи о каждом месте, в которое попадал, и всегда делясь своими наблюдениями с ханом.

    Согласно утверждению самого Марко, великий хан решил испытать его в качестве посла и направил в отдаленный город Караджан (в провинции Юньнань) - город этот был так далеко от Ханбалыка, что Марко "едва обернулся за шесть месяцев". Юноша справился с задачей блестяще и доставил своему владыке множество весьма интересных сведений. Рассказы Марко зачаровали великого хана: "В глазах государя этот благородный юноша обладал скорее божественным разумом, нежели человеческим, и любовь государя возрастала, <...> пока государь и весь двор уже ни о чем не говорили с таким удивлением, как о мудрости благородного юноши".

    Венецианец пробыл на службе у великого хана семнадцать лет. Марко нигде не раскрывает читателю, по каким именно делам направляли его в качестве доверенного лица хана Хубилая в течение долгих лет. Точно проследить его путешествия по Китаю невозможно.

    Марко сообщает о народах и племенах Китая и соседних с ним стран, об удивительных взглядах тибетцев на мораль; он описал коренное население Юньнани и других провинций.

    Очень интересна глава книги Марко, в которой он рассказывает о древнем обычае использования в качестве денег раковин каури, о крокодилах (Марко считал их змеями о двух ногах) и способах их ловли. Он рассказывает и об обычае юньнаньцев: если у них в доме останавливался красивый или знатный незнакомец или любой человек "с доброй славой, влиянием и весом", ночью его отравляли или умерщвляли иным способом. "Они убивали его не с тем, чтобы ограбить его деньги, и не из ненависти к нему", а для того, чтобы его душа оставалась в доме, где он был убит, и приносила счастье. Чем красивее и знатнее убитый, считали юньнаньцы, тем счастливее будет дом, в котором осталась его душа.

    В награду за преданность и в знак признания его административных способностей и знания страны Хубилай назначил Марко правителем города Янчжоу, в провинции Цзянсу, на Великом канале, близ его соединения с Янцзы.

    Учтя торговое значение Янчжоу и то обстоятельство, что Марко жил в нем долгий срок, нельзя не удивляться, что путешественник посвятил ему одну коротенькую главу. Заявив, что "господин Марко Поло, тот самый, о ком говорится в этой книге, три года управлял этим городом" (приблизительно с 1284 по 1287 год), автор скупо замечает, что "народ тут торговый и промышленный", что особенно много делают здесь оружия и доспехов.

    Венецианцы пользовались покровительством и великими милостями Хубилая, на службе у него они приобрели и богатство и власть. Но ханское благоволение вызывало по отношению к ним зависть и ненависть Врагов при дворе Хубилая у венецианцев делалось все больше и больше. Они боялись того дня, когда хан умрет. Стоило их могущественному покровителю "вознестись вверх" на драконе, как они оказались бы перед лицом врагов безоружными, а их богатства почти неизбежно обрекли бы их на гибель.

    И они засобирались в путь. Однако хан сначала не хотел отпускать венецианцев.

    Хубилай призвал к себе Марко вместе с его отцом и дядей, говорил им о своей великой любви к ним и просил, чтобы они обещали, побывав в христианской стране и у себя дома, вернуться к нему. Он приказал дать им золотую Дощечку с повелениями, чтобы по всей его земле им не чинилось задержек и всюду давалось продовольствие, он приказал снабдить их для безопасности провожатыми, а также уполномочил их быть его послами к папе, французскому и испанскому королям и к другим христианским владетелям.

    Великий хан приказал снарядить в плавание четырнадцать судов Суда, вероятно, стояли в Зайтоне (Цюаньчжоу), на них было по четыре мачты и столько парусов, что Марко дивился, как дивились и все средневековые путешественники, попадавшие на Дальний Восток.

    Пробыв много лет на службе у Хубилая, венецианцы вернулись на родину морем - вокруг Южной Азии и через Иран. Они сопровождали по поручению великого хана двух царевен - китайскую и монгольскую, которых выдавали замуж за ильхана (монгольского правителя Ирана) и его наследника, в столицу ильханов Тебриз. В 1292 году китайская флотилия двинулась от Зейтуна на юго-запад, через Чипское (Южно-Китайское) море Марко во время этого перехода услышал об Индонезии - о "7448 островах", разбросанных в Чинском море, но побывал он только на Суматре, где путешественники прожили пять месяцев. От Суматры флотилия перешла к острову Шри-Ланка мимо Никобарских и Андаманских островов. Шри-Ланку (как и Яву) Марко неправильно причисляет к "самым большим на свете" островам, но правдиво описывает быт шриланкийцев, месторождения драгоценных камней и прославленные жемчужные ловли в Полкском проливе. От Шри-Ланки корабли прошли вдоль Западной Индии и Южного Ирана, через Ормузский пролив в Персидский залив.

    Марко рассказывает также об африканских странах, прилегающих к Индийскому океану, которые он, по всей видимости, не посещал: о великой стране Абасии (Абиссинии, т. е. Эфиопии), о расположенных близ экватора и в южном полушарии островах "Зангибар" и "Мадейгаскар". Но он смешивает Занзибар с Мадагаскаром, а оба острова - с приморской областью Восточной Африки и потому дает о них много неверных сведений. Все же Марко был первым европейцем, сообщившим о Мадагаскаре. После трехлетнего плавания венецианцы доставили царевен в Иран (около 1294), а в 1295 году прибыли домой. По некоторым данным, Марко участвовал в войне с Генуей и около 1297 года во время морского боя попал в плен к генуэзцам. В тюрьме в 1298 году он продиктовал "Книгу", а в 1299 году был освобожден и вернулся на родину. Почти все сведения, приводимые биографами о его последующей жизни в Венеции, основаны на позднейших источниках, из которых иные относятся даже к XVI веку. Документов же XIV века о самом Марко и его семье до нашего времени дошло очень мало. Доказано, однако, что он доживал свой век как состоятельный, но далеко не богатый венецианский гражданин. Умер он в 1324 году.

    Подавляющее большинство биографов и комментаторов полагает, что Марко Поло действительно совершил те путешествия, о которых он говорит в своей "Книге". Однако до сих пор остается немало загадок.

    Как мог он во время своих путешествий "не заметить" грандиознейшего в мире оборонительного сооружения - Великой Китайской стены? Почему Поло, столько лет живший в северной столице Китая и побывавший во многих китайских городах, видевший, следовательно, многих китайских женщин, ни звуком не обмолвился о распространенном уже тогда среди китаянок обычае уродовать ступни ног? Почему Поло нигде не упоминает о таком важном и характерном для Китая продукте массового потребления, как чай? А ведь именно в связи с такими пробелами "Книги" и с тем, что Марко, несомненно, не знал ни китайского языка, ни китайской географической номенклатуры (за малыми исключениями), некоторые наиболее скептические историки в первой половине XIX века предположили, будто Марко Поло никогда не бывал в Китае.

    В XIV-XV веках "Книга" Марко Поло служила одним из руководств для картографов. Очень большую роль "Книга" Марко Поло сыграла в истории великих открытий Мало того, что организаторы и руководители португальских и первых испанских экспедиций XV- XVI веков пользовались картами, составленными под сильным влиянием Поло, но и само его сочинение было настольной книгой для выдающихся космографов и мореплавателей, в том числе для Колумба. "Книга" Марко Поло принадлежит к числу редких средневековых сочинений - литературных произведений и научных трудов, которые читаются и перечитываются в настоящее время. Она вошла в золотой фонд мировой литературы, переведена на многие языки, издается и переиздается во многих странах мира.

    Одорико Матиуш

    (ок. 1274 - 1331)

    Монах-францисканец и путешественник по Азии. В 1318-1330 годах в качестве миссионера предпринял большое путешествие по Азии. Первым из европейцев достиг Тибета.

    Первые достоверные и достаточно обстоятельные сведения о странах и народах Центральной Азии и Дальнего Востока начали поступать в Европу лишь в эпоху монгольских завоеваний. Эти сведения приносили купцы и католические монахи, которые по поручению папы римского и европейских монархов отправлялись во главе дипломатических миссий в ставку монгольских ханов в Каракоруме или к императорскому двору в Пекине.

    Эти миссии имели как политико-разведывательный, так и торговый характер, поскольку в руках монгольской феодальной верхушки находился контроль над важнейшими мировыми торговыми путями и, кроме того, накапливалась огромная военная добыча. В их ставки, превратившиеся в обширные рынки, спешили купцы-конкуренты со всех концов света, особенно из стран Ближнего и Среднего Востока, Южной и Юго-Восточной Азии.

    Для монахов и купцов, как известно, двери легче открывались, чем для других путешественников, поэтому их странствия завершались более или менее успешно. Многие из этих первопроходцев благодаря собранным ими ценным географическим сведениям вошли в историю познания Земли. Ореолом величайшего путешественника до эпохи Великих географических открытий окружено имя венецианского купца Марко Поло, на которого ссылаются авторы, занимающиеся историей географического изучения Земли.

    В их работах часто встречается и имя другого замечательного путешественника - Одорико Матиуша. Добытые им сведения о странах и народах Азии, очищенные от небылиц и неточностей, как и материалы Марко Поло, были использованы в последующем знаменитыми картографами, в том числе венецианцем Фра Мауро.

    Одорико Матиуш (Одерих Матиусси) родом чех. Родился он около 1274 года (по другим данным, на 12 лет позже) в деревушке Вилла-Нова близ города Порденоне в исторической области Фриули (ныне входит в состав итальянской провинции Удине). От этих названий произошли и другие два имени, под которыми он известен: Одорико Порденоне и Одорико Фриульский.

    Край, где родился Матиуш, в то время принадлежал Чешскому королевству и был больше связан со славянскими землями, чем с Италией. Отец будущего путешественника служил в местном гарнизоне, но сына привлекала деятельность проповедника христианства, и он вступил в ряды монашеского ордена францисканцев.

    Свою миссию в качестве странствующего проповедника Матиуш начал в 1316 году или чуть позже. Он не получил образования. В какой-то мере этим, быть может, и объясняется, что он часто принимал на веру небылицы и легенды. Склонен он был и к преувеличениям. Впрочем, и то и другое в определенной степени свойственно многим путешественникам средневековья. Но сознательных вымыслов у Одорико нет. Известный английский историк географических исследований Бейкер пишет, что если Одорико и пересказывал чьи-то побасенки, то отмечал и важные реальные факты. Потому-то работы его стали важнейшим документом того периода сношений Европы с Востоком.

    Маршрут Матиуша начался от стен Константинополя, тогдашней столицы Византийской империи, стоящей на трансперсидском торговом пути с конечным пунктом в Ормузе.

    От Константинополя Матиуш прошел к Трапезунду (ныне Трабзон на северо-востоке современной Турции) Миновав затем Эрзурум, Одорико попал в Тавриз (Тебриз в Иранском Азербайджане). Этот крупнейший в средние века азербайджанский центр произвел на чешского путешественника большое впечатление богатством и красочностью базаров, роскошью странноприимных домов, великолепием мечетей и медресе. Одорико называет Тавриз "лучшим городом на свете". Отмечая выгодное положение города на большом торговом пути, он говорит, что "весь мир шлет ему товары".

    Следующий пункт маршрута - город Кашан в центральной части Ирана, место, где изготовлялись удивительные по красоте изразцы, которыми до сих пор блещут самаркандские и бухарские памятники старины. От Кашана путешественник направился на юг Ирана к городу Персеполю (по-гречески "город персов"). Сооруженный в V-VI веках до н.э., он был когда-то известен роскошной царской резиденцией с многоколонными залами, великолепной парадной лестницей, на скульптурных рельефах которой были изображены народы, покоренные хеменидами.

    Дальнейший путь Матиуша пролегал в Багдад, тогдашнюю столицу одного из уделов державы Хулагидов, а затем в Ормуз, находившийся на берегу пролива, соединяющего Персидский и Оманский заливы Аравийского моря. Ормуз был главным пунктом торговых связей стран Среднего и Ближнего Востока с Индией. Одорико обращает особое внимание в этом шумном и пестром восточном городе на конструкцию кораблей, отмечая, что скреплены они только бечевками. "На одном из этих судов, - говорит путешественник, - я плыл сам и не мог там найти ни кусочка железа".

    Весной 1321 года Матиуш морским путем попадает в район Бомбея. "Индия, - записывает он, - оказалась не островом, а землей, сильно опустошенной татарами (монголами)". Попытка францисканца развернуть здесь проповедническую деятельность не увенчалась успехом. В Индии сосуществовали многие религии: мусульманство, активно поддерживаемое фанатичными правителями, брахманизм со свойственным ему жестоким ритуалом жертвоприношений и множество разных форм анимизма и идолопоклонства. Одорико поразил здесь обычай сожжения вдов с умершими мужьями. Местные христианские (несторианские) общины подвергались гонениям. Одорико вскоре покидает эти места, взяв направление на юг и затем вдоль Малабарского берега, известного своей торговлей перцем. Этот товар арабы вывозили отсюда в Аден. На Малабарском берегу Одорико опять встретил старые несторианские центры, но и здесь он убедился в бесполезности своей миссионерской деятельности.

    Всегда интересуясь природными особенностями, он отметил, что в здешних лесах водится множество хищных зверей и обезьян.

    Самую южную оконечность Индостанского полуострова путешественник обогнул на большом корабле, вмещавшем 700 человек. Заглянув попутно на Цейлон (Шри-Ланка), он направился затем к крупному индийскому портовому городу Мадрасу. Коромандельское побережье, где находится Мадрас, привлекало арабских, китайских и других торговцев, вывозивших отсюда ароматические травы, рубины, жемчуг. Местное население тоже находилось под властью монголов и с 70-х годов XIII века посылало им дань.

    Одорико привлекал в Мадрас прах апостола Фомы, которому он, как ревностный христианин, хотел поклониться. Любопытен в связи с этим рассказ Матиуша, представляющий собой яркую картину жизни и обычаев того времени. Над останками христианского святого "...высился храм с множеством кумиров, из которых один, исполинского вида, весь в золоте и драгоценных камнях, с богатейшим ожерельем, был поставлен на не имеющем цены престоле". Далее путешественник пишет: "Язычники поклоняются этому богу, лежат перед ним в пыли, колются острым оружием, чтобы сделать ему угодное; иные на коленях ползут из дому к удивительному идолу, жертвуя ему все, что только дорого. Раз в году славного кумира возят на колеснице. Впереди шествуют девственницы, богомольцы, прибывшие издалека, больные, певцы. Изуверы бросаются под колеса повозки и гибнут".

    Из Мадраса после 50-дневного плавания Матиуш прибыл на Большие Зондские острова. Он первым из европейцев упоминает Суматру. "Здесь я, - говорит Одорико, - начал терять из виду Полярную звезду, так как Земля ее заслоняла". Из этой фразы нетрудно понять, что нашу планету наблюдательный чешский путешественник средневековья представлял себе в виде шара.

    Суматру он миновал морским путем с восточной стороны и оказался в порту Семаранг на острове Ява. Он отметил пышную тропическую природу острова, роскошь построек местных владык.

    Далее на пути монаха-путешественника оказался Борнео (Калимантан), крупнейший из островов Большого Зондского архипелага. Рассказывая о нем, Одорико, в частности, подробно описывает саговую пальму, из густого клееобразного сока которой приготовляют "муку" и"другую пищу". Он говорит также о "духовых" ружьях, которыми пользуются на охоте жители острова (имеются в виду духовые трубки со стрелами).

    С Борнео Матиуш направляется в Индокитай, но долго там не задерживается. Снова долгий морской переход. И вот, наконец, сын Средиземноморья ступил на китайскую землю, высадившись, очевидно, в Макао.

    Уже с первых шагов на этой земле он обращает внимание на то, что она богата хлебом, вином, рисом, мясом, рыбой и другими продуктами. По широкой извилистой реке Жемчужной - рукаву дельты Сицзяна - он поднимается к Кантону (Гуанчжоу), одному из древнейших городов и важнейших портов страны. Долины Жемчужной и Сицзяна - густо заселенный сельскохозяйственный район.

    Гость из далекой Европы, считавший Венецию образцом большого города, был поражен размерами Кантона, который, по его оценке, в три раза больше Венеции. Монах наблюдает кипучую жизнь города и среди прочего отмечает: "Во всей Италии нет такого количества кораблей, сколько их в одном этом городе".

    Он сравнивает и другие города Южного Китая с итальянскими. "Величайшим городом в мире" называет Матиуш Ханчжоу (Катусай), подобно Венеции расположенный на берегу морского залива. "Город имеет 100 миль в окружности, - пишет Одорико, - и насчитывает более 12 тысяч мостов". В те времена этот крупнейший торговый и ремесленный центр Китая славился, в частности, шелками.

    На побережье Южного Китая Матиуша заинтересовал любопытный способ рыбной ловли с помощью бакланов - больших водоплавающих птиц. Привязанного веревкой баклана спускают на воду; тот ныряет, хватает рыбу, но проглотить ее не может, так как на шею ему надето узкое кольцо. Когда птица появляется на поверхности, улов у нее в буквальном смысле вытаскивают из горла.

    Озорико посетил ряд других больших городов Южного Китая, в том числе Нанкин. Отсюда по Великому каналу он добирается до Хуанхэ. "Река проходит через самую середину Китая, - пишет он, -и, когда разливается, производит громадные разрушения, подобно реке По у Феррары".

    По Великому каналу Матиуш прибыл в конечный пункт своего путешествия - Пекин, тогдашний Ханбалык (город хана). В Пекине он прожил три года, много узнал о Китае и китайцах нового, о чем не пишет даже Марко Поло. Он рассказывает, например, о том, что "признаком знатности у мужчин служат длинные ногти, а у красивых женщин... маленькие ножки, по этой причине матери, как только у них рождаются девочки, так сильно перевязывают им ступни, что те более не растут". Впервые Матиуш описал и судоходство на Великом канале.

    Вместе с другими католическими монахами, находившимися в Пекине, Матиуша по праздникам приглашали в императорский дворец. Наблюдая придворную жизнь, он отмечает, что у престола богдыхана, проявляющего большую веротерпимость, толпятся и молятся за него люди разных народностей и вероисповеданий - христиане, магометане, буддисты, даосисты, последователи Конфуция и другие. Но Одорико понимал, что дело не столько в веротерпимости хана, сколько в его хитрости. Окружая себя представителями покоренных народов, позволяя им молиться за "свыше данного владыку", формируя из них свою гвардию, делившуюся на подразделения по языку, происхождению и религии и тем самым разобщенную, великий хан обеспечивал прочность своего трона.

    Любопытна картина тронного заседания. Одорико говорит и о порядке его ведения, и о степени близости каждого человека из окружения богдыхана к своему владыке. Необычен блеск их одежд, головных уборов. Четыре секретаря, сидящие у ног Хубилая, тщательно записывают каждое его слово. Раболепно склоняется перед владыкой тысячная придворная толпа. В столице богдыхан живет лишь зимой. Летом же весь двор переселяется на север, в его родную Монголию.

    Есть у Одорико некоторые сведения об административном устройстве страны, средствах связи, организованной монгольскими правителями. Вся империя делится на 12 частей. Везде имеются подставы и гостиницы. Если донесение очень срочное, гонцы передвигаются на быстро бегающих верблюдах - дромадерах, а не на лошадях. Приближаясь к подставе, гонец трубит в рог, и из гостиницы сразу же выезжает следующий гонец. Таким образом, донесение доставлялось великому хану вместо месяца за один день. Приносили известия и скороходы Подставы для них располагались через каждые три мили. Скороходы носили пояса с колокольчиками, звон которых извещал об их приближении.

    В обратный путь Одорико отправился через провинции Шаньси, Сычуань и через Тибет - самое высокое и обширное в мире нагорье, отличающееся крайней суровостью климата. "Жители этой страны живут в шатрах из черного войлока", - пишет он, имея в виду кочевников-скотоводов. Одорико интересуют своеобразный быт и религия тибетцев - ламаизм, то есть северная ветвь буддизма, приближенного к местным, сходным с шаманскими верованиям. Его многое удивляет, вызывает в душе различные чувства Он, например, не может спокойно смотреть на то, что людей в Тибете не хоронят, как принято у христиан, а, разрубив на части, оставляют на съедение священным птицам - грифам.

    Одорико, по-видимому, посетил Лхасу (у него - Гота) - столицу Тибета, и если не был первым европейцем, побывавшим в ней, как считает английский исследователь Бейкер, то, по крайней мере, первым ее описал. Обобщая свои наблюдения о Лхасе, Одорико говорит: "Их главный город очень красив и построен весь из белого камня, а его улицы хорошо вымощены".

    Точных сведений о пути Одорико на родину из Тибета нет. Из-за преждевременной кончины он не успел ничего об этом рассказать. Предполагают, что он шел через Кабул (Афганистан), затем Хорасан (Северный Иран), Тебриз, а оттуда прежним маршрутом в Венецию. На родину он вернулся через четырнадцать с половиной лет "изнуренным и больным, человеком".

    В мае 1330 года Одорико продиктовал в Падуе собрату-монаху рассказ о своих путевых наблюдениях и приключениях, а в самом начале 1331 года поехал с незаконченным отчетом к римскому папе. Однако на пути 14 января в Удинесском монастыре он скончался. Здесь же, в монастыре, в присутствии множества людей его похоронили под алтарем как святого, хотя приобщили к лику святых значительно позже.

    Венецианский скульптор Филиппо де Санти изваял на его могиле мраморный памятник.

    Ибн Батута Абу Абдаллах Мухаммед

    (1304 или 1303 - 1377)

    Арабский путешественник и географ. Им составлено 69 карт, хотя и очень несовершенных, но имеющих огромное значение для суждения о географических понятиях того времени.

    Первое путешествие длилось 24 года (1325-1349). Описал путешествия по Египту, Аравии, Месопотамии, Сирии, Малой Азии, Ирану, Крыму, южным районам Руси, Средней Азии, Индии, Китаю, Испании, Западному и Центральному Судану.

    Ибн Баттута родился 24 февраля 1304 года. Он провел свои юные годы на африканском берегу Гибралтарского пролива в городе Танжере, история которого насчитывает несколько тысячелетий. Сведений о его детских и юношеских годах не сохранилось. Единственный источник - его книга "Путешествий" - сообщает отдельные, весьма скудные биографические сведения. Прежде всего, полное имя ибн Баттуты - Абу Абдаллах Мухаммед ибн Абдаллах ал-Лавати ат-Танджи, - как и все арабские имена, содержит ряд указаний на происхождение его владельца. Баттута был сыном некоего Абдаллаха, его собственного сына также звали Абдаллах. Нисбы указывают на этническое и географическое происхождение их носителя: первая от берберского племени Лавата, вторая - от города Танжера. Наконец, само имя "ибн Баттута" значит, что марокканец является потомком некоего Баттуты. Кроме того, к фамилии добавляется еще и лакаб (почетное прозвище) - шамсаддин, что значит "солнце веры".

    Учился ибн Баттута в родном городе. Начальное образование включало обучение чтению Корана, основам логики, арабской филологии, риторики и мусульманского права. Освоив эти дисциплины, молодой человек получил возможность продолжить занятия, посещая лекции богословов и ученых. Ибн Баттута, видимо, уже в молодые годы обладал весьма обширными знаниями в области традиционных мусульманских наук - богословия, права и т. д., так как еще в начале своих путешествий неоднократно исполнял обязанности кади - судьи. По возвращении из странствий он уже слыл большим знатоком юриспруденции: современники добавляли к его имени еще лакаб-факих, то есть весьма образованный законовед, хорошо разбирающийся в вопросах мусульманского права. Принадлежность к правоверному исламу до определенной степени определила мотивы и его первого путешествия - паломничество в священный город мусульман Мекку, и дальнейших странствий - желание повидать мусульманские святыни в других странах и вообще мусульманский мир.

    Ибн Баттута, несомненно, достаточно хорошо знал и науки светские, прежде всего литературу и искусство стихосложения и даже преподносил свои стихи правителям, на службе у которых находился. В большинстве случаев он появлялся в новых местах как богатый купец из далеких стран, чем сразу же обращал на себя внимание. Не лишенный и дипломатических способностей, он быстро приобретал влияние при дворах монархов и зачастую становился одним из фаворитов.

    Итак, Ибн Баттута 2 числа месяца раджаба 725 года хиджры мусульманского лунного календаря (14 июня 1325 года) пустился в путь с намерением совершить паломничество (хадж) в Мекку и побывать на могиле Мухаммеда в Медине. "Я отправился в одиночестве, - пишет он, - без товарища, дружба которого развлекала бы меня в пути, без каравана, к которому мог бы присоединиться; меня побуждала решимость, и сильное стремление души, и страстное желание увидеть благородные святыни. Я твердо решил расстаться с друзьями - мужчинами и женщинами, покинуть родину, как птицы покидают свои гнезда. Родители мои были еще тогда в узах жизни, и я, так же как и они, перенес много скорби, покинув их; было мне тогда двадцать два года".

    Но поехал ибн Баттута не прямым путем. Дорога его проходила через важнейшие центры африканского побережья Средиземного моря. Первый этап путешествия охватывал северные районы территорий нынешних арабских государств Северной Африки - Марокко, Алжира, Туниса, Ливии, Египта - и завершался в Каире.

    Чем дальше на восток от Танжера, тем более богатые города встречались на пути ибн Баттуты. Его, как правоверного мусульманина, прежде всего, интересовало все, что так или иначе связано с исламом. Христиан он старался избегать.

    В Тунисе ибн Баттута присоединился к каравану паломников, следовавшему в Мекку. Пилигримы сразу же обратили внимание на глубокие познания молодого танжерца в мусульманских науках, избрав его своим кади. Когда караван достиг Сафакуса, ибн Баттута заключил брачный контракт с дочерью одного тунисца, но вскоре, на пути из Туниса в Александрию, развелся с ней и женился на дочери одного из паломников. Мусульманская религия разрешает правоверным иметь одновременно не более четырех жен и неограниченное количество наложниц и рабынь. Развод совершался довольно просто: достаточно трижды произнести слова: "Я с тобой развожусь".

    Весной 1326 года караван прибыл в Александрию, крупнейший город Средиземноморья. Затем караван направился в Каир. Огромный город буквально ослепил своим блеском ибн Баттуту. Величественный Нил, прекрасные дворцы и мечети. Осмотрев достопримечательности Каира и его окрестностей, а также подробно ознакомившись с системами государственного и местного управления и судопроизводства в Египте, ибн Баттута отправился дальше на юг, к побережью Красного моря, чтобы оттуда через море добраться до Аравии. Караван, в составе которого он следовал, благополучно добрался до первого порога на Ниле и, повернув на восток, прибыл в порт Айзаб.

    Здесь неожиданное препятствие заставило ибн Баттуту изменить намеченный маршрут: переправиться через Красное море оказалось невозможным из-за военных действий между египетскими войсками и восставшими бедуинскими племенами. Пришлось возвращаться тем же путем в Каир.

    Неудача не обескуражила ибн Баттуту и его спутников. К цели их путешествия - Мекке - можно было попасть и северным путем, через Малую Азию, Палестину и Сирию. Пилигримы решили добраться до Дамаска и там присоединиться к большому каравану паломников, который ежегодно отправлялся оттуда в Мекку. Вынужденное изменение маршрута давало возможность осмотреть еще и многочисленные "святые места" и исторические памятники Сирии и Палестины.

    Ибн Баттута описывает все посещенные им древние города от Хеврона и Иерусалима до Халеба и Дамаска. Он посетил Газу, Тир. Миновав Хаму - "город, окруженный со всех сторон садами", ибн Баттута добрался до небольшого городка Маарра, прославленного тем, что в нем родился знаменитый арабский поэт Абуль-Аль ал-Маарри. Побывал путешественник и в древнем Баальбеке-Небеке - "одном из наипрекраснейших городов Сирии. Нет другого такого места, столь изобилующего вишнями, различными сладостями, тканями, деревянной посудой и ложками, которые делают местные жители".

    Дамаск поразил ибн Баттуту так же, как он поражал и всех других путешественников, побывавших в этом городе. "Красота его превыше красоты всех других городов", - пишет он. Особенно ибн Баттута отмечает мечеть Омейядов. Длина ее превышала сто пятьдесят метров, ширина - сто метров. Одновременно в ней могут совершать молитву несколько тысяч верующих. Недаром средневековые арабские авторы называли мечеть Омейядов "четвертым чудом света". Здание мечети было богато украшено золотом, драгоценными камнями, редкостными мраморными плитами, глазурованными образцами и великолепной многоцветной мозаикой с позолотой.

    Правда, в городе свирепствовала чума. Если верить путешественнику, ужасный бич ежедневно уносил в могилу до двадцати тысяч человек.

    В Дамаске ибн Баттута женился в третий раз и в сентябре 1326 года в составе каравана паломников направился Мекку. Вскоре караван благополучно достиг священного города. "Мекка, - сообщает путешественник, - большой город прямоугольной формы, построенный на дне долины, которая окружена со всех сторон горами. Следовательно, каждый, кто достигает Мекки, видит город прежде, чем войдет в него".

    Долг каждого правоверного мусульманина - хотя бы раз в жизни побывать на родине основателя ислама Мухаммеда, в "матери городов" Мекке, и прикоснуться устами к священному черному камню. Паломничество, или хадж - одна из пяти основных обязанностей мусульман.

    Войдя в Мекку, паломники направляются к ее главной мечети Бейт Аллах (Дом Бога), куда ведут все улицы города. Несколько десятков каменных ворот открывают путь во двор мечети. В центре его находится Кааба (от арабского "куб"). Здесь паломники целуют черный камень в стене Каабы: в судный день он должен возвестить, кто из совершавших хадж целовал его "праведными устами". Поцеловав черный камень, паломник семь раз обходит вокруг Каабы, затем совершает ритуальный пробег между расположенными в ста шагах от нее холмами Сафа и Марва (Агарь, мать Исмаила, семь раз пробежала между ними в поисках воды для сына) и пьют воду из колодца Земзем. "Купол колодца Земзем расположен напротив черного камня, - пишет ибн Баттута, - внутри он выложен белым мрамором. Отверстие благословенного колодца находится посредине купола и отделано мрамором и свинцом. Рассказывают, что вода в нем находится на глубине одиннадцати саженей и прибывает на каждую пятую ночь".

    Далее начинается самая ответственная часть хаджа. Паломники поднимаются на гору Арафат, возвышающуюся в семи часах пути от Мекки. На этой горе, согласно легенде, Адам и Ева встретились после грехопадения. В Мине бросают камешки в "дьяволов" - трех бывших идолов. 9-го зульхиджжа слушают трехчасовую праздничную молитву, затем отправляются в Муздальфу (в нескольких километрах от Арафата) и там слушают проповедь мекканского имама, после чего поздравляют друг друга со званием хаджи. На следующий день начинается праздник курбан-байрам, длящийся три дня.

    Как истинный мусульманин, ибн Баттута посетил и второй священный город - Медину, где похоронен пророк Мухаммед, ибо "молитва, вознесенная к Аллаху в Медине, стоит тысяч молитв, - произнесенных в другом городе". После изнурительной мекканской жары паломники сразу же почувствовали справедливость арабской поговорки, приписываемой Мухаммеду: "Терпеливо перенесший зной Мекки и холод Медины заслуживает награды в раю".

    Ибн Баттута, слышавший немало рассказов о богатых городах Ирака и Ирана, о замечательных дворцах и мечетях, библиотеках, старинных книгах и выдающихся ученых, снова отправляется в путь, к берегам Тигра и Евфрата, а затем дальше на восток, в Иран.

    История, воплощенная в камень, проходила перед ибн Баттутой по мере того, как он переезжал из города в город. Басра поражала бесчисленным множеством купцов и моряков, приезжавших сюда. Путешественник увидел здесь купцов, которые плавали в далекие страны и привозили оттуда пряности, шелк, золото, черных и белых рабов.

    Но самым замечательным городом средневекового Ирака был Багдад. Севернее Багдада расположился Мосул, чье название (от арабского "связывать", "соединять") объясняется его ролью торгового моста между Востоком и Западом. "Мосул опоясан двумя крепкими стенами, - рассказывает ибн Баттута, - с многочисленными башнями, расположенными близко друг от друга. Ни в каких других городах не видел я подобных стен, кроме столицы Индии Дели. Мосул имеет много предместий с мечетями, банями, постоялыми дворами и базарами".

    Неподалеку от Басры, на противоположном берегу Шатт-эль-Араб, расположился Абадан, один из крупнейших портов современного Ближнего Востока. В XIV веке, по свидетельству ибн Баттуты, он был еще "не более чем большой деревней". Далее на север и восток лежали цветущие города Ирана - Шираз, Исфахан, Мешхед, Нишапур. Персидские города приводили в изумление своей красотой и богатством всех средневековых путешественников, побывавших здесь.

    Нишапур ибн Баттута называет "маленьким Дамаском". Товары из этого города вывозили во многие страны Востока.

    Новый маршрут ибн Баттуты пролегал по древним арабским морским путям, хорошо известным жителям Аравии с давних времен. Он последовательно побывал во всех крупнейших гаванях Аравии и побережья Восточной Африки, проделав путь, по которому в течение нескольких столетий плавали арабские торговые суда.

    Посетив шиитские святыни и древнейшие города Ирана и Месопотамии, ибн Баттута во второй раз отправился в Мекку. Там, из-за сразившей его болезни, он был вынужден прожить около двух лет. Оправившись от недуга, неутомимый странник собрался в путь, пролегавший теперь преимущественно по морю.

    Из Мекки он добрался до Джидды - морских ворот "священного города",известной также несколькими достопримечательностями, почитаемыми мусульманами. К востоку от города расположен холм длиной шестьдесят метров. Согласно преданию, здесь покоится тело "матери всех живущих" - Евы. Отсюда и название города Мадинат ал-Джидда - "город Праматери". Сев на корабль, ибн Баттута переправился через Красное море и, совершив небольшое путешествие по суше, прибыл в старинный суданский порт Суакин. Согласно легендам, царь Соломон построил здесь мощную крепость и заточил в ней непокорных джиннов. Отплыв из Суакина, ибн Баттута вновь пересек Красное море и высадился в Северном Йемене, проследовав, таким образом, по маршруту, которым собирался первоначально попасть в Мекку.

    В Йемене он осмотрел древние города Забид, Таиза, Сану. "Забид - большой и людный город, - пишет ибн Баттута, - полный пальмовых деревьев, рощ и ручьев. Он воистину самый прекрасный город Йемена. Жители его отличаются хорошим настроением, правдивым характером и красивой внешностью, особенно здешние женщины, которые необычайно красивы".

    Таиза, "столица правителя Йемена", также восхитил путешественника своей красотой, но жители столицы ему не понравились из-за их "презрительности и невоспитанности". Из Таиза ибн Баттута отправился в Сану - древнюю столицу страны.

    Наконец, ибн Баттута достиг Адена, который средневековые путешественники называли "первым рынком Аравии". Отсюда началось плавание вдоль Восточного берега Африки до Мозамбикского пролива. Следуя сомалийским берегом, корабль остановился в Могадишо, важном торговом центре Восточной Африки. "У жителей есть множество верблюдов, которых они ежедневно режут сотнями. У них также много баранов, и они богатые торговцы. В Могадишо делают прекраснейшие ткани, которые вывозят в Египет и другие страны".

    В стране берберийцев он познакомился с нравами и обычаями местных племен, после чего переплыл Красное море и, следуя вдоль Аравийского берега, прибыл в город Зафар, лежащий на берегу Индийского океана. Здесь он встретил великолепную растительность: бетель, кокосовые пальмы и другие деревья образовывали роскошные леса.

    Дальнейший путь ибн Баттуты проходил вдоль берегов Восточной Аравии и Южного Ирана - районов, где располагались крупнейшие средневековые арабские порты.

    Во времена ибн Баттуты роль крупнейшего порта Персидского залива перешла к Хормузу (Ормуз). "Земля - кольцо, а Хормуз - жемчужина в нем", - говорили арабы. Путешественник рассказывает, что в порту Хормуза можно было встретить купцов из Индии, Китая и других стран, которые снабжали своими товарами Иран, Фарс и Хорасан. Со всех товаров, за исключением золота и серебра, взималась пошлина в размере одной десятой части их стоимости. В городе жили купцы различных национальностей, но все они находились под покровительством властей, поэтому Хормуз часто называли "обителью безопасности".

    Ибн Баттута посетил еще несколько городов южного Ирана, в том числе и крупнейший морской порт Лар, а затем отправился на Бахрейн - остров, славившийся своим жемчугом. "Место ловли жемчуга, - пишет странник, - расположено между городами Сираф и Бахрейн в тихом заливе, подобном широкой реке. В апреле и мае прибывает сюда большое количество лодок с ловцами жемчуга и персидскими купцами. Перед каждым нырянием в воду ловцы жемчуга надевают маску из черепашьего панцыря, из которого также делают клещи, служащие для зажимания ноздрей. Затем обвязываются шнуром и ныряют в воду. Ловцов различают по длительности пребывания под водой, некоторые из них в состоянии пробыть под водой (в течение дня) час, два и даже больше".

    Путешествие "по следам Синдбада-морехода" ибн Баттута завершил, высадившись на Аравийское побережье Персидского залива в Эль-Хасе. Отсюда он снова двинулся в путь, пересек пустыни Аравии, в третий раз совершил паломничество в Мекку и знакомым уже путем добрался до Каира.

    Но ибн Баттута продолжает свои удивительные путешествия. Пытливый и наблюдательный путешественник, он одержим жаждой повидать все новые и новые страны. Марокканец проходит огромные расстояния, преодолевая моря, реки и горные цепи. Повсюду за ним следует караван с "чадами и домочадцами" в лице жен, наложниц, рабов и рабынь, нагруженный тюками с товарами. В каждый новый город он прибывает как богатый купец из далеких стран, ведет там торговые сделки, а иногда и задерживается на некоторое время, поступая на службу к местному правителю.

    Целью нового путешествия стала Золотая Орда. Достичь ее можно было, пройдя через Сирию и Малую Азию к берегам Черного моря, а затем, добравшись морем до Крыма, через Причерноморские степи.

    Ибн Баттута направился к Каиру, оттуда - в Сирию, в Иерусалим, Триполи, Анатолию, где единоверцы оказали ему радушный прием. В Малой Азии ибн Баттута посетил крупнейшие города - Конью, Сивас, Денизли и Синоп, поразившие его великолепием своих дворцов, мечетей и базаров. В Эрзуруме ему показали метеорит весом в 620 фунтов.

    Из Синопа, сев на корабль, он направился в генуэзскую колонию Кафа (нынешняя Феодосия). Здесь ему пришлось сблизиться с христианами, взаимоотношений с которыми он старательно избегал во время предыдущих странствий. В Кафе, бывшей тогда христианским центром Крыма, он впервые услышал колокольный звон. Ибн Баттута считал Кафу портом мирового значения, но все же главным портом Крыма называл Судак, причисляя его к одной из "пяти гаваней мира".

    Ибн Баттута осмотрел почти весь Крым, а затем через Солхат (Старый Крым), служивший местопребыванием золотоордынского наместника, и причерноморские, или так называемые кыпчакские, степи направился к берегам Волги, в Астрахань. Волга искренне изумила его, как "одна из великих рек на свете". Астрахань была основана монголами в дельте Волги рядом с древним городом Итиль. Арабы и персы называли ее Хаджжи-Тархан. По объяснению ибн Баттуты, название это дано по имени жившего здесь мусульманского святого паломника в Мекку. Правда, эта версия кажется маловероятной. Скорее Хаджжи-Тархан - арабизированная форма тюрко-монгольского названия.

    Из Астрахани по льду замерзшей Волги ибн Баттута достиг столицы Золотой Орды. Эта часть путешествия представляет особый интерес для исследователей, так как содержит подробнейшее описание состояния Золотой Орды в XIV веке. Ее столицей был Новый Сарай, один из красивейших городов Востока. Жилые дома, лавки купцов и ремесленников, бани стояли вплотную друг к другу, так что не оставалось пустых, не застроенных мест. Здесь же находился и большой дворец - зимняя резиденция хана Узбека.

    В это время одна из жен хана собиралась навестить своего отца, константинопольского императора. Ибн Баттута не преминул воспользоваться оказией, чтобы посетить Европейскую Турцию. Он добился разрешения присоединиться к свите. Жена хана, греческая княжна, отправилась в путь в сопровождении десяти тысяч человек. Прием, оказанный им в Константинополе, был великолепен, колокола гремели с такой неистовой силой, что, казалось, "даже горизонт колеблется от этого звона".

    Эта поездка дала возможность ибн Баттуте не только посетить столицу Византии, но и побеседовать с ее императором Андроником III, который в результате войн потерял большую часть владений в Малой Азии.

    Из Нового Сарая ибн Баттута совершил также путешествие на север. В Астрахани и Сарае ибн Баттута слышал много удивительных рассказов о лежащем далеко на севере богатом городе Булгар. "И я захотел совершить поездку туда, - пишет он, - дабы самому удостовериться в услышанном, увидеть короткую ночь в одно время года и короткий день - в другое".

    Булгар был одним из главных городов Волжской Булгарии - средневекового феодального государства, существовавшего в Нижнем и Среднем Прикамье в VIII- XV веках. Местные купцы вели обширную торговлю с Русью, Закавказьем, Средней Азией и даже Китаем. В Булгар приезжало много купцов из стран Европы и Азии. Большим спросом у иноземных купцов пользовалась пушнина, доставлявшаяся в Булгар с севера. "Мех горностая - самый красивый из всех, - замечает ибн Баттута, - в Индии за одну шкурку платят тысячу динаров, что соответствует 250 марокканским динарам" (один динар содержал 4, 25 грамма золота). Соблазн отправиться за пушниной был настолько велик, что ибн Баттута составил уже маршрут путешествия на Печору. Но, видимо, благоразумие и осторожность взяли верх: он все-таки "уклонился от этого предприятия из-за большой опасности..." Впрочем, некоторые исследователи утверждают, что он все-таки побывал на севере, хотя это и не нашло подтверждения в записках.

    Пробыв несколько дней в Булгарии, странник возвратился в Новый Сарай, а оттуда через бесплодные пустыни Туркестана направился в Хорасан, а затем в Бухару, полуразрушенную после нашествия Чингисхана. В Бухаре особенно поразил его своими размерами мавзолей Сейф ад-Дина Бахарзи.

    Некоторое время спустя ибн Баттута появляется в Самарканде, произведшем на него весьма благоприятное впечатление, а потом в Балхе, куда он мог попасть, только преодолев Хорасанскую пустыню. Город Балх был опустошен и разрушен, так как через него прошли татарские полчища, а потому ибн Баттута не стал там задерживаться. Задумав вернуться на запад, на границу Афганистана, он должен был пробраться через гористую страну Хузестан. Мучительные трудности не остановили отважного араба. Не только терпение, но и удача помогли ему добраться до города Герата. Это был самый дальний пункт, достигнутый путешественником на западе. Отсюда он решил повернуть к востоку и продвигаться до крайних пределов Азии у берегов Тихого океана. Если бы ему это удалось, он превзошел бы своими исследованиями самого Марко Поло.

    Не делая по пути длинных остановок, он вскоре достиг великой реки Инд, которая явилась как бы символом завершения еще одного этапа путешествий. Дальше лежала Индия, сказочно богатая страна, рассказы о которой можно было услышать во всех городах Ближнего Востока.

    Правитель Мултана Кутб ал-Мулк с почетом встретил богатого арабского купца, побывавшего в далеких странах. Ему были оказаны самые высокие почести, какие подобают человеку почтенному и уважаемому. В знак особого расположения Кутб ал-Мулк пригласил купца к себе во дворец. Ибн Баттута "преподнес ему раба, коня, немного изюма и миндаля: самые ценные подарки для жителей этой страны, поскольку изюм и миндаль сюда доставляют из Хорасана".

    Сорок дней пути из Мултана в Дели превратились для ибн Баттуты в увеселительную прогулку. "Придворный эмира и проводник, сопровождавшие нас, взяли с собой из Мултана двадцать поваров. Они ночью выезжали к следующей нашей стоянке, чтобы приготовить пищу и все необходимое". В Дели путники прибыли в сентябре 1333 года. В те времена город был столицей обширного султаната, распространившего свою власть на значительную часть полуострова Индостан.

    Ибн Баттута попал в Дели в самый разгар бурной деятельности султана и смог лично наблюдать многие из его начинаний и их последствия. Так, одним из проектов Мухаммед-шаха была замена металлических денег штампованными кожаными, что привело к почти полному банкротству казны. Следующее мероприятие заключалось в перенесении столицы из Дели в Даулатабад (бывший Девагири): прежняя столица была расположена слишком далеко от южных границ страны. Все делийцы должны были переселиться в новую столицу. "Сумасшедший царь, - пишет ибн Баттута, - приказал обыскать весь город, чтобы выяснить, не спрятался ли кто-нибудь в своих домах. После длительных поисков удалось обнаружить двух стариков, один из которых оказался слепым, а другой хромым..."

    Но иногда на этого тирана находило великодушие. Арабский путешественник прибыл к нему в одну из таких счастливых минут и был принят весьма благосклонно. Ибн Баттута приобрел большое влияние на султана Мухаммед-шаха и вскоре был назначен на пост кади, получив земли и денежные доходы, связанные с этой должностью. Служба при дворе давала возможность ближе ознакомиться со всеми особенностями жизни султаната и его правителя.

    Вскоре, однако, тиран заподозрил ибн Баттуту в заговоре. Так ибн Баттута посетил некоего отшельника шейха Сахаб ад-Дина, жившего в пещере неподалеку от столицы. Ходили слухи, что отшельник сам выкопал для себя эту пещеру, и ибн Баттута не мог удержаться, чтобы не осмотреть ее. Но вскоре шейх попал в немилость к султану и оказался в тюрьме. Вслед за ним под стражу попали и все, кто посещал его, в том числе и ибн Баттута. "Султан приказал четырем рабам сторожить меня. Если он бывал недоволен кем-либо, то этот человек редко оставался в живых..." Впрочем, после смерти шаха, последовавшей через две недели, султан выпустил ибн Баттуту из-под стражи.

    Чтобы избежать гнева Магомета, ибн Баттута вынужден был оставить свою должность и сделался факиром. Но Магомет неожиданно сменил гнев на милость - и назначил ибн Баттуту посланником в Китай.

    В 1342 году ибн Баттута отправился во главе посольства Мухаммед-шаха в Китай. В сопровождении двух тысяч всадников он повез подарки китайскому императору. Ибн Баттута никак не рассчитывал на встречу с повстанцами. Между тем индийцы напали на его конвой, а самого ибн Баттуту дочиста ограбили и взяли в плен. Связанного по рукам и ногам, его увезли в неизвестном направлении. Однако он не потерял присутствия духа и, воспользовавшись первой возможностью, совершил смелый побег. Он скитался в течение семи дней, пока не встретил, наконец, одного негра, который привез его в Дели, ко двору императора.

    Магомет, узнав о злоключениях ибн Баттуты, снарядил новую экспедицию, которая на сей раз благополучно миновала мятежные области и достигла Малабарского берега. Через некоторое время ибн Баттута вступил в Каликут. Здесь он оставался три месяца в ожидании благоприятного ветра. Этой невольной остановкой путешественник воспользовался для изучения морской торговли китайцев, посещавших этот город. Он с восхищением говорит о китайских джонках, о "плавучих садах", в которых китайцы выращивают имбирь и овощи и т. п.

    Наконец, задул попутный ветер. Ибн Баттута нанял тридцать джонок и нагрузил на них подарки для китайского императора. Но разыгравшаяся ночью буря разбила все суда, и дары Магомета пошли на дно. По счастливой случайности, сам ибн Баттута находился в ту ночь на берегу, желая присутствовать на утреннем богослужении в мечети. Из всех богатств уцелел только один коврик, на котором он молился. После этой второй катастрофы ибн Баттута уже больше не рискнул предстать пред властителем Дели. Он отправился через Каулем в Хинаур, поступил на службу к тамошнему правителю и вскоре даже принял участие в покорении Сингапура, предпринятом хинаурским султаном. Поправив свои финансовые дела, марокканец снова прибыл в Каликут, а оттуда "решил предпринять путешествие на Мальдивские острова, о которых много слышал". Здесь он пробыл около полутора лет.

    В какой бы стране ибн Баттута ни побывал, он обязательно описывал местных женщин. Марокканец искренне восхищается женщинами там, где находит их лица прекрасными, фигуры стройными, а манеры - приятными. Арабский путешественник женился на трех женах. Местная королева обратила внимание на ибн Баттуту и назначила его судьей. Однако великий визирь, завидовавший популярности араба, начал строить против него козни. Ибн Баттуте снова пришлось бежать. Он надеялся добраться до Коромандельского берега, но ветры отнесли его судно к острову Цейлон.

    Здесь ибн Баттута был принят с большим почетом. О богатстве этого острова было известно далеко за его пределами. Ибн Баттута увидел на Цейлоне множество драгоценных камней: "На лбу белого слона я видел семь рубинов, каждый из которых был больше куриного яйца, а у султана Аири Сакарвати - ложку из драгоценного камня величиной с ладонь, в которой находилось масло алоэ. Я был очень удивлен, но он сказал мне: "Есть у нас вещи и большей величины".

    Путешественник с интересом описывает "летающих пиявок", которые якобы водятся на деревьях или в высокой траве около воды и бросаются на людей. Впиваясь в людей, они высасывают большое количество крови. Единственным оружием против этих пиявок служит лимонный сок. Но, пожалуй, самое сильное впечатление на ибн Баттуту произвело восхождение на священную гору Серендиб или Адамов Пик, на вершине которой он смог увидеть "...след ноги нашего глубокочтимого отца Адама". На одном из склонов было вырублено подобие ступеней, по бокам которых на железных стержнях были укреплены цепи. Эта дорога вела к высокой черной скале, на которой и находился "след Адама", длиной более полутора метров и шириной около восьмидесяти сантиметров. Созданный природой гигантский "след" издавна привлекал на Адамов Пик массу паломников различных вероисповеданий - мусульман, буддистов и индуистов.

    Ибн Баттута принимает на веру и другие легенды. Он сообщает, например, что значительную часть населения острова составляют большие бородатые обезьяны, которые подчиняются своему королю - павиану, увенчанному короной из древесных листьев.

    С Цейлона ибн Баттута снова возвратился на Малабарский берег, попав при этом еще раз в кораблекрушение. Довольно длительное время он жил в Мадуре, а затем в хорошо знакомом ему Каулеме. Во время плавания из Каулема в Каликут судно, на котором находился ибн Баттута, подверглось нападению пиратов "Они яростно сражались с нами и одержали победу. Они отняли все, что у меня было и что удалось мне сберечь на черный день, забрали жемчуг и драгоценные камни, подаренные мне правителем Цейлона, платье и дорожные припасы, не оставив даже ничего из одежды, кроме штанов". В таком плачевном виде неутомимый путешественник прибыл в Каликут, а оттуда отправился на Мальдивские острова.

    Благодаря помощи нескольких купцов из Дели, которые узнали ибн Баттуту и подивились его необыкновенной судьбе, он опять снарядился в дальний путь.

    В Бенгалии его восхитили естественные богатства страны. За время недолгого пребывания ибн Баттута со свойственной ему наблюдательностью подметил наиболее характерные черты в жизни этой страны. "Нигде во всем мире не видел я более низких цен, чем здесь, и. тем не менее, это страна несчастья; жители Хорасана называют ее "адом, полным богатств".

    После путешествия в горы Кхаси, расположенные у границы Тибета, ибн Баттута сел на корабль, отплывавший на Суматру. Принятый с почетом местным королем, он воспользовался его щедротами, которые помогли собрать необходимые средства для поездки в Китай.

    В 1342 году он прибыл в Китай. Морской путь в Китай, по которому плыл ибн Баттута, проходил вдоль западного побережья Малакки, затем через город Палембанг на Восточной Суматре, устье реки Меконг, остров Пуло-Кондор, страну Чампа (Тьямпа) в Восточном Индокитае, Ханой и, наконец, Гуанчжоу и Зейтун.

    После пребывания в течение нескольких месяцев в Индокитае, скорее всего в Чампе, ибн Баттута сел на китайскую джонку и прибыл на ней в Зейтун. Пробыв там некоторое время, он совершил недолгую поездку в Гуанчжоу, затем снова вернулся в Зейтун и оттуда отправился через Ханчжоу в Пекин. Из Пекина на речных судах он вновь возвратился в Зейтун, завершив, таким образом, странствия по Китаю.

    Зейтун (Цюаньчжоу), расположенный на западном берегу Тайваньского пролива, в средние века был важным торговым портом, через него проходил путь китайцев за границу и иностранцев в Китай. "Порт Зейтуна один из крупнейших в мире, вернее, самый крупный, - пишет ибн Баттута. - Я видел в нем около ста больших джонок, не считая бесчисленного количества маленьких".

    Ибн Баттута побывал во многих городах этой обширной империи, изучая обычаи китайцев, их промышленность и торговлю. Правда, до Великой стены на севере Китая он так и не добрался, хотя упоминает о ней в своем сочинении, называя эту стену "препятствием Гога и Магога". Переходя от одного места к другому, он посетил, между прочим, провинцию Шаньси, состоявшую из шести укрепленных городов, и прожил там довольно долгое время. Случай дал ему возможность присутствовать на похоронах одного хана, который был погребен вместе с четырьмя рабами, шестью фаворитами и четырьмя лошадьми.

    Однако путешествие не произвело на него такого впечатления, как странствия по Ирану или Индии. "Китай мне не понравился, хотя в нем и есть много прекрасного, - сетует он. - Я был очень опечален царящим там неверием... Если я встречал там мусульманина, то радовался встрече с ним, как с членом своей семьи или родственником..." Марокканец по-прежнему наблюдателен. В частности, он отмечает, что житель страны, достигнув пятидесятилетия, может не работать, а после шестидесяти лет на них уже не распространяются законы о наказаниях за различные правонарушения.

    Совершив путешествие на речных судах, ибн Баттута снова прибыл в Зейтун, где "застал джонки, готовые плыть в Индию". На одной из таких джонок он и покинул берега Китая. Спустя два месяца путешественник прибыл на Суматру. Пробыв там около двух месяцев, он сел на другое судно и через сорок дней плавания был уже в Каулеме. Оттуда он добрался до Каликута и еще через двадцать восемь дней, весной 1347 года, прибыл в аравийский порт Зафар. Дальнейший его путь пролегал по знакомым ему местам через Иран, Месопотамию, Сирию и Египет в Мекку. Совершив четвертое паломничество, он отправился в Палестину, где оказался свидетелем ужасной эпидемии чумы 1348 года. Здесь, по-видимому, до него дошли слухи о тех благоприятных переменах, которые произошли на его родине - о расцвете Марокко в правление султана Абу Инана. Уже в апреле 1349 года сильное желание увидеть родные места побудило ибн Баттуту пуститься в обратный путь. Дойдя до Туниса, он несколько изменил маршрут, не удержавшись от соблазна побывать на острове Сардиния, находившемся тогда под властью короля Арагона. Это небольшое путешествие окончилось довольно печально - нападением пиратов и очередным ограблением марокканского странника. Вернувшись снова на африканский берег, он благополучно добрался через Тлемсен в Тазу, где услышал известие о смерти матери, а оттуда, в ноябре 1349 года, - в Фес.

    Вернувшись на родину, ибн Баттута остался на службе у султана Абу Инана. Человек, рассказывающий удивительные вещи, не мог не заинтересовать султана. Конечно же, его присутствие при дворе могло очень оживить собрания ученых мужей и литераторов, которые часто устраивал султан. Вряд ли кто из мусульманских владык мог похвастаться тем, что у него на службе находится человек, объехавший без малого весь мир.

    Кроме того, ибн Баттута имел большой опыт в дипломатии: повелитель Золотой Орды посылал его с важной миссией в Константинополь, несколько лет он служил при дворах индийских государей, направлялся в Китай по поручению делийского султана. Несколько лет спустя, летописец так скажет о его пребывании при дворе султана: "И среди тех, кто прибыл к высоким вратам Феса и перешел по лужам стран к его вздымающемуся морю, был шейх, факих, путешествователь надежный, правдивый, проехавший земли, пронизавший климаты вдоль и ширь, Абу Абдаллах Мухаммед, известный как ибн Баттута, славный в странах Востока как Шамс ад-дин ("Солнце веры"). Он обошел землю, поучаясь, и прошел по городам, испытуя: он исследовал разделения народов и углублялся в деяния арабов и иноземцев. Затем он водрузил посох скитаний в этой высокой столице".

    В 1351 году ибн Баттута снова отправляется в путь. С дипломатической миссией он направляется в Гранаду, столицу последних арабских владений в Испании. А в следующем году султан Абу Инан пожелал узнать о возможностях расширения торговли с западноафриканскими странами.

    18 февраля 1352 года ибн Баттута оставил Фес, чтобы совершить свое последнее путешествие. Первым важным пунктом на пути к Нигеру был город Сиджилмаса, цветущая столица оазиса Тафилалет. Расположенный на краю величайшей пустыни мира Сахары, в трехстах километрах южнее Феса, этот город был в средние века крупнейшим торговым центром, не уступавшим Фесу или Марракешу.

    Любопытно, что в Сиджилмасе ибн Баттута гостил несколько дней у некоего ал-Бушри, с братом которого, уроженцем марокканского города Сеуты, он встречался в Китае.

    Прежде чем достичь берегов Нигера, ибн Баттута прошел через несколько оазисов, расположенных в самом сердце Сахары, и дал их подробное описание. Ибн Баттута отмечает, что на плиты каменной соли в оазисе Валата и Томбукту можно выменять хлопчатобумажные ткани и даже зерно.

    Государство Мали, в которое прибыл ибн Баттута, было основано западносу-данским народом малинке. Внимание ибн Баттуты привлекли "порядок и законность", царившие тогда в этой стране. Даже деньги и вещи иностранца, умершего в Мали, сохраняли до тех пор, пока не появится его наследник.

    Ибн Баттута прибыл в Томбукту 28 июля 1352 года со стороны Валаты и оставался там семь месяцев. Именно ему принадлежит первое упоминание об этом городе. К тому времени он был уже стареющим человеком, обремененным тяготами путешествий, глубоко верующим и довольно мрачным. Очевидно, только этим можно объяснить его ужас при виде голых грудей женщин, ходивших по улицам. И все-таки его отзывы о "королеве пустыни", как повсюду называли Томбукту, да и обо всей империи Мали, можно назвать почтительными. Томбукту был не только торговым и ремесленным, но и культурным центром всего Западного Судана, манившего своими чарами даже испанцев, французов и итальянцев. Путешественник, которого не раз грабили во время поездок, особенно превозносил то обстоятельство, что в государстве Мали все было очень хорошо организовано: купец всегда мог найти гостеприимный ночлег и не бояться актов насилия.

    В Томбукту ибн Баттута пробыл семь месяцев и 27 февраля 1353 года в обществе молодого купца Йакуба ибн Абу Бекра отправился в город Мимах, стоявший на большом канале, ответвлявшемся от Нигера. Затем он оказался в Гао - "большом городе на Нигере, самом красивом из негритянских городов, очень богатом и в изобилии снабжаемом продовольствием". Баттута присоединился к каравану, который с шестью сотнями рабынь возвращался назад через Сахару. Ехать пришлось на верблюдах, ибо лошади здесь были очень дороги. Гао - один из крупнейших городов Мали. Денежной единицей здесь служили маленькие раковины каури. Прожив месяц в Гао, ибн Баттута отправился с большим караваном в Токадду; оттуда, купив двух нагруженных солью верблюдов и запасшись продуктами на два месяца пути, 12 сентября 1353 года он предпринял путешествие в Сиджилмасу через нагорье Ахаггар. Обратный путь - по наиболее труднодоступным районам Сахары, да еще в холодные зимние месяцы, - оказался чрезвычайно тяжелым. "Во время своих путешествий, - пишет ибн Баттута, - я видел много снега в Бухаре, Самарканде, Хорасане и в стране турок, но никогда мне не приходилось проделывать более неприятного путешествия, нежели это".

    В начале 1354 года неутомимый путешественник вернулся в Фес, завершив последнее из своих путешествий.

    Во время продолжительных странствий ибн Баттута, вероятно, не вел систематических записей, а отдельные пометки, сделанные им, неизбежно должны были погибнуть во время кораблекрушений или нападений пиратов. На покое ибн Баттута продиктовал книгу, как отмечают комментаторы, "целиком полагаясь на свою память". Придворный литератор ибн Джузайе записал рассказ путешественника. Книга странствий ибн Баттуты получила название "Подарок созерцающим о диковинках городов и чудесах путешествий".

    В последующее время книга была переведена на ряд европейских языков. Там, где ибн Баттута говорит о том, что лично видел, то есть в большей части своего труда, его сообщения, как правило, вполне достоверны. Но и собранные им сведения об отдельных странах, несмотря на элементы фантастики, заслуженно привлекают внимание историков. Это касается и его рассказов о Стране Тьмы - Северной Европе и Азии.

    По протяженности своих маршрутов ибн Баттута занимает первое место в списке средневековых путешественников. За время странствий им было пройдено около ста тридцати тысяч километров по суше и по морю, причем по большей части в сопровождении гарема и каравана с товарами. Он посетил страны, расположенные на громадной территории, простирающейся от сорокового градуса северной широты до десятого градуса южной широты.

    Отправляясь в путешествие, ибн Баттута не ставил перед собой никаких научных задач. Руководил им, прежде всего, неукротимый интерес к тому, как живут люди в различных странах.

    Вартема Лодовико ди

    (? - между 1512 и 1517)

    Итальянский путешественник, побывавший в Аравии. Определил географическое положение этой страны; описал ее торговлю с Индией, Эфиопией, Персией и Египтом.

    О происхождении Лодовико ди Вартема известно мало. Его называют то болонцем, то римлянином. Один историк писал в XVIII веке, что Лодовико был "римлянин из благородной семьи патрициев, более известный под именем болонца Луи Вартема - так он называл себя в своих мемуарах".

    Во всяком случае, в течение почти полувека не было ни одного рассказа о путешествиях, который пользовался бы таким прочным успехом. Около тридцати лет подряд переиздания и переводы следовали один за другим без перерыва, некоторые вышли уже в XVII веке.

    Ди Вартема не пытается удивить читателя, не стремится ни украсить то, что видит, ни выставить себя в выгодном свете. Он старается, прежде всего, сообщить полезные сведения. Говоря о городе, называет число домов, мечетей, рассказывает о событиях местной истории, о том, что продают на рынках, как одеваются, о характере людей и их обычаях.

    Отправившись в 1503 году из Венеции, Лодовико добрался до Каира, потом посетил Бейрут, Триполи, Халеб и, наконец, Дамаск, где остался надолго, чтобы овладеть арабским языком. И в Египте, и в Сирии он научился отличать мамлюков - наемных солдат турецкого султана, из которых состояла полиция. Это были пленные из Венгрии, Валахии, Сербии и Болгарии, приведенные в Египет, а также и другие европейцы (немцы, каталонцы, сицилийцы и итальянцы), избравшие ислам своим вероисповеданием. Пренебрежительным отношением к принятым в стране религиозным обрядам, духом неповиновения и оскорбительным для всех окружающих поведением войско это снискало презрение и ненависть мусульман. Ди Вартема, в частности, приводит факты злоупотребления мамлюками их правами в отношении дамасских женщин.

    Но чтобы утолить свое "желание видеть новое", он "не нашел иной возможности, кроме как войти в тесную связь с капитаном мамлюков", на которого была возложена обязанность во главе отряда в 60 человек охранять собиравшийся в Мекку караван паломников (приблизительно 40 тысяч человек и 35 тысяч верблюдов) и сопровождать его туда и обратно. Капитан не возражал, и ди Вартема стал мамлюком, "с помощью денег и других вещей, которые я ему дал".

    Лодовико намерен был познакомиться с тем, что, безусловно, представляло тогда основной интерес со священными городами ислама, с могилой пророка, с храмом.

    Первый этап пути закончился в Хауране, в местечке Мезериб. Этот район, расположенный на краю культурных, возделываемых земель, часто подвергался набегам кочевников-бедуинов из пустыни. Уже римляне вынуждены были построить здесь укрепления, чтобы остановить вторжения кочевников. Ди Вартема, который провел в Мезерибе три дня, превосходно понял характер бедуинов, хотя встретил их впервые в жизни, и вполне почувствовал дух этой пограничной земли: "Когда наступает время собирать плоды земли, кажется, что они (бедуины) за сто миль отсюда, а утром они уже около города, где найдут пшеницу и ячмень уже чистыми и обмолоченными. Они наполнят мешки и унесут их. И будут скакать день и ночь, не давая своим кобылам отдохнуть, а, прискакав, дадут им напиться верблюжьего молока, которое свежо и снимает усталость; и воистину кажется, что кобылицы сии летают подобно соколам".

    Следуя с караваном, Лодовико узнает, что такое форсированный марш в поисках колодца через безводный район - тридцать три человека погибли от жажды, а умирающих оставляли по краям дороги зарытыми в землю по шею.

    Ему было неизвестно, что караван проходил тогда через Нефуд, обширную часть пустыни, вдающуюся широким языком в Северную Аравию. Множество раз приходилось давать отпор бедуинам, которые нападали на караван то с целью ограбления, то пытаясь заставить заплатить за воду, взятую из колодцев. Однако в борьбе с бедуинами мамлюки проявили доблесть, и караван потерял только одну женщину и одного мужчину.

    Ди Вартема не называет мест, через которые шел караван, кроме исходного пункта (Мезериб) и конечных (Медина и Мекка). Правда, он упоминает о долине Содома и Гоморры, которой будто бы достиг караван на 22-й день пути от Мезериба. Но это совершенно невозможно, так как Содом и Гоморра находились на берегу Мертвого моря. Не будучи, как он сам об этом предупреждает, человеком, черпающим ученость в книгах, ди Вартема излагает здесь все, что помнит из Священной истории: жители этих городов якобы не отличались добродетелью, за что и были наказаны, ибо "все вокруг сего места есть пустынная земля, не дающая ни воды, ни плодов".

    Скорее всего, что развалины, расстояние до которых, если исчислять его в днях пешего пути, равно трем пятым расстояния от Дамаска до Медины, - остатки городищ Мадаин-Салих и Эль-Ула. Ди Вартема же думал, что видит Содом и Гоморру, не подозревая о существовании древней цивилизации, открыть которую еще предстояло.

    Побывал он также у подножия горы, имеющей 10-12 миль в окружности. "Там, - говорит он, - живет четыре или пять тысяч евреев. Они ходят обнаженными, рост их составляет пять-шесть ладоней. Голоса у них как у женщин, и более всего среди них чернокожих. У них нет, да они и не едят другого мяса, кроме бараньего. Все они подвергаются обряду обрезания и исповедуют иудейство. Когда же в руки к ним попадает мавр, они живьем сдирают с него кожу".

    И вот, наконец, Медина. В Европе думали, что тело Мухаммеда покоится в мекканском храме, где оно подвешено в воздухе. Заслуга ди Вартема - в разоблачении этого ошибочного представления, ибо он видел гробницу пророка в Медине.

    Мечеть, по его описанию, квадратная, в ней более 400 опорных колонн из белого обожженного кирпича. Ее освещают около трех тысяч ламп, никогда не гаснущих. В одном из углов - четырехугольная башня, окутанная шелковым покровом и опоясанная медной решеткой; войти туда можно через дверцу, по обеим сторонам которой лежит десятка два книг с описанием жизни и учения Мухаммеда, а также деяний и поступков великих подвижников ислама, погребенных тут же. Именно здесь находятся гробница Мухаммеда и гробницы первых халифов: Абу Бекра и Омара.

    В Мекке ди Вартема как объективному стороннему наблюдателю удалось хорошо познакомиться с принятыми там обрядами. Он в восхищении от окруженного горами священного города. Местность вокруг Мекки бесплодна, и продовольствие везут из Каира, через порт Джидду на Красном море, а также из Индии, Персии и Сирии. Из Индии и Эфиопии вывозят пряности и драгоценности, из Бенгала - колоссальное количество шелков и бумазеи. В этом городе, как ни в каком другом месте, были сконцентрированы огромные массы людей; здесь шла бойкая торговля драгоценностями, шелками, хлопчатобумажными тканями и всевозможными благовониями. Благовония в изобилии продавались обычно под сводами большой мечети, а драгоценности - у ее дверей.

    Кааба, святая святых мекканского храма, была полностью перестроена в 1627 году. Ди Вартема же видел ее в первоначальном виде.

    Красивый круглый храм напоминает ему римский Колизей; в середине его под открытым небом находится "небольшая башня, коей сторона составляет пять-шесть шагов, вся она окутана черным шелком". Это Кааба. Войти туда можно через серебряную дверь, но порог ее расположен на высоте человеческого роста; по обеим сторонам - вазы, доверху наполненные благовониями; в каждом углу башни - по кольцу.

    Путешественник рассказывает, как 23 мая перед рассветом толпа начала делать традиционные семь кругов вокруг башни, прикладываясь к ее углам; закончив обход, каждый пятился до колодца, вырытого в 12 шагах от башни. И в то время как богомолец громко просил прощения за содеянные грехи, ему на голову выливали три ведра воды, так что он промокал до нитки: так поступали с каждым, даже если платье его было расшито золотом, ибо считалось, что вода из колодца смывает грехи; затем толпа отправлялась к подножию одной из гор, чтобы принести там жертву. Каждый должен был зарезать от двух до пяти баранов, обращая их головы в сторону восходящего солнца. Немного мяса оставляли себе, остальное раздавали нищим. Последних было так много, что они дрались не только за мясо, но и за огуречную кожуру, которую им бросали прямо в песок.

    На второй день читалась проповедь о необходимости раскаяться в грехах, после чего все спешно возвращались в город. На полдороге стояла стена, а возле валялось множество мелких камней. Каждый должен был бросить один из камней как бы в невидимого врага. Ди Вартема объяснили, что этот обряд совершается в память о повиновении Исаака и свидетельствует о желании ему подражать. Действительно, мусульманское предание гласит, что, когда дьявол пытался помешать Исааку последовать за отцом своим Авраамом, который собирался принести его в жертву, Исаак дважды прогонял дьявола, а на третий раз забросал его камнями, так как хотел, чтобы воля Господня свершилась.

    Таким образом, отныне Европа уже имела общее представление о том, как проходит суровое испытание - хадж, паломничество, которое по исламской вере делает из просто верующего настоящего мусульманина, достойного райских кущ.

    После Пустынной Аравии и священных городов Лодовико ди Вартема познакомил своих соотечественников с другой частью Аравии. Она называлась Аравией Счастливой.

    Он не собирался возвращаться с караваном назад в Дамаск. Но однажды, когда покупал он товары для своего капитана, какой-то человек обвинил его в том, что он - не мавр. Напрасно Лодовико клялся "головой пророка", ему пришлось последовать в дом этого человека, чтобы дать объяснения. Там хозяин, уже по-итальянски, сообщил ему, что бывал в Италии, видел его там и теперь узнал в лицо. Ди Вартема пришлось объяснить, как он стал в Каире мамлюком. Тот факт, что римлянин захотел принять религию ислама, польстил мусульманину, и он обошелся с Лодовико в высшей степени почтительно. Разговор перешел на события дня, и ди Вартема узнал, что если в этом году драгоценных товаров привезено менее чем обычно, то виной тому король португальский, суда которого доходили теперь до океана и до самых заливов - Персидского и Аравийского. Речь шла о Васко да Гама, португальском мореплавателе, который достиг берегов Аравии. Узнав об этом, ди Вартема сделал вид, что весьма опечален, и поспешил заверить хозяина дома в своей враждебности к христианам. Затем он просит мавра помочь ему отстать от каравана и скрыться от мамлюков, уверяя, будто это нужно ему (Лодовико), чтобы отправиться к правителям юга, противникам Португалии, которых он научит изготовлять пушки. Составили план. И в то время как глашатаи собирали по городу мамлюков, угрожая казнью тем, кто не явится, ди Вартема, спрятанный в доме мавра (в комнатах его жены и племянницы), чуть не отдает Богу душу, напуганный перспективой быть вздернутым на виселице. Он успокаивается лишь тогда, когда караван уходит, и вскоре покидает гостеприимный дом мавра, обласканный его женой и очаровательной племянницей. По рекомендации своего хозяина он присоединяется к каравану, идущему в Египет через Джидду.

    Едва оказавшись в Джидде, Лодовико отправляется в мечеть, ложится на пол, притворяясь больным, и остается там четырнадцать дней, выходя только ночью, чтобы запастись провизией. Наконец, он находит судно, отплывающее в Персию, и садится на него, заключив сделку с капитаном.

    Лодовико рассказывает о рифах Красного моря, о трудностях навигации между Джиддой и островом Камараном, об обнаженных бедуинах, которые "метают камни из пращи" в людей, высадившихся на их землю, чтобы закупить съестные припасы, и, наконец, - о прибытии в прекрасный порт Джизан. Ди Вартема насчитывает там сорок пять судов, он восхищен изобилием "винограда, персиков, айвы, яблок, гранатов, очень крупного чеснока, лука средних размеров, сладких орехов, огурцов, разных сортов лимонов и апельсинов".

    Люди здесь ходят совершенно обнаженными. Исповедуют они мусульманство.

    Наконец, пройдя Баб-эль-Мандебский пролив, корабль прибыл в Аден - самый укрепленный город из тех, что ди Вартема когда-либо видел на равнинной местности, с двух сторон его окружают горы, с двух других - крепостные стены.

    Пять замков возвышается над Аденом. Население исчисляется пятью-шестью тысячами семей. Суда бросают якоря у подножия одной из гор, которую венчает форт. Жара там такая, что на рынок ходят в два часа ночи. На якорной стоянке можно видеть корабли из Индии, Эфиопии, Персии. Как только корабль заходит в порт, офицеры местного султана приходят осведомиться о товарах и об экипаже, затем они снимают парус и руль, дабы судно не ушло, не заплатив султану оброка.

    В 1504 году португальцы постоянно крейсируют в океане в виду Адена. За год до этого Антонио де Солдания открывает остров Сокотру. В то время как ди Вартема находился в Адене, всех жителей города преследовала мысль о португальской опасности; поэтому, когда один из спутников имел несчастье обругать Лодовико "собачьим сыном" (ругательство, распространенное главным образом среди "неверных"), его тотчас же заподозрили в том, что он - христианин и португальский шпион, и в тот же день доставили во дворец султана, чтобы предать смерти. Отсутствие султана отсрочило казнь Прибывшие на третий день пятьдесят или шестьдесят "мавров", которым удалось бежать вплавь с трех кораблей, взятых португальцами в плен в открытом море, ринулись на штурм дворца, чтобы растерзать ди Вартема и других неверных, жизнь им спас сторож, вовремя успевший закрыть дверь.

    Только на исходе шестьдесят пятого дня привезли их в Ронду, "где они должны были предстать перед султаном, производившим в тот момент смотр войскам, которые он собирался послать против войск султана Саны. Сана же находилась в трех днях пути от Ронды".

    Как ни был ди Вартема озабочен своей судьбой, он все же не преминул окинуть взором готовящуюся к походу армию. Насчитывала она 80 тысяч человек, из которых 3 тысячи составляли личную гвардию султана. Это, главным образом, эфиопы, купленные султаном в восьмилетнем возрасте и обученные военному ремеслу. Они вооружены круглым щитом, сделанным из двух разрисованных коровьих шкур, сшитых вместе и натянутых на палки. В руках у каждого - копье, короткий и широкий меч, а вокруг головы - праща, "чтобы метать камни". Между пращой и головой они засовывают щепки, которыми ковыряют в зубах. Одеты они в полотно, чаще всего красное, "стеганное с хлопком", одежда эта защищает их от вражеских ударов. "И до сорока-пятидесяти лет они обычно носят два рога, сделанные из собственных волос. Похожи они на козлят". Ди Вартема говорит также, что сопровождало армию пять тысяч верблюдов.

    Для него начинается период испытаний. На допросе у султана он называет себя мусульманином, но, когда султан велит ему произнести символ веры ислама, у него "нет мочи проронить хоть слово" и он не знает, "была ли то воля Господня или просто страх". Так или иначе, его сажают в тюрьму, надевают на ноги кандалы, утром и вечером дают ломоть хлеба из проса.

    Пленники договариваются между собой, что тот, на кого падет жребий, должен будет изображать помешательство, чтобы дать возможность бежать двум другим. Жребий падает на ди Вартема. Жена султана из своего окна видит, какие поистине цирковые номера проделывает ди Вартема, но следит за ним с симпатией, тем более что белый цвет его кожи отнюдь не оставляет ее равнодушной. Лодовико успешно справляется с ролью помешанного, и ему снова улыбается счастье. Жена султана окружает его заботами. Однако ди Вартема принимает эти заботы с крайней осторожностью. Дело в том, что он вовсе не стремился уступить желанию султанши иметь сына с белой кожей, не прельщаясь ни богатством, ни положением фаворита. У него было только одно желание - вернуть себе свободу и приобрести новые знания, а султанша могла его задержать. Вырвавшись с ее помощью из тюрьмы, ди Вартема некоторое время оставался во дворце, потом притворился больным и попросил разрешения отправиться в Аден полечиться у "святого человека". Жена султана разрешила, и ди Вартема с дворцовым пропуском посещает различные города.

    В Адене он снова притворяется больным и снова лежит в мечети до тех пор, пока в один из ночных выходов не находит владельца судна, согласившегося отвезти его в Эфиопию.

    После недолгой стоянки в порту Лодовико отправляется в Персию, а оттуда - в Индию, не поддавшись соблазну жениться и приобрести таким способом большие богатства. Другу, который хотел задержать его в Индии этой женитьбой, он сказал: "Знайте, что не богатства, не корысти ради, иду я по свету; иду я ради собственного удовольствия и чтобы приобретать знания".

    Конец путешествия более всего прославил ди Вартема. Находясь в Калькутте, он узнал, что португальцы, укрепившись в Каноноре, строят там флот. 3 декабря 1505 года Лодовико является туда, не возбуждая ничьих подозрений, и предупреждает вице-короля Португалии о происках индийцев, которые готовились начать войну, будучи хорошо вооружены пушками, построенными для них двумя португальскими дезертирами. За мужественное поведение путешественник во время последовавших битв был посвящен в рыцари королем доном Мануэлем (1508 год).

    Из Лиссабона он возвращается в Рим. Венецианская коллегия награждает его за удивительные рассказы; ему покровительствуют знатные семейства Колонна и Сфорца и кардинал Карваджале, взявший на себя расходы по переводу его труда на латинский язык.

    Однако о последних годах жизни Лодовико так же мало известно, как и о первых; можно только предполагать, что умер он между 1512 и 1517 годами.

    К книге ди Вартема приложена карта, на которой изображена Аравия Птолемея, странно вытянутая в ширину на юге.

    Лодовико дал своим соотечественникам очень общую, но точную картину того, что более всего характеризовало Аравию: рассказал о священных городах родине Мухаммеда, о паломничестве; определил географическое положение Пустынной Аравии севера и Счастливой Аравии юга; описал торговлю с Индией Эфиопией, Персией и Египтом; не забыл о производстве благовоний и, наконец, познакомил европейцев с народом Аравии, где рядом с оседлыми белокожими племенами-кочевниками свободно живут чёрные рабы.

    Конечно, знания, источником которых были рассказы ди Вартема, нельзя считать научными; однако они были объективными и точными настолько насколько это возможно в том случае, когда у человека нет других средств познания, кроме собственных глаз и ума. И тем и другим ди Вартема сумел воспользоваться как нельзя лучше.

    Аль-Хасан ибн Мохаммед аль-Вазан (Лев Африканец)

    (1492 - ок. 1552)

    Арабский путешественник. В качестве посланника властителя Марокко побывал в Северной Африке, а также на Нигере, в Судане, Томбукту и Борну. Описание Африки, сделанное им по поручению папы Льва X во время европейского пленения, вплоть до XIX века было основным источником сведений о Северной Африке.

    Путешествия и открытия XV века вызывали в Европе все больший интерес к далеким землям, волновали королевские дворы, папский престол, купцов и мореплавателей. Вместе с тем к началу XVI века внимание к Африканскому континенту ослабло; гораздо больше разговоров было о разведанном португальцами морском пути в Индию и дальше на восток, а в особенности о новооткрытой Америке. Но именно в это время в распоряжение европейцев поступили не вполне обычные сведения об Африке, сыгравшие большую роль в дальнейшем изучении этого материка. Речь идет о фундаментальном. "Описании Африки", принадлежащем перу Льва Африканца - последнего крупного представителя арабской географии на грани средневековья и нового времени.

    Автор знаменитого "Описания Африки" родился в Гренаде в конце XV века. После падения этого последнего оплота мавританского владычества в Испании родители будущего путешественника - знатные и богатые люди - эмигрировали в Марокко. Молодой человек получил образование в Фесском университете - одном из крупнейших научных центров тогдашнего мусульманского мира. Университет этот питался соками не одной только арабской культуры. Фесские ученые были почетными гостями в Западном Судане, а преподаватели университета в Санкоре (Томбукту) в свою очередь читали лекции в Фесе. Таким образом, автор "Описания Африки" имел возможность знакомиться и с достижениями высокой культуры суданцев, в дальнейшем уничтоженной завоевателями. Вполне вероятно, что еще в годы учения он получил этим путем различные сведения о внутренних районах Африки.

    Фес был, кстати, не только политическим и культурным, но и торговым центром. Купцы этого города были посредниками между Южной Европой и Северной Африкой, с одной стороны, и Африкой к югу от Сахары, с другой. Общение с этими бывалыми людьми еще больше расширило географический кругозор Льва Африканца, как его впоследствии прозвали в Европе.

    Любовь к путешествиям проявилась у него довольно рано. Закончив учебу, он отправился в странствия по странам Магриба в качестве юриста и нотариуса, иногда занимался торговлей. Султан Марокко давал ему и дипломатические поручения.

    Французский ученый Мони, изучавший маршруты Льва Африканца, выделяет следующие его путешествия:

    1. Из Феса в Константинополь и на Ближний Восток (1507-1508).

    2. Первое путешествие в Томбукту (зима 1509/10 или 1510/11), во время которого Лев Африканец участвовал в марокканской дипломатической миссии ко двору сонгайского аскии (царя) Мухаммеда. К этому времени главенство в Западном Судане завоевало государство Сонгай, столицей которого был город Гао на Нигере, а культурным центром оставался Томбукту. Именно в Томбукту находился в то время двор аскии.

    3. Второе путешествие в Томбукту, а оттуда в Египет мимо озера Чад (середина 1512 - начало 1514).

    Последняя экспедиция имела наибольшее значение для науки. Арабские купцы и до Льва Африканца бывали в стране Хауса (нынешняя Северная Нигерия), в государствах Борну и Гаога, расположенных в районе озера Чад. Однако Лев Африканский - первый, кто составил описание этих мест. Как полагает Мони, в Сиджилмасе, где он провел шесть месяцев 1512 года, он установил контакт с купцами, участвовавшими в торговле между Марокко, Суданом и Египтом. В это время купцы осваивали новый путь, который вел из Уалаты в Египет через район озера Чад. Дорога через Триполитанию и Феццан, которой пользовались в средние века те, кто ехал из Западного Судана в Египет, пришла в запустение столетием раньше из-за арабских разбойников, действовавших на побережье; морской же путь, соединявший Магриб с Египтом, стал слишком опасен из-за нападений христианских корсаров, которые базировались на Родосе и в Сицилии.

    В Томбукту путешественник прибыл, видимо, в конце января 1513 года, потратив около двадцати пяти дней на переход из Сиджилмасы в Тегазу и двадцать дней - из Тегазы в город на Нигере.

    Новая дорога на Египет начиналась в Уалате, куда Льву Африканскому пришлось, видимо, отправиться из Томбукту. Там он мог присоединиться к купеческому каравану, направлявшемуся в Каир через страну Хауса, незадолго до этого завоеванную царем Сонгаи.

    Достигнув Гао (очевидно, по суше, а не по Нигеру), он отправился в царство Борну - возможно, через Агадес и Кано.

    Следуя по берегу озера Чад, путешественник пересек царство Борну и соседнее - Гаога. Из столицы - Яо - караван направился в Дарфур. Оттуда сорок дней прямого пути до Асьюта в Египте, но Лев Африканец сделал крюк, чтобы побывать в Донголе.

    По предположениям Мони, путешественник достиг Каира в начале 1514 года и в Александрии сел на купеческое судно, направлявшееся в Марокко. В этом случае он вернулся в Фее в феврале - марте 1514 года.

    4. Второе путешествие из Феса в Константинополь и оттуда в Египет и на Аравийский полуостров.

    Это путешествие сыграло решающую роль в биографии Льва Африканца: возвращаясь на родину после выполнения очередного дипломатического поручения, очевидно в 1518 году, он был захвачен сицилийскими пиратами на переходе между Триполи и Тунисом.

    Молодого путешественника могла постигнуть страшная участь галерного раба. Однако пленивший его пират сообразил, что в этом качестве ученый араб ему большой выгоды не принесет, и разрешил пленнику сохранить свои записки. Затем он доставил его в Рим и как особенную диковинку преподнес вместе с редкостным животным - жирафой - в дар папе Льву X. Глава католической церкви не видел ничего предосудительного в рабстве и работорговле, но, на счастье пленного араба, продолжал традиции своего отца Лоренцо Медичи Великолепного и покровительствовал наукам и искусству. Он благосклонно отнесся к широко образованному пленному "мавру" и предоставил ему возможность преподавать в Италии арабский язык и одновременно писать воспоминания о своих путешествиях. В своих сочинениях он называл себя по-арабски Иуханна аль-Асад аль-Гарнати.

    Уроженец Гренады свободно владел испанским языком, и папа быстро распознал в нем человека, способного поведать Европе о почти неизвестных тогда странах Африки.

    Предварительно аль-Вазану пришлось перейти в христианство; при крещении ему дали имя Джованни Леоне. Отсюда и его прозвище: Лев Африканец (Леоне по-итальянски лев).

    Новообращенному были созданы все условия для литературной деятельности. Он в совершенстве овладел итальянским и латинским языками и к 1526 году закончил итальянский вариант своего труда "История и описание Африки и достойных внимания предметов, в ней заключающихся". В 1550 году рукопись впервые увидела свет. К этому времени папы Льва X уже давно не было в живых, Льву Африканцу же удалось вернуться в Магриб, где он снова принял прежнюю веру. Умер он в Тунисе около 1552 года.

    В эпоху великих географических открытий читающую публику нелегко было удивить описанием неведомых стран и далеких земель. Однако труд Льва Африканского очень быстро приобрел большую популярность. Уже в 1556 году книга была переведена на французский и латинский, около 1600 года - на английский, а затем на ряд других западноевропейских языков.

    "Влияние Льва Африканского на европейскую науку было колоссально, - пишет известный арабист академик И. Ю. Крачковский, - Начиная со второй половины XVI века, почти в течение трех столетий каждый писатель и ученый, касающийся каких-нибудь вопросов, связанных с Африкой, неминуемо к нему обращается. Оценка, даваемая ими, неизменно оставалась высокой".

    "Описание Африки" - труд энциклопедический. Автор отводит много места истории и экономике виденных им стран, быту и нравам населяющих их народов, но, прежде всего - он географ.

    Описание провинций, городов и гор Марокко составило лишь одну из девяти книг труда Льва Африканца, вторую по порядку. Первая повествует об Африке в целом и расселении племен. Третья посвящена специально Фесу - столице тогдашнего Марокко, четвертая - Тлемсену, пятая - Биджае и Тунису, шестая - Триполитании, седьмая - государствам Судана, восьмая - Египту, девятая дает краткую характеристику рек, животных, рыб, птиц, минералов и растений Африканского материка.

    Материал для своего труда Лев Африканец черпал не только из собственной памяти, но, по-видимому, и из имевшихся у него под рукой литературных источников (очевидно, на латинском языке), был он в курсе и новейших открытий португальских мореходов. Отсюда наблюдающееся в его сочинении тесное переплетение данных арабской и европейской географии.

    Некоторые авторы ставили под сомнение добросовестность Льва Африканца, утверждали даже, что он побывал далеко не во всех странах, которые описал. Однако такие утверждения оборачиваются против тех, кто с ними выступал.

    Один из крупнейших специалистов по исторической географии, редактор французского издания "Описания Африки" Шефер пишет во введении к этому труду: "Детали, приводимые Львом Африканским о Магрибе, отличаются скрупулезной точностью. Новейшие наблюдения подтвердили справедливость даже тех его утверждений, которые, казалось, должны были вызывать сомнения".

    Никитин Афанасий

    (? - 1474/75)

    Русский путешественник, тверской купец. Совершил путешествие в Персию, Индию (1466-1474). На обратном пути посетил африканский берег (Сомали), Маскат, Турцию. Путевые записки "Хожение за три моря" - ценный литературно-исторический памятник. Отмечен многосторонностью наблюдений, а также необычной для средних веков веротерпимостью в сочетании с преданностью христианской вере и родной земле.

    Нет биографических сведений о замечательном сыне русского народа - Афанасии Никитине, но его путевые записи "Хожение за три моря" (точное название дневника) не только ценнейший и интереснейший географический документ, но и замечательный литературный памятник. Автор рассказывает историю своих странствований по Кавказскому побережью Каспийского моря, Персии, Индии, Турции, Крыму и югу России.

    Летом 1466 года купцы из Твери на двух судах отправились для заморской торговли в далекое плавание: они ехали вниз по Волге за море "Дербенское", или "Хвалынское" - так в старину называли Каспийское море.

    Главой каравана избрали Афанасия Никитина, человека бывалого, походившего в свое время по земле Он взял с собой рукописные книги и с первых же дней стал вести дневник.

    Караван плыл мимо Калягина, Углича, Костромы, Плёса. Короткие строки дневника говорят, что путь по Волге Никитину был знаком. В Нижнем Новгороде - длительная остановка. Плыть по Волге в то время было небезопасно: нападали татары.

    В Нижнем Новгороде русские купцы присоединились к каравану ширванского посольства во главе с Хасанбеком, возвращавшегося из Москвы на родину.

    Караван, боясь нападения, плыл "сторожко и с опаской". Благополучно миновали Казань и другие татарские города, но в дельте Волги на них напал отряд астраханского хана Касима. Купцы, в то время смелые воины, взялись за оружие. Татары "застрелили у нас человека, а мы у них двух застрелили", сообщает Никитин. К несчастью, одно судно застряло на рыболовном езу, а другое село на мель. Татары разграбили эти суда и захватили в плен четырех русских.

    Уцелевшие два судна вышли в Каспийское море. Меньшее судно, на котором было "6 москвичь да 6 тверичь", во время бури разбило и выбросило на прибрежную мель близ Тархы (Махачкалы). Жители побережья кайтаки разграбили товар, а людей захватили в плен.

    Афанасий Никитин с десятью русскими купцами, находясь на посольском судне, благополучно добрался до Дербента. Прежде всего, через Василия Папина и Хасанбека он начал хлопотать об освобождении пленных. Хлопоты его увенчались успехом: через год купцы были освобождены. Но кайтаки не вернули обратно товар: "...у кого, что есть на Руси, и тот пошел на Русь, а кой должен, а тот пошел куды его очи понесли".

    Никитин был в числе тех купцов, которые для заморской торговли взяли товар в долг, а потому возвращение на родину грозило ему не только позором, но и долговой ямой.

    Афанасий пошел к Баку, где на выходах нефтяных газов горели вечные огни, считавшиеся на востоке священными. Город был широко известен своими нефтяными маслами. Эти масла применялись в медицине, употреблялись для освещения, были предметом широкой торговли на востоке.

    Из Баку, "где огонь неугасимый", в сентябре 1468 года Никитин отплыл в прикаспийскую персидскую область Мазандеран. Там он пробыл более восьми месяцев, а затем, перевалив горы Эльбурс, двинулся на юг. Путешествовал Афанасий не торопясь, иногда по месяцу жил в каком-нибудь селении, занимаясь торговлей. Он прошел многие города. "А то есми городы не все писал, много городов великих". Весной 1469 года он добрался до "пристанища Гурмызьского", так он называет Ормуз - большой и оживленный порт, где пересекались торговые пути из Малой Азии, Египта, Индии и Китая. Товар из Ормуза доходил и до России, особенно славились "гурмыжские зерна" (жемчуг). Никитин, описывая город, расположенный на небольшом безводном острове при входе из Аравийского моря в Персидский залив, рассказывает о морских приливах; он пишет, что солнце здесь так печет, что может "человека съжжет".

    В этом большом торговом городе насчитывалось до 40 тысяч жителей; о нем тогда на Востоке говорили: "Если земля кольцо, то Ормуз - жемчужина в нем". Никитин пробыл здесь месяц. Узнав, что отсюда вывозят в Индию лошадей, которые там "не родятся" и очень дорого ценятся, тверяк купил хорошего коня и из Гурмыза "...пошел есми за море Индейское..."

    После более чем двухлетнего пребывания в Персии 23 апреля 1471 года Никитин сел на судно и через шесть недель прибыл на корабле в индийский город Чаул.

    Индия поразила его. Даже не сама земля, столь не похожая на его родные места, а люди - темнокожие, нагие, босые. Лишь у тех, кто побогаче да познатнее, на голове да бедрах фата - кусок материи, но у всех, даже и бедных - либо золотые серьги, либо браслеты на руках и ногах, а вокруг шеи - украшение тоже из золота. Никитин недоумевал: если есть золото, отчего же они не купят хоть какую одежду, чтобы прикрыть свою наготу?

    Но в Чауле ему не удалось выгодно продать коня, и в июне он отправился через Западные Гаты в глубь страны, за 200 верст от моря, на восток, в небольшой городок в верховьях Сины (бассейн Кришны), а оттуда на северо-запад, в Джуннар - крепость, стоящую на высокой горе, к востоку от Бомбея. В крепость вела узкая тропа. Однако странникам, особенно чужеземцам, в городские ворота вход воспрещен, и жить им приходилось в подворьях, правда, бесплатно. В это же время Никитин лишился своего жеребца. Асад-хан, наместник Джуннара, соблазнился превосходным конем и повелел силой забрать его. Вдобавок, узнав, что жеребец принадлежал иноверцу, Асад-хан вызвал русина к себе во дворец и посулил вернуть жеребца и отвесить тысячу золотых в придачу, если чужеземец согласится перейти в магометанскую веру. А нет - так не видать тому жеребца, да и самого продаст в рабство.

    Хан отвел ему на размышление четыре дня. Однако Никитина спас случай. Как раз в те дни ему повстречался старый знакомец Мухаммед - его-то и упросил Афанасий бить челом перед ханом, чтобы в веру чужую его не поставили - да так, видно, просил, что за душу тронул.

    Хан показал, что может быть милостив. И в веру свою переходить не стал понуждать, и даже жеребца вернул.

    Он провел в Джуннаре два месяца. Теперь уже иными глазами смотрел Никитин на Индию. Шел сюда в надежде взять товар на Русь, да и потом продать его выгодно, "ано нет ничего на нашу землю". Дождавшись, как подсохнут дороги после сезона дождей, в сентябре, повел жеребца еще дальше, за 400 верст, в Бидар, столицу бесерменского (мусульманского) государства Бахмани, владевшего тогда почти всем Деканом до реки Кришны на юге,- "город большой, многолюдный". Затем пошел он дальше - в Алланд, где открывалась большая ярмарка, и где он надеялся выгодно продать жеребца. Только напрасно на это рассчитывал - тысяч двадцать коней собралось на ярмарке, и Никитину продать своего жеребца не удалось.

    Но здесь в нем вновь пробудилась пытливость, стремление узнать и запомнить все что можно из жизни чужого народа - всякие легенды, обычаи. Дивится Никитин многочисленным праздникам, на которые стекается видимо-невидимо богомольцев.

    Есть также у Никитина пространная запись легенды о лесном царе обезьян - "князе обезьяньском", который "в случае жлобы обезьян на людей посылает свою рать для наказания обидчиков". Откуда появилась эта запись? В Индии обезьяны почитались священными животными им приносили плоды, вареный рис и другую еду; в честь обезьян в Индии строились даже храмы. Об "обезьяньском" царе сохранился цикл мифов, обработанщй в героическом эпосе "Рамаяна", где царь обезьян Сугрив и его полководец Хацуман являются союзниками и помощниками героя эпоса, царевича Рама.

    Никитин очень близко познакомилас некоторыми индийскими семьями. Он сообщил им, что он не мусульманин,, христианин и зовут его "Офонасий" (Афанасий), а не хозе Исуф Хоросани, как его здесь прозвали. Не скрывая ничего от русского друга, жители рассказывали ему о своей жизни и быте. Путешественник узнал, что религиозные верования у них различные, всех существующих вер "80 и 4 веры".

    И снова Никитин в Бидаре. За те четыре месяца, что пробыл он здесь, Афанасий лучше узнал жизнь города. Никитин видит теперь то, что прежде от него ускользало, любуется тем, чего раньше не замечал - извилистые коридоры дворца султана, чтобы легче было обороняться. Изумительно расписанный купол над главными воротами; камень, покрытый вишеватым, рельефным узором: "А двор же его люден велми, все на вырезе, да  и последний камень вырезан да золотом описан велми чюдно..."

    "Далеко не всяк может попасть сюда: сто сторожей да сто писцов сидят при воротах, расспрашивают всех, кто идет, закаким делом прибыл. Денно и нощно стерегут дворец тысяча конников - в доспехах, со светильниками в руках... А по четвергам да по вторникам выезжает султан на потеху - с пышной свитой в две тысячи всадников, в сопровождении полсотни слонов," - дивится русский купец, стоя в толпе и глядя на все это...

    Но еще более изумляет его праздничный выезд султана. Никитин подробно пишет обо всем, не забывая и не опуская и малейшей детали: "...Триста слонов, наряженных в булатных в доспехах да с городкы, да и городкы окованы, да в городках по 6 человек в доспесех, да с пиками, да с пищалями; а на великом слоне 12 человек, на всяком слоне по два пронорца великых, да к зубам повязаны великыя мечи по кентарю, да к рылом привязаны великыя железныя гири, да человек седить в доспесе промежду ушей, да крюк у него в руках железной великы, да тем его править..."

    Здесь, в Бидаре, в декабре 1471 году продал он наконец жеребца. Никитин описывает пышные выезды местного султана, его двор - окруженный стенами с семью воротами. Он видит вокруг страшную нищету, на которую не обращали внимания другие европейские путешественники: "...сельские люди очень бедны, а бояре богаты и роскошны; носят их на серебряных носилках..." Отмечает Никитин и рознь индусов и мусульман ("с бесерменами не едят и не пьют"), и различия в быте и пище отдельных каст.

    В 1472 году из Бидара Афанасий направился в священный город Парват, на правом берегу Кришны, куда богомольцы шли на праздник ночи, посвященный богу Шиве (Сиве). Путешественник правильно отмечает, что этот город для индийцев-брахманов так же священен, как для мусульман Мекка, а для православных - Иерусалим. На этот большой праздник собиралось до 100 тысяч человек.

    Тверской купец наблюдателен. Так, описывая пищу, главным образом растительную (мяса крупного рогатого скота, по религиозным воззрениям, никто не ел, многие также не ели свинины и баранины), Никитин отмечает хороший обычай народа мыть перед едой ноги, руки и ополаскивать рот. "Едят два раза в день, а в воскресенье и понедельник только по одному", - отмечает он.

    Поразила путешественника кремация умерших. "А кто у них умреть, ини тех жгуть да пепел сыплють на воду", - сообщает Никитин. Описывает он также и другие обычаи - новорождённому сыну имя дает отец, а дочери - мать, при встрече и прощании люди друг другу кланяются, протягивая руки до земли.

    Из Парвата Афанасий Никитин снова вернулся в Бидар. С этого момента в дневнике путешественника появляются скорбные строки: он вспоминает о книгах, захваченных татарами, и горюет о том, что путает календарь, а, следовательно, не может в точности соблюдать христианские праздники.

    Бидар он оставил в апреле 1473 года, пять месяцев прожил в одном из городов "алмазной" области Райчур и решил возвращаться "на Русь".

    Никитин был разочарован результатами путешествия: "Меня обманули псы-басурмане: они говорили про множество товаров, но оказалось, что ничего нет для нашей земли... Дешевы перец и краска. Некоторые возят товар морем, иные же не платят за него пошлин. Но нам они не дадут провезти без пошлины. А пошлина большая, да и разбойников на море много". Около трех лет провел Афанасий в Индии, стал свидетелем войн между двумя крупнейшими в то время державами субконтинента, а его записи уточняют и дополняют индийские хроники, характеризующие события 1471-1474 годах. В "Хожении..." он дает также краткие, но в основном достоверные сведения о некоторых "пристанищах", куда он сам не попал: о столице южноиндийского могущественного государства Виджаянагар и его главном порте Колекот (Кожикоде), о Шри-Ланке как о стране, богатой драгоценными камнями, благовониями и слонами; о "немалой пристани" Западного Индокитая Пегу (устье Иравади), где живут индийские дервиши - буддийские монахи, торгующие драгоценными камнями, о фарфоровых изделиях "Чина и Мачина" (Китая).

    Истомившись в Индии, Никитин в конце 1473 (или 1471) года отправился в обратный путь, описанный им очень кратко. Он пробирается к берегу моря. По суше, через мусульманские страны путь был закрыт - иноверцев там силой обращали в свою религию, а для Никитина было легче жизни лишиться, чем принять басурманство.

    Из Бидара попал он в Каллур, просидел в нем пять месяцев, закупил драгоценные камни и двинулся к морю - в Дабул (Дабхол). Почти год ушел на эту Дорогу.

    Дабул был в то время большой, богатый город, расположенный на западном побережье Индии. Здесь Никитин скоро нашел корабль, идущий в Ормуз, заплатил два золотых и снова оказался в Индийском море. "И плыл я... по морю месяц и не видел ничего, только на другой месяц увидел Ефиопские горы... и в той Ефиопской земле был пять дней. Божией благодатью зло не произошло, много роздали ефиопам рису, перцу, хлебов, и они суда не пограбили". Под "Ефиопскими горами" подразумевается северный высокий берег полуострова Сомали. Вот уж не чаял Афанасий увидеть Африку.

    Судно достигло Маската, пройдя около 2000 километров против ветра и течения и затратив на этот путь значительно больше времени, чем отмечено в тексте "Хожения..." Через девять дней плавания корабль благополучно пристал в Ормузе. Вскоре Никитин двинулся на север, к Каспийскому морю, уже знакомой дорогой. От Тавриза он свернул на запад, в Орду - стан Узун-Хасана, который как раз в это время вел войну против Мухаммеда II, владыки Османского царства.

    В Орде Никитин задержался на десять дней, "ано пути нету никуды" - кругом кипели сражения, а к началу 1474 года перебрался в Трапезунд, город на южном побережьи Черного моря.

    Но в Трапезунде в нем заподозрили лазутчика Узун-Хасана, "хлам весь к себе взнесли в город и на гору, да обыскали все..." - видно, искали тайные грамоты. Грамот никаких не нашли, однако добро, какое было, "выграбили все, только и осталось, что держал при себе".

    За два золоту договорился он о переправе через Черное море. Сильный шторм через пяь дней погнал корабль обратно, и более двух недель пришлось путникам neрежидать в Платане, неподалеку от Трапезунда.

    За золотой его взялись перевезти в генуэзскую Кафу (Феодосию), но "из-за сильного и злого ветра" судно достигло ее только 5 ноября. В Кафе он слышит русскую речь и смог говорить на родном языке. Дальше Никитин не вел записей. Здесь он провел зиму 1474/75 годов и, вероятно, привел в порядок свои наблюдения.

    Три моря оставил за спинои Афанасий Никитин, и лишь дикое поле отделяло его теперь от Руси. Однако напрямую идти он не решился, а пошел нахоженной дорогой сурожан - московских гостей, торгующих с крымским городом Сурожем, - через земли Великого княжества Литовского. Для него эта дорога была безопасней. Тверь, в отличие от Москвы, с Литвой дружбу водила, и тверичу здесь бояться было нечего.

    Весной же 1475 года вместе с несколькими купцами Афанасий двинулся на север, скорее всего по Днепру.

    Из краткого Вступления к его "Хожению ", включенному в "Львовскую летопись" под 1475 год, видно, что он, "Смоленска не дойдя, умер [в конце 1474 - начале 1475 года] а писание своей рукой написал, и его рукописные тетради привезли гости [купцы]" в Москву.

    Тетради, исписанные рукою Никитина, попали в Москву, к дьяку великого князя Василию Мымыреву, тот сразу же понял, какую ценность они представляют - ведь до Никитина русские люди не были в Индии.

    В XVI--XVII веках "Хожение..." неоднократно переписывалось, до нас дошло по крайней мере шесть списков, но до XVII века нам неизвестны на Руси какие-либо новые попытки завязать непосредственную торговлю с Индией. Да и врядли тех русских, кто читал "Хожение...", могли побудить к путешествию в Индию слова правдивого Никитина, что там "на Русскую землю товара нет". Его путешествие с экономической точки зрения оказалось невыгодным предприятием. Но Никитин был первым европейцем, давшим вполне правдивое описание средневековой Индии, которую он обрисовал просто, реалистично, деловито, без прикрас. Своим подвигом он убедительно доказывает, что во второй половине XV века, за 30 лет до португальского "открытия" Индии, путешествие в эту страну из Европы мог совершить на свой страх и риск даже одинокий и бедный, но энергичный человек. Никитин не имел поддержки со стороны светского государя, как путешествовавший вскоре после него португалец Ковильян. Не стояла за ним и могущественная церковная власть, как за его предшественниками монахами Монтекорвино и Одорико из Порденоне. Он не отрекся от своей веры, как венецианец Конти. Единственный православный христианин среди мусульман и индусов, Никитин не мог надеяться и на помощь и гостеприимство своих единоверцев, подобно арабским купцам и путешественникам.

    Афанасий Никитин был совершенно одинок, очень тосковал по родине и стремился вернуться домой. "А Русскую землю Бог да сохранит. На этом свете нет страны, подобной ей, хотя бегляри [княжеские наместники] Русской земли несправедливы. Да будет Русская земля благоустроена, ибо справедливости мало в ней".

    Бальбоа Васко Нуньес де

    (ок. 1475 - 1517)

    Испанский конкистадор. В поисках золота первым из европейцев пересек Панамский перешеек и достиг берега "Южного моря" - Тихого океана (29 сентября 1513 года). Открыл Жемчужные острова.

    Васко Нуньес де Бальбоа родился в Херес де-лос-Кабаллерос (Бадахосская провинция). В молодости он вел разгульную жизнь. Участвовал в экспедиции Бастидаса, затем поселился на острове Эспаньола (Гаити). Здесь он получил "репартимьенто" - земельный участок с прикрепленными к нему индейцами; однако, как и большинство "репартимьенто", его хозяйство не приносило дохода. Бальбоа наделал так много долгов, что вынужден был скрываться от преследовавших его кредиторов. Но капитанам судов, отправлявшихся из Эспаньолы, было строжайше запрещено принимать на борт несостоятельных должников. Тогда Бальбоа забрался в пустую бочку и вместе с грузом попал на корабль, державший курс к Дарьенскому заливу; таким образом, начальнику экспедиции, капитану Мартину Эрнандесу Энсисо, поневоле пришлось содействовать побегу отважного искателя приключений.

    Корабль вез колонистов и припасы в Новую Андалусию. Возле устья Магдалены Энсисо встретил судно Франсиско Писарро с 25-30 людьми на борту. Но до карибского берега добрался только один корабль, второй же, с припасами, потерпел крушение. Колонистам с самого начала угрожал голод. Тогда по предложению де Бальбоа они переправились на Панамский перешеек, формально являвшийся частью "Золотой Кастилии"" Нерваэса. Сразу же конкистадоры разграбили покинутое индейское селение, где нашли съестные припасы, ткани и золото. После этой удачи на Бальбоа стали смотреть как на предводителя, его избрали судьей, а Энсисо лишили полномочий на том основании, что его права не распространялись на "Золотую Кастилию".

    Встав во главе колонии "Золотая Кастилия", Бальбоа посадил основателя испанского поселения на Панамском перешейке Никуэса с несколькими верными ему людьми на ветхое судно и без всяких припасов пустил в океанское плавание. Никуэс пропал без вести.

    В распоряжении Бальбоа к 1511 году было только 300 матросов и солдат, из которых не больше половины могло еще держаться на ногах. С такими небольшими силами он начал завоевание внутренних областей "Золотой Кастилии". Бальбоа понимал, что его сил недостаточно для покорения страны. Поэтому он воспользовался враждой между местными племенами и заключал союзы с одними, чтобы побеждать других. Союзники снабжали испанцев припасами или отводили им земли и сами их обрабатывали. Вражеские селения конкистадоры разоряли, а пленных продавали. Вождь одного из племен, изумленный жадностью, с какой европейцы набрасывались на золото, сообщил, что в нескольких днях пути к югу от Дарьенского залива лежит густонаселенная страна, где много золота, но для ее покорения нужны большие силы. Вождь прибавил, что там с горных вершин можно видеть другое море, по которому ходят суда, по размерам не уступающие испанским кораблям.

    На поход к этому "Южному морю" Бальбоа решился только через два года, когда из Эспаньолы пришла весть, что правительство рассматривает его обращение с наместником Никуэсом как мятеж против королевской власти. Бальбоа понимал, что только великий подвиг может спасти его, "скудно одаренного человека, не из дворян", от суда и виселицы.

    В 1513 году он двинулся на судах от устья Атрато на северо-запад, вдоль Атлантического побережья, и, пройдя около 150 километров, высадился на берег. Чтобы устрашить индейцев, Бальбоа лицемерно обвинил в мужеложестве мужчин, которые прикрывали наготу короткими кусками ткани, напоминающими женские передники. "Преступники" были затравлены собаками, сопровождавшими конкистадоров в походах.

    Бальбоа сумел нагнать на индейцев-карибов страх не только собственной жестокостью, но и кровожадностью своего свирепого пса Леончилло, который "один стоил двадцати солдат". Впрочем, Бальбоа был дальновиднее своих предшественников и без особой надобности не прибегал к расправам.

    1 сентября Бальбоа отправился открывать "Южное море" с отрядом из ста восьмидесяти наиболее смелых и выносливых солдат. Экспедицию сопровождали шестьсот индейцев-носильщиков и свора борзых.

    Панамский перешеек, который нужно было пересечь, чтобы добраться до берега неизвестного моря, имеет не более шестидесяти миль в ширину, но зато он перерезан на всем протяжении цепями высоких гор, у подножия которых образовалась наносная, необыкновенно плодородная почва, поросшая буйной тропической растительностью. Испанцам пришлось прорубаться через непроходимые чащи лиан, папоротников, гигантских деревьев, преодолевать вязкие болота с тучами москитов. Этот лес был населен множеством птиц и животных, чей покой доселе человеком не нарушался. Ядовитые испарения болот, желтая лихорадка и дизентерия, свирепствовавшие в этих местах, изматывали силы и убивали энергию самых здоровых людей.

    Завидев грозный отряд Бальбоа, туземцы убегали в горы или, пользуясь преимуществами хорошо защищенной местности, совершали на испанцев неожиданные нападения. Бальбоа старался поддерживать в своих людях бодрость духа и заставлял их двигаться вперед.

    После двадцатидневного перехода, сопровождавшегося непрерывными боями с индейцами, Бальбоа, поднявшись на гребень горы, увидел, наконец, широкий Панамский залив, за которым открывалось безбрежное "Южное море" - Тихий океан. 29 сентября он вышел к бухте, которую назвал Сан-Мигель. Дождавшись прилива, Бальбоа вошел в воду и, с обнаженной шпагой в одной руке и с кастильским знаменем в другой, торжественно прочитал грамоту, составленную нотариусом: "... вступаю во владение для кастильской короны... этими южными морями, землями, берегами, гаванями и островами со всем, что в них содержится... И если иной царь или вождь, христианин или сарацин... заявит свои притязания на эти земли и моря, то я готов во всеоружии оспаривать их у него и воевать с ним во имя государей Кастилии, как настоящих, так и будущих. Им принадлежат и власть, и господство над этими Индиями, острова, как Северный, так и Южный материки с их морями от Северного полюса и до Южного, по обе стороны экватора, внутри и вне тропиков Рака и Козерога... и ныне и во веки веков, пока будет существовать мир, до Страшного суда над всеми смертными поколениями".

    Сведения, которые Бальбоа удалось собрать у окрестных касиков, покорившихся его оружию и предоставивших ему жизненные припасы, совпадали с рассказами туземцев на берегу Дарьенского залива.

    Бальбоа узнал, что на юге находится обширная страна, "до того богатая золотом, что из него делают даже обиходные орудия"; жители той страны приручают лам и используют их как домашних животных для перевозки тяжестей. Эти интересные сведения вместе с большим количеством жемчуга, полученного здесь Бальбоа от туземцев, окончательно убедили его, что он находится в азиатских странах, описанных Марко Поло, недалеко от империи "Сипанго", сказочные богатства которой не давали покоя алчным авантюристам.

    Бальбоа пересек Панамский перешеек в нескольких направлениях. "А страна здесь такая, что если тот, кому доверено управление, заснет, то по своему желанию ему не проснуться, ибо правитель здесь должен всегда бодрствовать. Страна трудно проходима из-за многих рек, и многие наши люди мрут здесь из-за тяжелого труда и лишений, и каждый день мы тысячу раз глядим в глаза смерти".

    Вернувшись к берегам Дарьенского залива, Бальбоа послал в Испанию донесение о великом открытии, приложив "королевскую пятину" (пятую часть добычи) - груду золота и двести прекрасных жемчужин. Правительство сменило гнев на милость.

    Для наиболее проницательных людей открытие "Южного моря" стало решающим доказательством, что Колумб открыл вовсе не Индию, но Новый Свет.

    Но Бальбоа на этом не остановился. Он начал готовиться к новой экспедиции в "Южное море", собираясь построить на берегу залива Сан-Мигель несколько каравелл и отправиться с ними завоевывать новую страну. Где-то на юге от "Золотой Кастилии" лежит, как рассказывают индейцы, страна, где едят и пьют на золоте, - сказочно богатая страна Биру (то есть Перу). Однако его планам не суждено было осуществиться.

    Новый наместник "Золотой Кастилии" - подозрительный и жадный старик Педро Ариас (Педрариас) де Авила повел с собой к Панамскому перешейку целый флот (22 корабля). Около десяти тысяч "безработных" идальго согласны были без всякого жалованья пуститься за океан. Но отправить можно было только 1500 человек, принадлежащих к "цвету испанского дворянства". Прибыв в колонию, Авила прочитал Бальбоа королевские грамоты, которые предписывали милостивое обращение с тем, кто открыл "Южное море", а сам немедля начал против него тайное следствие.

    Желтая лихорадка косила новоприбывших. Для большого отряда не хватало провизии, и нередко рыцари в шелку и бархате умирали с голоду. Авила разбил испанцев на небольшие отряды и разослал их во все стороны за провиантом, золотом, жемчугом и рабами. "Цвет испанского дворянства" жег и грабил индейские селения и убивал несчастных индейцев, и они, как писал Бальбоа в Испанию, "превратились из ягнят в лютых волков". Бальбоа сам впервые потерпел поражение во время похода вверх по реке Атрато. В то же время он получил новое высокое назначение от короны, и Авила стал смотреть на него как на опасного соперника. Чтобы выиграть время, Авила предложил выдать за Бальбоа замуж свою дочь, жившую в Испании. Брачный договор был подписан, и мать отправилась за невестой на родину. Авила поручил Бальбоа продолжать открытия в "Южном море", дал ему для этого отряд и разрешение построить корабли у Панамского залива. А затем он обвинил Бальбоа в том, что тот на собственный страх замышляет экспедицию и оттягивает туда слишком много солдат, и присоединил к этому старые обвинения в мятеже и убийстве Никуэса. Арестовать Бальбоа было поручено отряду под командой Франсиско Писарро. По приказанию Авилы человек, открывший "Южное море", был осужден за измену и обезглавлен. Открытие европейцами Перу задержалось на целых пятнадцать лет.

    В 1519 году Педрариас Авила построил на южном берегу перешейка город Панаму, первый испанский опорный пункт на "Южном море", и вскоре перенес туда административный центр "Золотой Кастилии".

    Писарро Франсиско

    (1470 или 1475 - 1541)

    Испанский конкистадор. В 1513-1535 годах участвовал в завоевании Панамы и Перу, открыл часть Тихоокеанского побережья Южной Америки с заливом Гуаякиль и Западную Кордильеру Анд, разграбил и уничтожил государство инков Тауантинсуйу, основал города Лима и Трухильо.

    Эльдорадо... Среди конкистадоров во второй половине XVI века распространилась легенда о том, что среди индейских "королей" (вождей) Южной Америки есть один, правящий такой богатой золотом страной, что он каждое утро покрывает свое тело (смазав его предварительно жидкой глиной) золотым песком, и каждый вечер смывает золото в водах священного озера. Легенда эта основана на Действительных религиозных церемониях, устраиваемых некоторыми индейскими племенами в бассейне реки Магдалены. Поиски богатейшей страны Эльдорадо (в переводе с испанского - "позолоченный человек") сыграли определяющую роль в истории открытия бассейнов рек Магдалены и Ориноко и Гвианского нагорья, то есть всей северной части Южной Америки.

    Франсиско Писарро родился в Трухильо, провинции Эстремадура, в 150 километрах к юго-западу от Мадрида. Он был незаконнорожденным сыном дона Гонсало Писарро, по прозвищу "Высокий", отличного солдата, получившего знатный титул за храбрость в сражениях против мавров. Его мать, Франсиска Гонсалес, была дочерью простолюдина. Мальчика никогда не учили читать, он играл со своими сверстниками в окрестностях Трухильо, иногда присматривая за овцами или свиньями. С ранней юности он мечтал о приключениях.

    По всей вероятности, Писарро покинул Трухильо в 19-летнем возрасте и присоединился к испанской армии в Италии. Это закалило его и подготовило к трудным экспедициям в Южную Америку. Достоверно известно, что в 1502 году он отправился в Америку уже опытным солдатом. Молодой Писарро участвовал в кровавом походе против индейцев на острове Эспаньола (нынешний Гаити).

    С 1507 года в течение пятнадцати лет Франсиско Писарро пытался разбогатеть в Западных Индиях. За это время он служил различным сеньорам на Эспаньоле и Кубе, совершал на Панамском перешейке походы и вместе с Бальбоа, и против Бальбоа. Судьба преследовала его и на островах, и на материке: походы на панамских индейцев, в которых он участвовал, кончались чаще неудачей, а если были и удачи, то почти всю добычу отбирал Педрариас Авила. Обделен был Писарро, как почти все солдаты и младшие офицеры-конкистадоры, и при дележе земельных владений: за свою службу он получил лишь небольшое поместье у города Панамы.

    Жил тогда в Панаме и другой конкистадор, Диего Альмагро, прибывший на перешеек в 1514 году, как и Писарро, обиженный судьбой подкидыш и неудачник, неграмотный и нищий. Известие об "империи" Перу пробудило в обоих надежду на быстрое обогащение. Только средств у них ни для открытия, ни, тем более, для завоевания Перу не было.

    Между тем в Панаме жили тогда люди, располагавшие необходимыми на первое время денежными средствами и согласные пойти на риск в надежде еще больше разбогатеть: священники и коронные чиновники - казначеи, контролеры и т. п. И вот в Панаме организуется своеобразное "общество на паях", куда вошли влиятельный и богатый католический священник Эрнан де Луке и два конкистадора, обладавшие большим опытом в военных действиях против индейцев, - Франсиско Писарро и Диего Альмагро. В качестве компаньона был, конечно, привлечен и Педрариас Авила, так как без его "покровительства" было смертельно опасно пускаться в "плавание для открытий". И лучше других это понимал бесстрашный Писарро, арестовавший на службе у Авилы его зятя Бальбоа. Но губернатор, как всегда, соглашался участвовать только в прибылях, но отнюдь не в расходах на экспедицию.

    Не располагая большими средствами, компания могла навербовать только сотню солдат и снарядить два корабля. В 1524 году Писарро и Альмагро предприняли первое плавание к берегам Перу, но дошли только до дельты реки Сан-Хуана. Часть бассейна Сан-Хуана они обследовали, но не нашли ничего ценного в этом жарком и влажном лесном районе с редким бродячим населением. Из-за недостатка продуктов испанцам пришлось ни с чем вернуться в Панаму.

    В 1526 году конкистадоры повторили попытку и снова высадились на берег близ устья Сан-Хуана, а на юг послали на разведку один корабль под командой кормчего Бартоломе Руиса. Тот продвинулся вдоль берега приблизительно еще на 800 км, открыл дельту реки Патии (Виру) и бухту Тумако, а затем пересек экватор. Моряки видели вдали гигантскую снежную вершину Чимборасо (6272 метра). Руис захватил в плен нескольких перуанцев, плывших на встречном бальсовом плоту. Пленники подтвердили рассказы о громадных размерах и богатствах страны, лежащей к югу, и о могуществе инков, которым она принадлежала. Руис доставил Писарро несколько ценных образцов перуанских изделий.

    Инки - одно из племен многочисленного народа кечуа - приблизительно за сто лет до прихода испанцев возглавили союз нескольких племен, подчинили себе другие племена кечуа и покорили соседние народы, из которых самым многочисленным был народ аймара в Центральных Андах. К 1438 году инки образовали крупнейшее из всех индейских государств, когда-либо существовавших. Это раннерабовладельческое государство простиралось к югу от реки Патии до реки Мауле более чем на 4000 километров и занимало площадь около 2 000 000 квадратных километров с населением около 6 миллионов человек. Власть там принадлежала верховному инке, который опирался на господствующую группу своих единоплеменников. Столицей государства был город Куско, лежащий в высокогорной долине реки Урубамбы, в верховьях Укаяли - Амазонки.

    Писарро и Альмагро в следующем, 1527 году в третий раз отправились к берегам Перу, но и на этот раз не дошли до экватора. Из-за нехватки съестных припасов компаньоны решили разделиться. Упрямый Писарро остался на прибрежном островке, где считал себя в безопасности от набегов приморских индейцев, озлобленных грабежами и насилиями, которые испанцы учиняли как в районе залива Буэнавентуры, так и севернее его. Альмагро отправился обратно в Панаму за подкреплениями и новыми припасами.

    Педрариас Авила к этому времени был отстранен от власти. Его преемник решил положить конец "безумным" попыткам, начатым до его прибытия, и притом человеком такого "темного происхождения", как Писарро. Губернатор послал за Писарро и его людьми корабль с категорическим приказом немедленно вернуться в Панаму. И на островке произошла сцена, которую некоторые историки считают театральной и потому неправдоподобной. Она, однако, вполне соответствует характеру Писарро, каким его рисуют самые достоверные исторические документы.

    Многие из спутников Писарро обрадовались случаю вернуться обратно в Панаму, к своим поместьям. Тогда Писарро выступил вперед, извлек меч из ножен, провел им черту на песке, шагнул через черту и сказал, обращаясь к своим оробевшим товарищам: "Кастильцы! Этот путь (на юг) ведет к Перу и богатству, тот путь (на север) - к Панаме и нищете. Выбирайте!" Только полтора десятка человек последовало за ним, в том числе кормчий Руис и Франсиско Херес, ставший историографом экспедиции, завоевавшей Перу. Капитан панамского корабля взял на борт остальных и отчалил, бросив "бунтовщиков" без припасов на произвол судьбы.

    Писарро и его товарищи, не чувствуя теперь себя в безопасности на прибрежном островке, построили бальсовый плот и перешли на лежащий в 50 километрах от берега остров Горгона. Больше полугода провели они там в добровольном изгнании, добывая себе пищу охотой на птиц и сбором съедобных моллюсков. За это время компаньоны Писарро снарядили еще один корабль, но губернатор не разрешил послать на нем ни солдат, ни военных припасов. Команда должна была только доставить Писарро и его людей в Панаму.

    Однако Писарро использовал корабль для дальнейшей разведки в южном направлении. Когда берег круто повернул на юго-восток, испанцы вступили в обширный, далеко вдающийся в сушу залив Гуаякиль, крупнейший на всем Тихоокеанском побережье Южной Америки. На суше они видели хорошо возделанные поля, на южном берегу залива лежал большой и богатый город Тумбес.

    Чтобы лично убедиться в богатстве и обширных размерах "империи" Перу, Писарро продолжил плавание дальше на юг. Природа побережья резко изменилась: вместо влажноэкваториального леса, характерного для всей приморской полосы от Панамского залива, южнее залива Гуаякиль покрытые скудной растительностью участки чередовались с совершенно бесплодными. Высокие горы (Западная Кордильера Перуанских Анд) видны были сначала вдали, но на юге они почти вплотную подходили к берегу. Корабль прошел приблизительно до 8° южной широты (ю.ш.). Но даже в этой очень засушливой полосе выделялись земледельческие оазисы, возникшие в долинах. Там были искусственно орошаемые поля, расположенные террасами, встречались малые и крупные селения, связанные мощеными дорогами. А в окрестностях селений паслись ламы - единственный вид крупного домашнего скота в Новом Свете.

    Испанцы добыли на этом участке перуанского берега двух живых лам, тонкие ткани из шерсти вигони, золотые и серебряные сосуды и захватили в плен нескольких молодых перуанцев. С такими трофеями Писарро мог с честью вернуться не только в Панаму, но и в Испанию. Никто теперь не мог сомневаться в существовании золотой страны Перу, которую открыл он, Писарро, и которую предлагал завоевать. Но первыми "приветствовали" конкистадора на родине кредиторы, немедленно посадившие его в тюрьму за неуплату долгов.

    Рассказы Писарро, подтвержденные такими убедительными доказательствами, произвели в Испании очень сильное впечатление. Королевским приказом он был выпущен из тюрьмы. Он получил от Карла I патент на завоевание Перу и был назначен губернатором страны. Ему были отпущены и большие денежные средства, но только не настоящие, а будущие - из доходов той страны, которую еще нужно было завоевать, срок же для снаряжения экспедиции был поставлен короткий - полгода. Разумеется, нашлись люди, в том числе Эрнандо Кортес, которые финансировали предприятие, обещавшее огромные прибыли. Франсиско Писарро немедленно начал вербовать добровольцев в своей родной области Эстремадуре. В первую очередь он привлек, конечно, своих родственников, в том числе трех единокровных братьев: старшего, Эрнандо, и младших, Хуана и Гонсало.

    Альмагро не получил высокого назначения. Он видел, что Писарро окружил себя родней, которая оттеснила его на задний план. Но он еще рассчитывал на договор о разделе добычи и не терял окончательно доверия к своему компаньону. А когда тот прибыл в Панаму с малочисленным отрядом, казалось бы, недостаточным для завоевания огромной страны, Альмагро согласился временно остаться в тылу и организовать посылку подкреплений, надеясь явиться в Перу с большим отрядом в решающий момент.

    В 1531 году Франсиско Писарро с братьями вышел из Панамы на трех кораблях с отрядом в 180 человек, включая несколько десятков всадников: на лошадей он, как и Кортес в Мексике, возлагал большие надежды. Он высадился на берег у экватора и двинулся оттуда на юг сухим путем. В 1532 году он подошел к заливу Гуаякиль и захватил было остров Пуна, у северного берега залива. Но местные индейцы так мужественно защищались, что Писарро через полгода с сильно поредевшим отрядом перешел на южный берег залива, в гавань, которая до настоящего времени называется Пуэрто-Писарро, близ Тумбеса. Здесь он простоял еще три месяца, но на этот раз не потерял времени даром: он собрал точные сведения о внутреннем положении в государстве инков и дождался подкрепления из Панамы, в том числе еще нескольких десятков лошадей, которые для него представляли наибольшую ценность.

    В стране только что закончилась трехлетняя междоусобная война. Верховного инку Уаскара победил и захватил в плен его брат Атауальпа. В сентябре 1532 года "узурпатор" с отрядом в 5 тысяч индейцев находился в горном городе Кахамарке, на одном из верхних притоков реки Мараньона.

    Братья Писарро, среди которых "мужем совета" был старик Эрнандо, сочли момент благоприятным для своих целей. Получив подкрепление из Панамы, они выступили в поход в конце сентября, прошли на юг по приморской низменности, перевалили затем Западную Кордильеру и вышли к Кахамарке. Их продвижение облегчалось тем, что инки провели на своей территории дороги, вымощенные камнем, в некоторых местах вырубленные в скалах, с подвесными мостами, переброшенными через глубокие ущелья, в которых пролагали себе путь горные реки. Отряд Писарро состоял из 62 кавалеристов и 102 пехотинцев, из которых только 23 имели огнестрельное оружие (аркебузы и мушкеты).

    Атауальпа не чинил препятствий испанцам. В середине ноября 1532 года испанцы вошли в Кахамарку и расположились там; пятитысячный отряд Атауальпы находился в двух милях от города. Франсиско Писарро послал офицера Эрнандо Сото с двумя-тремя десятками всадников в лагерь Атауальпы с приглашением встретиться на следующий день на площади в Кахамарке. Верховный инка отказался. Тогда Эрнандо Писарро с одним только переводчиком пришел к Атауальпе, и тот, видя, как ему доверяют пришельцы, дал согласие на встречу.

    По традиционной версии, в ночь после осмотра лагеря Атауальпы братья Писарро, Сото, Севастьян Мояно де Белалькасар и монах Висенте Вальверде составили дерзкий план, который Франсиско Писарро выполнил с беспримерной даже для того времени наглостью.

    Испанские солдаты и кавалеристы, разделенные на три группы, были спрятаны в засаде (по-видимому, Писарро и Атауальпа условились, что встретятся вдали от своих отрядов). Верховный инка прибыл на площадь в золотом паланкине, который несли на своих плечах знатные люди. Триста безоружных индейцев шли впереди, убирая с дороги камни и сор; за государем следовали на носилках и в гамаках вожди и старейшины.

    Когда процессия остановилась, к Атауальпе подошел Вальверде и зачитал длинное рекеримьенто (извещение) - документ о добровольном признании инками власти испанского короля. Атауальпа спросил, как он может убедиться в том, что все сказанное ему правда. Монах сослался на Евангелие, которое он держал в руках. "И Атауальпа попросил у него эту книгу, повертел ее, перелистал страницы и сказал, что эта книга не говорит и не произносит никаких слов, и швырнул ее прочь". Тогда Вальверде крикнул испанцам: "На них, на них!" Франсиско Писарро приказал дать залп, спрятанные в засаде всадники с трех сторон устремились к Атауальпе, и в то же время появились пехотинцы. "И губернатор [Писарро]... в яростном порыве устремился к носилкам, схватил Атауальпу за волосы (а были они у него очень длинные), рванул его к себе, вытащил вон из носилок... свалил Атауальпу на землю и связал его. Индейцы увидели своего повелителя поверженным и связанным как раз тогда, когда с разных сторон на них набросились всадники, которых они так боялись... и бросились бежать... так стремительно, что сбивали друг друга с ног... И всадники преследовали бегущих, покуда ночная тьма не вынудила их возвратиться". Увидев паническое бегство свиты Атауальпы, находившийся в большом отдалении многочисленный индейский отряд без боя ушел на север, в сторону города Кито.

    Верховный инка понял, что конкистадоры больше всего в мире ценят золото. На стене темницы, в которую его заключили испанцы, он провел черту так высоко, как только мог достать рукой, и предложил неслыханный выкуп за себя - столько золота, что оно наполнило бы комнату до указанной черты. Франсиско Писарро принял предложение. Тогда Атауальпа разослал во все стороны гонцов, чтобы они собирали золотые сосуды и другие храмовые украшения.

    В начале 1533 года Альмагро прибыл в Перу с отрядом в 200 человек, из них около 50 всадников, но братья Писарро уже не нуждались в них. Именно тогда, по-видимому, вспыхнула вражда между компаньонами, которая позднее привела к гибели почти всех капитанов-вожаков Перуанской экспедиции.

    До середины 1533 года инки собрали груды золота, но еще далеко не весь выкуп был доставлен. Франсиско Писарро потерял терпение, тем более что ресурсы инков, казалось, были уже исчерпаны. Он обвинил инку в заговоре против испанцев, в убийстве его соперника Уаскара, в идолопоклонстве, в многоженстве и т. д. Атауальпа был приговорен к сожжению. Но так как он согласился принять крещение, то был "только" удавлен. Золото, собранное по его приказанию, после выселения королевской пятины было разделено между конкистадорами. Так как у Альмагро был крепкий отряд, он получил свою долю.

    Писарро объявил государем Перу верховного инку Манко Капака, сына Уаскара, и вступил с ним в столицу страны Куско, без труда сломив на пути сопротивление индейцев.

    Он поспешил отправить в Испанию королевскую пятину - большой груз золота (некоторые авторы исчисляют всю добычу в 150 миллионов золотых рублей). Новые толпы искателей приключений бросились в Южную Америку. Корабли совершали частые плавания между Панамой и Перу. Писарро решил тогда перенести административный центр страны к морю и основал "Город Королей" (1535), который позднее получил название Лима.

    На склоне жизни Писарро испытывал удовлетворение, прокладывая улицы городов, раздаривая дома своим друзьям. Индейцы выстроили и его личную резиденцию в испанском стиле, с привычным для них патио - внутренним двориком, засаженным привезенными оливковыми и апельсиновыми деревьями.

    Но спокойное время продолжалось недолго. Младшие братья Писарро и другие испанцы в Куско нарушили договор и оскорбили правителя Манко. Взбешенный, он тайно готовил восстание. В апреле 1536 года Манко исчез из Куско и созвал своих вождей на встречу, где они поклялись изгнать ненавистных завоевателей из Перу. И уже в мае 190 испанцев в Куско оказались окруженными индейцами.

    Восстание Манко продолжалось до декабря. Четыре экспедиции, посланные Писарро в поддержку своих братьев, потерпели поражение в горах, еще на подходах к Куско. Около 500 испанцев были убиты. И все-таки перуанцам не удалось освободить свою страну. Корабли с подкреплением прибыли из Центральной Америки, и блокада Куско была прорвана. Манко бежал в джунгли Амазонии, к священному городу Мачу-Пикчу, где и правил остатками своей империи вместе с тремя сыновьями в течение 35 лет.

    Но еще большие трудности, чем с индейцами, испытал Писарро со своим старинным соратником и даже когда-то другом Диего де Альмагро. Тот всегда организовывал снабжение и пополнял людьми экспедиции Писарро. И был жестоко уязвлен тем, что король утвердил для него лишь титул губернатора Перу. Как только представился случай, он обвинил Писарро в присвоении всех званий.

    Тогда Писарро сделал дипломатический ход: в награду за усердие Альмагро получил землю на юге Перу. Но когда Диего прибыл туда, то был разочарован - там нечем было поживиться. Он не знал, что на подвластной ему территории находится Потоси, где позже испанцы откроют богатейшие в мире залежи серебра. Альмагро претендовал на Куско. Схватка между испанцами не заставила себя долго ждать, причем она была не менее яростной, чем битвы с индейцами.

    Междоусобицы закончились в Куско в 1538 году, когда Альмагро было нанесено поражение братом Писарро - Эрнандо. Неистовый и кровожадный Эрнандо казнил 120 человек, а самого Альмагро убил как предателя. Но это была его ошибка. Вернувшись в Испанию, он был заключен в тюрьму за этот акт мести.

    Одержав победу над Манко и Альмагро, Писарро окончательно утвердился в новом городе Лиме. Он занимался обустройством своего дома, ухаживал за садом, прогуливался по улицам, навещая старых солдат, носил старомодное черное одеяние с красным рыцарским крестом на груди, дешевую обувь из оленьей кожи и шляпу. Единственной дорогой вещью у него была шуба из меха куницы, присланная кузеном Кортесом.

    Писарро любил играть со своими четырьмя маленькими сыновьями, хотя так и не женился на их матери-индеанке или на какой-либо другой женщине. Он безразлично относился к хорошим винам, еде, лошадям. Постаревший и несказанно богатый, этот наиболее удачливый их всех конкистадоров, казалось, просто не знал, что делать с неожиданно свалившимся на него богатством. Он составил несколько завещаний. Главной его заботой было продолжить родословную и прославить имя Писарро. Всем своим наследникам, как мужского, так и женского пола, он наказывал носить эту фамилию.

    Но казнь Альмагро повлекла за собой возмездие Воскресным утром 26 июля 1541 года, когда Писарро принимал у себя гостей, в дом ворвались 20 заговорщиков под началом Альмагро-младшего. Гости разбежались, некоторые выпрыгивали прямо из окон. 63-летний Писарро защищался в спальне мечом и кинжалом. Он дрался отчаянно, убил одного из нападавших, но силы были не равны, и вскоре он упал замертво от множества нанесенных ран.

    Место, где он был убит в президентском дворце, теперь покрыто мраморными плитами. На площади Армас в Лиме стоит кафедральный собор, тоже связанный с именем Писарро. В 1977 году во время ремонтных работ в кирпичной кладке сводов собора были обнаружены гробы и свинцовая коробка. В ней оказался череп и рукоятка меча. Снаружи была выгравирована надпись: "Это голова маркиза дона Франсиско Писарро, который открыл и завоевал Перуанскую империю, отдав ее под власть короля Кастилии".

    Кортес Эрнан

    (1485 - 1547)

    Испанский конкистадор. В 1504-1519 годах служил на Кубе. В 1519-1521-м возглавлял завоевательный поход в Мексику, приведший к установлению там испанского господства. В 1522-1528 годах губернатор и генерал-капитан завоеванных им областей Новой Испании (Мексики). В 1524 году в поисках морского прохода из Тихого океана в Атлантический пересек Центральную Америку.

    Эрнан Кортес родился в городе Медельине испанской провинции Эстремадура. Родители его принадлежали к небогатой дворянской знати.

    Для единственного сына, в детстве обладавшего слабым здоровьем, но с возрастом окрепшего, была избрана карьера юриста. В четырнадцать лет юношу отправили в университет города Саламанки. Однако через два года Эрнан, не проявив любви к юриспруденции, вернулся домой.

    В 1504 году девятнадцатилетний Кортес отправился на остров Эспаньолу. Здесь, на Гаити, он обратился в Санто-Доминго с ходатайством о предоставлении ему права гражданства и наделении землей. В Новом Свете Кортес стал муниципальным чиновником и землевладельцем. Губернатор Овандо выделил ему землю и индейцев для работ Кроме того, Кортесу, как юристу, дали должность секретаря в совете вновь основанного города Асуа, где он прожил шесть лет. Однако Эрнан не отказался от своей склонности к путешествиям и приключениям.

    В 1511 году Диего де Веласкес начал завоевание Кубы. Кортес, отказавшись от своих владений, сменил спокойное существование землевладельца на полную приключений жизнь конкистадора. Во время кубинского похода он благодаря своей открытой, жизнерадостной натуре и мужеству приобрел немало друзей. Кортес находился в фаворе у вновь назначенного губернатора Веласкеса и даже стал личным секретарем своего покровителя. Он поселился в первом испанском городе на Кубе, Сантьяго-де-Барракоа, где дважды избирался алькальдом (городским судьей). Он достиг успехов и как землевладелец, занявшись разведением овец, лошадей, крупного рогатого скота. В последующие годы он полностью посвятил себя обустройству своих поместий и с помощью выделенных ему индейцев добыл в горах и реках большое количество золота.

    Изменения произошли и в его личной жизни: в Сантьяго, в присутствии губернатора, Кортес отпраздновал свою свадьбу с Каталиной Суарес, происходившей из мелкопоместного дворянства Гранады.

    Когда Диего Веласкес начал в порту Сантьяго снаряжать флотилию (10 судов) для новой экспедиции с целью завоевания Мексики, он поставил во главе экспедиции Эрнандо Кортеса, "видного идальго" из Эстремадуры, щеголя и мота. "Денег у него было мало, зато долгов много, - говорит хронист Берналь Диас дель Кастильо. - Энкомьенда (поместье) его была не плоха, да и индейцы его работали на золотых приисках, но все уходило на его собственную особу, на наряды молодой хозяйки и на приемы гостей. Он имел тонкое обхождение и дар речи".

    Под залог имения Кортес получил от ростовщиков большие средства деньгами и товарами и начал вербовку солдат, обещая всем долю в добыче и поместье с закрепощенными индейцами. Он набрал отряд в 508 человек, не считая 100 с лишним матросов, взял с собой несколько пушек и 16 лошадей. Особенно большие надежды он возлагал на лошадей, так как мексиканцы, как и жители Антильских островов, никогда не видели этих "страшных" животных и вообще не знали никакого домашнего скота.

    Успех вербовки встревожил подозрительного губернатора. К тому же приближенные убеждали его, что Кортес собирается завоевать Мексику лично для себя. Веласкес послал письменный приказ сместить Кортеса и передать команду другому. Кортес ответил почтительным и насмешливым письмом с просьбой "не слушать наушников и помешанного старика астролога". А своему отряду он приказал привести оружие в порядок. Тогда Веласкес приказал задержать флот и арестовать Кортеса. Тот вежливо написал ему, что "на следующий день выходит в море и остается его покорным слугой".

    10 февраля 1519 года девять кораблей вышли из Гаваны. Флотилию Кортеса к "Золотой стране" за полуостровом Юкатан повел Антон Аламинос.

    18 февраля флот двинулся в Макаку, небольшой порт примерно в 80 километрах западнее Сантьяго. Здесь участники экспедиции считали себя недосягаемыми для погони наместника. В Тринидаде Кортес пополнил запасы и приказал поднять свой штандарт черного бархата, на котором были изображены красный крест, окруженный белыми и синими языками пламени, и надпись на латинском "In hoc signo vinces" ("С этим знаком побеждаю"). Под командованием Кортеса уже находились знатные и известные идальго, поэтому к экспедиции присоединялись все новые и новые люди. В конце концов, в завоевании Мексики приняло участие около 2000 испанцев. С этим отрядом Кортес отправился в самый рискованный и трудный военный поход своего века.

    В марте суда миновали Чампотун и вошли в широкий залив Кампече. Вскоре Кортес достиг устья Рио-Табаско, или Рио-Грихальва Именно в стране Табаско произошло первое столкновение испанцев с индейцами. Для того чтобы завязать контакты с туземцами, было решено отправиться вверх по реке, однако это было связано с многочисленными трудностями из-за мелей. Высадке на берег воспрепятствовали индейские воины, размахивавшие копьями. На следующий день испанской коннице удалось обратить противника в бегство. Сломив их сопротивление, Кортес захватил прибрежное селение, именем короля вступил во владение этой страной и послал три отряда внутрь страны. Они встретили там крупные военные силы и отступили с большим уроном. Кортес вывел против наступающих все свое войско. Индейцы сражались с большой отвагой, не боялись даже пушек, но бежали от небольшого кавалерийского отряда, который атаковал их с тыла. "Никогда еще индейцы не видели лошадей, и показалось им, что конь и всадник - одно существо, могучее и беспощадное. Луга и поля были заполнены индейцами, бегущими в ближайший лес", - писал хронист Диас.

    Через несколько дней местные вожди прислали припасы и привели двадцать молодых женщин. Кортес приказал их немедленно окрестить, а затем распределил "первых христианок Новой Испании" между своими командирами. Одну из них, прославленную испанскими хронистами донью Марину, "самую красивую, разумную и расторопную", Кортес сначала отдал знатному офицеру, а когда тот уехал в Испанию, взял к себе. Она стала переводчицей и советницей Кортеса и оказала огромные услуги испанцам в первые годы завоевания Мексики. Марина указывала Кортесу, на какие народности он может опираться в борьбе против их поработителей - верховных вождей ацтеков. Уроженка переходной области, перешейка Теуантепек, она одинаково свободно владела языками ацтеков и майя ("юкатанским").

    Оставив Табаско, флотилия Кортеса после трехдневного безостановочного перехода подошла к острову Сан-Хуан-де-Улуа и встала на якорь между ним и материком (21 апреля 1519 года).

    Пришельцев приветствовали посланцы Монтесумы, которому доносили о движении флотилии. На следующий день испанцы высадились на берег материка, выгрузили лошадей и пушки и разместили их на высоких песчаных холмах. Для командиров были построены укрытые бараки, а солдаты поставили для себя шалаши, сплетенные из ветвей. В дальнейшем им во всем помогали мексиканцы, которые доставляли в изобилии провизию, но только для командиров. Через два дня к Кортесу прибыл с большой свитой правитель приморской области с другим сановником. Послы передали ему богатые дары от Монтесумы: "множество драгоценностей... из прекрасного золота и чудесной работы... десять тюков белоснежной хлопчатобумажной ткани, изумительные изделия из птичьих перьев и много еще других ценных вещей..." Кортес одарил послов и свиту бусами, а для самого Монтесумы передал более ценные дары.

    Через неделю пришло новое посольство с дарами от Монтесумы, которые еще более разожгли жажду золота у испанцев, так как свидетельствовали о действительном богатстве страны драгоценными металлами и большом искусстве ее мастеров. Кортес трижды просил о свидании с Монтесумой, но каждый раз получал отказ. Через несколько дней после ухода третьего посольства все мексиканцы тайком ночью покинули испанский лагерь.

    Так как стоянка для кораблей у Сан-Хуан-де-Улуа оказалась очень ненадежной, а место для лагеря было выбрано неудачно, Кортес отправил на север на разведку два корабля под командой Франсиско Монтехо и Антона Аламиноса. Те дошли до реки Пануко, но безопасную гавань и более удобное место для военного городка нашли лишь недалеко от старого лагеря.

    Положение стало тревожным. Но однажды к Кортесу пришли пять индейцев, воспользовавшихся уходом мексиканцев, которых они боялись. Кортес узнал, что у Монтесумы есть противники и враги. Он обласкал и одарил пятерых посланцев и предложил сказать их вождю, чтобы тот как можно скорее повидался с ним.

    Сторонники Веласкеса из числа идальго, обеспеченных поместьями на Кубе, настаивали на возвращении на остров, пугая опасностями солдат. Кортес сделал вид, что подчиняется, а сам инсценировал бунт... против себя. "Бунтовщики" потребовали, чтобы никто не уходил на Кубу, объявили Кортеса главным судьей и генерал-капитаном, независимым от Веласкеса, который к тому времени был официально назначен наместником короля. Кортес "против своей воли" подчинился, а наиболее ревностных сторонников Веласкеса на несколько дней посадил на цепь. Среди них был Диего Ордас, который, как и другие, в собственных интересах вскоре стал горячим защитником Кортеса.

    Чтобы обеспечить свой тыл при движении внутрь страны, испанцы построили город Веракрус. Позднее Веракрус дважды переносился, пока не вернулся на старое место, против острова Сан-Хуан-де-Улуа.

    Первый поход внутрь страны, но еще в пределах приморской низменности, был совершен под командой Педро Альварадо. С большим отрядом он двинулся за припасами на юго-запад от Веракруса, вверх по долине реки Котастла. Приречные индейцы бежали, но в их жилищах солдаты нашли много птицы, маиса и овощей.

    Раздобыв съестные припасы, войско Кортеса двинулось берегом на север к той местности, откуда приходили враждебные Монтесуме индейцы, и вступили в область Семпоалу, населенную тотонаками - многочисленным тогда народом, порабощенным завоевателями-ацтеками. Жители и здесь бежали при виде испанцев и особенно их коней.

    Затем войско Кортеса повернуло на запад и вступило в тотонакский город Семпоалу, который поразил их: "Весь город был точно волшебный сад, и улицы полны жителей - мужчин и женщин, пришедших посмотреть на нас". Местный касик горько жаловался Кортесу на правителей-ацтеков и дал ему в помощь несколько сот индейцев-носильщиков. С того времени испанцы по совету Марины сами везде требовали для себя такую помощь. А Кортес обещал тотонакам освободить их от ацтекского ига.

    Монтесума прислал Кортесу новые дары, правда, гораздо менее ценные, чем раньше. Эрнан передал Монтесуме, что сам придет к нему на свидание в его столицу, которую испанцы называли Мехико, а ацтеки - Теночтитлан.

    От Семпоалы большой испанский отряд во главе с Кортесом, сопровождаемый двумя тысячами тотонакских воинов, впервые поднялся на Мексиканское нагорье и после трехдневного похода вступил в область, населенную индейцами, враждебными тотонакам, но, как и они, порабощенными ацтеками. Заключив с ними союз и примирив с тотонаками, Кортес вернулся в Семпоалу.

    Вернувшись в Веракрус, Кортес стал готовиться к военному походу в город Мехико.

    В середине августа 1519 года несколько сот испанцев, сопровождаемых двумя с лишним тысячами союзных индейцев, из них около половины носильщиков, тащивших на себе пушки и припасы, выступили из Семпоалы на запад. (Обычно дают такой численный состав войска Кортеса: 400 пехотинцев, 15 всадников, 1300 индейских воинов и около 1000 носильщиков; из них 200, сменяясь, тащили на себе семь пушек.) В первые же дни, поднявшись на Мексиканское нагорье, войско прошло через город Халапа в горную крепость у массива Наукампатепетль (вершина - 4282 метра), обогнуло его и вскоре вступило в почти безлюдную местность, где испанцы, привыкшие к тропическому климату Кубы, и особенно индейцы из приморской полосы Мексики очень страдали от холода и резкого ветра.

    Когда же войско подошло к городу Хонакотлан, испанцам показалось, что они попали в совершенно другую страну; изменился и внешний вид городов: "Белели крыши хижин, а дома касиков, храмы и множество часовен - все очень высокие здания - были покрыты белой штукатуркой".

    Тотонаки советовали идти через страну Тласкалу, жители которой ненавидели ацтеков. Но тласкальцы, узнав, что с войском следует много данников Монтесумы, решили, что это враги, собрали против них тысячи воинов, трижды вступали в бой, причем убили нескольких испанцев и многих ранили.

    Решено было освободить пленных тласкальцев и послать их к каемкам с разъяснением, что испанцы не союзники Монтесумы, и с предложением мира. А так как у тласкальцев потери были очень велики, то они заключили с Кортесом мир, обеспечили его войско съестными припасами, пригласили войти в свою столицу. Как раз в это время в лагерь пришли послы от Монтесумы с сообщением, что он согласен платить любую дань при условии, что войско Кортеса не войдет в город Мехико. Тласкальцы жаловались на тяжкие поборы ацтеков, а те убеждали Кортеса, что это народ, не заслуживающий доверия, "изменники и обманщики, хотят заманить в их столицу, чтобы там вернее уничтожить". Выждав неделю, вероятнее всего, чтобы получить точную информацию о надежности своего тыла, Кортес все-таки вступил в город Тласкалу (23 сентября 1519 года), несмотря на вторичное предупреждение Монтесумы, приславшего на этот раз богатые дары.

    Тласкальцы торжественно встретили испанцев и с того времени стали самыми надежными их союзниками. Они предоставляли сведения о военной мощи Монтесумы, его тактике, дислокации его вооруженных сил и о внутренних делах Мексики.

    Касики объяснили, почему их небольшая область могла больше столетия сопротивляться завоевателям-ацтекам: "Жители всех областей, куда вторгается Монтесума и которые он подчиняет своей власти, ненавидят мексиканцев и неохотно воюют на их стороне".

    Эта информация была очень важна для Кортеса как главнокомандующего ("капитан-генерала"). Однако наибольшее впечатление на всех конкистадоров произвели сообщения тласкальских касиков о великолепии и громадных размерах столицы ацтеков Теночтитлана (Мехико), о составе дани, которую покоренные области платят повелителю ацтеков, и о сокровищах Монтесумы: "Каждая область платит дань золотом, серебром, перьями, драгоценными камнями, тканями, хлопком и людьми, которых мексиканцы приносят в жертву или заставляют работать на себя. Монтесума берет себе все, что захочет, в домах его полным-полно награбленных сокровищ".

    Разведывая страну к юго-западу от Тласкалы, испанский отряд под командой Диего Ордаса вступил в поселок Уэхоцинго. В 30 километрах к западу от него поднимались две величественных горы-сестры - Истаксиуатль (5286 метра) на севере и Попокатепетль (5452 метра) на юге. Их снежные вершины видны были уже в Тласкале, но одна из них, южная, обратила на себя внимание испанцев, так как представляла собой действующий вулкан, а вскоре после их прихода началось извержение. "Диего Ордас очень хотел посмотреть, что это такое, и получил разрешение Кортеса взойти на гору. Он взял с собой двух наших солдат... Они вскарабкались к жерлу вулкана... (Кортес в письме к королю, сообщая о восхождении Ордаса на Попокатепетль, говорит, что он был остановлен снегами и не дошел до жерла вулкана; но Кортес нередко преуменьшал чужие достижения, если о них нельзя было совершенно умолчать.). С этой высоты был виден великий город Мехико, и все озеро, и все города у него... Ордас был восхищен и поражен этим зрелищем".

    К востоку от Попокатепетля и к югу от Тласкалы, за границей этой области, лежал большой мексиканский город Чолула. Послы Монтесумы советовали, раз Кортес твердо решился на поход в Мехико, обязательно идти через Чолулу; тласкальские касики, напротив, убеждали не делать этого, а так как Кортес заупрямился, соблазненный рассказами о богатстве города, дали ему в помощь тысячу своих воинов. Касики Чолулы впустили туда испанцев и группы семпоальских индейцев, но просили оставить за городом враждебных им тласкальцев. Кортес согласился.

    Прием был хороший, а затем, по версии Кортеса и Берналя Диаса, произошли следующие события. Монтесума якобы двинул навстречу 20 тысяч воинов, и часть их тайно разместилась в Чолуле. Семпоальцы по секрету сообщили Кортесу, что на ближайших улицах они нашли замаскированные ямы с кольями против лошадей, на крышах домов - укрытия для лучников и т. д. Наконец, Марина (чолульцы считали ее пленницей и откровенно беседовали с ней) донесла Кортесу о готовящемся нападении. Поэтому на четвертый день своего пребывания в Чолуле Кортес "...учинил расправу, память о которой никогда не изгладится: множество индейцев было перебито, а другие заживо сожжены". По донесению Кортеса Карлу I погибло 3 тысячи чолульцев, кроме тех, которые стали жертвами ворвавшихся в город союзников испанцев - тласкальских воинов.

    По другой версии, которую передает Лас Касас в знаменитом памфлете "Кратчайшее сообщение о разорении Индии" (1552), все от начала до конца было выдумано Кортесом, чтобы оправдать массовую резню и сожжение ни в чем не повинных чолульцев.

    За резней последовал повальный грабеж Чолулы. Таким способом, за счет горожан, Кортес расплатился и со своими солдатами, и с тласкальскими воинами. Он позаботился об охране мексиканских послов, находившихся в городе во время резни, а затем отправил послов обратно, передав через них "осторожное и дружелюбное сообщение о заговоре и наказании чолульцев" и о том, что он со своим войском немедленно выходит в Мехико, чтобы лично передать Монтесуме поручение от своего короля.

    Монтесума сначала пытался подкупить Кортеса, с тем, чтобы тот отказался от похода на его столицу Теночтитлан. Но чем больше он посылал Кортесу золота и драгоценностей, тем сильнее стремились и сам капитан-генерал, и его солдаты овладеть источниками этих богатств. Монтесума пытался остановить испанцев с помощью подчиненных ему народов Восточной Мексики, но при этом действовал нерешительно: приказывал им с оружием в руках сопротивляться испанскому отряду, а когда они терпели неудачу, не оказывал им помощи, даже отрекался от них. Наконец, узнав о событиях в Чолуле, он согласился впустить испанцев в свою столицу.

    Тласкальские касики предлагали Кортесу большую военную подмогу, но он справедливо посчитал, что это встревожит Монтесуму, и поэтому взял с собой только тысячу невооруженных индейцев - носильщиков, лесорубов и т п.

    Отряд двинулся вперед через высокий перевал между горами Истаксиуатль и Попокатепетль и вышел на плато, на западной окраине которого стоял Теночтитлан. Монтесума еще раз пытался остановить отряд, обещая платить огромную дань испанскому королю, а Кортесу лично - "четыре меры золота и каждому из его братьев - меру золота". Получив отказ, Монтесума переменил тактику и организовал испанцам пышную встречу.

    Столица страны была построена на острове в центре огромного искусственного (соленого) озера, окруженного большими городами и селениями. Эта местность, прекрасно возделанная, густо населенная, красиво застроенная, буквально ослепила испанцев.

    У входа в столицу пришельцев встретил сам Монтесума. Одежда и обувь его были усыпаны драгоценными камнями и жемчугом. Блестящая свита окружала его. Над ним возвышался балдахин, сияющий золотом и драгоценными камнями. Монтесума сделал несколько шагов в сторону Кортеса, и свита расстелила перед ним дорогие ткани, чтобы его священная нога не коснулась голой земли. Кортес сошел с коня и подошел к Монтесуме. Они обменялись короткими приветствиями. Затем вождя ацтеков унесли, как и принесли, на носилках.

    Весь испанский отряд разместился в огромном здании. Обшаривая помещение, солдаты нашли замурованную дверь. Кортес приказал вскрыть ее и обнаружил потайное помещение с богатейшим кладом из драгоценных камней и золота. Но испанцы видели, что они заперты и окружены со всех сторон врагами в огромном городе. И они решили захватить самого Монтесуму как заложника.

    Известие из Веракруса о нападении мексиканского отряда на испанцев дало Кортесу повод для решительных действий. Он потребовал выдачи ацтекских военачальников, участвовавших в сражении с гарнизоном Веракруса, и сжег их на костре, Монтесуму же для острастки он временно заключил в оковы. Верховный вождь ацтеков сперва выражал свое негодование против насилия, но затем покорился, "смолк и стал шелковым".

    От имени Монтесумы Кортес стал с этого времени самовольно распоряжаться во всей стране. Он заставил вождей ацтеков принести присягу на верность испанскому королю, а затем потребовал от них, как от вассалов, уплаты дани золотом. Клад самого Монтесумы был так велик, что на его просмотр понадобилось три дня. Все золото, включая художественные изделия, было перелито в квадратные слитки.

    В это время до них дошла весть о прибытии к Веракрусу большой эскадры под командой Панфило Нарваэса (18 кораблей и около 1500 человек экипажа). Эта эскадра была послана Веласкесом с целью захватить "живыми или мертвыми" Кортеса и его солдат. Кортес оставил в Мехико "колеблющихся, ненадежных, подозрительных", поручив им охрану Монтесумы, а сам выступил с отрядом в Веракрус. Ему удалось склонить людей Нарваэса на свою сторону.

    В то время как между испанцами шла междоусобная война, почти вся Мексика восстала. Испанские укрепления, построенные в стране, были разрушены или сожжены, а столичный гарнизон осажден вооруженными мексиканцами.

    В распоряжении Кортеса после присоединения к нему отряда Нарваэса было 1300 солдат, около 100 всадников и 150 стрелков. Соседние индейцы, смертельные враги ацтеков, дали ему в помощь отряд из 2000 отборных воинов. С таким войском Кортес беспрепятственно вступил в столицу и освободил осажденный гарнизон. Однако через несколько дней восстание разгорелось с новой силой. Мексиканцы ежедневно производили бешеные атаки на испанцев. Среди последних начались голод, уныние и раздоры. Кортес потребовал от Монтесумы, чтобы он вышел на крышу своего дома и приказал своим "подданным" приостановить штурм, так как испанцы согласились добровольно уйти из города. Мексиканцы ответили на это приказание градом камней и стрел. Верховный вождь ацтеков был смертельно ранен и умер на руках у испанцев, но "все-таки не выразил желания принять христианство".

    Каждый день увеличивал силы врагов и уменьшал испанские силы. Запасы пороха истощались, съестных припасов и воды совсем уже не было. Перемирие, предлагаемое испанцами, с презрением отвергалось. Тогда в июле 1520 года на общей сходке испанцы решили ночью уйти из столицы. Кортес выделил из добра, награбленного у мексиканцев, королевскую долю, состоящую из крупных золотых слитков. После этого он разрешил каждому брать сколько угодно сокровищ. Новички из отряда Нарваэса "бросились на богатства и набрали столько, что едва могли брести". Умудренные опытом солдаты из отряда Кортеса брали большей частью только легкую ношу - драгоценные камни. Тяжелую кладь навьючили на индейцев и раненых лошадей. Испанцы вышли из укрепленных помещений в глухую полночь, но мексиканцы сразу же напали на них. Переносной мост, приготовленный отступающими для переброски через канал, опрокинулся. Началась паника. "Всякий, кто не умел плавать, неминуемо погибал... Немало было переловлено из лодок, немедленно связано и отнесено для жертвоприношений... Сам Кортес и офицеры нисколько не отличались от других: в карьер они неслись по уцелевшим мостам, стараясь выбраться как можно скорее на сушу.. И все же мы продвигались! Трудно сказать, что сталось бы с нами, если все произошло бы не ночью, в темноте, а при дневном свете!"

    Наконец испанцы выбрались на сушу, то есть на берег озера, окружавшего Мехико. Они отступали в союзную Тласкалу, с трудом отражая натиск наседающих врагов. За пять дней отступления погибло, утонуло, было убито или взято в плен, а затем принесено в жертву около 900 испанцев и 1300 их союзников-индейцев. Многие, главным образом из числа тех, кто был чрезмерно нагружен золотом, погибли в самом начале отступления, в "ночь печали", во время переправы через озеро. Кроме того, потеряны были все пушки, почти все огнестрельное оружие и 80 лошадей. В этот тяжелый момент испанцев выручили тласкальцы, ненавидевшие ацтеков и боявшиеся их мести. Они дали завоевателям возможность оправиться от разгрома, выделили им в помощь несколько тысяч воинов. Опираясь на них, Кортес совершил несколько карательных экспедиций против соседних индейцев, нападавших на испанцев во время отступления из Мехико.

    В то же время Кортес перехватывал у берегов Мексики одиночные корабли, которые Диего Веласкес присылал в помощь Нарваэсу (на Кубе еще ничего не знали о судьбе его экспедиции).

    Пополнив свой отряд людьми и снаряжением, Кортес с десятью тысячами союзных индейцев начал новое, планомерное наступление на Мехико. Он приказал построить большие плоскодонные суда, чтобы завладеть озером, окружить со всех сторон и взять измором столицу ацтеков. Он запретил окрестным индейцам посылать часть урожая в виде дани в Мехико и оказывал им помощь, когда военные отряды ацтеков приходили за данью. Он разрешил тласкальцам грабить ацтекские селения и предоставлял им часть добычи, чтобы слава о его справедливости разнеслась по всей стране. Одним словом, этот бесчестный, но талантливый человек в минуту величайшей опасности оказался "настоящим человеком на настоящем месте".

    Теперь положение резко изменилось: сила испанцев и численность их союзников все росли, а сила ацтеков убывала. Когда построенные суда были доставлены на озеро, столица была обложена со всех сторон. Осажденный город отчаянно защищался больше трех месяцев. Испанцы разрушили водопровод, питавший водой Мехико, так что горожане страдали не только от голода, но и от жажды. В августе 1521 года испанцы ворвались в город и разрушили колодцы, из которых Жители брали воду после уничтожения водопровода. Но еще несколько дней Умирающие от жажды ацтеки отстаивали отдельные кварталы.

    Мексика была покорена. Победители захватили все сокровища, собранные ацтеками в мексиканских городах. Коренное население было вынуждено работать в 80 вновь организованных испанских поместьях. Часть была обращена в рабство, Но и остальные закрепощенные индейцы фактически стали рабами. Сотни тысяч были убиты или умерли от изнурения, голода, оспы, кори и других заразных болезней, занесенных конкистадорами. Разоренную, порабощенную, насильственно крещенную ими страну конкистадоры назвали Новой Испанией.

    После падения Теночтитлана Кортес разослал вооруженные отряды во все стороны, чтобы расширить границы Новой Испании, в которую пока входила только сравнительно небольшая часть громадной "империи Монтесумы". Сам Кортес отправился на северо-восток, покорил страну уастеков, живших в бассейне реки Пануко, в ее низовьях, и в горах Восточной Сьерра-Мадре. Уастеки по языку родственны майя. В настоящее время в нижней части бассейна реки Пануко их сохранилось около 50 тысяч человек (по Берналю Диасу, во время завоевания они выставили против испанцев 60 тысяч воинов). Кортес построил крепость на берегу Пануко примерно в 50 километрах от ее устья и оставил там сильный гарнизон.

    В 1523 году Кортес сделал еще одну попытку отыскать морской проход в тропической полосе, но на этот раз не со стороны "Южного", а со стороны "Антильского" моря. Для этого он решил обследовать наименее известный, почти никем не посещаемый гондурасский берег. К тому же он не раз слышал, будто Гондурас исключительно богат золотом и серебром.

    В октябре 1524 года Кортес выступил из Мехико с отрядом из 250 солдат-ветеранов, не считая молодых солдат, только что прибывших из Испании, и нескольких тысяч мексиканских индейцев. Путь шел сначала через уже "замиренные" области Новой Испании вдоль берега Мексиканского залива. Затем отряд углубился в чащу тропических заболоченных лесов, так как Кортес решил пройти к гондурасскому берегу кратчайшим путем, оставив к северу Юкатан. Но чтобы проделать такой путь, отряду понадобилось больше полугода. Съестные припасы вышли, и не только индейцы, но и сами конкистадоры питались кореньями. И работать пришлось не только индейцам, которые, конечно, больше всех страдали от голода, но и всем испанцам, не исключая офицеров; работали с величайшим напряжением, почти всегда в воде: валили лес, вбивали сваи и строили мосты.

    Испанцы и их союзники индейцы, привыкшие к сравнительно умеренному и сухому климату Мексиканского нагорья, тяжело страдали от тропических ливней и жары. Десятки испанских солдат и сотни мексиканцев пали во время перехода через страну Петен, населенную индейцами майя.

    К началу мая 1525 года сильно поредевший отряд Кортеса вышел к берегу Гондурасского залива. За полгода он прошел по не исследованной раньше местности, если считать по прямой линии, не больше 500 километров, но действительно пройденное расстояние невозможно определить, так как участники похода часто кидались наудачу из стороны в сторону и даже кружили на одном месте. Понадобилось еще несколько недель, чтобы отряд добрался до города Трухильо, основанного Франсиско Лас Касасом на юго-восточном берегу Гондурасского залива. Кортес прибыл туда еле живой: он был болен тропической малярией и к тому же терзался неизвестностью, не зная, что происходит в Мехико. А там в это время распространился слух о гибели Кортеса и всего отряда. Имущество участников похода было продано с молотка, их индейцы розданы другим людям, их женам (мнимым вдовам) разрешено вновь выйти замуж, а власть в Мехико захвачена льстивым коронным ревизором, бывшим раньше доверенным лицом Кортеса. Узнав об этом, Кортес направил в Мехико верного человека. Тот тайно проник в столицу и сообщил "конкистадорам первого призыва", которых ревизор преследовал, заключал в тюрьму и даже вешал, что их вождь жив. На утро многочисленные сторонники Кортеса захватили ревизора, посадили его в клетку и жестоко расправились с его сообщниками.

    Власть Кортеса над Новой Испанией была восстановлена, но сам он тяжело заболел и вернулся в Мехико только в июне 1526 года. Во время гондурасского похода сотни доносов на него были посланы в Испанию. Король назначил нового наместника, так что завоеватель Мексики формально был лишен власти.

    В 1527 году наместник Новой Испании, боясь, что Кортес захватит власть в стране, выслал его в Испанию. Король приказал торжественно встретить прославленного конкистадора, любезно принял и милостиво отпустил его. Он простил Кортесу все прегрешения, наградил обширными поместьями, дал ему титулы маркиза и "генерал-капитана Новой Испании и Южного моря". Но эти титулы оказались пустым звуком. Для управления Новой Испанией король назначил "аудиенсию" - судебно-административную коллегию во главе с Нуньо Гусманом.

    В 1532 году, вернувшись из Испании, Кортес снарядил два корабля в устье Сакатулы. Предполагалось "идти на Молукки или в "Катай", чтобы выяснить прямой путь на родину гвоздики и других пряностей". Экспедиция окончилась полным провалом. Один корабль разбился у берегов Мексики, недалеко от места отправления, другой пропал без вести. Кортес послал в том же году два корабля на поиски пропавшего судна. Буря разъединила их в первую же ночь. Один корабль был отброшен далеко на запад и открыл "какой-то необитаемый остров на расстоянии ста часов пути, да с тем и вернулся". Возможно, этот остров входит в архипелаг Ревилья-Хихедо, расположенный примерно в 600 километрах к западу от мексиканского берега.

    Другой корабль, двигаясь в северо-западном направлении, открыл "остров Санта-Крус". В пути вспыхнул бунт, мятежники убили капитана, высадились на "остров" и большей частью были перебиты индейцами. Немногие уцелевшие добрались до Халиско. Чтобы загладить свое преступление, они распространили слух, будто "остров" изобилует жемчугом, и вообще "чрезмерно восхваляли богатства новооткрытой земли". "Остров Санта-Крус" был на самом деле полуостровом Калифорния, но связь этой земли с материком была окончательно доказана лишь много лет спустя.

    Получив ложные сведения о богатствах нового "острова", Кортес снарядил и возглавил экспедицию на трех кораблях (более 300 человек) для завоевания заморской страны. В 1533 году он благополучно достиг Калифорнии. Высадившись на берег, он отослал суда в Халиско за колонистами и припасами, так как местные индейцы жили только рыболовством да сбором диких растений.

    Новооткрытый "остров" - одна из самых жарких стран на Земле. Современники рассказывали, что сам Кортес дал ей имя "Калида форнакс" (по-латыни - жаркая печь), откуда и пошло сокращенное название "Калифорния".

    Большинство колонистов заболело от жары и лишений, многие умерли. Болен был и Кортес, но он отказывался вернуться в Мехико, "так как опасался насмешек и издевательств ввиду безрезультатности экспедиции". Потребовалось вмешательство жены, чтобы заставить его покинуть новую колонию (1536 год).

    Начальником "острова" Кортес назначил Франсиско Ульоа. Тот проник в 1539 году в длинный Калифорнийский залив, который назвал "морем Кортеса", но чаще залив называли "Багряным морем" - "от красных водорослей, окрашивающих воды некоторых бухт, или, скорее... от темно-красных песков, окаймляющих его берега" (Э. Реклю). Ульоа нигде на севере не нашел выхода из "Багряного моря", хотя и обследовал западное побережье залива на протяжении около 1000 километров.

    В 1540 году Кортес навсегда покинул Мексику. К сожалению, в Испании его инициативы не находили отклика у дворян. По возвращении на родину король также не поддержал его планов расширить границы испанской империи за счет всей территории вновь открытого континента. После трех лет, проведенных в ожидании, Эрнан решил вернуться в Мексику.

    Однако ему удалось добраться лишь до Севильи. Там он заболел дизентерией. Кортес еще успел завершить свои земные дела и 11 октября подписал завещание. Он умер в пятницу, 2 декабря "1547 года в возрасте 62 лет, незадолго до смерти переселившись из города в более спокойное селение Кастильеха-де-ла-Куэста.

    Вначале завоеватель был погребен в фамильном склепе герцогов Медина-Сидониа. Через 15 лет его бренные останки были перевезены в Мексику и захоронены во францисканском монастыре в Тескоко рядом с могилой его матери. В 1629 году маркиза с большой пышностью похоронили во францисканской церкви в Мехико. В 1794 году саркофаг был перенесен в "Больницу Иисуса из Назарета", когда-то учрежденную Кортесом. Эту могилу украшал простой надгробный камень и бронзовый бюст. Для того чтобы спасти останки от уничтожения, в 1823 году их пришлось тайно извлечь. В Неаполе, в склепе герцогов Террану-ова-Монтелеоне, потомков правнучки завоевателя, они обрели, наконец, покой. Высказанное в завещании последнее желание Кортеса - найти вечное пристанище в Койоуакане - осталось невыполненным. Великий первооткрыватель и завоеватель Мексики похоронен вдали от тех мест, где познал успех и триумф, вдали от страны, с которой имя его связано навеки.

    Коронадо Франсиско Васкес де

    (1510 - 1547 или 1554)

    Испанский конкистадор. В 1540-1541 годах открыл южные отроги Скалистых гор, Большой каньон, реки Колорадо с его притоком Хилой; Рио-Гранде-дель-Норте с притоком Пекос; Арканзас, Канзас и, возможно, Миссури. Первым прошел через Великие равнины до 40° ю.ш.

    С поисками богатого города Сивола связаны важнейшие географические открытия в Новом Свете. Как утверждает легенда, один архиепископ и шесть епископов бежали после разгрома христиан на отдаленный остров, где с течением времени основали семь городов. Эти города быстро достигли невиданного расцвета. Правда, со временем легенда несколько трансформировалась, и испанские конкистадоры искали уже не остров Семи городов, а страну Семи городов, страну, которая получила название Сивола. Еще в 1530 году Нуньо Гусман услышал от раба-индейца, что он сам видел эту волшебную страну, где каждый город величиной с Мехико и в каждом целые улицы заняты лавками ювелиров. Дорога туда идет через пустыню и длится 40 дней. Но поиски Сиволы не приносили результата.

    По поручению вице-короля Новой Испании Мендоса послал в марте 1539 года на поиски Сиволы монаха Марко де Ниса вместе с Эстеваном, дав обоим индейских проводников. Вернувшись в сентябре, Марко утверждал, что видел Сиволу своими глазами, но войти не решился, так как боялся найти там свою смерть. По его описанию город этот больше и величественнее Мехико.

    В 1540 году, получив "проверенные" известия о величии и богатстве Семи городов, Мендоса поручил офицеру, коменданту Кульякана, Франсиско Васкесу де Коронадо возглавить военную экспедицию для завоевания Сиволы. В роли вербовщика добровольцев выступал с церковной кафедры Марко де Ниса, который не жалел красок для восхваления открытой им страны.

    Приток добровольцев был очень велик, о нравственных же их качествах лучше всего свидетельствуют два очевидца. Один из них аттестует основную массу добровольцев как "порочных молодых бездельников идальго", другой заявляет, что уход таких людей из Новой Испании был для страны "скорее благодеянием, чем потерей".

    С величайшим трудом организаторам экспедиции удалось отобрать среди этого сброда 300 человек, наименее бесполезных для далекого и тяжелого похода. Нужно отдать должное талантам Коронадо и двух-трех его офицеров с такими солдатами они провели огромного размаха экспедицию, которую по ее географическим результатам можно без всяких оговорок причислить к величайшим сухопутным экспедициям в истории открытия внутренних областей Северной Америки.

    К 300 испанцам Коронадо присоединил 700 "мирных" индейцев. В его распоряжении были сотни вьючных лошадей и мулов, большие гурты крупного и мелкого рогатого скота и свиней. Итак, с отрядом в 1000 человек и огромным количеством голов вьючных животных и убойного скота Коронадо выступил в конце февраля 1540 года из поселка Компостела (Западная Мексика); невозможно было организовать такую большую экспедицию ближе к цели, на северо-западе Мексики, в еще слабо освоенных испанцами районах. Двигался отряд в северо-западном направлении по приморской низменности, а вдоль берега его должны были сопровождать вспомогательные суда под общим командованием Эрнана Аларкона.

    От Кульякана сухопутный отряд медленно шел к Сиволе путем, разведанным монахом Марко, который, разумеется, сопровождал Коронадо, отряд обошел с востока, по долине реки Сан-Педро, пустыню Хила и вышел к реке Хила. Коронадо назвал ее Рио-де-лас-Бальсас - название двусмысленное: "бальса" по-испански значит и "плот", и "лужа". Отряд Коронадо переправился через реку на плотах, но в сухое время года река ниже устья Сан-Педро пересыхает, и ее русло представляет собою ряд луж. Пройдя затем в северо-восточном направлении через южные уступы высокого плато Колорадо, отряд, наконец, достиг того полупустынного района, где стояли Семь городов.

    На всем пути население было столь редкое, а индейские поселки так малы, что набеги на них могли кое-что дать только небольшим группам грабителей-испанцев. Но эти грабительские набеги озлобили местных индейцев, и они часто тревожили экспедицию. Большой отряд питался в основном взятыми из Мексики продуктами и мясом забиваемого скота. Солдаты шли пешком всю дорогу; каждый тащил на себе запас продуктов, так как лошади и мулы были и без того тяжело навьючены.

    Конкистадоры горько разочаровались, когда после долгого и тяжелого пути подошли к городу, который они назвали Сивола. Город на скале был такой величины и вида, что солдаты начали проклинать "лживого француза" монаха Марко и с насмешкой говорили, что иной хутор в Новой Испании производит более солидное впечатление. Сивола была построена на уступах скалы так, что плоские крыши нижних домов находились на одном уровне с полом верхних домов; укрыть она могла не более 200 воинов. Испанцам не стоило большого труда взять приступом такую "крепость" и выбить оттуда индейцев. Горожане были одеты в хлопчатобумажные ткани или в звериные шкуры. Сокровищ здесь ожидать не приходилось, а "прекрасные города", окружавшие Сиволу, были еще меньше. Хотя ряса и защищала монаха от слишком бурного проявления чувств обманутых солдат, Марко при первом удобном случае скрылся.

    В то время когда главный отряд повернул в сторону от моря и начал движение вверх по долине реки Соноры, Коронадо приказал Мельчору Диасу с небольшим отрядом идти берегом на северо-запад вдоль Калифорнийского залива, чтобы разыскать вспомогательные суда и дать их командиру Эрнану Аларкону дальнейшие инструкции. Выполняя поручение, Диас дошел до вершины Калифорнийского залива. Не видя на море ни одного судна, он двинулся дальше по восточному берегу большой реки, впадающей с севера в залив. Так он шел, пока не заметил могучего дерева. На нем Диас увидел надпись, вырезанную на коре, - указание, что под корнями этого дерева зарыто письмо.

    В письме сообщалось следующее. Эрнан Аларкон вышел в мае 1540 года из одной южной мексиканской гавани на двух судах, и в пути к ним присоединилось еще одно судно с запасами для экспедиции. Он, Аларкон, достиг северного угла залива и открыл устье большой реки. Он шел пятнадцать дней вверх по течению реки на лодке, которую тянули по берегу индейцы, но не нашел Семи городов и в два дня вернулся к устью реки.

    Аларкон, не теряя надежды на то, что река может довести испанцев до Сиволы, назвал ее Буэно-Гиа ("Добрый Вожатый"); теперь эта великая река носит другое, тоже испанское имя - Колорадо ("Красная" или "Цветная"). Аларкон напрасно ждал Коронадо у реки, напрасно разыскивал его людей и вынужден был вернуться обратно. Его кормчий Доминго Кастильо нанес на карту оба берега Калифорнийского залива и доказал, что на западе его отделяет от океана не остров, а длинный полуостров - Нижняя Калифорния. Но карта Кастильо, как и другие, была засекречена, и вплоть до второй половины XVIII века господствовало неправильное представление, что Нижняя Калифорния - остров.

    Близ устья Колорадо Мельчор Диас погиб от несчастного случая, а его спутники вернулись в Новую Испанию.

    Между тем Коронадо остановился в Сиволе, подчинил себе окрестных индейцев, а затем выслал во все стороны отряды для исследования страны. В одном селении испанцы услышали о большой реке на севере. На поиски этой реки Коронадо отправил разведывательный отряд, командиром которого был назначен Гарсиа Лопес Карденас.

    Карденас шел через плато Колорадо и достиг южного края Большого Каньона. Испанцы были изумлены и потрясены видом, который открылся под их ногами. Они полагали, что глубина ущелья достигала 3-4 миль, на самом же деле этот самый глубокий во всем мире каньон имеет "всего лишь" 1800 метров глубины. Три дня они бродили вдоль обрыва, напрасно отыскивая среди отвесных стен спуск, который привел бы их к воде. Карденас вынужден был вернуться обратно и сообщил Коронадо о поразительном открытии.

    Второй разведывательный отряд двинулся из Сиволы на восток и обнаружил, что за Семью городами было еще много других поселков, построенных на склонах гор так же, как Сивола. Один из таких поселков, в двух днях пути от Семи городов, стоял близ реки, которая текла на юго-восток и впадала, как оказалось, в большую реку, текущую на юг; до этого же все реки текли в западном направлении. На эту географическую особенность обратил внимание командир второго отряда Харамильо: "Все воды - реки и ручьи, - докладывал он Коронадо, - которые мы встречали до Сиволы и за ней на расстоянии еще двух дней пути, текут к Южному морю (Тихому океану), а начиная отсюда - к Северному (Атлантическому) океану". Благодаря этому мы можем точно сказать, что Харамильо открыл водораздел между системами двух великих североамериканских рек: Колорадо, впадающей в Калифорнийский залив, и Рио-Гранде-дель-Норте, несущей свои воды в Мексиканский залив.

    Главный отряд Коронадо выступил на восток и прошел к большой реке Пекос (левый приток Рио-Гранде) через один из проходов между горами Сангре-де-Кристо (южный участок Скалистых гор) и горами Сакраменто. На Пекосе отряд остановился на зимовку.

    На реке Пекос перед конкистадорами возник новый мираж - страна Кивира.

    В приречном селении солдаты встретили флоридского индейца-раба. Он был захвачен в плен индейцами центральной равнины, переходил от одного племени к другому, пока, наконец, не оказался в тысячах километров от своей родины. Он заслужил доверие испанцев, так как оказался толковым и надежным проводником. Индеец сообщил, что к востоку от того места, где находился испанский отряд, течет огромная река шириной в-2 мили; что там водятся рыбы величиной с доброго коня; что берега реки густо населены; что по реке плавают большие челны, в которых у каждого борта сидят по двадцати гребцов. Если считать, что речь шла о Миссисипи, то в этой части рассказа мало преувеличений (даже огромные рыбы не внушают сомнений); но и заманчивого для конкистадоров было мало. Их внимание привлекла вторая часть рассказа.

    Флоридец сообщил, что у этой гигантской реки находится страна Кивира; что местный верховный вождь проводит свой полуденный отдых под ветвями огромного дерева, увешанного золотыми колокольчиками, и дремлет под их тихий перезвон, что жители Кивиры пользуются только золотой и серебряной утварью, а на носах их челнов большие золотые орлы. Рассказчик добавлял, что верховный вождь Кивиры и ему подарил золотые вещи, которые лишь недавно у него отнял местный вождь.

    К вождю был немедленно отправлен отряд с приказом вернуть вещи; но в селениях не нашлось и следа золота, а жители назвали флоридского индейца бессовестным лжецом. Вождя все же заковали в цепи и привели к Коронадо, который приказал бросить его в тюрьму. Тогда восстали все окрестные индейцы и всю зиму тревожили своими набегами испанцев.

    Весной 1541 года Коронадо с частью своих солдат начал поход на Кивиру. По сохранившимся документам можно лишь предположительно установить его путь. По одной версии, Коронадо, перейдя реку Пекос, двигался в северо-восточном направлении. По другой версии, он шел за рекой Пекос сначала в южном направлении, обогнул с юга плато Льяно-Эстакадо, достиг верховьев реки Брасос, впадающей в Мексиканский залив, и повернул прямо на север. Он шел, "куда указывала стрелка компаса", пересекая малые и большие реки, текущие на восток, - правые притоки Миссисипи- верховья Ред-Ривер, Канейдиан и Северный Канейдиан и т д. Уже в начале своего пути на север отряд Коронадо вступил в безбрежные прерии. Здесь испанцы впервые увидели огромные стада бизонов. Через 10 дней после того, как они перешли реку Пекос, "они наткнулись на поселения людей, живших наподобие арабов". В последние два дня пути испанцы все время видели "коров", а теперь узнали, что обнаруженные ими племена жили в палатках, сделанных из дубленой кожи этих "коров", что они все время передвигались вслед за стадами этих животных, а когда нуждались в пище, забивали их.

    Совершая короткие дневные переходы, испанцы шли в полосе прерий целый месяц и достигли в день Петра и Павла (29 июня 1541 года) реки, которую и назвали в честь этих святых - "Сан-Педро и Сан-Пабло". По-видимому, это был Арканзас (правый приток Миссисипи), в устье которого уже побывали солдаты Эрнандо Сото. В 4-х милях пути к северу за рекой испанцы снова встретили индейцев-охотников. По расчетам Коронадо, он был уже в стране Кивире.

    Участники похода описывали Кивиру как невысокую, изрезанную полноводными реками, свежую, зеленую, роскошную страну, "лучше которой не найти ни в Испании, ни во Франции, ни в Италии". Они утверждали, что страна эта пригодна для произрастания всех культур, что иногда близ ручьев они находили довольно вкусный дикий виноград.

    В письме Коронадо к королю Карлу I прямо указано, что он дошел до большой реки "Теукареа". Несомненно, он пересек реку Канзас, а может быть, двигаясь дальше в северо-восточном направлении, проник и в долину Миссури.

    Страна была хороша, но местные индейцы не имели никаких ценных вещей, даже вожди носили медные украшения. Приближалась осень, и Коронадо повернул назад, боясь северной зимы. Обратный путь к реке Пекос продолжался сорок дней. Коронадо повел свой отряд в юго-западном направлении, другой дорогой, через местности, которые оказались более безлюдными.

    Коронадо верил еще в существование страны золота Кивиры. Он хотел весной 1542 года повторить поход, надеясь продвинуться дальше в глубь открытой им огромной страны и дойти до Кивиры. Но болезнь из-за несчастного случая во время турнира заставила Коронадо отказаться от дальнейших поисков. Через Сиволу он вернулся со своим отрядом в Кульякан. По одной версии, он умер через несколько дней после возвращения; по другой, впал в немилость из-за неудачного похода и был отрешен от должности.

    Авторы книги "Испанские исследователи на Юге США" (1925) Ходж и Льюис писали: "Экспедиция Коронадо имела чрезвычайно большое значение с географической точки зрения, поскольку в сочетании с экспедицией де Сото она дала миру возможность заглянуть в огромную внутреннюю область северного континента и создала основу для его картографирования. Благодаря ей удалось узнать о существовании оседлых племен пуэбло на юго-западе нынешних Соединенных Штатов Америки, о промышляющих охотой племенах Великой равнины, о Большом Каньоне реки Колорадо, о ее нижнем течении, о громадных стадах бизонов и о том, как глубоко и всесторонне зависит от них все хозяйство охотников-индейцев.

    В погоне за фантастическими городами и странами отряды Коронадо прошли несколько тысяч километров внутри материка, который оказался гораздо больше, чем кто-либо тогда предполагал. Открыты были на протяжении многих сотен километров новые берега на западе, полоса низменностей вдоль этих берегов, гигантские сухие плоскогорья и высокие южные отроги Скалистых гор, величайший в мире каньон, большая часть плато Прерий, огромные реки, текущие в разных направлениях: Колорадо с его притоком Хилой, Рио-Гранде-дель-Норте с притоком Пекос, Арканзас, Канзас и, возможно, Миссури, необъятные прерии, которые простирались от подножия Скалистых гор до Миссисипи. Коронадо не дошел до нее, двигаясь с запада на восток, но почти в то же время, двигаясь в обратном направлении - с востока на запад и пересекая южные лесные районы, ее достиг отряд Эрнандо де Сото.

    Сото Эрнандо де

    (1495 - 1542)

    Профессиональный военный. Предпринятая им экспедиция (1539-1542 годы), охватившая своими маршрутами почти весь континент от нынешней Джорджии до Калифорнийского залива, - первое исследовательское путешествие по территории современного Юга Соединенных Штатов. Цивилизованный мир впервые узнал о жизни и обычаях южных индейцев.

    Эрнандо де Сото впервые выдвинулся при завоевании Никарагуа, затем сопровождал в перуанском походе Франсиско Писарро и активно участвовал в пленении верховного вождя инков Атауальпы. Во время кровавой борьбы между перуанскими конкистадорами Сото добровольно оставил "страну золота" и вернулся в Испанию богатым человеком. Там он разработал план завоевания Флориды, за которой ему грезились залив Тихого океана или морской проход к нему и "Семь городов". Используя свои связи при королевском дворе, Сото собрал очень большой по тому времени отряд. С ним он отправился на Кубу, а оттуда на полуостров Флорида.

    На западный берег Флориды, вероятно, у залива Тампа или несколько южнее его, 28 мая 1539 года высадились вместе с Сото, по разным источникам, 600- 900 пехотинцев и кавалеристов с 200-350 лошадьми. Новый Свет еще не видел такого большого европейского войска.

    Через день-два после высадки к испанцам явился их земляк Хуан Ортис, один из немногих уцелевших людей из экспедиции Памфило Нарваэса, одиннадцать лет живший на побережье Флориды среди индейцев. По словам Ортиса, его спасла от смерти жена местного вождя. Лишенный возможности свободно передвигаться, Ортис мало знал о внутренних районах Флориды, но был очень полезен Сото как переводчик.

    Оставив для охраны судов часть солдат, Сото двинулся с остальными в глубь страны, на север. По дороге испанцы встречали крупные селения (в иных было больше 600 домов). Участники экспедиции прежде всего начали расспрашивать, где "страна, богатая золотом и серебром". Индейцы направили их "на закат", где народ будто бы так богат, что воины выступали в поход в золотых шлемах.

    Испанцы медленно продвигались по заболоченной лесной местности, изрезанной реками; часто приходилось наводить временные мосты. Индейцы были враждебно настроены, так как в их стране уже побывали солдаты Нарваэса и память о жестокости испанцев была еще свежа. По испанским источникам, солдаты Нарваэса отрезали нос одному из флоридских вождей, а его мать затравили собаками.

    Услышав о приближении отряда Сото, индейцы уходили из своих деревень и укреплялись на холмах, окружая их частоколом.

    В октябре отряд повернул на запад, к морю, и остановился на зимовку близ залива Аппалачи, где было достаточно продовольствия. Сото вызвал туда свои суда и послал их далее на запад - разведать побережье на 100 лиг.

    В марте следующего, 1540 года Сото двинулся от залива Аппалачи на северо-восток, на поиски области, где верховным вождем является женщина, собирающая дань тканями и золотом от подвластных ей племен: такие сведения собрал Ортис у местных индейцев. Сото действительно нашел женщину-вождя на текущей в Атлантический океан реке Саванне, в долине ее среднего течения. Однако резиденцией этой правительницы был бедный поселок; ценных тканей и золота. У нее не было, и поделиться с непрошенными гостями она могла только жемчугом, который ее "подданные" добывали в реке и ее притоках.

    От этой малопривлекательной "столицы" Сото поднялся в поисках Семи городов в северном направлении вверх по долине Саванны до параллели 35° с.ш. и проник в горный район - юго-западный участок Голубого хребта Аппалачской горной системы. Возможно, что конкистадора привлекали рассказы о большой реке, начинающейся в этом районе и текущей на запад (Теннесси, системы Миссисипи). Но он не перевалил Аппалачи, а снова, увлеченный рассказами о больших городах на юго-западе, повернул к ним. Сото прошел вдоль южного участка аппалачского "Подножия" (Пидмонт), то высылая вперед с переводчиками наиболее ловких солдат, которые "лаской и приветом" убеждали индейцев мирно пропустить отряд, то силой прокладывая себе путь.

    Теперь испанцы пересекали верховья рек, текущих через плато Пидмонт и приморские низменности в южных направлениях и несущих свои воды в Атлантический океан (система Олтамахо) и в Мексиканский залив (системы Аппалачи-колы и Алабамы).

    Вождь одного из местных племен вызвался сопровождать испанский отряд и привел непрошенных гостей в поселок на берегу большой реки (вероятно, Алабамы). Поселок был окружен высоким земляным валом и бревенчатым забором с двумя воротами. Через каждые пятьдесят шагов у забора сооружены были сторожевые башни, и в каждой помещалось до восьми воинов. Поселок насчитывал восемьдесят больших деревянных домов; некоторые из них были так велики, что в них якобы размещалось по тысяче человек. Испанцы, увидев дома-крепости, решили, что их предательски заманили в ловушку, поспешно отошли назад и атаковали поселок. Они выбили топорами деревянные ворота, ворвались внутрь и подожгли дома. Со стороны индейцев сражались не только мужчины, но и женщины. Сото был ранен, но остался в строю, чтобы его люди не пали духом.

    Индейцы мужественно сопротивлялись, однако когда огонь распространился на весь поселок, обратились в бегство. Бой продолжался девять часов. Испанцы потеряли более восьмидесяти человек; часть их погибла в бою, остальные вскоре умерли от ран. Сведения о потерях индейцев, как всегда, разноречивы: историки говорят о двух, пяти, семи и даже десяти тысячах индейцев, частью убитых во время резни на "городских" улицах, частью сгоревших в домах. Тем не менее, людские потери, понесенные испанцами, и гибель нескольких десятков лошадей повергли их в уныние. Золота они не нашли, окружены были враждебными племенами; многие поэтому настаивали на возвращении на Кубу (испанские суда находились сравнительно недалеко от места битвы). Но Сото не хотел отступать. Он предоставил своим солдатам двухнедельный отдых и двинулся в середине ноября дальше на запад, сломив сопротивление индейцев, пытавшихся задержать его отряд у переправы через реку.

    В декабре 1540 года Сото решил остановиться на зимовку в индейском поселке, который, казалось, был выгодно расположен и снабжен запасами продовольствия. Испанцы взяли поселок приступом; индейцы ушли, и Сото разместил своих солдат в покинутых домах. Дисциплина в испанском войске падала; охрану перестали выставлять. Индейцы - по-видимому, хорошо осведомленные - воспользовались этим: в январе 1541 года они ночью ворвались в поселок и подожгли соломенные крыши домов, где спали испанцы. В ночном бою было убито сорок солдат и потеряно пятьдесят лошадей. Испанцы перешли в соседний поселок, но и здесь их беспрерывно беспокоили индейцы.

    Как предполагают, оба поселка стояли на лесистых холмах (Блафф-Хилс), протянувшихся вдоль восточной окраины долины Язу, нижнего левого притока.

    Миссисипи. Отсюда Сото ранней весной того же 1541 года начал поход в северном направлении, через болота и леса, уклоняясь иногда далеко к востоку. По-видимому, именно во время этого весеннего похода он достиг реки Теннесси в ее среднем течении. Но эта река здесь круто поворачивала на север, удаляясь от заветной цели конкистадоров; поэтому Сото повернул на запад и вышел, наконец, в мае 1541 года к широкой реке с извилистым течением. Воды ее были мутны, масса вырванных с корнями деревьев плыла вниз по течению. Это был великий поток Миссисипи - "река Святого Духа", как ее назвали предшественники Сото.

    Так как река несла свои воды не на запад, а на юг, к хорошо знакомому испанцам Мексиканскому заливу, то конкистадоры не испытали никакой радости при виде великой реки: они рассматривали ее только как большое и досадное препятствие для дальнейшего продвижения на запад - к Тихому океану и Семи городам. Для безопасной переправы на западный берег Миссисипи на виду у враждебно настроенных индейцев необходимы были большие суда; для их постройки и перековки железных изделий на гвозди потребовалось около месяца. Следует отметить, что испанцы пустили в переплавку далеко не все железные изделия: они бережно хранили цепи и железные ошейники для пленных индейцев.

    Построив несколько больших судов, Сото переправил свой отряд на западный берег Миссисипи. Там он вступил в союз с одним индейским вождем и вместе с ним предпринял поход против враждебного племени на легких челнах вниз по реке.

    Возможно, Сото надеялся, что где-то южнее места переправы открытая им река поворачивает на запад. Но "река Святого Духа" несла свои воды на юг; ниже устья большой реки, впадающей в нее с северо-запада (Арканзас), Сото окончательно перенес свои поиски на правобережье Миссисипи.

    Еще почти год Сото блуждал "в погоне за мечтой" по равнинам к западу от Миссисипи, то отходя от реки далеко в сторону, то возвращаясь к ее берегам. Отряд его таял. Во время одного из таких походов, осенью 1541 года, Сото проник в невысокую горную страну (плато Озарк), прилегающую с севера к реке Арканзас. Пройдя ее, Сото повернул на юг и вышел к Арканзасу в том районе, где в него впадает Канейдиан. Здесь испанцы остановились на зимовку.

    Весной 1542 года отряд вернулся на Миссисипи. Тяжелобольной Сото послал на юг вдоль правого берега реки группу кавалеристов разведать, далеко ли до моря. Посланный им в разведку капитан вернулся и доложил, что он не смог найти ни дороги, ни тропинки через громадные болота, тянущиеся от Большой реки (то есть Миссисипи). Пришлось опять строить суда (старые были брошены), чтобы переправиться на левый берег реки или спуститься по ней к морю, какие бы опасности ни таил этот долгий и неразведанный путь.

    Эрнандо де Сото умер в мае 1542 года. Тело его завернули в шкуры бизонов и положили в гроб, заполнив свободное пространство песком. Погибшего капитана конкистадоры хоронили ночью, чтобы весть о его смерти не распространилась среди индейцев. Гроб был затоплен в одном из глубоких рукавов Миссисипи.

    Командование экспедицией перешло в руки Луиса де Москосо, который, в надежде достигнуть Мексики, приказал экспедиции выступить в поход на запад. Переходя от одного племени индейцев к другому и "каждый раз попадая во все более скудные области", Москосо "решил, наконец, вернуться в ту местность, где умер де Сото, так как там можно было построить суда и уйти на них из этой страны". Испанцы вышли к устью реки и следовали далее, все время придерживаясь побережья, пока "не достигли реки Пануко, где их дружественно встретили христиане".

    Так закончилось путешествие де Сото. Английский перевод описания этого путешествия был опубликован Ричардом Хаклюйтом в 1607 году.

    Американские историки благожелательно освещают поведение Сото во время завоевания Перу, особенно то обстоятельство, что он назвал (задним числом) казнь верховного вождя инков Атауальпы "делом постыдным и бесполезным". Но и они признают, что в Северной Америке "его собственное поведение относительно индейцев было жестоко и безумно" (Джон Фиске). Если индейцы оказывали сопротивление испанцам, Сото приказывал убивать их и сжигать дома со всеми находящимися в них людьми. С "подозрительными" индейцами он обращался так же, как с теми, кто открыто выступал против испанцев. У "мирных" индейцев Сото брал в заложники вождей, а также других взрослых мужчин, приковывал одного к другому цепями и гнал за сотни километров от их поселений. Затем он расковывал тех пленников, которые выживали после длинных переходов, Сото знал, что они не убегут от испанцев, если находятся на большом расстоянии от дома, так как боятся индейцев из враждебных племен.

    Экспедиция де Сото, так же как и экспедиция Коронадо, имела важное значение .Обе они охватили своими маршрутами почти весь континент от нынешней Джорджии до Калифорнийского залива. Де Сото впервые исследовал территорию современного Юга Соединенных Штатов, благодаря ему мир впервые узнал о жизни и обычаях южных индейцев, результатом его путешествия было открытие реки Миссисипи, вниз по течению которой экспедиция проделала свой обратный путь. Впрочем, это было, по всей вероятности, вторичное открытие Миссисипи, если даже не считать экспедиции Пинеды. Есть много оснований предполагать, что на "реке Святого Духа" (Миссисипи) в 1528 году побывали люди Нарваэса.

    Орельяна Франсиско де

    (ок. 1511 - 1546)

    Испанский конкистадор, первый европеец, пересекший Южную Америку в самой широкой части материка, проследил среднее и нижнее течение реки Амазонка (1541-1542).

    Биография Орельяны - это биография целого поколения обнищавших и алчных дворян-идальго, не всегда умеющих даже написать свое имя и ринувшихся в Новый Свет с единственной целью завоевать богатство.

    Франсиско отправился за океан, когда ему было всего пятнадцать или шестнадцать лет. Он прошел суровую школу завоевательных походов. Орельяна принимал участие во всех значительных походах и сражениях во время завоевания Перу.

    В 1534 году он был в составе отряда, захватившего город инков Куско, год спустя, участвовал в захвате Трухильо и Кито. В 1536 году, когда восставшие индейцы осадили Куско, охраняемый маленьким испанским гарнизоном, Орельяна, занимавший к этому времени важный пост в Пуэрто-Вьехо, поспешил на выручку осажденным во главе отряда в восемьдесят солдат, снаряженных им на собственный счет. В следующем году Франсиско Писарро отправил его усмирять восставших индейцев в провинции Кулата. Жестоко подавив восстание, Орельяна заложил на берегу реки Гуаяс, неподалеку от места ее впадения в морской залив, город Сантьяго-де-Гуаякиль, нынешний Гуаякиль - один из крупнейших городов Эквадора. А в конце 1540 года, узнав, что правитель Кито Гонсало Писарро готовится выступать на поиски страны Эльдорадо, Орельяна решил присоединиться к нему. Ему было тогда около тридцати.

    Гонсало Писарро вышел из Куско на Кито через Пиуру и Гуаякиль. К февралю 1541 года он составил отряд из 320 испанцев и четырех тысяч индейцев-носильщиков. По истечении примерно шести недель он и его люди начали "переход через снежные Кордильеры, где шел такой густой снег и где было так холодно, что многие индейцы замерзли насмерть". В поисках новой "золотой страны" в декабре 1541 года он перевалил Восточную Кордильеру и открыл полноводную реку Напо - один из притоков верхней Амазонки. Во время перехода отряду Орельяны пришлось еще тяжелее, чем людям Писарро, так как в его распоряжении было всего двадцать три человека, он шел по местам, разоренным его предшественниками. Орельяне приходилось отбиваться от постоянных атак мстящих белым людям индейцев. Когда Орельяна добрался до лагеря Писарро, из четырнадцати лошадей у него оставались только две, снаряжение, провиант и большую часть оружия пришлось бросить.

    По другую сторону гор они нашли необычайную страну, где "дожди шли, не переставая ни на один день в течение двух месяцев". Испанцам повезло: сезон дождей уже подходил к концу. Спускаясь по Напо, они нашли деревья, кора которых напоминала драгоценную шриланкийскую корицу. Целые леса мнимого коричного дерева открывались перед ними. Чтобы обследовать эту "страну корицы" и, быть может, найти еще большие богатства, Писарро продолжил путь вниз к реке и впервые вступил в Амазонскую низменность. Но для плавания всего отряда у него не хватало судов, а двигаться сухим путем вдоль берегов Напо не представлялось возможным: они были заболочены, покрыты непроходимым лесом и почти безлюдны. Испанцы голодали, болели желтой лихорадкой, умирали десятками, индейцы - сотнями. Из четырех тысяч индейцев выжило менее трех тысяч.

    Отряд задержался, чтобы построить судно, - этим руководил Орельяна. Испанцы сколотили большую лодку, громко назвав ее бригантиной. На судне разместили снаряжение, а также больных и раненых. Аборигены рассказали Орельяне и Писарро, что ниже по течению, всего "в десяти солнцах", лежит земля, где много пищи и золота.

    Писарро отправил Франсиско де Орельяна на разведку и за провиантом вниз по Напо, после чего он должен был вернуться, "чтобы вывести остальных из тяжелого положения".

    26 декабря 1541 года Орельяна с 57 солдатами на бригантине и четырех каноэ отправился в путь. Так началось это великое путешествие.

    Орельяна достиг указанного ему места в три дня, но не обнаружил никакого продовольствия и продолжил свое плавание вниз по течению Амазонки до океана. Вернуться он, по-видимому, был уже не в состоянии; кроме того, у него не было уверенности, что он найдет Гонсало Писарро на прежнем месте. Такова версия самого Орельяны и его спутника монаха-доминиканца Гаспара Карвахаля, написавшего позднее "Повествование о новооткрытии достославной реки Амазонок". По другой версии, исходящей от спутников Гонсало Писарро, Орельяна имел возможность и должен был вернуться к главному отряду, чтобы сообщить о результатах своей разведки, но поступил как изменник. Орельяна хотел "ценой измены присвоить славу и, может быть, выгоду открытия". Так или иначе, но Гонсало Писарро потерял много времени, ожидая и разыскивая Орельяну. И только когда всякая надежда на встречу исчезла, он повернул назад. На обратном пути погибли все до одного индейца. Испанцы даже не решились войти в Кито, настолько они были оборваны. На городских улицах они появились только тогда, когда им доставили из города одежду.

    Франсиско Орельяна тем временем плыл по реке, открытие которой принесло ему великую славу. Он утверждал, что подчинился требованию своих спутников, которые потребовали плыть дальше, в поисках счастливых земель, что было даже зафиксировано документально (историкам известен текст, подписанный всеми участниками похода). Только с 5 января 1542 года на пути начали попадаться индейские деревни. В одной из них испанцам удалось раздобыть еду. До этого им приходилось есть кожу, ремни и подметки от башмаков, сваренных с какой-нибудь травой. Они не могли вернуться: по суше дорог просто не существовало, а по реке против течения им пришлось бы идти на веслах целые месяцы. Орельяна решил плыть дальше, не представляя, куда попадет.

    Путешественники задержались на несколько дней. Они построили новую, более надежную бригантину и продолжили спуск по реке Напо.

    12 февраля 1542 года бригантина Орельяны прошла место, где соединяются три реки, и самая большая из них была "широка, как море". Путешественники еще не знали о том, что вышли на Амазонку - самую многоводную реку мира. Им предстояло пересечь с запада на восток весь Южно-Американский материк.

    Этот великий, вошедший в историю географии момент - открытие Амазонки, - Карвахаль описывает так - "Здесь мы оказались на краю гибели... Опасно было плыть по реке, так как в ней было много водоворотов, и нас швыряло из стороны в сторону. С превеликим трудом мы все-таки выбрались из этого злополучного места, но так и не смогли подойти к берегу. А затем потянулись необитаемые края, и, лишь пройдя двести лиг, мы заметили какое-то жилье..."

    В одном из селений - индейцы называли его Апария - путешественники провели март и апрель, сооружая еще одну, больших размеров, бригантину, которую назвали "Викторией". Несмотря на то, что у них не было подходящих материалов и нужных инструментов, люди трудились не жалея себя, понимая, что только с этим судном может быть связана их единственная надежда добраться до мест, заселенных европейцами.

    24 апреля они отдались воле мощного потока, который уносил их на восток, к неведомому морю, через неведомую страну. Река была так широка, что путешественники не сомневались, что они находятся рядом с Атлантическим океаном. Но проходили недели, а океана все не было видно.

    21 мая Орельяна открыл устье "реки Троицы" (Журуа). Путешественники могли видеть с середины реки сразу оба ее берега, иногда, впрочем, только как туманные полоски земли. Но когда они приближались к берегу, перед ними открывались бесчисленные протоки, окаймленные непроходимыми чащами девственного леса. Если испанцы встречали на берегу небольшую деревню, они грабили ее, отнимали у "дикарей" провизию; в более крупных селениях еду они выменивали или выпрашивали. Постоянным мучением для них была "египетская" казнь - москиты.

    В середине мая они вступили в густонаселенную "страну Омагуа", вероятно, между низовьями рек Журуа и Пурус. В течение пяти дней испанцы непрерывно сражались с воинами одного из индейских племен. Сражение началось на воде: индейцы атаковали бригантины, приблизившись к ним на пирогах. Затем испанцы высадились на берег, и битва разгорелась на суше. Порох у людей Орельяны отсырел, тетивы самострелов потеряли упругость, все дальнобойное оружие пришло в негодность. Несколько конкистадоров были убито, многие ранены. После этого сражения испанцы высаживались на берег в поисках продовольствия лишь возле небольших, одиноких селений. Почти везде возникали стычки с аборигенами, причем вооруженные арбалетами и огнестрельным оружием конкистадоры не всегда одерживали победы. Одно из селений они назвали Вредным - испанцы едва унесли ноги, спасаясь от стрел индейцев. В столкновении с индейцами Карвахаль был тяжело ранен стрелой и потерял глаз. Испанцы старались держаться середины реки, где их меньше беспокоили.

    3 июня 1542 года они дошли до громадного левого притока Амазонки, который Орельяна назвал Риу-Негру - "Черной рекой". "Она неслась с такой стремительностью и таким бешенством, - пишет Гаспар Карвахаль, - что ее воды текли в водах другой реки струей длиною свыше двадцати лиг (120 километров) и ни та вода, ни другая не смешивались". Ниже по течению страна была гуще заселена: на берегах встречались большие селения, иные будто бы растягивались вдоль реки на 12-18 километров. 10 июня был открыт другой великий приток Амазонки, река Мадейра - "очень большая и мощная река".

    Путешественникам казалось, что великой реке не будет конца. Иногда на ней разыгрывались штормы, не уступающие морским бурям. Бригантины с трудом противостояли стихии. Тем не менее, испанцы, опасаясь отравленных стрел индейцев, приставали к берегу только в экстренных случаях. Люди смертельно устали. Летописец свидетельствует: "Откровенно говоря, среди нас были люди, столь уставшие от жизни да от бесконечного странствования, до такой крайности дошедшие, что, если б совесть им сие могла только позволить, они не остановились бы перед тем, чтобы остаться с индейцами, ибо по их безволию да малодушию можно было догадаться, что силы их уже на исходе. И дело дошло до того, что мы и вправду боялись какой-нибудь низости от подобных людей, однако же, были меж нами и другие - истые мужи, кои не позволяли оным впасть в сей грех, на веру да на силу коих слабые духом опирались и носили более того, что смогли бы снести, не найдись среди нас люди, способные на многое".

    В конце июня испанцы достигли страны, где снова видели много селений, в том числе очень больших. "Там мы неожиданно набрели на благодатную землю и владение амазонок".

    24 июня, по свидетельству монаха, испанцы, высадившись на берег, вступили в сражение с индейцами, предводительствуемыми амазонками. "Битва, здесь происшедшая, - пишет Карвахаль, - была не на жизнь, а на смерть, ибо индейцы перемешались с испанцами и оборонялись на диво мужественно. Мы сражались более часа, но индейцев не покидал боевой дух, скорее наоборот - казалось, что в бою их смелость удваивается. Я хочу, чтобы всем ведома была причина, по которой индейцы так защищались. Пусть все знают, что тамошние индейцы - подданные амазонок и что, узнав о нашем приближении, они отправились к ним за помощью, и десять или двенадцать из них явились к ним на подмогу... Мы увидели воочию, что в бою они сражаются впереди всех и являются для оных чем-то вроде предводителей... Сии жены весьма высокого роста и белокожи, волосы у них очень длинные, заплетены и обернуты вокруг головы. Они очень сильны, а ходят почти нагие - только прикрывают стыд. В руках у них лук и стрелы, и в бою они не уступают доброму десятку индейцев, и многие из них - я видел это воочию - выпустили по одной из наших бригантин целую охапку стрел..."

    Амазонки атаковали испанцев, но были отбиты и потеряли семь человек. Этот эпизод произвел такое впечатление на современников, вспоминавших древнегреческий миф об амазонках, что река, которую Орельяна хотел назвать своим именем, получила и сохранила название реки Амазонок ("Амазонас"; в русском языке в единственном числе - Амазонка).

    Существовали ли эти племена амазонок в действительности? Страну амазонок, открытую будто бы Орельяной, не нашла ни одна из более поздних экспедиций. Однако, вероятнее всего, что в рассказе Карвахаля причудливо смешались правда и вымысел – женщины-индеанки и вправду иной раз принимали участие в сражениях с испанцами. К этому добавились по-своему истолкованные рассказы индейцев, в которых отражались реальные сведения, например о перуанском храме "Дев Солнца". Карвахаль описывает "полную золота" страну амазонок не как увиденную своими глазами, а так, как рассказал о ней испанцам один из пленных индейцев. Своими же глазами Карвахаль видел лишь индеанок, сражающихся в бою рядом с мужчинами...

    Рассказ монаха стал одной из географических легенд, приведших к подлинным открытиям: в поисках страны амазонок более поздние экспедиции подробно обследовали берега самой большой в мире реки.

    После сражения с амазонками Франсиско Орельяна продолжал путешествие по великой реке, разделившейся на множество протоков, иные из которых были настолько широки, что скорее походили на морские проливы. Карвахаль отметил, что морская вода поднимается по реке "с превеликой яростью" - противоборство океанского прилива и речных вод сопровождается ужасающим грохотом и порождает за один прилив до шести отвесных волн (поророку) высотой до 5 метров, идущих против течения.

    Один из июльских дней едва не стал последним днем экспедиции: во время отлива обе бригантины оказались на суше, и в этот момент конкистадоров атаковали индейцы. Нападение было отбито с огромным трудом.

    Ближе к морю, за "страной Амазонок", также встречались большие селения, но индейцы держались мирно. Еще ниже бригантины вошли в громадную дельту реки. "Островов было множество, и очень крупных, мы до самого моря... не могли выбраться к материку..."

    Испанцы пристали к берегу, чтобы отремонтировать малую бригантину, налетевшую на полузатопленный ствол дерева и давшую течь. Ремонт занял восемнадцать дней. Через несколько дней плавание снова пришлось прервать - новый ремонт продолжался еще две недели. Испанцы просмолили борта, поставили на бригантинах новые мачты, сплели из травы веревки и из своих старых плащей сшили паруса для плавания в океане.

    Необходимо было пополнить запасы пресной воды и продовольствия. В устье реки в одном из селений путешественники преподнесли аборигенам европейские безделушки и раздобыли все необходимое. По всей вероятности, в этом селении европейцы уже побывали - в одном из домов испанцы увидели "сапожное шило с острием и с рукояткой и ушком".

    2 августа 1542 года испанцы вошли в "Пресное море". Все плавание продолжалось 172 дня; восемь испанцев умерли от болезней, трое - от ран. Океан был рядом. Но выйти в него оказалось нелегко. Встречный ветер относил бригантины назад, камни, заменявшие якоря, не могли удержать суда на одном месте. Перед рассветом 26 августа бригантины Орельяны двинулись на север вдоль берегов, чтобы достичь каких-либо поселений европейцев на побережье или островах.

    Среди участников экспедиции, оставшихся к тому времени в живых, не было ни одного моряка, у испанцев отсутствовали навигационные карты и компас. Но теперь им неизменно сопутствовала удача. За все время, пока они шли на север, не было ни бурь, ни ливней.

    30 августа бригантины потеряли друг друга из вида и дальнейший путь совершали поодиночке. Орельяна достиг 11 сентября 1542 года островка Кубагуа в Карибском море, у южного берега острова Маргарита, и с командой сошел на берег близ испанского поселения Новый Кадис. Местные колонисты отнеслись к ним дружелюбно и были поражены рассказом о необычайном плавании.

    Открыв Амазонку - самую большую реку мира, проплыв по ней около шести тысяч километров, Франсиско Орельяна совершил одно из самых важных в истории изучения Южной Америки путешествий. Орельяну заслуженно относят к великим путешественникам: он первым пересек с запада на восток, от океана до океана неисследованный Южно-Американский материк почти в самой широкой его части, открыл на протяжении более трех тысяч километров все среднее и нижнее течение Амазонки - крупнейшей в мире реки по водоносности и площади бассейна - и доказал, что "Пресное море" Пинсона - это и есть устье реки Амазонок, судоходной от предгорьев Анд.

    Кесада Гонсало Хименес де

    (1500 (?) - 1579)

    Испанский конкистадор. Руководил экспедициями в Южной Америке. Исследовал бассейн реки Магдалена. Открыл страну Эльдорадо. В 1539 году основал город Санта-Фе-де-Богота (теперь столица Колумбии).

    Гонсало Хименес де Кесада был мало похож на большинство из своих современников-конкистадоров. Да и конкистадором он стал, по сути дела, случайно.

    Он учился в знаменитом Саламанкском университете - крупнейшем культурном центре того времени; Саламанке уступала в ту пору даже парижская Сорбонна.

    О том, чтобы дать своему старшему сыну прекрасное образование, позаботился отец, преуспевающий торговец тканями. Гонсало Кесада провел в Саламанке десять лет. Сначала, пройдя пятилетний университетский курс, он стал бакалавром, затем получил более высокую ученую степень - лиценциата права. Это открыло перед ним двери королевского суда в Гранаде, и молодой юрист быстро пошел в гору.

    Первые же выигранные им процессы принесли ему известность и знатных клиентов. Впрочем, он обнаружил способности не только юридические - знакомство с древними языками и античными авторами вызвало у него желание попробовать и свое перо; как выяснилось, владел он им неплохо.

    С течением времени Гонсало Хименес мог бы, наверное, достичь самых высоких юридических постов и многократно приумножить и без того немалые отцовские капиталы. Но он потерял их. Более того, он совершенно разорил всех своих ближайших родственников, в том числе и отца, поставив их на порог нищеты. Он проиграл процесс, возбужденный против них городскими властями - в то время это было самым обыкновенным делом, обвиняющими родственников Кесады в том, что они использовали для тканей, которые продавали, недоброкачественные краски. И вот тогда, чтобы поправить семейные дела, Гонсало Кесада, образованнейший человек, владеющий многими языками, вместе с двумя младшими братьями отправился за океан, став сначала старшим судьей экспедиции - эта должность была предложена ему еще в Испании, - а затем, волей судьбы, и ее главой.

    Педро Фернандес де Луго, старый губернатор Санта-Марты, задумал снарядить экспедицию в глубь материка. Цель ее была ясна - Эльдорадо, страна, которой, как полагали, правит человек, каждое утро пудрящий свое тело золотым песком и каждый вечер смывающий его в водах священного озера. К югу от Санта-Марты лежала и другая богатая страна, Перу.

    Именно Кесаде губернатор решил доверить руководство экспедицией. По первоначальному плану ее должен был возглавить сын де Луго Алонсо, но как раз в этот момент, похитив кое-какие из собранных отцом драгоценностей, он бежал в Испанию, предпочтя спокойную и обеспеченную жизнь на родине тяготам и риску поисков Эльдорадо. Кесада же, как понял губернатор, был наделен почти всеми способностями, какие только требовались, - и умением увлечь за собой остальных даром слова, и дальновидностью. Пожалуй, единственное, чего ему не хватало, так того, что он не был профессионалом-военным, но ведь в экспедиции и так немало и солдат, и дворян-воинов.

    Сначала надо было выбрать путь в глубь материка. Проще всего было бы подняться вверх по течению Магдалены, но губернатор располагал лишь несколькими небольшими судами. На них решено было отправить только часть отряда. Основным же предстоял пеший путь. Однако дельта Магдалены была болотистой и непроходимой. Значит, надо было обойти этот гиблый край стороной: сначала пройти вдоль морского побережья на восток и только потом, когда кончатся трясины и мелкие озера, повернуть на юг и выйти к среднему течению реки, к назначенному месту встречи с судами, чтобы дальше пойти в места еще совершенно не изученные.

    5 апреля 1536 года жители Санта-Марты вышли провожать экспедицию Кесады в поход. Пешие отряды, вооруженные пиками и аркебузами, в боевом порядке выстроились на морском берегу. Весело гарцевали всадники - их было семь десятков. Под тяжестью тюков с провиантом и снаряжением сгибались пленные индейцы - именно им предстояло нести весь груз.

    Сначала, как и было намечено, маршрут лежал вдоль побережья Карибского моря. Берег был каменистым, и путь оказался тяжелым. Первые дни похода выдались очень жаркими, испанцы тотчас же начали страдать от жажды. К тому же почти сразу начались нападения индейцев: краснокожие воины появлялись внезапно, осыпая пришельцев градом стрел, и столь же внезапно исчезали. Белые люди; принесшие местным жителям столько зла, не могли рассчитывать здесь на гостеприимство. Но войско упрямо продвигалось вперед. Вскоре оно достигло селения Рамада, откуда ему предстояло повернуть на юг.

    Отряд испанцев медленно, с огромным трудом продвигался в глубь неизвестной страны.

    Только через четыре недели утомительного пути Кесада дал своим людям и себе самому небольшой отдых. Они остановились в одном из индейских селений; местные жители встретили их мирно. Здесь испанцы пополнили припасы и привели в порядок снаряжение. Затем отряд двинулся дальше. Теперь продвигаться приходилось сквозь дремучие тропические леса, представляющие собой непроходимое переплетение стволов, веток и лиан. Лес был полон хищных зверей, кишел змеями.

    Кесада, отобрав наиболее выносливых солдат, вооружил их тяжелыми ножами и топорами; они должны были прорубать дорогу в этой чаще.

    В отряде появились больные тропической лихорадкой. Продукты были на исходе. Людям пришлось есть ящериц, змей, летучих мышей. Но 26 июля 1536 года они все-таки вышли на правый берег Магдалены, обогнув, как и было намечено, ее топкую дельту, и стали дожидаться судов, на которых поднималась вверх по течению другая часть отряда.

    Однако ждать пришлось долгих два месяца.

    Вскоре кончились последние остатки еды, в лагере, разбитом на берегу Магдалены, начался голод. К тому же наступил период тропических дождей - настоящих водопадов.

    Когда пришли корабли, выяснилось, что флотилия, которую ждали, попала в страшный шторм. Тогда Педро де Луго снарядил несколько новых судов, но на это потребовалось время...

    Отряд Кесады двинулся вверх по реке Магдалене, вступив в совершенно неизвестные европейцам земли.

    Через несколько дней матрос с идущей первой бригантины заметил на берегу какое-то индейское селение. Когда испанцы вошли в него, хижины оказались пустыми - заметив корабли, все жители скрылись в лесу. Но на полях вокруг селения в изобилии рос маис, его спелые початки заполняли амбары домов.

    Экспедиция провела здесь три зимних месяца. Первое время запасов маиса было довольно, и солдаты быстро восстанавливали силы. Когда маис кончился, в отряде вновь начался голод.

    Теперь последствия его были страшными: ежедневно умирали по нескольку человек, войско Кесады таяло буквально на глазах. Тела умерших сбрасывали в Магдалену, и течение уносило их вниз, в сторону Санта-Марты, откуда начался поход.

    Кесада послал одну из бригантин вверх по течению Магдалены на разведку. Но три недели спустя судно возвратилось с малоутешительными вестями: впереди, по обеим сторонам реки, был все тот же непроходимый лес.

    Тогда Кесада решил изменить маршрут. Продолжение прежнего - вверх по реке - означало бы верную гибель экспедиции. Между тем захваченные испанцами во время редких вылазок индейцы рассказывали о том, что не так уж далеко отсюда, в горах, живет племя, которое умеет добывать соль. Соль для индейских племен всегда была предметом роскоши, она стоила очень дорого. Племя, которое умеет добывать соль, должно быть очень богатым племенем.

    В Магдалену, близ селения, где остановился отряд Кесады, впадала река, которую индейцы называли Опон. Воды ее были очень быстрыми, - это и навело Кесаду на мысль, что она спускается с гор.

    В этот момент в его отряде вспыхнул бунт, который давно назревал. Обессиленные люди потребовали немедленного возвращения в Санта-Марту. Кесада подавил бунт всего лишь несколькими спокойными словами - настолько, видимо, велики были его власть и авторитет. Он убедил своих людей в том, что путь вниз по реке теперь так же невозможен, как и вверх, - бригантины не смогли бы взять всех, а на возвращение сухопутным путем даже у самых выносливых не хватит сил. Для спасения был только один путь - вперед.

    Кесада отправил вверх по течению Опона несколько лодок. Через несколько дней его люди вернулись и привезли несколько расписных индейских плащей, яркие индейские головные уборы и пленника. Как оказалось, уже на второй день пути они встретили лодку с индейцами, которые при виде пришельцев бросили лодку и скрылись в лесной чаще; в лодке лежала груда пестрых плащей и несколько кусков белой соли. Когда испанцы пристали к берегу, они нашли два пустых дома. Но тут же они подверглись нападению - незваных гостей атаковал большой отряд воинов. Однако когда в ход было пущено огнестрельное оружие, индейцам пришлось отступить, оставив победителям пленника.

    Поднимаясь по реке, испанцы миновали приморскую низменность, и долина Магдалены сузилась, стесненная подступающими к ней северными отрогами Центральной Кордильеры и горами Сьерра-де-Периха. Южнее Восточная Кордильера отступила от восточного берега; но на западном берегу испанцы на протяжении более 400 километров от теснины видели недалекую непрерывную стену Центральной Кордильеры, повышающуюся на этом участке до 5000 метров.

    Горы вплотную подступили и к восточному берегу Магдалены, и флотилия остановилась перед порогами (попытка преодолеть их закончилась крушением нескольких судов).

    Пленный индеец, став проводником экспедиции, утверждал, что до земли великого и могучего народа, куда так стремятся испанцы, они дойдут всего за несколько дней пути.

    Решили идти по берегу, оставив бригантины и больных.

    Теперь войско Кесады насчитывало менее двухсот человек, располагавших шестьюдесятью лошадьми. Дав своему отряду последний короткий отдых, конкистадор вновь устремился на штурм непроходимой чащи.

    Когда отряд вышел на каменистые предгорья, идти стало немного легче, но снова, в который уже раз, пришлось урезать дневную порцию маиса - на этот раз уже до сорока зерен. Испанцы ели все, что могли: седла, попоны лошадей, свои защитные куртки, подбитые ватой и служившие панцирями от индейских стрел. Однако под угрозой смерти Кесада запрещал убивать лошадей.

    Когда экспедиция достигла обширного плоскогорья, люди замерли, вглядываясь в развернувшуюся перед ними картину. Один из участников похода в своих мемуарах напишет: "Сто шестьдесят шесть христиан, изнуренных, оборванных, подлинных скелетов, увидели перед собой просторные долины, многочисленные селения, легкие дымки очагов и ниточки дорог..."

    Эта страна была хорошо возделана, покрыта полями маиса и картофеля. Муиска-чибчи жили в деревянных или глинобитных домах с очень простой обстановкой. Селения и города их были очень многолюдны. Сильное впечатление на испанцев произвели их деревянные храмы примитивной архитектуры, но крытые золотыми пластинками. Муиски сами не добывали золота (в их стране не было сколько-нибудь значительных коренных месторождений и россыпей), а получали его от других племен чибчей, главным образом от жителей верхней Магдалены и Кауки, "в обмен на изумруды, соль и хлопчатобумажные ткани". В обработке золота они достигли большого искусства. Других металлов, кроме меди, которую они сплавляли с золотом, они почти не применяли, а железа совсем не знали. Как и у западных чибчей, в их святилищах и могильниках было много изумрудов и золотых изделий. Между их городами были проложены хорошие дороги, мощенные каменными плитами; такие же дороги вели к священным озерам.

    Первое же открытие, сделанное испанцами, оказалось весьма важным для них - индейцы смертельно боялись лошадей.

    Едва увидев испанца верхом на коне, они в ужасе замирали, закрывали руками лица и не в силах были двинуться с места. Но первые дни похода на юг были мирными, индейцы приветливо встречали пришельцев, хотя им и внушали ужас эти странные животные, несущие на себе людей.

    В одном из селений произошел первый инцидент. Навстречу испанцам вышла процессия, которую возглавлял какой-то важный индеец в белоснежном плаще; на груди его висела громадная золотая пластина в виде сердца. Судя по всему, обстановка была самой дружественной, испанцев приглашали быть гостями селения. Однако кто-то из солдат тут же решил поживиться - он силой снял с одного из индейцев великолепной работы плащ и надел его на себя. Кесада велел тут же повесить виновного, и приговор был приведен в исполнение.

    Как рассказывали индейцы, всей страной, по которой шли испанцы, правил могущественный вождь Тискесуса. Едва узнав о появлении в его землях белых пришельцев, вождь сразу же увидел в них грозного врага. 28 марта 1537 года произошла первая битва - на испанцев напали около шестисот индейских воинов, вооруженных копьями, луками и боевыми дубинками. Но конница, которой располагал Кесада, легко обратила их в бегство.

    Дальше стычки происходили одна за другой; последняя состоялась совсем рядом с главным городом владений Тискесусы - Муекетой. Впоследствии испанцы переиначили это название, и город стал называться Богота.

    Тискесуса потерпел жестокое поражение. К тому же, по мере продвижения испанцев к его столице, в союз с испанцами вступали те племена, которые он когда-то покорил, и которые только ждали случая, чтобы вернуть себе независимость. Тискесусе пришлось бежать в одну из горных крепостей, дорога на Боготу была свободна, и 21 апреля отряд Кесады вступил в столицу страны муисков.

    Город лежал на дне плоской равнины, окаймленной горными цепями. Тысячи глиняных домов, которые увидели пораженные испанцы, были покрашены в самые разные цвета. Это было фантастическое, ни с чем не сравнимое зрелище.

    Но город был совершенно пуст, жители его, сохранившие верность своему вождю, ушли в горы. Проведя в Боготе месяц и не найдя никаких сокровищ - Тискесуса успел их вывезти, Кесада решил отправиться в горы на поиски изумрудных копий, о которых ему рассказывали индейцы, вступившие с пришельцами в союз.

    В селении, которое называлось Гуаска, испанцев ждала удивительная встреча.

    Сначала в лагере, разбитом Кесадой, появились два индейца, с ног до головы увешанных золотыми украшениями; каждый держал в руке по золотой короне изумительно тонкой работы. Бросившись перед Кесадой на землю, индейцы объявили, что испанцев хочет приветствовать их повелитель, великий вождь Гуатавита. Потом пораженные конкистадоры увидели пеструю, фантастическую процессию. Ее возглавляли четверо индейцев, трубивших в огромные морские раковины. Затем появились люди в набедренных повязках. Те, что шли впереди, очищали дорогу от камней, а другие забрасывали ее цветущими ветками. Наконец, окруженные огромной толпой индейцев, появились золотые носилки, в которых полулежал человек, глядящий на белых пришельцев с интересом и без тени страха.

    Не без удивления Кесада выслушал речь великого Гуатавиты. Он думал, что в стране муисков нет вождя могущественнее и богаче Тискесусы, и ошибся. Вождь Гуатавита был столь же богат и знатен и происходил из рода древних правителей страны муисков. Но дядя Тискесусы уничтожил весь его род и захватил власть; с тех пор у оставшегося в живых Гуатавиты не было большего врага, чем Тискесуса. Гуатавита пригласил Кесаду и его войско в свои владения, которые находились в трех переходах от местечка Гуаска.

    Кесада не замедлил принять приглашение. Он появился вместе со своим войском во владениях великого Гуатавиты в конце июня 1537 года. Испанцев ждала роскошная встреча, каждый из них получил в подарок великолепные, изящной работы золотые кубки и чаши, украшенные изумрудами, и тонкие плащи. А после обильного угощения Гуатавита пригласил испанцев принять участие в празднике благодарения, который отмечал его народ.

    Выложенная из смеси глины, соломы и камня геометрически прямая дорога привела гостей и пышную свиту Гуатавиты на берег озера, лежащего на дне чудесной лесной долины. Кесада спросил, как называется озеро, и услышал в ответ, что имя озера, так же, как и имя вождя, - Гуатавита.

    Кесада, его ближайшие офицеры, Гуатавита и его пышная свита разместились на одном из холмов; для всех были поставлены легкие изящные сиденья из дерева, инкрустированного золотом. В честь праздника начались состязания по бегу: по знаку великого вождя несколько молодых девушек бросились бежать вокруг озера, подбадриваемые криками.

    Кесада не догадывался о том, что судьба действительно привела его, наконец, к священному озеру, где купается осыпанный золотым песком человек, которому заочно дали имя Эльдорадо и который владел "золотой страной", тоже прозванной Эльдорадо; на самом деле этого человека звали Гуатавита.

    Освоение страны муисков, открытой Кесадой, продолжалось, и на долю первооткрывателя выпало еще немало тревог и волнений. В одном из сражений с испанцами погиб великий вождь Тискесуса, и в стране, наконец, воцарился мир. Удалось Кесаде собрать и немалые сокровища. Но в 1539 году в Новой Гранаде появились еще два отряда конкистадоров - один, под командой Себастьяна Белалькасара, ближайшего сподвижника Франсиско Писарро, пришел из Перу, а второй - из города Коро на Карибском побережье материка; это была экспедиция немецких наемников, отправленная в Новый Свет богатейшим банкирским домом Вельзеров. И хотя Кесада уже провел торжественную церемонию ввода земель муисков во владения испанского короля, отслужив молебен и назвав открытую им страну королевством Новая Гранада, бывшему юристу потребовалось все его дипломатическое мастерство, чтобы избежать столкновения трех отрядов за право владения Боготой и окрестными землями.

    Ему удалось прийти к соглашению с предводителями отрядов; все вместе они отправились в Испанию, чтобы решить спор в высшей инстанции - Совете Индий. И потянулись месяцы и годы бесконечного разбирательства.

    Кесада привез в Испанию огромную добычу, состоящую из золота и изумрудов; но его враги распространили слух, будто часть добычи он утаил для уменьшения королевской пятины. Потому он не был назначен губернатором Новой Гранады. Ему даже временно запретили въезд туда. И лишь через долгих восемь лет, оправдавшись по всем пунктам обвинений, Гонсало Хименес де Кесада добился признания своих заслуг. Он получил право на собственный герб - это была высочайшая королевская милость. Он стал маршалом королевства Новая Гранада. Ему были выплачены значительные денежные суммы.

    В 1550 году, после одиннадцатилетнего отсутствия, Кесада вернулся в страну, которую все это время не переставал считать своей родиной. Увы, это было грустное возвращение: Новая Гранада изменилась за это время неузнаваемо.

    Страну наводнила целая армия прибывших из-за океана королевских чиновников, судей, сборщиков податей, торговцев. Новоприбывшие захватывали себе лучшие земли, строили великолепные дворцы, обзаводились сотнями рабов-муисков, заставляя их работать на себя от зари до зари.

    Числа муисков неизмеримо уменьшилось, они погибали от непосильного труда и болезней. Не было уже в живых великого вождя Гуатавиты, который при Кесаде принял крещение и был дружен с вождем белых пришельцев; Гуатавита был убит в 1540 году, почти сразу же после отъезда Кесады, потому что испанцы, заподозрив, что против их власти готовится восстание, решили уничтожить всю индейскую знать. Конец Гуатавиты был страшен - его выволокли на городскую площадь и изрубили на куски. Тогда же погибли и многие другие вожди. Участие в охоте на вождей принимали и братья Кесады. Муиски сотнями бросали селения и уходили в леса.

    Кесада попытался навести порядок. Он провел перепись индейского населения, упорядочил сборы податей, ограничил произвол королевских судей. А в 1568 году Кесада снарядил новую экспедицию на поиски Эльдорадо. Ему было уже около шестидесяти лет.

    На этот раз Кесада решил искать золотую страну на востоке от Новой Гранады. Вместе с ним вышли в путь пятьсот испанцев, среди них были многие из его старых товарищей - участников первого похода и полторы тысячи муисков. Кесада вложил в экспедицию все свои средства и взял в долг значительные суммы. Но его с самого начала преследовали неудачи.

    Из-за того, что Кесада взял с собой огромный обоз, отряд двигался вперед очень медленно. Потом, когда кончилось плоскогорье, искатели золотой страны оказались в болотах бассейна реки Ориноко. Прибрежные леса были совершенно непроходимы, тучи насекомых превращали их в кромешный ад. Нестерпимая жара, вдруг сменявшаяся тропическими ливнями, была невыносима: как и тридцать два года назад, когда Кесада искал дорогу в страну муисков, люди в его отряде умирали один за другим. Когда он дошел до того места, где в Ориноко впадает река Гуавьяре, в живых остались лишь несколько десятков человек, и в 1572 году Кесада был вынужден повернуть обратно.

    Кесада так и не нашел Эльдорадо и совершенно разорился. Он вернулся в Боготу, не подозревая о том, что, не найдя легендарную страну, на самом деле возвращается в нее...

    В трех объемистых томах Кесада подробно, живо и с большой теплотой описал жизнь племен муисков. А другая книга - "Анналы императора Карла V" - свидетельствует о том, что он был также умным, проницательным историком. Красноречиво и название третьей: "Различия в военном искусстве Старого и Нового Света".

    Он был человеком большой души - один из пунктов оставленного им завещания предписывал всегда держать в том доме, где он умрет, кувшин с холодной водой для любого усталого путника, который окажется возле дома.

    Этот дом был бедным и жалким. Кесада скрывался в нем от многочисленных кредиторов, потому что и за десять лет - он умер в 1579 году - не смог вернуть долг, оставшийся после второй экспедиции; он умирал очень одиноким.

    Но теперь прах его, положенный в бронзовый саркофаг, покоится в главной церкви Боготы - одного из красивейших городов в Южной Америке, а имя его горожане чтут как имя основателя. Ведь это именно он заложил в 1539 году город Санта-Фе-де-Богота ("Богота святой веры"), после того как в огне пожара сгорела старая Богота муисков. Город стал столицей республики Колумбии, что раскинулась на тех землях, которые открыл Гонсало Хименес де Кесада.

    Ермак Тимофеевич

    (между 1532 и 1542 - 1584 или 1585)

    Казачий атаман. Походом в 1582-1585 годах положил начало освоению Сибири Русским государством. Открыл новый путь на Обь и Иртыш через Средний Урал. Погиб в бою с ханом Кучумом.

    После завоевания Казани и Астрахани царские владения протянулись до Каспия, и вся Волга стала русской рекой. Усилилась торговля с Нижним Поволжьем, Заволжьем и Ираном, разведан путь в Среднюю Азию. Лишь на западных рубежах шла война с Речью Посполитой, и там сосредоточились крупные военные силы Руси. В походе на Могилев летом 1581 года среди многих полков принимала участие и казацкая дружина атамана Ермака.

    Большинство исследователей считают его донским или волжским казаком, а согласно уральскому фольклору он был переселенцем из Центральной России. В сибирских летописях его называют Ермак Тимофеевич, сын Поволский, Ермачок Повольский, или Ермолай.

    После заключения перемирия (начало 1582 года) по повелению Ивана IV отряд Ермака вернулся в Поволжье. Казаки же атамана Ивана Юрьевича Кольцо в последний год войны не покидали своих мест, но с оружием не расставались, так как на Нижней Волге и Яике кочевали татары из состава Большой Ногайской орды.

    В истинных намерениях татар разобраться было трудно. Князь Урус направил посланника в сопровождении 300 всадников мирной миссией в Москву, а в это время другой отряд, из 600 всадников, начал вероломно грабить русские села. Казаки Ивана Кольцо разбили оба отряда, причем во втором случае они действовали по приказу из Москвы. Однако царь не простил атаману разгро11 посольского каравана, ибо старался любой ценой удержать Ногайскую орду от враждебных Действий. Казак, доставивший в столицу языков, был обезглавлен, о чем было сообщено Урусу. Иван Кольцо и его соратники были объявлены "ворами", т. е. государственными преступниками, и приговорены к смертной казни.

    Но это не испугало вольных казаков. Они продолжали военные действия против орды на свой страх и риск, и их смелые рейды производили куда большее впечатление, нежели увещевания царских дипломатов. Ногайские мурзы обратились в Москву с просьбой "свести" казаков с Волги, чтобы им (мурзам) "от казаков жити безстрашно", сообщив при этом, что князь Урус откочевал в устье Яика "блиско моря", а Бек-мурза ушел к границам с Ургенчем.

    Соединив свои силы на Яике, Ермак и Иван Кольцо получили возможность окончательно разгромить Ногайскую орду. Но казачий круг отверг такую возможность и принял решение о походе в неведомый Сибирский край. Руководителем экспедиции казаки выбрали атамана Ермака Тимофеевича, а в помощники ему определили атаманов Ивана Кольцо, Богдана Брязгу и четырех есаулов.

    Казаки двинулись в Пермский край по призыву Максима Строганова. Богатые приуральские солепромышленники Строгановы давно замыслили поход в Сибирь. В конце Ливонской войны им, однако, не хватало сил для осуществления своих давних планов. Пришлось закрыть половину камских варниц, от которых они получали наибольшие доходы. Наконец, во владения Строгановых вторглись из Зауралья вассалы сибирского хана Кучума, и одновременно восстали местные племена вогуличей-манси, жившие подле строгановских "городков". Работы на уцелевших соляных варницах прекратились, что грозило промышленникам подлинным разорением.

    Приглашая Ермака, Строгановы обещали снабдить его всеми необходимыми припасами. Однако роль Строгановых в организации сибирской экспедиции не следует преувеличивать. Напомним, что решение о походе было принято войсковым кругом на Яике и Иргизе. В вотчине же Максима Строганова казаки задержались ровно на столько времени, сколько надо было, чтобы запастись продовольствием и пополнить свой арсенал.

    Собственный летописец дома Строгановых считал, что отряд Ермака отправился с Чусовой в сибирский поход 1 сентября 1581 года.

    Не ведая о нападении сибирских татар на Чердынь, казаки отплыли из владений Строгановых вверх по Чусовой. Западные отроги Уральских гор весьма протяженны и заполняют междуречье Чусовой и Камы. Оттого у Чусовой обрывистые, скалистые берега, поднимающиеся иногда на 100-200 метров. Кое-где посреди быстрины из воды выступают огромные камни. Вместе с многочисленными подводными камнями и мелями эти скалы таили большую опасность для казачьих стругов. Чем дальше поднимались казаки вверх по Чусовой, тем больше сил приходилось тратить гребцам, чтобы преодолевать течение. Во многих местах суда тянули бечевой.

    С Чусовой экспедиция повернула на Серебрянку. Свое название эта река получила за чистую, прозрачную воду, отливавшую серебром. Но берега ее сузились до 10-12 метров, а течение было еще более стремительным, чем на Чусовой. Чтобы дать отдых людям, Ермак сделал остановку на длинном, в полверсты, лесистом острове. В память об этом он получил впоследствии название Ермаков остров.

    Все дальше и дальше на восток продвигался казачий отряд. Сырые ущелья, дикие и угрюмые скалы остались позади. Впереди лежали перевалы Среднего Урала. Горы в тех местах подверглись сильному разрушению. Самыми заметными вершинами, постоянно маячившими перед путниками, были горы Высокая (444 метра над уровнем моря) и Благодать (382 метра). Ермаку предстояло решить весьма трудную задачу - переправить через горы целую флотилию, насчитывавшую несколько десятков тяжело груженых судов.

    Посланцы Ермака, описывая путь от Чусовой до Иртыша, ни словом не обмолвились о каких бы то ни было длительных остановках или зимовьях своего отряда. Ермак понимал, что только стремительное и внезапное нападение может привести его к победе, и потому спешил изо всех сил. Волжские казаки не раз преодолевали многоверстную переволоку между Волгой и Доном. Но путь по горным перевалам был сопряжен с несравненно большими трудностями. Традиционные русские волоки представляли собой накатанную дорогу, приспособленную для катков, по которым перетаскивали довольно крупные речные суда. Но на уральских перевалах никакой торной дороги экспедиция, естественно, не нашла. С топором в руках казаки расчищали завалы, валили деревья, рубили просеку. У них не было возможности выровнять каменистый путь, волочить суда по земле, используя катки. По словам участников похода, они тащили суда в гору "на себе", иначе говоря, на руках.

    По перевалу проходила граница между Европой и Азией. Дав передышку людям, Ермак отдал приказ начать спуск судов по азиатскому склону Уральского хребта. На спуск казаки затратили немало сил. Но такого напряжения, как при подъеме, уже не потребовалось.

    Следуя вниз по течению Баранчука, экспедиция достигла реки Тагил. Берега расширились тут до 60-80 метров, а глубина увеличилась до полутора метров.

    В предгорьях сибирские реки быстро несли их суда вниз. Восточные отроги Уральских гор в отличие от западных имеют малую протяженность. С быстрого Тагила флотилия Ермака попала на медленные воды Туры. По этой реке казакам предстояло проплыть наибольшее расстояние - несколько сот верст. Ширина ее - от 80 до 200 метров, глубина - до 6 метров, дно песчаное, без порогов, река петляет посреди открытых и ровных берегов. С Туры экспедиция попала на Тобол, протекавший по болотистой и лесистой равнине. Пройдя примерно 150 верст по Тоболу, отряд достиг Иртыша.

    Флотилия Ермака стремительно двигалась на восток, используя течение и попутные ветры. Судовым кормчим пришлось впервые прокладывать путь по совершенно незнакомым местам, что требовало особой осмотрительности и хороших навигационных навыков. Казачьи струги, приспособленные для плавания на море, шли под парусами, лавируя на многочисленных речных поворотах. Гребцы, сменяя друг друга, налегали на весла. Отплыв из Чусовских городков 1 сентября 1582 года, флотилия бросила якоря на Иртыше, близ устья Тобола, 26 октября.

    Одна из первых стычек с татарами произошла у Епанчина, на реке Туре. Посланец Ермака атаман Иван Александров, прибыв в Москву, описал первое столкновение с татарами кратко и без прикрас: "Погребли до деревни до Епанчины... И туту Ермака с татары с кучюмовыми бой был, а языка татарского не изьщаша".

    Бежавшие из-под Епанчина татары добрались до Искера раньше Ермака, и "царю Кучюму то стало ведомо". Иначе говоря, сибирский хан своевременно получил известие о появлении русских и мог хорошо подготовиться к их встрече. Элемент внезапности был безвозвратно утрачен. Однако это не помешало успеху всей экспедиции.

    Получив сведения о малочисленности отряда Ермака, Кучум не мог предположить, что казаки решатся вступить в единоборство с его многочисленными воинами. Кучум знал также, что казаки в случае малейшей задержки в Зауралье окажутся в западне, поскольку перевалы станут недоступны для судов после короткого периода дождей.

    Когда казачья флотилия появилась на Тоболе, и Кучум убедился в своем просчете, он поспешил собрать в столицу татар из близких улусов, а также отряды мансийских и хантских князьков Татары наскоро устроили засеку на Иртыше, подле Чувашева мыса, и расставили множество пеших и конных воинов вдоль всего берега.

    В бою под Чувашевым мысом казаки в пешем строю стремительно атаковали конное и пешее воинство Кучума и опрокинули его. Кучум, наблюдавший за боем с вершины Чувашевой горы, отступил на юг, так и не приняв участия в битве. Победители в тот же день беспрепятственно вступили в покинутую татарами столицу царства.

    Местные ханты-мансийские племена, тяготившиеся властью Кучума, проявили миролюбие к русским. Через четыре дня после битвы князек Бояр с сородичами явился в Искер и привез с собой многие припасы. Татары, бежавшие из окрестностей Искера, стали вместе с семьями возвращаться в свои юрты.

    Торжествовать победу, однако, было преждевременно. Лихой набег удался. В руки казаков попала богатая добыча. Но на исходе осени они не могли выступить в обратный путь. Пришла суровая сибирская зима. Лед сковал реки, служившие единственными путями сообщения. Казакам пришлось вытащить струги на берег. Началось их первое трудное зимовье.

    Кучум тщательно готовился к ответному удару. Маметкул отправился освобождать Искер, имея в своем распоряжении более десяти тысяч воинов.

    Ермак атаковал татарское войско в 15 верстах к югу от Искера, в районе Абалака. Сражение было тяжелым и кровопролитным. Много татар полегло на поле брани, но и казаки понесли тяжелые потери. С наступлением ночной темноты бой прекратился сам собой. Несметное татарское войско отступило. Ермак одержал самую славную из своих побед над объединенными силами всего Кучумова царства.

    Экспедиции Ермака пришлось провести в Зауралье две зимы, прежде чем на помощь прибыли первые подкрепления из Москвы Богатства края производили неизгладимое впечатление на тех, кто впервые попадал туда. Привыкшие к однообразному равнинному ландшафту, русские дивились "превысочайшим" каменным горам Урала, поднимавшимся "до облак небесных".

    Однако казаки вскоре на своем опыте убедились, что условия жизни в Сибири трудные. Средняя температура зимой составляла -17°, летом +17°. Долгой зиме, казалось, не было конца. Таежные леса с их завалами и буреломами труднодоступны. Даже местные охотники рисковали углубляться в их дебри на несколько десятков верст, но не далее. Значительные пространства покрывали бескрайние болота. В дни короткого лета докучали тучи комаров и мошек, и нигде от них не было спасения. В лесной полосе и в степях бродили стаи волков.

    Сибирское ханство представляло сложное и непрочное государственное образование. К Искеру со всех сторон прилегали татарские улусы. На юге кочевья сибирских татар занимали Ишимскую и отчасти Барабинскую степи, разграниченные течением Иртыша. Татары оказали казакам упорное сопротивление. Сломить его Ермак поручил своему "сверстнику" атаману Богдану Брязге, возглавившему отряд в 50 человек с пищалями. Отряд двинулся на север вниз по Иртышу еще до того, как весеннее солнце растопило льды и снега. Ермак не случайно послал своих людей в северном направлении. Ему во что бы то ни стало надо было разведать пути на Обь, откуда шла известная русским дорога на Печору и Пермь.

    Плывя вниз по Иртышу, флотилия Брязги подошла к Белогорию на великой сибирской реке Оби. Это был самый северный пункт, достигнутый отрядом.

    Русские рати ходили на Обь еще в конце XV века. Поморы-промышленники освоили морской путь в устье Оби и пользовались им в XVI веке. Английские и голландские купцы делали настойчивые попытки достичь Сибири, следуя на восток по северным морям.

    Казаки Ермака смогли утвердиться на Оби благодаря тому, что им удалось разгромить Кучума. Большим достижением первой сибирской экспедиции было открытие нового пути на Обь и Иртыш с запада через Средний Урал.

    После возвращения воевод с Оби в конце XV века на Руси распространились слухи о "золотой бабе" - великой богине хантских племен Приобья. Из Московии эти слухи проникли в Западную Европу. Казаки Ермака были первыми европейцами, которые узнали об этом чуде от чуваша, побывавшего в татарском плену. Чуваш поведал казакам, что в осажденном ими урочище татары и ханты молятся идолу - "богу литому золотому, в чаше сидит, а идол-де поставлен на стол и кругом горит жар и курится сера, аки в ковше".

    Не дождавшись обещанных подкреплений ни зимой 1583 года, ни летом следующего, казачий круг принял решение вернуться на Русь, следуя по течению рек Тавды и Лозьвы.

    Ермак выступил на Пелым, Лозьву и Вишеру. Если бы поход был успешным, он разрешил бы сразу две важнейшие задачи, во-первых, казаки привели бы к покорности один из самых густонаселенных районов Сибирского царства - "Пелымское княжество", во-вторых, овладели бы наиболее удобным путем из Пермского края в Сибирь.

    В походе на Пелым казаки натолкнулись на сильнейшее сопротивление со стороны татар и мансийских князьков. Дружине Ермака приходилось биться почти исключительно врукопашную. В итоге она несла более тяжелые потери, чем в сражениях с Кучумом. В числе других здесь погиб атаман Никита Пан.

    Экспедиция Ермака все ближе продвигалась к столице Пелымского княжества - городку Пелыму. Городок стоял на горе, и в нем сидел князек Аплыгерим, имевший в своем распоряжении до 700 воинов. Недалеко от городка находилось главное святилище пелымских манси. Они собирались тут вокруг исполинской лиственницы для жертвоприношений.

    В обычное время их удовлетворяла лошадиная кровь, но в дни смертельной опасности они требовали человеческих жертв. И тогда на землю, пропитанную кровью животных, лилась кровь людская. Убивали чаще всего либо мальчика, либо "женку".

    Ермак побывал совсем близко от знаменитого пелымского святилища, но штурмовать укрепленное урочище не стал, чтобы уберечь и без того малочисленную дружину от новых потерь. Он повернул назад, к Искеру. Без пороха и свинца пищали стали бесполезным грузом. А ведь именно огнестрельное оружие помогало казакам побеждать противника, располагавшего громадным численным перевесом. Весть о неудаче дотоле непобедимых русских мгновенно распространилась повсюду и вызвала ликование в стане Кучума. Положение Ермака казалось безвыходным.

    Именно в этот критический момент к Искеру подошли подкрепления, которых казаки давно перестали ждать. Воевода Волховский вел с собой "судовую рать". При нем было 300 стрельцов. После долгой задержки на Урале ему удалось преодолеть горные перевалы, но при этом его отряд растерял почти все суда и грузы. Когда стрельцы добрались до Искера, "запасу у них не было никакого". А между тем казаки Ермака, приняв вынужденное решение о новой зимовке в Сибири, успели заготовить лишь столько продовольствия, сколько им надо было для своего пропитания.

    Имевшиеся запасы быстро подошли к концу, начался великий голод. Стрельцы вымерли поголовно. Их воевода князь Волховский должен был взять управление Сибирью в свои руки, а Ермака отправить в Москву. Но он не выдержал невзгод и лишений и скончался, не успев выполнить царский наказ.

    После голодной зимы численность отряда Ермака катастрофически сократилась. Чтобы сберечь уцелевших людей, атаман старался избегать столкновений с татарами. Он с готовностью откликнулся на мирные предложения, поступившие из стана врага: Ермаку надо было выиграть время и дождаться новых подкреплений.

    Татары не сомневались более в том, что обескровленный отряд Ермака станет для них легкой добычей. С начала весны многочисленные отряды Карачи держали Искер в осаде, рассчитывая уморить уцелевших казаков голодом.

    Ермак терпеливо выждал момент для нанесения удара. Под покровом ночи посланные им казаки скрытно пробрались к ставке Карачи и разгромили ее. Караче удалось избежать гибели, но его армия в тот же день бежала прочь от Искера. Ермак одержал еще одну внушительную победу над многочисленными врагами.

    С наступлением лета казаки предприняли поход в южные пределы ханства, куда отступили отряды Карачи. Поводом к походу послужили вести о том, что татары задержали на верхнем Иртыше торговый караван из Бухары. Бухарские купцы играли особую роль в экономической жизни Сибирского "царства". В их руках находилась самая важная торговая артерия края, соединявшая его со среднеазиатскими рынками. Бухарские караваны доставляли в Сибирь ткани, сушеные фрукты и другие товары. Казаки не жалели усилий, чтобы выручить бухарский караван.

    Ермак появился на верхнем Иртыше еще до того, как татары успели собраться с силами для нового похода на Искер. Исходным пунктом наступления должно было стать Бегишево городище. Стремительным ударом Ермак разгромил татар и занял городище. После нескольких новых стычек его отряд достиг степных рубежей ханства, где располагалась самая сильная татарская крепость Кулары. На всем верхнем Иртыше, как отметил автор казачьего "сказа", "крепче Кулар нет". Казаки вскоре сами убедились в этом. Пять дней они безуспешно штурмовали крепость, после чего Ермак отдал приказ двигаться дальше.

    Оставив позади Кулары, отряд двинулся к Ташатканскому городку. Казаки задержались там ненадолго и узнали о необычных обстоятельствах возникновения городища. В переводе с татарского "Ташаткан" означает "камень, который бросили". По преданию, городище возникло на месте, где с неба "спал камень", величиною превосходивший воз, на вид багровый Жители считали небесный камень священным и рассказали казакам, что "от него по временам восходит стужа, дождь и снег".

    Из Ташаткана Ермак ушел на Шиш-реку, где проходили последние рубежи Сибирского царства. Потом казаки повернули назад и, пройдя мимо Кулар, стали возвращаться к Искеру. Но им не суждено было благополучно завершить поход. Кучум, до того кочевавший на степных просторах и державшийся подальше от Иртыша, присоединился к Караче, и они сообща решили завлечь казаков в западню. Чтобы задержать Ермака, татары распустили слух, будто бухарский караван задержан ими на реке Вагае. Хитрость удалась. Отряд Ермака поднялся к устью Вагая.

    Здесь 5 августа 1585 года отряд остановился на ночлег. Была темная ночь, шел проливной дождь. Казаки, участвовавшие в экспедиции, впоследствии вспоминали, как, разбуженные среди ночи, они "ужаснулись" и пустились бежать, а иные остались лежать, побитые "на станах".

    По местной легенде, татарский разведчик унес у спящих казаков три пищали и три сумки и доставил их хану. Тогда Кучум в полночь напал на стан Ермака. Чтобы не поднимать шума, татары принялись душить спящих русских. Но Ермак проснулся и проложил себе дорогу через толпу врагов к берегу. Он прыгнул в стоящий у берега струг, за ним устремился один из воинов Кучума, вооруженный копьем; в схватке атаман стал одолевать татарина, но получил удар в горло и погиб. Дружина Ермака спаслась бегством в стругах, и лишь немногие полегли в ночном побоище.

    Три года длилась первая сибирская экспедиция. Голод и лишения, суровые морозы, сражения и опасности - ничто не могло остановить вольных казаков, сломить их волю к победе. Три года малочисленная дружина не знала поражений перед лицом многочисленных неприятелей. В последней ночной стычке поредевший отряд отступил, понеся небольшие потери, но он лишился испытанного вождя. Без него экспедиция продолжаться не могла.

    Добравшись до Искера, казаки собрали войсковой круг и решили немедленно возвращаться на родину. Ермак привел в Сибирь 540 бойцов. С атаманом Александровым в Москву отправилось 25 человек. Из всего отряда уцелело только 90 казаков. С атаманом Матвеем Мещеряком они на стругах спустились на Обь и оттуда прошли печорским путем на Русь.

    Прошло еще несколько лет, прежде чем Москва снарядила экспедицию на Пелым. Тогда и были освоены маршруты с Вишеры на Лозьву, более удобные и легкие, нежели тагильский. Уральский хребет окончательно был покорен. За перевалы двинулись отряды казаков, ратных людей, русские крестьяне-переселенцы.

    Сибирский поход Ермака был предвестником многочисленных экспедиций XVII века, позволивших обследовать громадные пространства на северо-востоке Азиатского материка. Казаки Ермака проложили путь в Западную Сибирь. По их следам на восток двинулись землепроходцы. На их долю выпала честь блестящих географических открытий в Сибири и на Дальнем Востоке. Их походы обогатили географические познания человечества, раздвинули кругозор современников.

    Интерес к экспедиции Ермака никогда не иссякал. Ее история обросла множеством легенд. Предводитель казаков стал одним из самых излюбленных героев народных песен и сказаний.

    Беспримерная трехлетняя одиссея Ермака внесла весомый вклад в великое дело освоения Сибири.

    Сюй Ся-кэ

    (1586 - 1641)

    Великий китайский путешественник. Автор "Записок о путешествиях Сюй Ся-кэ". В течение 30 лет путешествовал по Китаю. Его исследования внесли крупный вклад в географическую науку и впервые позволили выявить связи и закономерности в горных и речных системах Китая.

    Одним из замечательнейших китайских путешественников-исследователей был Сюй Ся-кэ, отдавший всю жизнь изучению своей родины, значительную часть которой он лично исследовал и описал. Биографические данные о Сюй Ся-кэ сравнительно скудны. Он родился в 1586 году на берегу великой китайской реки Янцзы, в небольшом городке Цзяньинь. Законченного образования Сюй не получил, но зато с детства проявлял страсть к чтению.

    Особенно он любил читать книги о путешествиях и приключениях, хотя эта литература в его время в Китае не почиталась. Под влиянием прочитанных книг у мальчика рано зародилась мысль о путешествиях. В 10 лет он уже мечтал посетить пять знаменитых в Китае гор, расположенных в разных концах страны.

    В 1607 году молодой исследователь отправляется в свое первое путешествие на озеро Тайху, южнее устья Янцзы. Это путешествие положило начало длинному ряду походов на север, юг и запад страны, в районы, еще не посещавшиеся исследователями. Путешествиям Сюй посвятил 30 с лишним лет своей жизни вплоть до дня безвременной кончины.

    В 1609 году он предпринимает более длительное путешествие с юга на север Китая, по приморским провинциям Цзянсу и Шаньдун, посетив при этом знаменитую в Шаньдуне гору Тайшань, и от побережья залива Бохайвань направляется в Пекин.

    В 1613 году Сюй отправляется в новое путешествие - от устья Янцзы на юг через Ханчжоу, Шаосин в Нинбо, откуда по побережью Восточно-Китайского моря проходит до Лэцина. При этом он посетил Тяньтайшаньские и Янданшаньские горы в провинции Чжэцзян. Побывав в Нанкине, в 1616 году Сюй направляется вверх по Янцзы до города Цзюцзян; отсюда он повернул на юг, посетил озеро Поянху в Центральном Китае, имеющее большое судоходное значение, и, пройдя города Поян, Фулян, Сюнин, Цзяньдэ и Пучэн близ границы Фуцзяня с Цзянси, достиг Уйшаньских гор. На обратном пути он посетил горный хребет Хуаншань, расположенный в южной части провинции Аньхой.

    В 1618 году, повторив предыдущий маршрут по долине Янцзы, Сюй от Цзюцзяна направился к горному хребту Лушань и на обратном пути еще раз посетил хребет Хуаншань, получивший в "Записках" Сюя наиболее полное отражение. В 1620 году путешественник предпринимает поход на побережье Фуцзяня. Он прошёл от устья Янцзы на юг через Чжэцзян и, достигнув Наньпина, спустился к Морю по долине Миньцзяна. Конечным пунктом этого путешествия был город Синьхуа, расположенный на побережье Тайваньского пролива, к югу от Фучжоу. В 1623 году Сюй посещает горные районы Суншань, Тайхэшань и Хуашань, расположенные в бассейне Хуанхэ и нижнего течения Янцзы, а в 1628 году отправляется в большое странствование в Южно-Китайские горы. Пройдя от Наньпина в юго-западном направлении до истоков реки Цзюлунцзяна, он спустился по долине этой реки до Лунци и далее вдоль берега моря, преодолевая горные отроги с трудными перевалами, глубокими ущельями и бурными потоками, проследовал через Чаоань до Хойяна (восточнее Кантона).

    Недолго отдохнув от утомительного путешествия, Сюй в следующем, 1629 году пускается в повторный маршрут на север до Пекина, откуда он проходит на северо-восток до Паньшаня, расположенного у Великой Китайской стены. В последующее трехлетие Сюй три раза совершает поездки на юго-восток страны. Прокладывая новые маршруты в Южно-Китайских горах, он посещает восточную часть Чжэцзяна.

    Последнее путешествие Сюя в юго-западный Китай было самым большим и продолжалось с 1636 по 1640 год. Сопровождаемый слугой и попутчиком-монахом, Сюй направился из Цзяньиня на юго-запад по маршруту Ханчжоу - Цюйсянь - Наньчэн - Юнсинь - Хэньян - Гуйлинь – Малин. Далее путешественник по долине реки Люцзян спустился на юг провинции Гуанси, обошел ее вдоль границы с Гуандуном и Вьетнамом и через Юнсинь вернулся на север Гуанси, продолжая от Ишаня свой путь на северо-запад в нынешнюю столицу провинции Гуйчжоу - Гуйян. Отсюда через Аныпунь и Куньмин он направился на юг провинции Юньнань до Цзяньшуя. Вернувшись через Синьи и Аньшунь в Куньмин, Сюй вступил в самую трудную часть своего перехода - на запад через высокие хребты западной Юньнани к границам Бирмы. Здесь он перешел в верхних течениях реки Меконг и Салуэн и достиг конечного пункта своего путешествия - горы Цзицзюшань, расположенной вблизи бирманской границы. Путь Сюя пролегал преимущественно по малообжитым и вовсе не обжитым горным районам.

    Местное население относилось к путешественнику весьма недоброжелательно. Дважды Сюй был ограблен, у него отняли деньги и одежду. Ему приходилось подолгу голодать. Вернувшись из последнего путешествия, усталый и больной Сюй прожил недолго; он скончался в 1641 году в возрасте 55 лет и был похоронен в родном городе на берегу Янцзы.

    Во всех своих путешествиях Сюй вел ежедневные записи наблюдений Его труд "Записки о путешествиях Сюй Ся-кэ" составлен в виде дневников с детальными описаниями посещенных мест. В нем, кроме того, имеются сводные разделы, в которых частные описания обобщены автором в характеристиках крупных районов. Однако "Записками" охвачены не все посещенные и описанные путешественником территории; часть записей была утеряна еще при жизни автора, который обычно раздавал обработанные рукописи знакомым для чтения и часто не получал их обратно.

    Исследования Сюй Ся-кэ внесли крупный вклад в географическую науку. Особенно велика их ценность как первой попытки выявить связи и закономерности в горных и речных системах, остававшихся в Китае долгое время неизученными. Сюй Ся-кэ были сделаны и крупные географические открытия. В Китае со времени выхода в свет первой географической работы "Юйгун" истоком реки Янцзы считалась река Миньцзян, впадающая в Янцзы в провинции Сычуань. Это представление было связано с тем, что Миньцзян долгое время являлся последним из притоков Янцзы в пределах китайских владений, к западу от которых в бассейне верхнего течения Янцзы - реки Цзиньшацзян - обитали некитайские народности. Хотя эти территории до Сюя и посещались китайцами, никто из путешественников не ставил Цзиньшацзян в связь с Янцзы, считая первую самостоятельной рекой.

    Сюй Ся-кэ усомнился в правильности распространенного представления об истоках Янцзы. Интересны доказательства сделанного им открытия Река Миньцзян, отмечает исследователь, обладает сравнительно небольшой водоносностью, тогда как Янцзы у впадения Миньцзяна представляет мощную реку, которая может питаться только от такого крупного источника, как Цзиньшацзян.

    Сюю первому удалось разобраться и в ряде других речных систем Китая. До него, например, считалось, что реки Салуэн, Меконг и Красная река, близко сходящиеся своими верховьями в Юго-Западном Китае, являются истоками одной большой реки, впадающей в море единым руслом. Обследовав их, Сюй пришел к заключению, что это самостоятельные реки, не связанные друг с другом. Им первым были обследованы и описаны все основные реки бассейна Сицзяна, а также многочисленные правые притоки Янцзы. Сюй Ся-кэ уточнил положение многих населенных пунктов, неправильно обозначенных на географических картах.

    Сведения Сюй Ся-кэ всегда поражают своей исключительной достоверностью и точностью. Последующим исследователям удалось обнаружить лишь самое незначительное число допущенных им ошибок, хотя в распоряжении Сюй Ся-кэ не было никакого инструментария для полевых исследований. При определении географического положения пунктов он пользовался древней китайской системой координат на местности, существовавшей в Китае с VIII столетия вплоть до недавнего прошлого. Основоположник этой системы координат Синь обратил внимание на то, что все крупные реки Китая имеют широтное простирание, а основные горные системы расположены по долготе, образуя своеобразную систему координат на местности. Этой системой китайская древняя география и пользовалась для определения положения пунктов по отношению к крупным рекам и горным системам.

    Возможно, что в связи с этой своеобразной системой координат в китайской географии всегда уделялось очень большое внимание изучению горных и речных систем. Исследованиям их по преимуществу были подчинены и все путешествия Сюй Ся-кэ.

    Все сделанные им по этой системе определения координат населенных пунктов отличались большой точностью и использовались картографами для уточнения географических карт Китая. Как ценнейший первоисточник работа Сюй Ся-кэ неоднократно использовалась китайскими картографами и географами, она была использована также при составлении в 1655 году в Амстердаме известного картографического и географического труда Мартини "Новый атлас Китая".

    В Китае книга Сюй Ся-кэ много раз переиздавалась и пользуется широкой известностью.

    Отметим еще одну особенность произведения Сюя. Путешествия, в глазах китайских ученых, в прошлом не имели достоинств, особенно если они преследовали научно-познавательную цель, собирание конкретного фактического материала. Поэтому Сюй Ся-кэ, как и другим его соотечественникам, приходилось облекать свои сочинения в художественную форму, постоянно обращаться в изложении материала к историческим воспоминаниям, легендам, описывать древние памятники. Обладая большим литературным дарованием, Сюй создал произведение не только крупного научного значения, но и большой художественной ценности.

    Сюй Ся-кэ известен как горячий поборник национальной независимости Китая, которому еще в годы жизни Сюя угрожала опасность маньчжурской агрессии.

    Обладая немалым состоянием, оставленным ему богатыми родителями, Сюй с раннего возраста посвящает себя тяжелому труду путешественника, не преследуя каких-либо торговых или религиозных целей, служивших в его время основными мотивами дальних поездок. Единственной целью его странствований было стремление познать свою родину, которую путешественник страстно любил; описанию ее природы он посвятил большое число вдохновенных страниц Беззаветное служение науке, являющееся характерной чертой всей деятельности Сюй Ся-кэ, резко выделяет его в ряду путешественников Китая в прошлом.

    Шамплен Самюэль

    (1567 - 1635)

    Французский картограф, исследователь Северной Америки, первый губернатор Канады. В 1605-1607 годах исследовал часть Атлантического побережья США; в 1608 году основал город Квебек. В 1609 году открыл горный массив Адирондак и озеро, названное его именем. Прошел по реке Святого Лаврентия до озера Гурон (1615 - 1616).

    К началу XVII века, несмотря на печальную судьбу первых французских колоний в Северной Америке, растущая торговля пушниной приносила большие прибыли монопольным торговым компаниям, возникшим в портовых городах Ла-Манша - в Дьеппе и Сен-Мало. Король Генрих IV Бурбон понимал, что закрепить за Францией "страну мехов" можно только ее планомерной колонизацией. Однако необходимо было убедиться в том, что в Канаде возможно земледелие и оседлая жизнь и что гибель первых французских колоний объясняется случайными причинами.

    Для обследования Канады в 1603 году была организована специальная экспедиция. Средства на нее дала французская торговая компания, получившая монополию на скупку пушнины, так как всесильный министр финансов Генриха IV герцог Сюлли энергично возражал против "безрассудной траты" казенных денег и вообще против новых колониальных предприятий.

    Самюэль Шамплен, моряк из приморского городка Бруаж (область Сентонж, у Бискайского залива), где в те времена был значительный порт, в конце XVI века плавал на французских и испанских судах в Атлантическом океане и в Американском Средиземном (Карибском) море. Он побывал в Вест-Индии и путешествовал по Мексике. Вернувшись на родину, молодой человек напечатал "Краткий рассказ об удивительных вещах, которые Самюэль Шамплен из Бруажа наблюдал в Западной Индии", приложив к книге более шестидесяти иллюстраций.

    Книга заинтересовала Генриха IV. В 1601 году он назначил Шамплена на должность королевского географа, дал ему пенсию и низшее дворянское звание (сьер де Шамплен де Сентонж). А когда французские купцы организовали заморскую канадскую экспедицию 1603 года, они пригласили Шамплена как королевского географа участвовать в ней, чтобы руководить топографическими съемками Новой Франции и описанием ее берегов.

    С 1603 года и до смерти Шамплена в 1635 году крупнейшие открытия на востоке и в центре североамериканского материка и ход завоевания и прочной колонизации Канады тесно связаны с именем этого человека, который из агента монопольной торговой компании пушниной стал генерал-губернатором Новой Франции.

    Лето 1603 года Шамплен использовал для предварительной разведки Новой Франции. Он вошел в устье реки Святого Лаврентия, поднялся вверх по ее притоку Сагенею. Этим путем шли к побережью Гудзонова залива, тогда еще неизвестного европейцам, местные индейцы. О проницательности Шамплена свидетельствует следующее место из его отчета об экспедиции 1603 года - "Северные дикари говорят, что видали соленое море. Я держусь того мнения, что это залив нашего моря, который вдается с севера в середину материка".

    Итак, Шамплен уже в 1603 году, за восемь лет до возвращения в Англию уцелевших участников последней экспедиции Генри Гудзона, составил по опросным данным верное представление.

    Шамплен остановился в одном из индейских селений. Французы были дружелюбно встречены местными жителями, которые, по словам путешественника, "не имели ни веры, ни закона и жили, как звери, без Бога и без религии". Оставив здесь свои корабли, Шамплен поднялся на барке до водопада Сен-Луи и осмотрел окружающую местность. После этого Шамплен вернулся во Францию и представил королю отчет о своем путешествии. Страна показалась ему годной для европейской колонизации.

    В следующем, 1604 году Шамплен во главе экспедиции сразу после прибытия в Новую Францию приступил к исследованию Акадии (теперь Новая Шотландия). Высадившись на остров Кейп-Бретон, он обошел с описью все побережье Акадии и противоположный материковый берег залива Фанди; на юго-западе Акадии он восстановил Пор-Рояль (Аннаполис). Оставив с собою на зимовку восемьдесят человек, он отослал экспедиционные суда во Францию. Зимовка прошла очень тяжело: Шамплен не учел опыта своего предшественника Картье, не использовал местных противоцинготных средств, и половина переселенцев умерла от цинги.

    Летом 1605 года, после того как суда вернулись из Франции, Шамплен продолжил опись восточного побережья Северной Америки - от входа в залив Фанди и на юго-запад, до залива Кейп-Код включительно; при этом он обнаружил две лучшие гавани в заливе Массачусетс - Бостонскую и Плимутскую, довершив, таким образом, открытие Жуана Аффонсу. Обойдя затем длинный и узкий полуостров Кейп-Код, он окончательно установил его очертания, а в следующем году открыл остров Нантакет и пролив между ним и материком, а также завершил открытие близлежащего острова Мартас Вайньярд.

    В 1608 году Шамплен был послан на реку Святого Лаврентия и основал там город Квебек. Шамплен старался поддерживать хорошие отношения с местными индейцами виандотами, близкими по языку к ирокезам, но враждебными им (французы полупрезрительно называли виандотов гуронами). Шамплен изучил их язык, заключил с ними союз и использовал в своих целях их вражду к ирокезам.

    С 1609 года Шамплен, пользуясь гуронами как проводниками, приступил к исследованию внутренних областей Северной Америки. Он доверял своим новым союзникам больше, чем французским колонистам, среди которых было немало "беспокойных элементов". В самом начале похода он отослал всех французов, кроме двоих, самых надежных, и с группой гуронов на большом челне поднялся вверх по реке Святого Лаврентия до устья ее южного притока Ришелье, а по последнему - до большого проточного озера, которое с того времени известно под его именем (в английском произношении - Шамплейн). При этом он открыл нагорье Адирондак, поднимающееся над западным берегом озера, и Зеленые горы, протягивающиеся на небольшом расстоянии от его восточного берега. Шамплен составил карту и описание озера и его района.

    В Новой Франции было очень много пушного зверя и очень мало жителей. Охотничьи угодья в районе озера Онтарио принадлежали гуронам. К югу обитали более многочисленные ирокезы. Когда Шамплен прибыл к Онтарио, ирокезы продвигались с юга на север, вытесняя гуронов и их соседей алгонкинов. Первые французские колонисты во главе с Шампленом приняли участие в междоусобных индейских войнах на стороне алгонкинов и гуронов, среди которых впервые поселились. Летом 1609 года на берегах озера Шамплен разыгралось сражение с ирокезами, из которого французы и дружественные им гуроны вышли победителями.

    Как раз в это время у восточных берегов Америки появились голландцы. Ирокезы стали союзниками голландцев и сменивших их англичан в борьбе против французов. К тому же англичане превосходили французов в щедрости: в то время как французский король платил гуронам 50 франков за скальп англичанина, английский король давал вдвое дороже за скальп француза. Французы, постепенно продвигавшиеся на юг, встречали опасных врагов в лице ирокезов, получивших от своих союзников огнестрельное оружие в обмен на пушнину.

    В 1610 году Шамплен вместе с алгонкинами и гуронами предпринял новый поход в страну ирокезов и, применив на этот раз артиллерию, наголову разбил противника. При нападении на одно ирокезское селение он пошел на хитрость, напоминающую тактический прием ахейцев при взятии Трои. Большая фигура деревянного рыцаря была поставлена ночью у самого селения, а наутро, когда возле "рыцаря" собралась толпа изумленных ирокезов, спрятанные в ней мушкетеры открыли огонь и нагнали страх на суеверных индейцев. После этого Шамплен и его союзники легко овладели укрепленным селением.

    С 1609 по 1615 год Шамплен почти ежегодно плавал из Франции к реке Святого Лаврентия, где собирал сведения о внутренних областях Северной Америки. Рассказы о море, находившемся где-то на северо-западе или на западе и притом сравнительно близко от Квебека, подтверждали сотни индейцев, с которыми сталкивался Шамплен. Французы смешивали сообщения о Гудзоновом заливе и Великих озерах. Три пути, казалось, вели к этому морю, за которым Шамплену грезился прямой водный путь - через Тихий океан - в Китай и Индию. Но один, северо-западный путь вверх по Сагенею через угрюмые безлюдные области, приводил к лабиринту рек и озер, где бесполезны были самые надежные проводники. Другой, западный, шел по реке Оттава, притоку реки Святого Лаврентия; третий, юго-западный, - вверх по главной реке до ее истоков.

    Во время очередной поездки во Францию Шамплен был назначен губернатором быстро разраставшегося Квебека. В 1611 году он основал новое поселение - Монреаль, а затем занялся исследованием областей, лежащих к северо-западу от Монреаля. Эти путешествия, сопровождавшиеся непрерывными столкновениями с ирокезами, отняли несколько лет.

    На поиски "Западного моря" Шамплен направлял вместе с индейцами молодых колонистов. Среди них выделился Этьен Брюле, который в 1608 году шестнадцатилетним юношей, не получив никакого образования, отправился в Новую Францию вместе с Шампленом. С 1610 года Брюле жил в лесах среди индейцев, охотился вместе с ними, переходил от одного племени к другому и научился свободно говорить на различных местных диалектах ирокезского и алгонкинского языков. Это был первый типичный североамериканский "лесной бродяга", имя которого дошло до нас, - охотник и скупщик пушнины, неутомимый землеискатель и землепроходец.

    Летом 1615 года Шамплен и Брюле вышли на челнах с десятью гребцами гуронами из Квебека к устью Оттавы. Продвигаясь на запад, они поднялись по этой реке, ранее уже разведанной молодыми "лесными бродягами" до того места, где в нее впадает с запада Маттава. Поднимаясь по Маттаве, они достигли озера Ниписсинг. Затем по "Французской реке" (теперь, в переводе на английский, - Френч-Ривер) они вышли к большому заливу (Джорджиан-Бей) - северо-восточному полузамкнутому бассейну озера Гурон. Не выяснено, кто именно из французов, навербованных Шампленом, первым открыл это великое озеро во время своих скитаний - Брюле или какой-либо другой из "лесных бродяг". Достоверно лишь то, что по их следам или в их обществе до 1615 года к озеру прошел Жозеф ле Карон, монах-миссионер, член одного из нищенствующих орденов "реколлетов".

    От залива озера Гурон Шамплен со своими индейцами повернул на юго-восток и, открыв на пути озеро Симко, достиг озера Онтарио. Он прошел на восток вдоль северного берега Онтарио и убедился, что именно из него вытекает река Святого Лаврентия. Затем Шамплен повернул на юг, к озеру Онайда, из которого берет начало порожистая река Осуиго, впадающая в Онтарио. После стычки с местными ирокезами он вынужден был отступить к Онтарио и вернулся в Квебек, повторив свой маршрут в обратном направлении и пройдя в общей сложности около 1600 километров.

    Брюле отделился от основного отряда у залива озера Гурон. С группой союзных индейцев он добрался - раньше, чем Шамплен, - до Онтарио и на челнах переправился через озеро. Задержавшись на некоторое время близ южного берега Онтарио, он узнал там о стычке Шамплена с ирокезами, собрал несколько сот гуронов и поспешил на помощь, но пришел к месту уже после отступления Шамплена. Тогда Брюле повернул на юг и дошел до какой-то реки по холмистой лесной местности (Аппалачское плато и Аллеганские горы, впервые пересеченные европейцем). Следуя на протяжении нескольких сот километров вниз по течению реки, Брюле поздней осенью достиг длинного и узкого Чесапикского залива с чрезвычайно изрезанными берегами; в залив впадало несколько больших и множество малых рек. Река, течение которой он проследил, была Саскуиханна (длина около 800 километров). Таким образом, Брюле завершил открытие Чесапикского залива, начатое Генри Гудзоном, а быть может и Джованни Верраццано, и обнаружил, что этот залив отделен от Атлантического океана длинным, суживающимся к югу полуостровом (Делавэр).

    В 1621 году Шамплен послал Брюле с другим "лесным бродягой" Гренолем на разведку области, прилегающей с севера к Гурону. Они открыли так называемый Северный пролив (узкий и длинный северный бассейн озера Гурон) и цепь островов Манитулин, отделяющую его от главного бассейна озера Гурон. Затем они открыли реку Сент-Мари, текущую из "Великого" озера (так называет Брюле Верхнее озеро) в Северный пролив, и пороги на этой реке (Со-Сент-Мари). По всей видимости, именно Брюле и Греноль и были первыми европейцами, которые в своих дальнейших скитаниях, но не позднее 1628 года, прошли вдоль восточного и северного берегов Верхнего озера за меридиан 90° западной долготы (з.д.). Но безграмотные "лесные бродяги" Брюле и Греноль не сумели написать достаточно убедительный отчет об этом открытии и составить точную карту своего пути. Даже такой одаренный географ, как Шамплен, не решился нанести на свою сводную карту 1632 года тот великий внутренний водный путь, о котором говорил Брюле. Из показаний Брюле нельзя было заключить, сам ли он проделал весь водный путь или только беседовал о нем с индейцами.

    Позднее "отцы иезуиты", вытеснившие из района Великих озер миссионеров-реколлетов, приписали открытие Верхнего озера себе.

    В дальнейшем Шамплен был занят в основном колонизаторской деятельностью. Все его экспедиции имели одну цель - способствовать процветанию Новой Франции, как называли тогда Канаду. Но еще при жизни Шамплена началась ожесточенная борьба французов с англичанами за преобладание в Канаде. В XVIII веке Канада стала английской колонией, но французские поселенцы не раз поднимали восстания, стремясь вернуть американские земли своему отечеству.

    Ла Саль Рене Робер Кавелье де

    (1643 - 1687)

    Французский исследователь Северной Америки. Первым спустился по Миссисипи до Мексиканского залива (1681-1682). Объявил весь бассейн реки Миссисипи владением французского короля Людовика (Луи) XIV и назвал его Луизианой. Исследовал Огайо и Большие озера. Убит одним из своих слуг.

    После Шамплена наиболее заметным исследователем Северной Америки был Рене Робер Кавелье де Ла Саль, приехавший в Канаду в конце шестидесятых годов XVII века. "Он родился в Руане, - говорит его биограф Шарльвуа, - в богатой купеческой семье. Несколько лет он воспитывался в школе иезуитов, был человеком образованным и одаренным, честолюбивым и настойчивым. У него не было недостатка ни в решимости, чтобы отважиться на рискованное предприятие, ни в постоянстве, чтобы довести любое дело до конца, ни в твердости духа, чтобы противостоять препятствиям, ни в средствах, чтобы осуществить свои замыслы. Однако он не сумел снискать любовь и приобрести расположение тех людей, в чьих услугах он больше всего нуждался, а достигнув власти, пользовался ею с жестокостью и высокомерием..."

    Именно Ла Саль сделал открытие, которое, может быть, не уступает по своему значению открытию Амазонки Франсиско де Орельяной в XVI веке и открытию Генри Мортоном Стэнли реки Конго в XIX веке.

    Приехав в Канаду, Ла Саль начал посещать индейские селения, прилежно изучать туземные наречия, знакомиться с нравами и обычаями местных жителей. В то же время он старался собрать у охотников как можно больше сведений о реках и озерах. Ла Саль мечтал открыть короткий и удобный путь из Атлантического в Тихий океан и совершил для этой цели ряд путешествий.

    В 1669 году, продвигаясь в юго-западном направлении от озера Онтарио, он открыл реку Огайо, мощный левый приток Миссисипи. Тогда он еще думал, что Миссисипи впадает либо непосредственно в "Западный" (Тихий) океан, либо в обширный залив, который, по фантастическому представлению картографов XVII - первой половины XVIII века (главным образом французских), глубоко вдавался в материк Северной Америки в умеренных широтах либо даже в "Багряное море" (Калифорнийский залив).

    Сообщив графу Фронтенаку план своих будущих исследований, он не только заручился его поддержкой, но и был назначен начальником одного отдаленного форта, построенного при выходе реки Святого Лаврентия из озера Онтарио. Там Ла Саль встретил "лесного разведчика", скупщика пушнины Луи Жолье, который рассказал ему о своем путешествии вместе с патером Маркеттом по великим озерам и большой реке Миссисипи. Жолье и Маркетт лично убедились, что река продолжает течь на юг, по направлению к Мексиканскому заливу, и ниже устья Арканзаса.

    Ла Саль сразу же оценил выгоду, какую можно будет извлечь из такого важного пути, в особенности если, как он предполагал, Миссисипи впадает в Мексиканский залив, и в уме его тотчас же созрел план путешествия от истоков до устья Миссисипи. "В таком случае, - рассуждал Ла Саль, - через великие озера и приток Миссисипи, Иллинойс, можно будет установить сообщение между рекою Святого Лаврентия и Антильскими островами. Какую неоценимую пользу извлечет Франция из этого открытия!"

    Ла Саль поделился с графом Фронтенаком своим грандиозным замыслом исследования Миссисипи и расширения французских владений до Мексиканского залива и, получив от него рекомендательные письма к морскому министру и другим влиятельным лицам, отправился во Францию, чтобы выхлопотать королевский патент на открытия в Новом Свете и монопольную торговлю буйволовыми шкурами. Всесильный Кольбер представил Ла Саля королю, который даровал ему дворянство, ввел во владение землями в Новом Свете и назначил губернатором тех стран, которые он откроет в будущем.

    Ла Саль построил форт у Ниагары и снарядил судно для плавания по внутренним водам от Ниагары до устья Миссисипи. Для этого он вошел в долги, и кредиторы описали его канадские имения.

    Современники считали Ла Саля гордым, холодным, беспощадным человеком. Торговцы мехами предполагали, что он хочет получить для себя монополию на пушной промысел в Северной Америке. Иезуиты ненавидели его и пытались даже отравить. Не оправившись еще от последствий отравления, больной Ла Саль пустился в путь.

    14 июля 1678 года Ла Саль выехал из Ла-Рошели в Канаду. С ним отправились человек тридцать солдат, рыцарь Анри де Тонти, потерявший руку в одном из сражений, и францисканский монах Луи Аннепен, сопровождавший затем Ла Саля во всех путешествиях. Из Франции были захвачены якоря, паруса и снасти для постройки на озере Эри речного судна.

    Пока сооружался корабль, Ла Саль продолжал исследовать окрестные области, изучал быт индейцев и скупал у них меха, устроив большой склад в основанной им крепости на берегу Ниагары. Одновременно скупкой мехов занимался и Анри де Тонти, но только в других районах, а патер Аннепен проповедовал среди индейцев христианскую веру и составил первое из известных нам описаний Ниагарского водопада.

    К середине августа 1679 года корабль "Грифон" был готов к отплытию. Ла Саль, присоединив к экипажу еще двух францисканских монахов, отправился из озера Эри в озеро Гурон, а оттуда в озеро Мичиган. По дороге "Грифон" выдержал страшную бурю, заставившую отложить путешествие по Миссисипи. Пока рыцарь Тонти собирал разбежавшийся экипаж, кредиторы распродали в Квебеке имущество Ла Саля, и теперь вся надежда у него была на меха, сложенные в Ниагарской крепости. Однако "Грифон", отправленный туда за пушниной, на обратном пути бесследно исчез; потонул он или был разграблен индейцами - так и не удалось установить. Несмотря на все эти неприятности, Ла Саль все же решил приступить к осуществлению своего плана.

    Он перешел со своим отрядом линию, отделяющую великие озера от бассейна Миссисипи, и достиг Иллинойса. Здесь Ла Саль попал в очень трудное положение, так как на своих людей он не мог положиться, а иллинойсские индейцы, бывшие до этого союзниками французов, перешли на сторону ирокезов и не скрывали своих враждебных чувств.

    Ла Саль должен был во что бы то ни стало вернуть доверие индейцев. Терять ему уже было нечего, и он с двадцатью солдатами неожиданно явился в индейский лагерь, в котором было более трех тысяч воинов, и спокойно проехал через все селение. Индейцы, пораженные такой храбростью, сразу же изменили свое отношение к Ла Салю и перестали чинить ему препятствия. Тогда Ла Саль, не теряя времени, построил на берегу озера Пеория форт Кревкер (Огорчение), назвав его так в память о перенесенных невзгодах. Форт Кревкер должен был служить базой для дальнейших исследований.

    Оставив здесь Тонти во главе небольшого гарнизона, Ла Саль, все еще надеясь на возвращение "Грифона", отправился с тремя индейцами и одним французом в форт Катарокуа, отстоящий от Кревкера на пятьсот лье. В то же время он снарядил в путь патера Аннепена, поручив ему подняться по реке Миссисипи и, если удастся, дойти до ее истоков. "Оба путешественника, - пишет Шарльвуа, - выехали из форта Кревкер 28 февраля 1680 года и, достигнув Миссисипи, поднялись на пироге вверх по реке до 46° с. ш., пока не были остановлены большим водопадом. Аннепен дал ему имя в честь святого Антония Падуанского (Сен-Антуан). Потом они угодили в руки индейцев из племени сиу, которые долго держали их в плену".

    Перезимовав на берегу Иллинойса, Ла Саль с пятью спутниками ранней весной, в распутицу, пешком вернулся в Катарокуа.

    В Катарокуа его ждали печальные вести: сгинул без следа "Грифон" с грузом пушнины на десять тысяч экю, потерпел крушение корабль, везший Ла Салю из Франции много ценных товаров. Враги тем временем распустили слух, будто его давно уже нет в живых. Единственно, что сумел сделать Ла Саль, - опровергнуть слух о своей мнимой смерти. С огромными трудностями он проделал обратный путь в форт Кревкер, где, к его удивлению, не оказалось ни одного француза. Выяснилось, что люди, оставленные в Кревкере, восстали против Тонти, растащили продукты и разбежались. Тонти, оставшись с пятью солдатами среди иллинойсских индейцев, возмущенных грабежами французов, вынужден был 11 сентября 1680 года покинуть форт. Направился он к озеру Мичиган, в селение Макинако.

    Ла Саль снова занял полуразрушенный форт Кревкер и, доверив его небольшому гарнизону, пошел на поиски Тонти. Ла Саль искал его на восточном берегу Мичигана, а Тонти в это время был на западном. Только в мае 1681 года встретились они в Макинако, в том месте, где теперь стоит Чикаго.

    Потеряв свои средства, Ла Саль уже не мог построить новое судно и приобрел несколько обыкновенных пирог. В декабре 1681 года во главе отряда из пятидесяти четырех человек он, пройдя через Великие озера, спустился на санях с привязанными к ним пирогами по Иллинойсу и в феврале следующего года добрался до Миссисипи. Достигнув Миссисипи, он отправил двух человек на север для исследования верхнего участка реки. Сам же, когда закончился ледоход, поплыл вниз по великой реке, останавливаясь для осмотра берегов и притоков. Ла Саль исследовал устье Миссури, устье Огайо, где построил небольшой форт, проник в Арканзас и объявил его владением Франции, углубился в страну, населенную индейцами, и заключил с ними союз; наконец, 9 апреля, пройдя на пироге триста пятьдесят лье, он достиг Мексиканского залива. Так Ла Саль добился своей цели.

    Все открытые им земли, орошаемые Миссисипи и ее притоками, Ла Саль объявил владением французского короля Людовика (Луи) XIV, дав им название Луизиана.

    Затем он поднялся вверх по течению Миссисипи и через Великие озера вернулся в реку Святого Лаврентия.

    Возвращение в Канаду отняло у Ла Саля больше года. В этом нет ничего удивительного, если учесть, что на обратном пути путешественникам приходилось бороться с быстрым течением Миссисипи и страдать от голода. Но несокрушимая энергия и сильная воля Ла Саля помогли ему преодолеть все трудности.

    Тем временем в Квебеке вместо отозванного Фронтенака пост губернатора занял Лефевр де ла Барр, который отнесся к Ла Салю с предубеждением и в своем отчете Людовику XIV так оценил его открытие: "Этот путешественник с двумя десятками французских и туземных бродяг действительно достиг Мексиканского залива, где он корчил из себя монарха и творил всякие бесчинства, прикрывая насилия над народами дарованным ему вашим величеством правом вести монопольную торговлю в тех странах, какие ему удастся открыть".

    Чтобы оправдаться перед королем и восстановить свою репутацию, Ла Саль поехал во Францию. Он привез своему королю весть о присоединении к его владениям гигантской страны, во много раз больше Франции (впрочем, точных размеров Луизианы он и сам не знал). Король Людовик XIV, конечно, милостиво принял такой подарок. Ла Саль сумел заинтересовать морского министра планом исследования устья Миссисипи со стороны моря, предложив ему построить там крепость и основать колонию. Король, одобрив это предложение, назначил Ла Саля губернатором Луизианы. Под его власть должна была перейти огромная территория от озера Мичиган до Мексиканского залива.

    24 июня 1684 года Ла Саль отплыл из порта Ла-Рошель на четырех кораблях с экипажем из четырехсот человек. Командиром флотилии был назначен морской офицер капитан Божо. Наспех подобранные солдаты и ремесленники оказались несведущими в своем деле. Между обоими командирами с самого начала возникли разногласия, которые скоро перешли в непримиримую вражду.

    Через пять месяцев флотилия Ла Саля достигла полуострова Флорида и вступила в Мексиканский залив Следуя в западном направлении вдоль побережья, Ла Саль и Божо прошли, не заметив, дельту Миссисипи и стали спорить, куда плыть дальше - на запад или на восток.

    Наконец путешественники высадились на безлюдный остров Матагорда (у побережья Техаса), раскинули лагерь и отправили в обе стороны отряды на поиски Миссисипи. Но великая река "пропала" Ла Саль никак не мог узнать знакомых ему мест, так как высадился западнее Миссисипи, на побережье Техаса, в бухте Галвестон.

    Весной 1685 года Ла Саль перешел на материк к заливу Матагорда и в устье реки Лавака построил форт.

    После каждого похода в глубь страны Ла Саль возвращался в лагерь все более мрачный и суровый, и это внушало еще большую тревогу его ожесточившимся спутникам. И в самом деле, положение было отчаянным. Один корабль затонул, второй был захвачен испанцами, а с двумя последними Божо отправился обратно во Францию, бросив Ла Саля с отрядом на произвол судьбы. Чтобы не умереть голодной смертью, колонисты вспахали участок и посеяли хлеба, но проливные дожди погубили весь посев. Вскоре среди французов вспыхнули болезни. Число колонистов стало катастрофически уменьшаться и через несколько месяцев дошло до тридцати человек. Осенью 1686 года Ла Саль решил вернуться сухим путем к Великим озерам - иначе говоря, пересечь материк с юго-запада на северо-восток. Он намеревался достичь Миссисипи и затем подняться вверх по течению - к индейцам, с которыми он когда-то заключил союз.

    12 января 1687 года Ла Саль с горсткой измученных, голодных людей вышел на лодках в море. Во время плавания, когда французы были уже недалеко от населенной страны, матросы и солдаты решили покончить со своим начальником и спустя несколько дней убили его выстрелом из мушкета. Так погиб Рене Робер Кавелье де Ла Саль, отважный путешественник, который совершил великое географическое открытие, впервые исследовав Миссисипи, центральную водную артерию Северной Америки.

    В конце XVII века в устье Миссисипи все же была основана французская колония. Но этот поселок служил складочным пунктом для торговцев мехами и в конце концов пришел в запущение. В 1718 году в дельте Миссисипи возник город Новый Орлеан, в котором в середине XVIII века насчитывалось всего лишь несколько сот жителей. В 1803 году Новый Орлеан вместе со всей Луизианой был продан правительству Соединенных Штатов, и, таким образом, Франция окончательно рассталась со своими владениями, которые были приобретены благодаря энергии Ла Саля.

    Москвитин Иван Юрьевич

    Русский землепроходец. В 1639 году с отрядом казаков первым достиг Охотского моря: открыл его побережье и Сахалинский залив.

    Из Якутска в 30-х годах XVII века русские двигались в поисках "новых землиц" не только на юг и на север - вверх и вниз по Лене, но и прямо на восток, отчасти под влиянием смутных слухов, что там, на востоке, простирается Теплое море. Кратчайший путь через горы от Якутска к Тихому океану нашла группа казаков из отряда томского атамана Дмитрия Епифановича Копылова.

    В 1637 году он проследовал из Томска через Якутск на восток речным путем, уже разведанным землепроходцами, его отряд весной 1638 года спустился по Лене до Алдана и пять недель на шестах и бечевою поднимался по этой реке - на сто верст выше устья Май, правого притока Алдана. От шамана с верхнего Алдана через переводчика Семена Петрова по кличке Чистой, взятого из Якутска, Копылов узнал об огромной реке "Чиркол, или Шилкор", протекающей южнее, недалеко за хребтом, на этой реке живет-де много "сиделых" (оседлых) людей, занимающихся хлебопашеством и животноводством. Речь, несомненно, шла о реке Амур.

    В мае 1639 года на разведку пути к "морю-океану" Копылов снарядил, но уже с проводниками-эвенами, другую партию - 30 человек во главе с томским казаком Иваном Юрьевичем Москвитиным. Среди них был якутский казак Нехорошко Иванович Колобов, который, как и Москвитин, представил в январе 1646 года "скаску" о своей службе в отряде Москвитина. Эти "скаски" являются важнейшими документами об открытии Охотского моря. В поход пошел и толмач Семен Петров Чистой.

    Откуда взялся Москвитин в Томске, неизвестно. Разве что сама фамилия Москвитина дает возможность домыслить немногое: не исключено, что либо он, либо отец его или дед были родом из Московской земли.

    Восемь дней Москвитин спускался по Алдану до устья Май. Далее, приблизительно 200 километров, казаки шли по Мае на плоскодонном дощанике - где на веслах или шестах, а где бечевой: миновали устье реки Юдомы и продолжали двигаться к верховьям. (В найденной отписке Москвитина "Роспись рекам..." перечислены все крупные притоки Май, включая Юдому: последней упоминается "...река подволошная Нюдма" (Нюдыми)).

    По истечении шести недель пути проводники указали устье небольшой и мелкой реки Нюдыми, впадающей в реку Маю слева. Здесь казаки бросили дощаник, вероятно, из-за его большой осадки, построили два струга и за шесть дней поднялись до истоков реки. Короткий и легкий перевал через открытый ими хребет Джугджур, отделяющий реки системы Лены от рек, текущих к "морю-окияну", Москвитин и его спутники преодолели за день налегке, без стругов.

    В верховьях речки, делающей большую петлю на север, прежде чем "пасть" в Улью (бассейн Охотского моря), они построили новый струг и на нем за восемь суток спустились до водопадов, о которых их, несомненно, предупреждали проводники. Здесь вновь пришлось оставить судно; казаки обошли опасный участок левым берегом и построили байдару, транспортную лодку, вмещавшую 20-30 человек. Казаки "до Ламы идучи, кормились деревом, травою и кореньем, на Ламе же по рекам можно рыбы много добыть и можно сытым быть".

    Через пять дней, в августе 1639 года, Москвитин впервые вышел в "Ламское море" (получившее впоследствии название Охотского). Весь путь от устья Май до "моря-окияна" через совершенно еще неизвестную область отряд прошел немногим более чем в два месяца с остановками. Так русские на крайнем востоке Азии достигли северо-западной части Тихого океана - Охотского моря.

    На Улье, где жили родственные эвенкам ламуты (эвены), Москвитин поставил зимовье. От местных жителей он узнал о сравнительно густонаселенной реке на севере и, не откладывая до весны, выслал 1 октября на речной "посудине" группу казаков (20 человек); через три дня они добрались до этой реки, получившей название Охота - так русские переиначили эвенкское слово "акат", т. е река. Оттуда казаки прошли морем дальше на восток, обнаружили устья нескольких небольших рек, осмотрев более 500 километров северного берега Охотского моря, и открыли Тауйскую губу. В "Росписи рекам..." за Ульей перечислены (названия слегка искажены) реки Урак, Охота, Кухтуй, Ульбея, Иня и Тауй. Поход на утлом суденышке показал необходимость строительства морского коча. Зимой 1639/40 года в устье Ульи началась история русского тихоокеанского флота. Казаки построили два крепких коча с мачтами, чтобы можно было ходить по морю. Казаки отбили нападения эвенков, не желавших платить ясак "государю всея Руси" - причем сражались умело, отчаянно. Да и что могли сделать эвенки со своими костяными стрелами, копьями и рогатинами против кремневых пищалей казаков, засевших в острожке за толстыми стенами...

    От одного пленника Москвитин узнал о существовании на юге "реки Мамур" (Амур), в устье которой и на островах живут "гиляки сидячие" - нивхи. В конце апреля - начале мая 1640 года Москвитин отправился морем на юг, захватив с собой пленника в качестве проводника. Они прошли вдоль всего западного гористого берега Охотского моря до Удской губы, побывали в устье Уды и, обойдя с юга Шантарские острова, проникли в Сахалинский залив.

    Таким образом, казаки Москвитина открыли и ознакомились, конечно, в самых общих чертах, с большей частью материкового побережья Охотского моря на протяжении 1700 километров.

    В устье Уды от местных жителей Москвитин получил дополнительные сведения об Амуре и его притоках Чие (Зее) и Омути (Амгуни), о низовых и островных народах - "гиляках сидячих" и "бородатых людях даурах", которые "живут дворами, и хлеб у них, и лошади, и скот, и свиньи, и куры есть, и вино курят, и ткут, и прядут со всего обычая с русского". В своей "скаске" Колобов сообщает, что незадолго до русских к устью Уды приходили в стругах бородатые дауры и убили человек пятьсот гиляков: "...а побили их обманом; были у них в стругах в однодеревных в гребцах бабы, а они сами человек по сту и осьмьюдесят лежали меж тех баб и как пригребли к тем гилякам и вышед из судов, а тех гиляков так и побили..." Удские эвенки рассказывали, что "от них морем до тех бородатых людей недалече". Казаки были на месте побоища, видели брошенные там суда - "струги однодеревные" - и сожгли их.

    Где-то на западном берегу Сахалинского залива проводник исчез, но казаки двинулись дальше "подле берег" и дошли до островов "сидячих гиляк" - можно утверждать, что Москвитин видел небольшие острова у северного входа в Амурский лиман (нынешние острова Чкалова и Байдукова), а также часть северо-западного берега острова Сахалин: "И гиляцкая земля объявилась, и дымы оказались, и они [русские] без вожей в нее итти не смели...", не без основания считая, что горстке пришельцев не справиться с многочисленным населением этого края. Москвитин, очевидно, проник и в район устья Амура. Однако до самого устья Амура дойти не удалось - голод заставил повернуть вспять. Нехорошко Колобов записал в своей "скаске", что "то-де Амурское устье они видели через кошку. ." - т. е. через косу на взморье, но навряд ли так было: спутать широкое, свободное устье Амура с устьем небольшой реки они не могли. Значит, они видели другое устье - наверное, Уды, также впадающей в Охотское море.

    Начались осенние штормы, и в ноябре казаки стали на зимовку в маленьком заливе, в устье реки Алдомы. А весной 1641 года, вторично перевалив хребет Джугджур, Москвитин вышел на один из левых притоков Май и в середине июля уже был в Якутске.

    Добычу взяли большую. Много сороков мягкой рухляди - собольих животов, добытых в охоте и собранных в ясак, пошло в казну государству, но кое-что, конечно, осталось и самим.

    На побережье Охотского моря люди Москвитина жили "с проходом два года".

    Колобов сообщает, что реки в новооткрытом крае "собольные, зверя всякого много, и рыбные, а рыба большая, в Сибири такой нет... столько-де ее множество - только невод запустить и с рыбою никак не выволочь…" Власти в Якутске достаточно высоко оценили заслуги участников похода. Москвитин был произведен в пятидесятники, его спутники получили от двух до пяти рублей наградных, а некоторые - по куску сукна. Для освоения открытого им Дальневосточного края Москвитин рекомендовал направить не менее 1000 хорошо вооруженных и экипированных стрельцов с десятью пушками. Географические данные, собранные Москвитиным, использовал К. Иванов при составлении первой карты Дальнего Востока (март 1642 года).

    Дальнейшие следы Ивана Москвитина бесследно теряются. Известно только, что Дмитрия Копылова, отправившего его на поиски новых землиц и Теплого моря, Москвитин в атаманах уже не застал. И еще известно, что обоих отправили в Томск.

    Поход Ивана Москвитина стал одним из самых значительных в русской истории. Ведь именно этот поход позволил реально оценить пределы Российской земли. Было открыто Охотское море, пройдено чуть ли не две тысячи верст его побережья. Москвитин первым увидел Шантарские острова и Удскую губу, отделяющую их от материкового берега, и вернулся в Якутск, по существу, с первыми достоверными сведениями об Амуре. Он открыл дорогу многим другим русским землепроходцам.

    Поярков Василий Данилович

    Русский землепроходец. В 1643-1646 годах руководил отрядом, который впервые проник в бассейн реки Амур, открыл реки Зея, Амурско-Зейскую равнину, среднее и нижнее течение реки Амур до устья. Собрал ценные сведения о природе и населении Приамурья.

    Поярков по тому времени был образованным человеком. Выходец из северных губерний Европейской России, он дослужился на сибирской службе до должности письменного головы - чиновника для особых поручений при воеводе.

    Основанный в 1632 году на берегу реки Лены, "Якуцкий острожек" занимал выгодное географическое положение и в 1642 году стал административным центром вновь организованного Якутского воеводства. Русские землепроходцы искали новые "землицы" на юге, продвигаясь вверх по притокам Лены - Олекме и Витиму. Скоро они перевалили водораздельные хребты, и перед ними открылась обширная страна на великой реке Шилкар (Амур), населенная оседлыми даурами, по языку родственными монголам.

    Приволье, богатство Амура и, прежде всего, то, что там хлеб "родится вволю", привлекало внимание первого якутского воеводы Петра Головина, так как в Якутске хлеба, получаемого от "пашенных крестьян", не хватало, и его приходилось привозить издалека, чаще всего из-за Урала.

    Слухи о богатствах Даурии все умножались, и в июле 1643 года Головин послал на Шилкар 133 казака с пушкой под начальством "письменного головы" Василия Даниловича Пояркова, выделив судовой инструмент, много парусины, боеприпасов, пищалей, а также медных котлов и тазов, сукна и бисера - для подарков местным жителям.

    К отряду присоединилось полтора десятка добровольцев-промышленников ("охочих людей"). В качестве переводчика был выбран Семен Петров Чистой.

    Пояркову был дан ряд заданий описать реки и народы, живущие на них, их занятия, выяснить природные богатства края и представить "чертеж и роспись дороги своей и волоку, к Зие и Шилке реке, и падучим в них рекам и угодьям". Был составлен маршрут похода и даны некоторые сведения о реках и народе, живущем на Амуре, а также твердый наказ Пояркову, чтобы люди его отряда не трогали и не обижали местное население.

    Поярков пошел в Даурию новым путем. В конце июля на дощаниках он поднялся по Алдану и рекам его бассейна - Учуру и Гонаму. Судоходство по Гонаму возможно только на 200 километров от устья, выше начинаются пороги. Людям Пояркова приходилось перетаскивать суда чуть ли не у каждого порога, а на Гонаме их больше сорока, не считая мелких. Плавание по этой реке было поистине героическим. Однажды "на пороге казенное судно заметало и на том замете с того казенного дощаника с кормы сорвало государев свинец, что с ним послан был 8 пуд 16 гривенок и тот свинец в том пороге в глубоком месте потонул и сыскать его не могли". Поярков никак не мог примириться с потерей столь ценного и нужного груза. Казаки даже ныряли за ним, но бесполезно.

    Осенью, когда река стала, отряд еще не достиг водораздела между бассейнами Лены и Амура. Потеряв два дощаника, Поярков оставил часть людей зимовать с судами и припасами на Гонаме, а сам налегке с отрядом в 90 человек пошел "зимником" на нартах и лыжах через Становой хребет и вышел к верховьям реки Брянты (система Зеи). Через 10 дней пути по Амурско-Зейскому плато он добрался до реки Умлекан, левого притока Зеи.

    Здесь русские были уже в стране "пашенных людей" - Даурии. По берегам Зеи встречались селения с просторными деревянными домами крепкой постройки, с окнами, затянутыми промасленной бумагой. У дауров имелись запасы хлеба, бобовых и других продуктов, много скота и домашней птицы. Они носили одежду из шелковых и хлопчатобумажных тканей. Шелк, ситцы, металлические и другие изделия они получали из Китая в обмен на пушнину. Пушниной же они платили дань маньчжурам. Поярков требовал от дауров, чтобы они давали ясак русскому царю, а для этого он захватывал в аманаты (заложники) знатных людей, держал в цепях, обращался с ними жестоко. От аманатов и других пленных русские получили более точные сведения о стране, в частности о крупном притоке Зеи Селимде (Селемдже) и ее жителях, о соседней Маньчжурии и Китае.

    Поярков решил зимовать на Зее и поставил острог возле устья Умлекана. К середине зимы хлеб в остроге и окрестных селениях подошел к концу, а нужно было дотянуть до теплого времени, когда вскроются реки и придут суда с припасами, оставленными на Гонаме.

    Тогда Поярков послал отряд в 70 человек во главе с Юшкой Петровым в соседнее селение.

    Дауры встретили гостей приветливо, но в свой город не пустили. За версту от селения они построили казакам три юрты, принесли им богатые дары, снабдили продуктами.

    Петрова не удовлетворили богатые подношения дауров. Отобрав 50 лучших воинов, он пошел на штурм селения. Однако дауры выслали конный отряд, который разгромил пеший отряд казаков. Юшка Петров с оставшимися в живых людьми вернулся к Пояркову.

    В это время в остроге начался голод, казаки примешивали к муке кору, питались кореньями и падалью, болели и умирали. Разгневанный Поярков не мог простить Петрову его необдуманного поведения и отказался делить запасы с вернувшимся отрядом. Казакам Петрова суждено было умереть голодной смертью.

    Окрестные дауры, скрывавшиеся в лесах, осмелели и организовали ряд нападений на острог, к счастью для русских, неудачных. Несколько дауров было при этом убито, их трупы валялись вокруг острога. Казаки стали есть и трупы.

    24 мая 1644 года, когда пришли люди Пояркова, зимовавшие за Становым хребтом, Поярков все же решил двигаться дальше, вниз по Зее. У него оставалось около 70 человек. Плыть пришлось через сравнительно густонаселенный район - западную окраину Зейско-Буреинской равнины, но жители не допускали, чтобы русские высаживались на берег.

    Наконец в июне отряд вышел на Амур. Район устья Зеи понравился казакам - земля здесь, судя по запасам продовольствия в даурских острогах и многочисленным пашням, давала хорошие урожаи зерновых и овощей, в селениях было много скота. Поярков остановился немного ниже устья реки Зеи - он решил срубить здесь острог и зимовать, а весной, как предписывала инструкция, двинуться вверх по Амуру - на Шилку - для поиска серебряных руд. На разведку вниз по Амуру он отправил 25 казаков на двух стругах. После трехдневного плавания разведчики выяснили, что до моря очень далеко, и повернули назад, двигаясь против течения бечевой. Вскоре они подверглись нападению приречных жителей, которые перебили многих казаков, и к Пояркову вернулось лишь пятеро. Теперь в отряде осталось около 50 человек.

    Поярков понимал, что с такими силами после тяжелой зимовки трудно будет двигаться против течения могучей реки, и принял решение плыть к ее устью. Очевидно, он знал, что оттуда морем можно дойти до реки Ульи. От устья реки Сунгари начались земли другого народа - пашенных дючеров. Они жили в поселках, окруженных полями. Вскоре с юга в Амур "упала" крупная река, названная казаками Верхним Амуром, - это была Уссури (детально русские ознакомились с ней в 50-х годах XVII века, назвав ее Ушуром). Через несколько дней плавания показались шалаши ачанов, иначе - гольдов (нанайцев), которые жили в крупных селениях- до 100 и более юрт в каждом. Они почти не знали земледелия; скотоводство у них находилось в зачаточном состоянии; занимались они в основном ловлей рыбы и ею почти исключительно и питались. Из искусно выделанной и раскрашенной кожи крупных рыб они шили себе одежду. Побочным промыслом была охота - казаки видели у них собольи шкурки и лисьи меха. Для езды гольды пользовались только собачьими упряжками.

    Великая река поворачивала на северо-восток. Через десять дней плавания на берегах нижнего Амура русские увидели летние жилища на сваях и встретили новый "народец". То были гиляки (нивхи), рыболовы и охотники, народ еще более отсталый, чем ачаны. И они ездили на собаках; у некоторых казаки видели сотни собак. Рыбачили они в маленьких берестяных лодках и выплывали на них даже в открытое море. Еще через восемь дней Поярков достиг устья Амура. Время было позднее, сентябрь, и Поярков остался здесь на вторую зимовку. По соседству в землянках жили гиляки. Казаки стали покупать у них рыбу и дрова и собрали некоторые сведения об острове Сахалин, богатом пушниной, где живут "волосатые люди" (айны). Поярков выяснил также, что из устья Амура можно попасть в южные моря. "Только тем еще морским путем никто (из русских) не ходил в Китай". Так впервые было получено представление о существовании пролива (Татарского), отделяющего Сахалин от материка. В конце зимы русским опять пришлось терпеть голод; весной они выкапывали коренья и тем кормились. Перед выступлением в поход казаки совершили набег на гиляков, захватили аманатов и собрали ясак соболями. В течение зимы землепроходцы заготовили лес, укрепили лодки.

    В конце мая 1645 года, когда устье Амура освободилось ото льда, Поярков вышел в Амурский лиман, но не рискнул идти на юг, а повернул на север. Морское плавание на речных лодках - дощаниках с дополнительно наращенными "нашивами" (бортами) - продолжалось три месяца. Экспедиция продвигалась сначала вдоль материкового берега Сахалинского залива, а затем вышла в Охотское море. Мореходы обходили "всякую губу", почему и шли так долго. Разразившийся шторм отбросил их к какому-то большому острову, скорее всего к одному из группы Шантарских. К счастью, все обошлось благополучно, и в начале сентября Поярков вошел в устье реки Ульи. Здесь казаки нашли уже знакомый им народ - эвенков, обложили их ясаком и остались на третью зимовку. Ранней весною 1646 года отряд двинулся на нартах вверх по Улье и вышел к реке Май, бассейн Лены. Здесь землепроходцы выдолбили лодки и по Мае, Алдану и Лене за шестнадцать дней, в середине июня 1646 года, доплыли до Якутска.

    Землепроходцы рассказывали, что в низовьях Зеи и на Амуре сеют шесть "хлебов" ячмень, овес, просо, гречу, горох и коноплю, что там хорошо родятся разные овощи, что у дауров есть лошади, коровы, бараны и много свиней и кур.

    Во время этой трехлетней экспедиции Поярков проделал около восьми тысяч километров, потеряв, большей частью от голода, 80 человек из 132. Он прошел новым путем от Лены на Амур, открыв реки Учур, Гонам, Зею, Амурско-Зейское плато и Зейско-Буреинскую равнину. От устья Зеи он первым спустился по Амуру до моря, проследив около двух тысяч километров его течения, открыл - вторично после Москвитина - Амурский лиман, Сахалинский залив и собрал некоторые сведения о Сахалине Он первым совершил исторически вполне доказанное плавание вдоль юго-западных берегов Охотского моря.

    Поярков собрал ценные сведения о народах, живущих по Амуру, - даурах, дючерах, нанайцах и нивхах, убеждал якутских воевод присоединить амурские страны к Руси. "Там в походы ходить и пашенных хлебных сидячих людей под царскую руку привесть можно, и ясак с них собирать,- в том государю будет многия прибыль, потому что те землицы людны, и хлебны, и собольны, и всякого зверя много, и хлеба родится много, и те реки рыбны…"

    Хабаров Ерофей Павлович

    (1603 - после 1671)

    Русский землепроходец. В 1632-1638 годах исследовал бассейн реки Лены, открыл соляные источники и пахотные земли. В 1649-1653 годах совершил ряд походов в Приамурье, составил чертеж "реке Амуру".

    Дело, начатое Поярковым, продолжил Ерофей Павлович Хабаров-Святитский, крестьянин из-под Устюга Великого. Известно, что в молодые годы Хабаров вместе с братом Никифором ходили на промысел пушного зверя на Таймырский полуостров, потом он занимался солеварением в Соли-Вычегодской (теперь город Сольвычегодск Архангельской области). В 1632 году, бросив семью, он прибыл на Лену. Около семи лет он скитался по бассейну Лены, занимаясь пушным промыслом. В 1639 году Хабаров осел в устье Куты, засеял участок земли, стал торговать хлебом, солью и другими товарами, а весной 1641 года перешел в устье Киренги, распахал шестьдесят десятин земли и построил мельницу. Но главным его богатством была соляная варница. За солью добытчики охотились словно за золотом. Вот и воевода Петр Головин отряжает письменного голову Еналея Бахтеярова "на низ Илима реки, к соляным росолным ключам, и тех ключей велено им досмотреть накрепко, из каких мест те ключи текут, из твердого камени или из мелково, и не понимает ли того места вешная вода и мочно ли на том месте варницы устроить. А осмотря тех росолных ключей и взяв росолу для опыту, велеть описать имянно".

    Но процветал Хабаров недолго. Воевода Петр Головин счел слишком малой десятую часть жатвы, что по уговору отдавал ему Хабаров - востребовал вдвое больше, а потом, без всякого права на то, забрал всю землю, весь хлеб и соляную варницу, а самого хозяина засадил в Якутском остроге в тюрьму, из которой Хабаров вышел в конце 1645 года "гол как сокол".

    Но, на его счастье, на смену Головину в 1648 году пришел другой воевода - Дмитрий Андреевич Францбеков, остановившийся на зимовку в Илимском остроге. Туда в марте 1649 года прибыл Хабаров.

    Узнав об успешном, хотя и трудном походе Пояркова, Хабаров стал просить нового воеводу снарядить сильный отряд в даурские земли.

    Францбеков действительно согласился послать отряд казаков для прииску новых землиц и отпустил Хабарову в кредит казенное военное снаряжение и оружие (даже несколько пушек), сельскохозяйственный инвентарь, а из своих личных средств дал деньги всем участникам похода, конечно, под ростовщические проценты. Мало того, воевода предоставил экспедиции суда якутских промышленников. А когда Хабаров набрал отряд около 70 человек, воевода снабдил его хлебом, отнятым у тех же промышленников. Посылая Хабарова как "старого опытовщика", воевода дал ему наказ - призвать даурских князей Лавкая и Батогу "под высокую государеву руку".

    Но казнокрадство, лихоимство, незаконные поборы Францбекова, а иногда прямой разбой, поощряемый им, вызвали смуту в Якутске. Когда воевода арестовал главных "смутьянов", на него посыпались челобитные и доносы в Москву. Хабаров, чувствуя недалекие перемены, очень спешил и осенью 1649 года вместе с отрядом покинул Якутск.

    Дорога была только одна - по воде, и Хабаров двинулся по Олёкме и Лене на юг - как можно ближе к верховьям притоков Амура, решив таким путем - где по воде, а где и волоком - дойти до Амура.

    Идти против течения быстрой Олёкмы с ее бурливыми порогами было очень трудно. В борьбе со своенравной рекой люди выбивались из сил, тем не менее, продолжали двигаться вперед. Когда их застали первые предзимние холода, Хабаров остановил отряд где-то у Тунгира, правого притока Олёкмы.

    Здесь они срубили острог, отсиделись немного, а в январе 1650 года двинулись дальше на юг, вверх по Тунгиру. На нартах они перевалили отроги Олёкминского Становика и весной 1650 года добрались до реки Урки, первого на их пути притока Амура. Дауры, на собственном опыте познавшие, что ничего хорошего от пришельцев ждать не приходится, покинули город, окруженный рвом и частоколом с крепостными башнями, где правил даурский князь Лавкай. Там были сотни домов - каждый на 50 и более человек, светлых, с широкими окнами, затянутыми промасленной бумагой. В ямах русские нашли большие хлебные запасы. Отсюда Хабаров пошел вниз по Амуру. На пути казаки встречали большие селения с домами добротными, крепкими, но вновь - опустевшие.

    Неожиданно возник со свитой сам Лавкай. Хабаров сразу же предложил ему уплатить ясак, за что пообещал царскую защиту и покровительство. Князь, попросив время для размышления, удалился.

    В одном из покинутых городков русские встретили старуху даурку. Она передала, что Лавкай на 2500 лошадях бежал с берегов Амура. Рассказала она и про "Хинскую землю", как тогда называли Китай: по ту сторону Амура по рекам плавают большие суда с товарами; у местного правителя есть войско, снабженное пушками и огнестрельным оружием. Тогда Хабаров оставил около 50 человек в "Лавкаевом городке" и 26 мая 1650 года вернулся в Якутск. Он надеялся, что с подкреплением удастся пройти дальше.

    Казалось бы, первый поход Хабарова закончился полной неудачей - он вернулся без добычи и не привел к покорности местные народы. Но успех все же был, и немалый. Хабаров привез с собой чертеж Даурской земли - первую, пусть и нехитрую, карту этого края. Этот чертеж стал одним из основных источников при создании карт Сибири в 1667 и 1672 годах. В его отписках, составленных во время похода, рассказывалось о богатствах Даурии - о ее щедрых землях, о пушном звере и о рыбном изобилии в Амуре. Францбеков сумел оценить добытые сведения и незамедлительно отправил хабаровский чертеж, вместе с пространным отчетом, в Москву.

    В Якутске Хабаров начал набирать добровольцев, распространяя преувеличенные сведения о богатствах Даурии. Нашлось 110 "охочих" людей. Францбеков дал 27 "служилых" с тремя пушками, с запасом свинца и пороха. Вместе с теми, кто и раньше ходил на Амур, набралось около 160 человек. С этим отрядом Хабаров в середине лета 1650 года вновь выступил из Якутска.

    Осенью, пройдя знакомой дорогой, он дошел до Амура и соединился с оставленным в прошлом году гарнизоном.

    Казаки, остававшиеся на Амуре, пережили тревожное время. То и дело нападали дауры, желавшие вернуться в собственный город. Но что могли сделать всадники, вооруженные палицей да луком со стрелами, против ружей и пушки казаков, засевших за толстыми стенами? Ну а теперь у Хабарова был и вовсе сильный отряд.

    Хабаров нашел оставленных им казаков ниже по Амуру у укрепленного городка Албазин, который они неудачно штурмовали. Увидев приближение крупных сил русских, дауры бежали. Казаки нагнали их, разбили наголову, захватили много пленных и большую добычу.

    Опираясь на Албазин, Хабаров нападал на близлежащие селения, еще не покинутые даурами, брал заложников и пленных, в основном женщин, распределяя их между своими людьми.

    Послав часть своего отряда с собранным ясаком в Якутск, Хабаров зимой построил дощаники и весной двинулся вниз по Амуру. Через несколько дней русские доплыли до городка князя Гайгудара. Укрепление состояло из трех земляных городков, соединенных между собой стеной, и было окружено двумя рвами. Под башнями были сделаны подлазы, через которые мог проехать всадник. Все селения вокруг этого укрепления были сожжены, а жители укрылись в крепости.

    Хабаров через толмача уговаривал Гайгудара платить ясак русскому государю, но князь отказался. После обстрела казаки взяли городок приступом, убив до 600 человек. Отряд землепроходцев стоял в нем несколько недель, Хабаров продолжал уговаривать окрестных даурских князьков подчиниться русским и давать ясак, но никто не являлся. Тогда отряд погрузил снаряжение и лошадей в дощаники и, всегда готовый к бою, поплыл дальше вниз по Амуру. Через два дня подплывали к городку князя Банбулая Городок был также покинут жителями, а вокруг него стояли неубранные поля. Хабаров хотел здесь зимовать, но, узнав о богатых даурских селениях, расположенных ниже по Амуру, поплыл туда. Казаки снова видели брошенные селения и несжатые хлебные поля.

    В августе ниже устья Зеи они без сопротивления заняли крепость, окружили соседнее селение и заставили его жителей признать себя подданными царя. Хабаров надеялся получить большую дань, но дауры принесли лишь немного соболей, обещав осенью уплатить ясак полностью. Между даурами и казаками установились как будто мирные отношения. Но через несколько дней все окрестные дауры с семьями ушли, бросив жилища. Тогда Хабаров сжег крепость и продолжил путь вниз по Амуру.

    От устья Бурей начинались земли, заселенные гогулами - народом, родственным маньчжурам. Они жили разбросанно, небольшими поселками, и не могли противостоять казакам, высаживавшимся на берег и грабившим их. Слабое сопротивление оказали пашенные дючеры, истребившие ранее часть отряда Пояркова - хабаровские люди были многочисленнее и лучше вооружены.

    В конце сентября экспедиция достигла земли нанайцев, и Хабаров остановился в их большом селении. Половину казаков он послал вверх по реке за рыбой. Тогда нанайцы, соединившись с дючерами, 8 октября напали на русских, но потерпели поражение и отступили, потеряв убитыми более 100 человек. Потери казаков были ничтожны. Хабаров укрепил селение и остался в нем на зимовку. Отсюда, из Ачанского острожка, русские совершали набеги на нанайцев и собирали ясак.

    В марте 1652 года они разбили большой маньчжурский отряд (около 1000 человек), пытавшийся взять приступом острожек. Необычайная дерзость и храбрость русских ратных людей, и умелое командование Хабарова помогли им одержать победу; были захвачены трофеи: 2 пушки, 8 знамен, 17 ружей и весь китайский обоз - 830 лошадей и хлебные запасы.

    Однако Хабаров понимал, что с его малочисленным войском нельзя овладеть страной; весной, как только Амур вскрылся, он оставил Ачанский острог и поплыл на судах против течения.

    Еще летом 1651 года вдогонку Хабарову воевода отправил отряд служилых людей с обещанными боеприпасами. Казаков повели Терентий Ермолин и Артемий Филинов. На Тунгире они повстречали человека Хабарова с грамотой, в которой тот просил как можно быстрее идти на помощь. Но, видимо, груз был слишком велик, и Ермолин споро строит зимовье и оставляет в нем часть снаряжения с небольшим отрядом казаков для охраны, а сам идет на Амур. Мастеровые вытесали струги, отряд погрузился и двинулся вниз по реке. Они не знали, где может стоять Хабаров со своими людьми, и потому зорко вглядывались в берега, надеясь увидеть хоть какой-нибудь след. Но все напрасно.

    Только взяв языков, проведали они "про Ярофея и про войско все". "И те языки на расспросе сказали про Ярофея и про войско, что-де тот Ярофей нашу землю Даурскую проплыл..." Ермолин понял, что до ледостава не успеет нагнать Хабарова. Спустившись по Амуру, он наткнулся на развалины какого-то брошенного городка и решил остановиться в нем на зимовку.

    Весной Ермолин, человек разумный и предусмотрительный, отправляет большой отряд - почти в тридцать человек - во главе со служилым Иваном Антоновым Нагибой на поиски Хабарова. Велено им было идти со всей осторожностью, к берегу без причины не подходить, в драки с местным народом не ввязываться, а на островах - вдруг наткнется - оставлять письма Хабарову.

    Сам Ермолин, отправившись следом за Нагибой, вскоре неожиданно встретил Хабарова. Но Нагибы с ним не оказалось! Ермолин хотел было отправиться на поиски Нагибы, но Хабаров его не пустил.

    Тем временем отряд Нагибы, преодолевая холод и голод, отражая бесчисленные нападения местного люда, прошел весь Амур и вышел в Охотское море. Прежним путем возвращаться уже не было сил, и, раздвигая льдины шестами, Нагиба попытался пробиться к северо-западу.

    Только на одиннадцатый день им удалось прибиться к берегу... "И мы, холопи государевы, на берег пометались душою да телом, хлеб, и свинец, и порох потонул, и платье все потонуло, и стали без всего..."

    Двинулись далее берегом, питаясь, чем Бог послал - били моржей и нерпу, людей в тех местах не боящихся, собирали ягоды да коренья, через глухую тайгу вышли к какой-то речушке, построили "суднишко", снова спустились к морю - а оно уж было безо льдов вблизи берега, прошли морем немного, потом четыре недели брели по тайге и встали зимовать во встреченном эвенкийском селении.

    Летом Нагиба добрался до Якутска, оставил отписку о том, что случилось с ними, и обратился с разными просьбами к воеводе, чтобы помог казакам обжиться на новом месте: "А мы здеся, я, Ивашко, с товарищи… наги и босы..." Через сто лет академик Миллер найдет в Якутском архиве ту отписку, оценит ее значение и перепишет, дивясь мужеству русских.

    Хабаров же вместе с людьми Ермолина продолжал отступление, прослышав, что маньчжуры собрали против него большое войско - тысяч в шесть. Он остановился только в начале августа у устья Зеи.

    Но часть казаков во главе с Костькой Ивановым, Поляковым да Чечигиным взбунтовалась, недовольная крутым нравом Хабарова. Захватив свинец и порох, они пошли вниз по Амуру. Грабя и убивая дауров, дючеров и нанайцев, они добрались до Гиляцкой земли и поставили там острог, чтобы собирать ясак.

    Иванов не учел, что Хабаров не станет терпеть самоуправства ушедших. Жили казаки в своем остроге вольготно и весело, когда в сентябре перед ними объявился Хабаров.

    Он обстрелял бунтарей, а потом, после острастки, пообещал сохранить жизнь и добычу, если они сложат оружие. Бунтовщики подчинились - слишком уж неравными были силы...

    Всю добычу, конечно, Хабаров забрал, а ослушников приказал нещадно бить батогами, отчего многие погибли.

    В этих краях, в Гиляцкой земле, Хабаров встретил новую зиму, а весной 1653 года вернулся на Зею, обосновался и принялся высылать отряды вверх и вниз по Амуру для сбора ясака. Весь левый берег Амура опустел: по приказу маньчжурских властей жители перешли на правый берег.

    Сохранившиеся отписки Ерофея Хабарова якутскому воеводе говорят о том, как верно и точно описал богатство Амура этот смелый землепроходец: "...А вниз по славной, по великой реке Амуре живут даурские люди пахотные и скотные, и в той великой реке Амуре рыба - калушка (белуга) и осетры и всякой рыбы много против Волги. А в градах и улусех дуги великие и пашни есть, а лесы по той великой реке Амуре темные, большие, соболя и всякого зверя много... А в земле злато и серебро виднеется".

    В то время он и вообразить не мог, как раскатилась слава о его завоеваниях и о несметных богатствах Даурской земли. Из Якутска в Москву шли депеши, из которых следовало, что без воинской силы не удержать в повиновении столь обширную землю. Было решено основать новое - Даурское воеводство, а пока для подготовки всех дел из Сибирского приказа был послан московский дворянин Дмитрий Зиновьев. В августе 1653 года с отрядом в 150 казаков пришел он на Зею, роздал царские награды - золотые червонцы, отдал служилым людям двести новгородок, охочим - семьсот московок, а потом предъявил царский указ Хабарову, предписывающий ему, Зиновьеву, "всю Даурскую землю досмотреть и его, Хабарова, ведать". И тут же, не откладывая столь важного дела, оттрепал Хабарова за бороду и по наветам обиженных и недовольных устроил дознание.

    Ерофей Хабаров отличался крутым нравом, поэтому в челобитных, что получал Зиновьев, говорилось о разных притеснениях и о том, что Хабаров "делу не радел, а радел своими нажиткам". Зиновьев арестовал его, забрал добро и отправил в Москву.

    В Москве, в Сибирском приказе, присудили вернуть Хабарову вещи. Он написал царю челобитную, где все припомнил - и хлеб, отнятый Головиным, и пожалованные червонцы, которые так и не дошли до него, что он "четыре земли привел под государеву руку", что не так просто все это было, а "кровь свою проливал и раны терпел" - и царь за те лишения пожаловал его в боярские дети и назначил управителем приленских деревень от Усть-Кути до Чечуйского волока. Однако в Даурские земли Хабарова не пустили, хоть он и просился - "для городовых и острожных поставок и для поселения и хлебныя пахоты". Видно, сил в нем много еще оставалось, раз рассчитывал взяться за такую работу. А потом – пропал. С тех пор ничего о нем не известно.

    Неизвестно, когда и где умер Ерофей Павлович Хабаров, один из первых исследователей Амура, но имя его сохранили потомки самый большой город на Амуре - центр Хабаровского края - называется Хабаровск. Там, где Великий Сибирский железнодорожный путь пересекает реку Урку, по которой плыл великий землепроходец на Амур, есть станция, носящая название Ерофей Павлович.

    Атласов Владимир Васильевич

    (ок. 1661 - 1664 - 1711)

    Русский землепроходец, сибирский казак. В 1697-1699 годах совершил походы по Камчатке. Дал первые сведения о Камчатке и Курильских островах. Убит во время бунта служилых людей.

    Вторичное открытие Камчатки совершил в самом конце XVII века новый приказчик Анадырского острога якутский казак Владимир Васильевич Атласов.

    Родом он был из Великого Устюга. От плохой жизни бежал в Сибирь. В Якутске бедный устюжский крестьянин быстро дослужился до пятидесятника, а в 1695 году его назначили приказчиком Анадырского острога. Был он уже немолод, но смел и предприимчив.

    В 1695 году Атласов был послан из Якутска в Анадырский острог с сотней казаков собирать ясак с местных коряков и юкагиров. В то время про Камчатку говорили, что она обширна, богата пушным зверем, что зима там гораздо теплее, а реки полны рыбы. Бывали на Камчатке русские служилые люди, а на "Чертеже Сибирския земли", составленном еще в 1667 году по наказу тобольского воеводы Петра Годунова, обозначена ясно река Камчатка. Видно, прослышав об этой земле, Атласов уже не расставался с мыслью найти свою дорогу в нее.

    В 1696 году, будучи приказчиком Анадырского острога, он отправил на юг к приморским корякам, жившим на реке Апуке, небольшой отряд (16 человек) под командой якутского казака Луки Морозко. Жители этой реки, впадающей в Олюторский залив, видимо, хорошо знали о соседях с Камчатского полуострова и рассказали о них Морозко. Морозко, человек решительный и смелый, проник на полуостров Камчатка и дошел до реки Тигиль, сбегающей со Срединного хребта в Охотское море, где нашел первый камчадальский поселок. Вернувшись, он сообщил много интересных сведений о новой богатой земле и о населяющем ее народе. Разведчики-землепроходцы узнали от населения полуострова, что за новой открытой землей в океане есть целая гряда населенных островов (Курильские острова). Принес с собой Морозко "неведомые какие письма", переданные ему жителями Камчатки. Современные ученые предполагают, что это были японские документы, подобранные камчадалами с разбитого японского судна. Он окончательно убедил Атласова в необходимости снарядить сильный отряд и самому пройти в те желанные земли.

    Собирался Атласов на свой страх и риск. Якутский воевода Михаила Арсеньев, предвидя несомненную опасность подобного предприятия, дал Атласову добро на словах - никаких письменных распоряжений, инструкций. Денег на снаряжение воевода тоже не дал, и Атласов добывал их - где уговорами и обещаниями сторицей вернуть, а где и под кабальные записи.

    В начале 1697 года в зимний поход против камчадалов выступил на оленях сам Владимир Атласов с отрядом в 125 человек, наполовину русских, наполовину юкагиров.

    Две с половиной недели отряд шел на оленях до коряков, живущих в Пенжинской губе. Собирая с них ясак красными лисицами, Атласов знакомился с бытом и жизнью населения, которое описывал так: "пустобородые, лицом русаковатые, ростом средние". Впоследствии он дал сведения об оружии, жилищах, пище, обуви, одежде и промыслах коряков.

    Он прошел по восточному берегу Пенжинской губы и повернул на восток "через высокую гору" (южная часть Корякского нагорья), к устью одной из рек, впадающих в Олюторский залив Берингова моря, где "ласкою и приветом" обложил ясаком олюторских коряков и привел их под "высоку цареву руку".

    Здесь отряд разделился на две партии: Лука Морозко да "30 человек служилых людей да 30 юкагирей" пошли на юг вдоль восточного берега Камчатки, Атласов с другой половиной вернулся к Охотскому морю и двинулся вдоль западного берега полуострова.

    Все шло поначалу хорошо - спокойно и мирно, но однажды коряки воспротивились платить ясак, подступили с разных сторон, угрожая оружием. Юкагиры, почувствовав опасную силу, изменили казакам и, объединившись с коряками, внезапно напали. В яростной схватке трое казаков погибло, пятнадцать получили ранения, сам Атласов был ранен в шести местах.

    Отряд, выбрав удобное место, сел в "осад". Атласов послал верного юкагира известить Морозко о случившемся. "И те служилые люди к нам пришли и из осады выручили", - сообщает он о приходе Морозко, который, получив известие, прервал свой поход и поспешил на выручку товарищей.

    Соединенный отряд пошел вверх по реке Тигиль до Срединного хребта, перевалил его и проник на реку Камчатку в районе Ключевской Сопки. При выходе на реку Камчатку, в устье реки Кануч, в память выхода отряд поставил крест. Этот крест на устье реки Крестовки, как стала впоследствии называться река Кануч, через 40 лет видел исследователь Камчатки Степан Петрович Крашенинников. Он же сообщил надпись на кресте: "7205 году, июля 18 дня поставил сей крест пятидесятник Володимер Атласов с товарыщи 65 человек". Это было в 1697 году.

    По сообщению Атласова, камчадалы, с которыми он здесь впервые встретился, "одежду носят соболью, и лисью, и оленью, а пушат то платье собаками. А юрты у них зимние земляные, а летние на столбах вышиною от земли сажени по три, намощено досками и покрыто еловым корьем, а ходят в те юрты по лестницам. И юрты от юрт поблизку, а в одном месте юрт ста [сотни] по два и по три и по четыре. А питаются рыбою и зверем; а едят рыбу сырую, мерзлую. А в зиму рыбу запасают сырую: кладут в ямы и засыпают землею, и та рыба изноет. И тое рыбу вынимая, кладут в колоды, наливают водою, и разжегши каменья, кладут в те колоды и воду нагревают, и ту рыбу с той водой размешивают, и пьют. А от тое рыбы исходит смрадный дух... А ружья у них - луки усовые китовые, стрелы каменные и костяные, а железа у них не родится".

    Но сбор ясака среди ительменов прошел неважно - "зверья они не припасали в запас", да и время у них было трудное, поскольку воевали с соседями. В казаках они видели сильных союзников и попросили поддержки в этой войне. Атласов решил поддержать их, надеясь, что в низовьях Камчатки с ясаком дело пойдет лучше.

    Люди Атласова и камчадалы сели в струги и поплыли вниз по Камчатке, долина которой была тогда густо населена: "А как плыли по Камчатке - по обе стороны реки иноземцев гораздо много, посады великие". Через три дня союзники подошли к острогам камчадалов, отказавшихся платить ясак: там стояло более 400 юрт. "И он-де Володимер с служилыми людьми их, камчадалов, громили и небольших людей побили и посады их выжгли".

    Вниз по реке Камчатке к морю Атласов послал на разведку одного казака, и тот насчитал от устья реки Еловки до моря - на участке около 150 километров - 160 острогов. Атласов говорит, что в каждом остроге живут 150-200 человек в одной или двух зимних юртах. Зимой камчадалы жили в больших родовых землянках. "Летние юрты около острогов на столбах - у всякого человека своя юрта". Долина нижней Камчатки во время похода была сравнительно густо населена: расстояние от одного великого "посада" до другого часто составляло меньше одного километра. В низовьях Камчатки жило, по самому скромному подсчету, около 25 тысяч человек. "А от устья идти верх по Камчатке-реке неделю, есть гора - подобна хлебному скирду, велика и гораздо высока, а другая близ ее ж - подобна сенному стогу и высока гораздо - из нее днем идет дым, а ночью искры и зарево". Это первое известие о двух крупнейших вулканах Камчатки - Ключевской Сопке и Толбачике - и вообще о камчатских вулканах.

    Богатство рек поразило Атласова: "А рыба в тех реках в Камчацкой земле морская, породою особая, походит она на семгу и летом красна, а величиною болши семги, а иноземцы называют ее овечиною. А иных рыб много - 7 родов розных, а на руские рыбы не походят. И идет той рыбы из моря по тем рекам гораздо много и назад та рыба в море не возвращаетца, а помирает в тех реках и в заводех. И для той рыбы держитца по тем рекам зверь - соболи, лисица, видры".

    Собрав сведения о низовьях реки Камчатки, Атласов повернул обратно. За перевалом через Срединный хребет он начал преследовать оленных коряков, которые угнали его оленей, и застиг их у самого Охотского моря. "И бились день и ночь, и их коряков человек ста с полторы убили, и олени отбили, и тем питались. А иные коряки разбежались по лесам". Тогда Атласов снова повернул на юг и шел шесть недель вдоль западного берега Камчатки, собирая со встречных камчадалов ясак "ласкою и приветом". Еще дальше на юге русские встретили первых "курильских мужиков [айнов], шесть острогов, а людям в них многое число..." Казаки взяли один острог "и курилов человек шестьдесят, которые были в остроге и противились - побили всех", но других не трогали, оказалось, что у айнов "никакого живота [имущества] нет и ясак взять нечего; а соболей и лисиц в их земле гораздо много, только они их не промышляют, потому что от них соболи и лисицы никуда нейдут", т. е. их некому продавать.

    По западному побережью Камчатки Атласов прошел до реки Ичи и здесь построил острожек. От камчадалов он узнал, что на реке Нане есть пленник, и велел привезти его к себе. Этот пленник, которого пятидесятник неправильно называл индейцем из Узакинского государства, как выяснилось позже, оказался японцем по имени Денбей из города Осаки, выкинутым во время кораблекрушения на Камчатку.

    "А полоненик, которого морем на бусе морем принесло, каким языком говорит - того не ведает. А подоблет кабы гречанин: сухощав, ус невелик, волосом черн". Все же Атласову удалось найти с ним общий язык. Он разузнал и подробнейшим образом записал множество интересных и чрезвычайно важных для Российского государства сведений: "Соболей и никакова зверя у них не употребляют. А одежу носят тканую всяких парчей, стежыную на бумаге хлопчатой... К Каланской Бобровой реке приходят по вся годы бусы и берут у иноземцев нерпичей и каланской жир, а к ним что привозят ли - того иноземцы сказать не умеют".

    Петр Первый, видимо, узнав от Атласова о Денбее, дал личное указание быстрее доставить японца в Москву. Через Сибирский приказ была послана в Якутск "наказная память" - инструкция служилым людям, сопровождающим Денбея. Прибывший в конце декабря 1701 года "иноземец Денбей" - первый японец в Москве - 8 января 1702 года был представлен Петру в Преображенском. Переводчиков, знавших японский язык, в Москве, конечно, не нашлось, но Денбей, живший среди служилых два года, говорил немного по-русски.

    После беседы с японцем в тот же день последовал царский "именной указ", в котором говорилось: "...ево, Денбея, на Москве учить руской грамоте, где прилично, а как он рускому языку и грамоте навыкнет, и ему, Денбею, дать в научении из руских робят человека три или четыре - учить их японскому языку и грамоте... Как он рускому языку и грамоте навыкнет и руских робят своему языку и грамоте научит - и ево отпустить в Японскую землю". Ученики Денбея впоследствии участвовали в Камчатских экспедициях Беринга и Чирикова в качестве переводчиков.

    Еще до беседы с царем в Сибирском приказе записана была также "скаска" Денбея. Кроме приключений самого Денбея, в ней было очень много ценных сведений по географии и этнографии Японии, данные об общественной жизни японцев.

    Но Атласов всего этого уже не узнал. От берега Ичи он пошел круто на юг и вступил в землю айнов, совершенно неизвестных русским: "...на камчадалов схожи, только видом их чернее, да и бороды не меньше".

    В местах, где жили айны, было много теплее, да и пушного зверья обитало гораздо более - казалось, здесь можно было собрать хороший ясак. Однако, овладев приступом огороженным частоколом селением, казаки нашли в нем лишь сушеную рыбу. Здешние люди не запасали пушнину.

    Трудно точно сказать, как далеко на юг Камчатки забрался Атласов. Сам он называет речку Бобровую, но уже в начале следующего века реки с таким названием не знал никто. Предполагают, что Атласов говорил о речке Озерной, куда нередко заходили из моря каланы - морские бобры. Но он прошел и дальше Озерной - до реки Голыгиной и в "скасках" написал, что "против нее на море как бы остров есть". Действительно, от устья этой реки хорошо виден первый остров Курильской гряды с самым высоким из всех курильских вулканов. Дальше был океан.

    В зимовье на Иче они вернулись глубокой осенью. Олени, на которых Атласов очень рассчитывал, пали, да и для людей продовольствия оставалось в обрез. Опасаясь голода, Атласов отправил двадцать восемь человек на запад - на реку Камчатку, к ительменам, недавним союзникам, надеясь, что те помнят помощь казаков и не дадут помереть с голоду. Сам же с наступлением теплой погоды двинул на север - обратно в Анадырь. Казаки устали от долгих скитаний, от жизни впроголодь и от ожидания затаенной опасности. Все настойчивей говорили они о возвращении. И хоть не был Атласов человеком мягким, но уступил. Понимал, как правы казаки.

    В Верхнекамчатском острожке Атласов оставил 15 казаков во главе с Потапом Серюковым, человеком осторожным и не жадным, который мирно торговал с камчадалами и не собирал ясака. Он провел среди них три года, но после смены, на обратном пути в Анадырский острог, он и его люди были убиты восставшими коряками. Сам же Атласов двинулся в обратный путь.

    2 июля 1699 года в Анадырь вернулось всего 15 казаков и 4 юкагира. Прибавление в государеву казну было не слишком большим: соболей 330, красных лисиц 191, лисиц сиводушатых 10, "да бобров морских камчадальских, каланами называемых, 10, и тех бобров никогда в вывозе к Москве не бывало", сообщил в одной из отписок якутскому воеводе анадырский приказчик Кобылев. Но прежде того написал: "...пришел в Анадырское зимовье из новоприисканной камчадальской землицы, с новые реки Камчатки, пятидесятник Володимер Отласов..."

    За пять лет (1695-1700) Атласов прошел больше одиннадцати тысяч километров.

    Из Якутска Атласов отправился с докладом в Москву. По пути, в Тобольске, он показал свои материалы С. У. Ремезову, составившему с его помощью один из детальных чертежей полуострова Камчатка В Москве Атласов прожил с конца января по февраль 1701 года и представил ряд "скасок", полностью или частично опубликованных несколько раз. Они содержали первые сведения о рельефе и климате Камчатки, о ее флоре и фауне, о морях, омывающих полуостров, и об их ледовом режиме. В "скасках" Атласов сообщил некоторые данные о Курильских островах, довольно обстоятельные известия о Японии и краткую информацию о "Большой Земле" (Северо-Западной Америке).

    Он дал также детальную этнографическую характеристику населения Камчатки. Академик Л. С. Берг писал об Атласове: "Человек малообразованный, он... обладал недюжинным умом и большой наблюдательностью, и показания его... заключают массу ценнейших этнографических и географических данных. Ни один из сибирских землепроходцев XVII и начала XVIII веков... не дает таких содержательных отчетов".

    "Скаски" Атласова попали в руки царю. Петр I высоко оценил добытые сведения: новые дальние земли и моря, сопредельные с ними, открывали новые дороги в восточные страны, в Америку, а России необходимы были эти дороги.

    В Москве Атласова назначили казачьим головой и снова послали на Камчатку. По дороге, на Ангаре, он захватил товары умершего русского купца. Если не знать всех обстоятельств, к этому случаю можно было бы применить слово "грабеж". Однако в действительности Атласов забрал товаров, составив их опись, только на 100 рублей - ровно на ту сумму, которая была предоставлена ему руководством Сибирского приказа в награду за поход на Камчатку. Наследники подали жалобу, и "камчатского Ермака", как назвал его поэт А. С. Пушкин, после допроса под присмотром пристава направили на реку Лену для возвращения товаров, распроданных им с выгодой для себя. Через несколько лет, после благополучного завершения следствия, Атласову оставили тот же ранг казачьего головы.

    В те времена еще несколько групп казаков и "охочих людей" проникли на Камчатку, построили там Большерецкий и Нижнекамчатский остроги и принялись грабить и убивать камчадалов.

    Когда сведения о камчатских бесчинствах достигли Москвы, Атласову было поручено навести на Камчатке порядок и "прежние вины заслуживать". Ему предоставлялась полная власть над казаками. Под угрозой смертной казни ему велено действовать "против иноземцев лаской и приветом" и обид никому не чинить. Но Атласов не добрался еще и до Анадырского острога, как на него посыпались доносы: казаки жаловались на его самовластие и жестокость.

    На Камчатку он прибыл в июле 1707 года. А в декабре казаки, привыкшие к вольной жизни, взбунтовались, отрешили его от власти, выбрали нового начальника и, чтобы оправдаться, послали в Якутск новые челобитные с жалобами на обиды со стороны Атласова и преступления, якобы совершенные им. Бунтовщики посадили Атласова в "казенку" (тюрьму), а имущество его отобрали в казну. Атласов бежал из тюрьмы и явился в Нижнекамчатск. Он потребовал от местного приказчика сдачи ему начальства над острогом; тот отказался, но оставил Атласова на воле.

    Между тем якутский воевода, сообщив в Москву о дорожных жалобах на Атласова, направил в 1709 году на Камчатку приказчиком Петра Чирикова с отрядом в 50 человек. В пути Чириков потерял в стычках с коряками 13 казаков и военные припасы. Прибыв на Камчатку, он послал на реку Большую 40 казаков для усмирения южных камчадалов. Но те большими силами напали на русских; восемь человек было убито, остальные почти все ранены. Целый месяц они сидели в осаде и с трудом спаслись бегством. Сам Чириков с 50 казаками усмирил восточных камчадалов и снова наложил на них ясак. К осени 1710 года из Якутска прибыл на смену Чирикову Осип Миронович Липин с отрядом в 40 человек.

    Так на Камчатке оказалось сразу три приказчика: Атласов, формально еще не отрешенный от должности, Чириков и вновь назначенный Липин. Чириков сдал Липину Верхнекамчатск, а сам в октябре поплыл на лодках со своими людьми в Нижнекамчатск, где хотел перезимовать Липин в декабре также по делам прибыл в Нижнекамчатск.

    В январе 1711 года оба возвращались в Верхнекамчатск. По дороге взбунтовавшиеся казаки убили Липина. Чирикову они дали время покаяться, а сами бросились в Нижнекамчатск, чтобы убить Атласова. "Не доехав за полверсты, отправили они трех казаков к нему с письмом, предписав им убить его, когда станет он его читать... Но они застали его спящим и зарезали".

    Так погиб камчатский Ермак. По одной из версий, казаки явились к В. Атласову ночью; он наклонился к свече, чтобы прочитать принесенную ими фальшивую грамоту, и получил удар ножом в спину.

    Сохранились две "Скаски" Владимира Атласова. Эти первые письменные сообщения о Камчатке являются выдающимися для своего времени по точности, ясности и многосторонности описания полуострова.

    Крашенинников Степан Петрович

    (1711 - 1755)

    Российский путешественник, исследователь Камчатки. Академик Петербургской АН (1750). Участник 2-й Камчатской экспедиции (1733-1743). Составил первое "Описание земли Камчатка" (издано в 1756 году).

    Сын солдата, Степан Крашенинников в 1724 году поступил в Московскую славяно-греко-латинскую академию.

    В конце 1732 года по указу Сената Крашенинников, в числе 12 учеников старших классов, был направлен в Петербургскую Академию наук для подготовки к участию во Второй Камчатской экспедиции.

    В Академии наук, проверив знания, отобрали пять лучших учеников, в число их попал и Степан Крашенинников. Несколько месяцев студентам читали лекции по географии, ботанике, зоологии и другим наукам. В августе 1733 года Крашенинников был отправлен при "академической свите в Камчатскую экспедицию".

    Далекое путешествие через Урал и Сибирь было для него первым. Ученые проводили в пути исторические, географические изыскания, изучали флору, фауну, интересовались бытом и жизнью населения. Степан Крашенинников помогал натуралисту Гмелину в сборе гербария.

    Вскоре академики стали поручать ему самостоятельные маршруты. Так, во время следования экспедиции по Алтаю ему поручили описать Колыванские заводы.

    Летом 1735 года Крашенинникова отправляют для изучения теплых источников на реку Онон. Совершив труднейшую поездку через горные таежные хребты, студент составил подробное описание этих источников.

    В начале 1736 года из Иркутска Крашенинников снова отправился в большое путешествие. Он посетил и описал Баргузинский острог, а затем, переехав Байкал, осмотрел остров Ольхон и прямыми таежными тропами добрался до Верхоленского острога.

    Из Иркутска "академическая свита" проехала на лошадях в верховья реки Лены и оттуда отправилась вниз по великой сибирской реке в Якутск. Крашенинников принимал участие в описании Лены, совершил поездку вверх по Витиму и для осмотра соляных источников ездил в бассейн Вилюя. После каждой поездки он в подробных рапортах давал описание своего пути.

    В Якутске Камчатская экспедиция зазимовала.

    Впереди была самая трудная часть путешествия - изучение Камчатки. Сославшись на плохое здоровье, академики отказались от поездки, написав в Петербург, что с исследованием Камчатки справится один Крашенинников, а им и в Сибири хватит работы.

    Летом 1737 года академики отправили Крашенинникова на Камчатку, пообещав, что вслед за ним тоже прибудут туда. Они даже поручили ему выстроить для них дом в Большерецком остроге.

    Труден был путь от берегов реки Лены до Охотска. Кони вязли в трясине болот, преодолевали горы. Наконец, через полтора месяца караван спустился к Тихому океану.

    По приезде в Охотск Крашенинников сразу же взялся за изучение края. Он приступил к исследованию приливов и отливов, организовал метеорологические наблюдения, привел в порядок свой дневник, составил списки ламутских родов, изучал флору и фауну в окрестностях города. Перед отъездом на Камчатку он направил в Якутск рапорт, в котором описал тракт из Якутска в Охотск и дал описание зверей, птиц и некоторых наиболее интересных растений.

    4(16) октября 1737 года молодой ученый на маленьком судне "Фортуна" отправился на Камчатку. Во время жестокого шторма судно чуть не погибло. Для спасения людей были выброшены за борт почти все грузы, в том числе сумки с продовольствием, бумагой и чемодан с бельем. "...И больше у меня не осталось, как только одна рубашка, которая в ту пору на мне была", - писал студент Гмелину и Миллеру по приезде на Камчатку.

    "Фортуна" добралась до западных берегов Камчатки, но во время шторма судно было выброшено на мель. Крашенинников вместе с другими пассажирами и командой жил на песчаной косе, которую заливало водой.

    Из устья реки Большой на батах (долбленых лодках) Крашенинников поднялся вверх по реке, до Большерецкого острога - центра управления Камчаткой.

    Начались годы напряженного исследовательского труда. Приступая к изучению Камчатки, молодой ученый, прежде всего, составил план географического описания Камчатского полуострова, а для изучения народа, его быта, промыслов решил собрать все сведения "о вере, житии и о прочих поведениях жителей". Десятки, вернее, сотни вопросов были поставлены в 89 параграфах инструкции, переданной ему академиками при отъезде из Якутска. Столько же вопросов, а может быть больше, возникло перед ученым с прибытием на Камчатку. Исследовательскую работу, которой хватило бы на несколько экспедиционных отрядов, пришлось выполнять одному.

    Составляя историю Камчатки с момента прихода русских на полуостров, Крашенинников разыскивает самых старых ее жителей. Местные старожилы рассказали ему о первых русских поселенцах на полуострове, о вере, праздниках, свадьбах и о прочих сторонах быта народа.

    Крашенинников подбирает себе помощников из местных служилых людей. Степан Плишкин, которого студент научил ведению "метеорологических обсерваций", был одним из первых его помощников. Когда Плишкин мог уже самостоятельно вести метеорологические наблюдения, Крашенинников оставил его в Большерецке, а сам на собачьих нартах в январе 1738 года выехал исследовать горячие ключи на притоке реки Бааню.

    "Будучи у горячих ключей, сочинил я описание оным ключам на латынском языке и зделал план, а теплоту оных освидетельствовал термометром, которое описание и план при сем репорте прилагаются", - писал Степан Петрович после этой поездки, отсылая очередное донесение ученым в Якутск.

    От горячих ключей Крашенинников отправился к Авачинской сопке. Из-за глубокого снега и густых лесных зарослей не удалось подъехать к самой горе и пришлось наблюдать извержение вулкана издали. "Помянутая гора, - писал он, - из давных лет курится беспрестанно, но огнем горит временно. Самое страшное ее возгорение было в 1737 году, по объявлению камчадалов в летнее время, а в котором месяце и числе, того они сказать не умели; однако ж, оное продолжалось не более суток, а скончалось извержением великой тучи пеплу, которым около лежащие места на вершок покрыты были".

    Во время этой поездки ученый приобрел у местных жителей много интересных вещей: костяной топор, деревянное огниво, каменную иглу для пускания крови. По приезде в Большерецкий острог местные служилые передали молодому ученому медный компас в виде часов, листы меди и "книжку на четверте листа, незнаемым языкам писанную, которая состоит из листов 73". При описании этих вещей Крашенинников упоминает, что они были найдены на японских разбитых судах. Эти предметы японского происхождения впоследствии послужили основанием первой японской коллекции при Академии наук.

    Отправив 10 (22) марта 1738 года Степана Шишкина с толмачом Михаилом Лепихиным в "Курильскую землицу" (на Курильские острова) за сбором материала, Крашенинников сам уезжает на юг Камчатки, где исследует горячие ключи на реке Озёрной.

    Через два дня по приезде Крашенинникова в Большерецк вернулся Шишкин. Он побывал на мысе Лопатке, откуда ездил на первый и второй Курильские острова. Шишкин привез также много интересных экспонатов: чучела животных, предметы быта и другие вещи. Вместе с ним приехали два жителя Курильских островов. От них Крашенинников узнал об этих дальних островах, составил словарик слов языка островитян и расспросил об их обычаях и вере. Посылая рапорты в Якутск, студент заодно отправляет собранные экспонаты образцы трав, чучела зверей и птиц, "иноземческое платье" и предметы домашнего обихода.

    Крашенинников проводит на Камчатке сельскохозяйственные опыты; весной он сеет разные травы и ячмень, сажает овощи.

    Развивая кипучую исследовательскую деятельность, молодой ученый живет в страшной нужде. В одном из писем он упоминает, что ему пришлось поселиться в холодной маленькой каморке, в которой зимой "…ради стужи, так и ради угару жить невозможно". В другом письме он пишет: "Я ныне в самую крайную бедность прихожу, оставшей провиант весь издержался, а вновь купить негде, а где и есть, то ниже пяти рублев пуда не продают, а у меня деньги все вышли... А одною рыбою, хотя здесь и в долг кормить могут, однако ж к ней никак привыкнуть по сие время не мог... То покорно прошу о присылке ко мне провианта, и о произведении здесь жалованья милостивейшее приложить старание, чтоб мне здесь не помереть голодом".

    29 ноября (11 декабря) 1738 года Крашенинников отправился в большую поездку по Камчатскому полуострову. Узнав, что в Нижне-Кыкчинском острожке будет "иноземческий" праздник, он заехал туда и пробыл там до конца праздника, впоследствии подробно описав его.

    Приехав в начале декабря в Верхне-Камчатский острог, ученый оставался в нем около месяца. Собирая исторический материал, он просмотрел ясачные книги, челобитные и записал рассказы русских старожилов.

    Из Верхне-Камчатского острога Крашенинников, продолжая маршрут, отправился в Нижне-Камчатский острог, где организовал метеорологические наблюдения. Рассказы русских старожилов об истории острога, о его разорении восставшими камчадалами - все это было записано любознательным ученым. Промышленники рассказали о птицах и зверях, сообщили интересные географические сведения о реках, впадающих в Тихий океан, от реки Камчатки до Чукотского мыса.

    Находясь в Нижне-Камчатском остроге два месяца, Крашенинников успел за это время съездить к устью реки Камчатки.

    Во время поездки на теплые ключи он побывал у Ключевской сопки, про которую впоследствии писал: "Камчатская гора (Ключевская сопка) … всех, сколько там ни есть, гор выше... Дым из верху ее весьма густой идет беспрестанно, но огнем горит она в семь, в восемь и в десять лет, а когда гореть начала, того не запомнят".

    Описывая со слов жителей последнее извержение вулкана, Крашенинников пишет: "Вся гора казалась раскаленным камнем. Пламя, которое внутри ее сквозь расщелины было видимо, устремлялось иногда вниз, как огненные реки, с ужасным шумом. В горе слышан был гром, треск и будто сильными мехами раздувание, от которого все ближние места дрожали. Особливой страх был жителям в ночное время, ибо в темноте все слышнее и виднее было. Конец пожара был обыкновенной, то есть извержение множества пеплу, из которого однакож немного на землю пало; для того, что всю тучу унесло в море. Выметывает же из нее и ноздреватое каменье и слитки разных материй, в стекло претворившихся, которое великими кусками по текущему из-под ней ручью Биокосю находится".

    Степан подробно описал все реки и речки, впадающие в океан, горячие ключи, населенные пункты.

    18(30) марта 1739 года Крашенинников из Нижне-Камчатского острога отправился в обратный путь в Большерецк. Маршрут он выбрал другой - по восточному берегу полуострова ехал до Паратунки (острог, расположенный южнее Авачинской сопки), а затем пересек полуостров и вышел на западное побережье.

    По приезде в Большерецк измученного пятимесячной трудной поездкой Крашенинникова ожидала большая неприятность: служилый Степан Плишкин "в небытность мою в Болылерецку означенные обсервации с великим нерадением чинил". Ученому пришлось отказаться от нерадивого помощника, на место которого к нему прикомандировали служилого Ивана Пройдошина.

    Для продолжения наблюдений над приливами и отливами Крашенинников ездил с новым помощником в конце мая 1739 года в устье реки Большой.

    Еще не везде стаял снег, а Крашенинников уже на талое вскопанное место снова посеял ячмень, затем репу, бобы, морковь, огурцы, редьку. В огороде он разбил садик, в котором, по его сообщению, были посажены: "каждого рода по три деревца молодых", среди них: боярышник, смородина, малина, черемуха, шиповник и многие другие.

    Осенью 1739 года Крашенинников снова отправляется в далекое путешествие по полуострову. На лодке он поднимается вверх по реке Быстрой, с верховья ее перебирается к верховьям реки Камчатки и по ней опять плывет до Нижне-Камчатского острога. Прибыв в острог, он беспокоится о постройке "хором", все еще наивно ожидая приезда профессоров. Здесь ученый записал со слов ведущего метеорологические наблюдения Василия Мохнаткина и его спутника подробные сведения о северном сиянии, которое было хорошо видно в марте 1739 года.

    Путешествуя по Камчатскому полуострову, ученый останавливался в селениях ительменов, интересовался жизнью и бытом народа, у которого в то время сохранялся первобытнообщинный строй. Основными занятиями ительменов были охота и рыбная ловля, они не знали железа и пользовались орудиями из камня и кости. Огонь они добывали при помощи деревянного огнива.

    Ительмены полюбили доброжелательного русского ученого. Хотя его работа не всегда была им понятна, они чувствовали, что он занят полезным делом.

    В январе 1740 года Крашенинников отправился из Нижне-Камчатского острога на собачьих нартах по берегу океана к северу. В дороге он наблюдал "шаманство после нерпичьего промысла", со слов одной женщины составил словарь коряцкого народа, живущего на Карагинском острове.

    С устья реки Караги путешественник пересек перешеек Камчатского полуострова, проехал по западному побережью до реки Тигиль и оттуда 14 (26) февраля 1740 года прибыл в Нижне-Камчатский острог. Весь круговой маршрут по северной части Камчатки Крашенинниковым был точно описан. Много внимания он уделил изучению жизни и быта коряков.

    Отдохнув 10 дней в Нижне-Камчатском остроге, Степан Петрович отправился в обратный путь, в Большерецк. По дороге он сделал описание двух рек - Повычи и Жупановой. В устье реки Большой продолжил наблюдения за приливами.

    В конце мая Степан Петрович опять занялся огородом. Русские с первых лет заселения Камчатки стали сеять яровые хлеба и пробовали сажать овощи.

    В начале июня вместе с очередным, десятым рапортом, студент отправил через Охотск собранные шкуры зверей, чучела птиц, рыб и "иноземческое" платье.

    В августе Крашенинников совершил двухдневную поездку на реку Начилову за жемчужными раковинами, а в конце месяца тяжело заболел, "так что временами сидеть не мог".

    20 сентября (2 октября) 1740 года прибыли на Камчатку для участия в плавании Беринга и Чирикова к берегам Северной Америки адъюнкт Академии наук Георг Стеллер и астроном Делиль де ла Кройер.

    Крашенинников, поступив в распоряжение Стеллера, сдал ему книги и прочие казенные вещи, передал материалы обсервации, дневники и находившихся в его ведении служилых людей.

    Оставаясь на Камчатке зимой 1740 года, Крашенинников совершил последнюю поездку по полуострову. Основной ее целью было изучение быта коряков.

    10 (22) декабря исследователь добрался до Верхне-Камчатского острога. В дороге он наблюдал землетрясение - точно от сильного ветра зашумел лес, земля затряслась, горы заколебались, лавины снега покатились в долины. Крашенинников, как и все его спутники, вынужден был схватиться за дерево, чтобы не упасть.

    Пробыв неделю в Верхне-Камчатском остроге, ученый наблюдал также "возгорание Толбачинской сопки" и собрал об этом подробный материал.

    По прибытии в Нижне-Камчатский острог Степан Петрович вынужден был отложить поездку к корякам, которые, по полученным сведениям, подняли восстание. Прожив здесь до 4 (15) февраля 1741 года и собрав важнейшие сведения об этом народе, Крашенинников отправился в обратный путь и 8 (19) марта прибыл в Большерецк.

    Этой последней поездкой заканчивается научная работа студента Степана Крашенинникова на Камчатке.

    Ему пришлось еще дважды пересечь Камчатку в сопровождении Стеллера, направляясь в Авачинскую бухту, переименованную уже в гавань "святых апостолов Петра и Павла".

    Вернувшись в Большерецк, Крашенинников 28 мая (9 июня) 1741 года отправился на судне в Охотск. Два месяца заняло путешествие от Камчатки до Якутска. Степан Петрович прожил в Якутске месяц. За это время произошло изменение в личной жизни молодого ученого: из Якутска в Иркутск он выехал с молодой женой Степанидой Ивановной.

    Прожив полгода в Иркутске, получив денежное жалованье для Кройера и Стеллера, Крашенинников с грузом закупленного продовольствия и другими материалами вернулся в Якутск 26 мая (5 июня) 1742 года. Сдав Якутской воеводской канцелярии груз, деньги, которые затем должны были "за конвоем" отослать на Камчатку, Крашенинников 4 (15) июля выехал обратно. Снова далекий путь по Лене, из Иркутска вниз по Ангаре на Енисей, а оттуда по речкам на Обь.

    23 сентября (3 октября) 1742 года молодой ученый прибыл в Тобольск. Только на Урале в Верхотурье ему удалось нагнать "академическую свиту" Миллера и его сотрудников.

    Вместе с ними в феврале 1743 года, почти через десять лет, студент академии Степан Крашенинников вернулся в Петербург . В его черновом журнале мы найдем подсчеты путей и дорог: 25 тысяч 773 версты прошел он и проехал по Сибири и Камчатке.

    Исследователю полуострова, вместе с другими студентами - участниками экспедиции, был устроен экзамен. Академическое собрание, установив большие познания в естественной истории и принимая во внимание хорошие отчеты об исследовании Камчатки, постановило оставить Крашенинникова при Академии наук для совершенствования в науках. А через два года студент Степан Петрович Крашенинников был признан достойным звания адъюнкта Академии наук. Молодой ученый стал работать в Ботаническом саду и с 1747 года заведовать им.

    Крашенинникову было предложено приступить к разработке материалов по исследованию Камчатки. Ему была передана рукопись Стеллера, который, возвращаясь в Петербург из экспедиции Беринга, умер в Тюмени в 1745 году.

    В апреле 1750 года Степана Петровича Крашенинникова утвердили "по кафедре истории натуральной и ботаники" в звании профессора академии. Через два месяца его назначили ректором академического университета и инспектором академической гимназии.

    За годы работы в Академии наук Крашенинников сблизился и подружился с Михаилом Васильевичем Ломоносовым.

    В течение нескольких лет Степан Петрович обрабатывал материалы своих исследований и подготавливал рукопись. Одновременно с этим в 1749- 1752 годах он изучал флору бывшей Петербургской губернии.

    В 1752 году книга ученого-путешественника "Описание Земли Камчатки" поступила в типографию. Напряженный труд и вечная нужда рано подорвали его здоровье. 25 февраля 1755 года Степан Петрович Крашенинников скончался.

    "Описание Земли Камчатки" вышло в свет уже после смерти автора. Этот замечательный труд, войдя в сокровищницу русской культуры и науки, был переведен на немецкий, английский, французский и голландский языки. Долгое время это двухтомное сочинение было не только энциклопедией края, но и единственным трудом о Камчатке в европейской литературе.

    Лаксман Эрик (Кирилл)

    (1737 - 1796)

    Несколько раз с запада на восток и с севера на юг преодолевал просторы европейской части России. Неоднократно пересекал Уральский хребет и Западную Сибирь, объездил Алтай, много путешествовал по Забайкалью, Восточной Сибири и Якутии.

    Эрик (Кирилл) Густавович Лаксман родился в городе Нейшлоте (Финляндия) 27 июля 1737 года. Нейшлот вместе со значительной частью Финляндии входил тогда в состав Швеции, а через пять лет после рождения Лаксмана был присоединен к России.

    В литературе имеются разногласия по поводу национальности ученого (финской или шведской). Сам же Лаксман считал себя самым тесным образом связанным с Россией.

    Семья отца Лаксмана - мелкого торговца - была многодетной (девять человек детей) и жила в глубокой бедности. Нужда стала особенно острой после смерти отца, утонувшего в 1756 году.

    Первоначальное образование он получил в училище в Рантасальми, находившемся в шведской части Финляндии. С 1775 года Лаксман учился в гимназии в городе Борго. Именно тогда он начал собирать первые гербарии и коллекции минералов.

    По окончании гимназического курса, в том же 1757 году, Лаксман записался в число студентов университета в городе Або (в шведской части Финляндии). Но пробыл там всего лишь несколько недель, поскольку не мог заплатить за учебу.

    После ухода из университета Лаксман до 1762 года занимал скромное место помощника пастора в одной из деревень восточной Финляндии. За пять лет, проведенных в деревне в качестве помощника пастора, Лаксман серьезно пополнил свои знания, особенно в области естественных наук Материальное положение молодого человека оставалось крайне тяжелым.

    Лаксман переезжает в 1762 году в Петербург и вскоре знакомится с известным ученым-географом и пастором Абюшингом, который был директором училища и пансиона, только что открытых при немецкой церкви св. Петра и Павла. Абюшинг помог Лаксману получить место воспитателя в пансионе и учителя естественной истории и ботаники в училище.

    Стремление к путешествию в один из районов Сибири всецело овладевает начинающим ученым, и он упорно и энергично добивается его осуществления и готовится к нему.

    Вскоре такая возможность появилась. В 1747 году Акинфий Никитич Демидов - владелец Горного округа Колывано-Воскресенских заводов, охватывавшего большую часть Томской губернии и часть Омской (примерно площадь нынешней Швеции), предпринял хитроумный маневр, он поднес Алтайские заводы в подарок лично императрице Елизавете Петровне. Огромный горнопромышленный район в бассейне верхнего течения реки Оби стал собственностью императорской семьи и поступил в ведение Кабинета ее величества.

    Лаксман стал хлопотать о получении пасторской должности в Барнауле. Скоро начальник Кабинета ее величества сенатор Олсуфьев, в подчинении которого находилась государственная горнозаводская промышленность, удовлетворил просьбу Лаксмана 2 января 1764 года Лаксман обратился в Канцелярию Академии наук с памятной запиской, в которой просил назначить его корреспондентом Академии или адъюнктом ботаники в связи с предстоящим отъездом на Колывано-Воскресенские заводы. 19 января 1764 года он был избран корреспондентом Академии.

    15 марта 1764 года Лаксман приехал в Барнаул, преодолев за два месяца 4300 верст, отделявших этот город от Петербурга. Барнаул, со дня основания которого прошло всего около 30 лет, был в то время довольно большим населенным пунктом. Здесь располагалось управление горной промышленностью всего края, главный плавильный завод, на котором выплавляли ежегодно более 400 пудов чистого серебра и от 11 до 15 пудов золота. Здесь же располагался стекольный завод.

    На Колыванских заводах и рудниках жило около 50 немцев протестантско-евангелического вероисповедания. Однако они были расселены на очень большом пространстве.

    В течение первых месяцев своего пребывания в Барнауле Лаксман предпринимал небольшие экскурсии, во время которых описал нескольких представителей местной фауны и флоры.

    С 1765 года, купив экипаж и лошадей, он получает возможность ездить уже с чисто научными целями по своему усмотрению. Круг поездок Лаксмана с каждым годом расширялся. Он то посещал селитряные пещеры близ крепости Бийск на р. Бие, то направлялся на юг Сибири, к Усть-Каменогорску Лаксман совершает поездки и далеко на север, где в районе Томска и реке Чулым он находит каменный уголь.

    Все это время он ведет довольно обширную научную переписку. Число его корреспондентов увеличивается, среди них появляются все новые и новые европейские ученые. Имя Лаксмана начинает приобретать известность.

    Обогатив рядом открытий зоологию и ботанику, Лаксман неожиданно обращает внимание на надписи на высоких скалах по берегам Джиды, впадающей в Селенгу. Он беседует об этих надписях с монгольскими буддийскими ламами "Тангутские письмена принадлежат собственно ученым, - писал Лаксман. - Ламы употребляют как письмена сии, так и самый язык во всем, относящемся до идолослужения; врачи, приписывая больным лекарства, означают их на том же языке. В теплицах (у горячих источников) близ Байкала и при устье Турки я находил сии письмена, перемешанные с обыкновенными мунгальскими, на флагах, по стенам и на вывешенных лопаточных костях разных зверей; сверх того, попадались мне оные, высеченные на крутых и выступающих скалах при реке Джиде". Тангутами в XVIII веке назывались северо-восточные тибетцы.

    Здесь же Лаксман собирал сведения, которые он позже поместил в работе "Описание мунгальского богослужения". Эта работа так и не увидела свет.

    После смерти жены в Кяхте и похорон ее в Селенгинске Лаксман отправился в далекий путь к Аргунским рудникам.

    К Байкалу он приехал поздней осенью 1766 года, и, так как ему надо было пересечь его, а в это время года такая переправа производилась только в исключительных случаях, путешественник был вынужден ожидать, пока озеро замерзнет. Вынужденную остановку Лаксман решил использовать для посещения горячих источников близ Усть-Турки.

    Лаксман первым дал научное описание горячих минеральных источников в устье Турки, исследовал их химический состав, измерил температуру различных источников, а также нанес на карту их местонахождение.

    Во время путешествия летом 1767 года Лаксман побывал и на Алтайских горах. Видимо, он был первым путешественником, приехавшим сюда с научной целью. Достигнув самой высокой вершины, естествоиспытатель произвел определение ее высоты барометрическим способом. Одновременно Лаксман продолжал сбор коллекций сибирских насекомых и их изучение.

    Лаксман почти совершенно не уделял внимания своим прямым обязанностям пастора. Даже приходские книги им не велись. При отъезде из Сибири Лаксман заявил, что, по его мнению, оставляемый им приход так мал, что вообще не нуждается в пасторе.

    В начале 1769 года Лаксман был уже в Москве. Он усиленно работал над разбором коллекций, писал статьи для Трудов Вольного экономического общества и Записок Стокгольмской Академии наук. В то время в разные районы России, в том числе и в те, в которых он только что побывал, отправились академические экспедиции. Лаксман хорошо понимал, что многие новинки, которыми он располагал, и некоторые его открытия могут при таких обстоятельствах очень скоро устареть. Видимо, это обстоятельство и придавало ему силы для напряженного литературного труда.

    Однако кабинетный труд был так чужд Лаксману, что он вскоре не выдержал. Осенью 1769 года он отправился в поездку по Олонецкой губернии. Сочинение Лаксмана "Экономические ответы, касающиеся до хлебопашества в лежащих около реки Свири и южной части Олонца местах" подводило итог поездке и содержало ответ на вопросы, составленные Обществом для собирания сведений обо всех областях России. Эта сравнительно небольшая по объему статья поражает острой наблюдательностью, широкой осведомленностью и строго научным и точным подходом автора к сообщаемым сведениям.

    В 1770 году Лаксман был приглашен директором Академии наук графом В. Г. Орловым принять участие в поездке в имения, принадлежащие Орловым и расположенные на берегах Волги. К весне план путешествия был расширен. Экспедиция направилась через Москву в Воронеж, а затем по Дону к Сарепте и Царицыну на Волге. Обратный путь пролегал через немецкие колонии около Саратова, Симбирска и опять через Москву в Петербург. Длилась эта экспедиция более четырех месяцев, и уезжавшие вернулись в сентябре 1770 года. Вероятно, одной из главных задач поездки могло быть обследование имений Орлова с целью повышения их доходности.

    Еще весной 1771 года Лаксман задумал экспедицию в Молдавию и Бессарабию, освобожденные от турок русскими войсками. Но только в следующем году ему удалось осуществить свое намерение.

    "Путешествие свое вокруг всей Молдавии и Бессарабии совершил с чрезвычайным удовольствием, - писал он. - Я познакомился со страной, в которой редко попадаются другие европейские народы, кроме греков; но в сравнении с этой страной лучшие наши края кажутся пасынками природы, а вследствие невежества жителей приходится назвать ее прекраснейшею пустыней, где человек... все-таки может жить привольнее, чем самый трудолюбивый земледелец у нас".

    Осенью 1778 года он предпринял первую поездку с целью "физико-топографического и экономического исследования" районов "Северных гор между морями Ледовитым и Балтийским". В июне 1779 года была начата вторая экспедиция в район Среднерусской возвышенности и на Север, которая закончилась в декабре того же года. Задачей второй экспедиции было изучение возвышенностей, образующих водораздел рек европейской части России, и ознакомление с горными породами и рудными месторождениями, а также с горнорудными и промышленными предприятиями этого района.

    В июле 1779 года Лаксман, снабженный всеми необходимыми инструментами, с двумя старшими сыновьями - гвардейскими унтер-офицерами и солдатом Чирковым выехал из Петербурга к Новгороду.

    19 июля экспедиция прибыла в Новгород, окрестности которого и древние памятники путники осматривали два дня. Затем по совету новгородского губернатора Сиверса двинулись вдоль берегов озера Ильмень, чтобы изучить соляные источники у Мшаги, известеобжигательные заводы у Сольцов на реке Шелони, каменоломни в Коростине. Лаксман писал: "Эти места принадлежат к прекраснейшим в Новгородской области. Почва здесь плодородна, значительные реки и ручьи, обширные поля с постепенно возвышающимися вершинами, прекраснейшие леса с множеством дубов и прелестными полянами разнообразятся шумящими водопадами, украшающими Сольцы.

    Если в Южной Европе дикий виноград приносит тень и служит украшением домов, то здесь его заменяет хмель, обвивающийся вокруг деревьев и кустов".

    Из насекомых Лаксман наблюдал "жука-рогача (жука-оленя), а также маленьких, привезенных через Сибирь из Китая, бесстыдных коричневых тараканов. Последних я видел во всех домах, и мне кажется, что вскоре они станут всеобщим бедствием, в особенности, если они распространятся на юге России".

    Попутно Лаксман записывал и геологические наблюдения.

    Экспедиция вернулась в Москву, откуда уже 6 сентября выехала в Тверь "Долгое время я ехал вдоль реки Меты, то водным, то сухим путем, вплоть до Вельска. Отсюда я отослал моих сыновей с коляской и собранными вещами домой..."

    Затем путешественник в легком экипаже, который он купил в Боровичах, поехал "по необычайно каменистым и тряским наносам к Тихвину, Олонцу и Петрозаводску". По дороге ему представился случай изучить окрестности рек Сяси, Паши и Ояти. Посетив Петрозаводск, Лаксман 16 октября вышел в плавание вдоль восточного берега Онежского озера до его северного берега.

    30 октября Лаксман прибыл в погост Сороку, лежащий на острове, образованном рекой Виг при впадении в Белое море. Здесь он оставался до конца ноября, совершая поездки вдоль морского побережья. 6 ноября он побывал в Кеми и в других местах. Во время одной из своих поездок Лаксман едва не погиб. Вот как он сам описывал это происшествие в письме к Меннандеру: "5 ноября было для меня замечательным днем: со мной случилось утром на рассвете такое несчастье, что лед проломился подо мною в 3 саженях от лодки, в то мгновение, как я хотел сесть в нее, чтобы плыть из губы речки Шуи к устью реки Кеми... Я... проплыл между льдинами до лодки, а затем... в продолжение целых трех часов должен был оставаться мокрым и вытерпеть холод до скалы Павнаволок в 15 верстах. Здесь сперва была затоплена печь в опустелой рыбачьей курной избе, а когда почти весь дым вышел, я влез туда, разделся, высушил платье, согрелся и через час был уже в состоянии обходить всю скалу и во время продолжавшегося отлива искать морских растений и животных".

    Когда Лаксман вернулся из последней экспедиции к берегам Белого моря в Петербург, он был назначен на должность помощника главного командира Нерчинских заводов. Несомненно, что в этом назначении Лаксман видел возможность осуществить свои старые мечты о научных путешествиях в далекие и неизведанные сибирские края, испытать еще раз радость новых поисков и открытий и наблюдений. В Сибири Лаксман провел более десяти лет - с 1781 по 1791 год.

    В Нерчинск он прибыл в апреле 1781 года. Однако Лаксман не собирался здесь задерживаться. Взятая им на себя должность требовала частых и длительных поездок. Площадь его округа распространялась на 550 километров с севера на юг и на 500 километров с запада на восток. Неоднократно он выезжал и за границу своего округа. Такие путешествия щедро вознаградили неутомимого исследователя интересными и редкими находками. Именно в это время были найдены замечательные экземпляры бериллов и аквамаринов у рек Аргуни, Онона, Ингоды и Витима, оникс на Яшме-горе у реки Аргуни, прекрасные штуфы порфира с реки Читы и др.

    В 1784 году Лаксман назначается "минералогическим путешественником" при императорском кабинете. Его деятельность заключалась в поисках и доставке поделочных камней и самоцветов для царских дворцов. Тогда же Лаксман с семьей переселяется в Иркутск.

    В 1795 году Лаксман отправился в свое путешествие в Бухарский эмират. Вероятный маршрут его мог быть следующим. Он должен был отправиться в Москву, а после установления санного пути двинуться в путь через Казань, Тюмень, Омск, Барнаул в Семипалатинск, откуда добраться до Киргизских степей и дальше до Бухарской границы. В средних числах июня месяца он, отдохнув в Иркутске, предполагал отправиться дальше и в конце сентября из русской гавани на побережье Тихого океана отплыть в Японию. Но планам не дано было осуществиться.

    У ямской станции Дресвянской, у реки Вагай, впадающей в Иртыш, в 118 километрах от Тобольска, 5 января 1796 года он умер. Тут же его и похоронили, на маленьком кладбище у реки Вагай. Смерть настигла его в дороге...

    Нибур Карстен

    (1723 - 1815)

    Исследователь Аравии. Создал первую карту восточной части Красного моря, первую карту и первое описание Йемена. В Месопотамии первым из европейцев посетил шиитские священные города Эн-Неджеф и Кербелу. Его труд "Описание Аравии" остается непревзойденным и по сей день.

    Карстен Нибур, математик по образованию, в 1760 году переехал на жительство в Данию и в 1761 году возглавил датскую научную экспедицию на Ближний Восток.

    29 октября 1762 года члены научной экспедиции, посланной в Аравию королем Дании, высадились в маленьком порту Эль-Кунфида, на восточном берегу Красного моря. Их было пятеро: профессор Фредерик Кристиан фон Хавен, специалист по восточным языкам; профессор Петер Форскал, швед по происхождению, ученик великого ботаника Линнея, ему были поручены наблюдения, касающиеся естественной истории; врач Кристиан Карл Крамер, он должен был заниматься наблюдениями в области зоологии; Георг Гийом Бауренфейд, художник, ему было поручено зарисовывать образцы, собранные натуралистами, пейзажи, костюмы; и, наконец, Карстен Нибур, инженер, который должен был заниматься всякого рода географическими измерениями. С ними был слуга, швед по происхождению.

    Из этих шести человек, покинувших корабль в октябрьский день 1762 года, в живых остался только один - Нибур.

    По мнению Нибура, его спутники погибли от страшного истощения сил, вызванного слишком большим их нетерпением увидеть страну. Даже жара не останавливала их, и они подвергали себя страшным перегрузкам. Кроме того, они сохраняли европейские привычки: ели слишком много мяса, подолгу наслаждались вечерней прохладой, не остерегаясь воздействия колоссальной разницы в температурах дня и ночи, не обращали внимания на утреннюю росу, от которой берегутся арабы, накрываясь во время сна.

    Нибур же, оставшись один, стал вести образ жизни людей Востока. Это позволило ему сохранить здоровье, а, кроме того, облегчило ему общение с аборигенами.

    У Нибура совершенно отсутствовало чувство собственного превосходства или презрения к окружающим. Например, он оказывал правителю Йемена такую почтительность, которой удостоил бы и собственного монарха.

    Нибур не встретил на своем пути никакой враждебности в отношении к европейцам. "Жители Йемена, - пишет он, - вежливы с иностранцами, и путешествовать там, по крайней мере, в империи имама, можно с такой же свободой и безопасностью, как и в Европе". Но со своей стороны европейцы должны остерегаться обидеть туземца.

    Путешественник упоминает и о "замечательном обычае, которого не найдешь, конечно, ни у какого европейского народа: помогать чужестранцу, стремящемуся говорить на их языке, и никогда не смеяться над ним, если даже объясняется он плохо".

    Сначала все пятеро ученых усердно занялись сбором информации. Из Эль-Кунфиды они отправились в Лохейю, пытаясь себя уверить, что движутся в направлении к Индии, хотя еще долго бродили по окрестным местам. Прежде всего, они посетили большую кофейную ярмарку в Бейт-эль-Факихе. Затем, видя, что их путешествие проходит без всяких трудностей, рискнули разделиться и пошли каждый в свою сторону. Форскал в поисках растений направился к горным отрогам; Нибур решил обследовать прибрежный район - низменную и знойную Тихаму. Другие продвинулись в горы вплоть до Таизза и Забида. С наступлением жаркого сезона они вновь встретились в Бейт-эль-Факихе, а затем вернулись в Моху.

    Там у них возникли серьезные осложнения с таможней. Роясь в их вещах, таможенники нашли сосуды с заспиртованными змеями и назвали путешественников отравителями людей. Пришедший в ярость наместник поклялся тотчас же изгнать их из страны. Багаж был задержан в таможне; те вещи, которые находились у них на квартире, книги и бумаги, были выброшены на улицу. В конце концов, их приютил какой-то горожанин, а один английский купец предложил свою помощь. Наместник сменил гнев на милость, когда доктор Крамер вылечил ему ногу.

    Здоровье же самих участников экспедиции было подорвано тяжелым климатом низинных районов. Первым умер фон Хавен. Тогда остальные решили отправиться из Мохи в Таизз, где был более здоровый, горный климат.

    Однако в этих районах местные жители встретили иностранцев настороженно, и путешественники намеревались вернуться в Моху, когда получили приглашение имама посетить его столицу, и двинулись по направлению к Сане.

    Едва пройдя половину пути, они вынуждены были остановиться в Яриме, так как очень плохо почувствовал себя Форскал. Несколько дней спустя ботаник умер. Маленький отряд продолжал путь через Дамар и Хадафу до самой Саны, куда он прибыл 16 июля.

    Имам принял их так же сердечно, как его предшественник принимал французов. Они могли осмотреть все, что хотели, и особенно интересовались многочисленной еврейской колонией в этом городе.

    Но, чувствуя себя совершенно изнуренными, они через десять дней двинулись в обратный путь в Моху, минуя Бейт-эль-Факих и Забид. Некий английский купец согласился взять их на свое судно, идущее в Индию. Во время путешествия умер Бауренфейд и слуга, а вскоре после прибытия - и Крамер. Нибур остался один.

    Чтобы выполнить до конца свою миссию, он решил вернуться в Аравию, но на этот раз - в Оман. Он высадился в Маскате в январе 1765 года. В этой провинции Нибур не задержался и, следуя советам, полученным от короля, возвратился через Иран, Месопотамию, Кипр и Малую Азию.

    Описание его путешествий впервые было опубликовано в 1772 году. Заметки Форскала о флоре и фауне были изданы Нибуром отдельно в 1775 году.

    Нибур находился в Аравии вместо предусмотренных двух-трех лет только двенадцать месяцев. Сам он осмотрел очень незначительную часть полуострова, более того, ту самую часть, которая лучше всего была известна европейцам, то есть Аравию "Кофейную" - от Мохи до Саны.

    Тем не менее, это путешествие значительно расширило знания об Аравии.

    Нибур путешествовал на осле, одетый на турецкий манер - в тюрбане, в тунике без рукавов поверх льняной рубахи, в туфлях без задников, - и ничем не отличался от сотен других таких же всадников. Кусок ковра служил ему седлом, а в случае необходимости - столом и кроватью. Плащ, которым он укрывался ночью, дорожная фляга с водой, измерительные инструменты компас, часы, квадрант, сделанный для него одним гёттингенским профессором, и подзорная труба для наблюдений за звездами - вот и все его имущество, не считая нескольких книг и документов. Он привык обходиться без всякого комфорта и употреблять в пищу плохой хлеб.

    Нибур не искал встреч с именитыми людьми. Он установил, что люди эти либо не очень много знают, либо не желают делиться своими знаниями с иностранцем. Нибур неплохо изъяснялся по-арабски, так как начал изучать этот язык еще до путешествия, а приехав, договорился с одним маронитом, знавшим итальянский язык, чтобы тот учил его разговорной речи. Он пытался завести знакомство с купцами и учеными и вообще с людьми самыми разнообразными, будь то еврей, бедуин, вероотступник-европеец - неважно кто, лишь бы он был в состоянии отвечать на вопросы. Раввина он расспрашивал о древнееврейских словах, арабского ученого - о мусульманском законодательстве и традиционной астрономии, любого встречного - о местности, обычаях и обо всем на свете. Он сумел извлечь огромную пользу даже из знаний, полученных от одного отступника из Голландии, который увлекался историей царствовавших в то время государей и целые годы посвятил ее восстановлению.

    Чтение "Описания Аравии" дает массу знаний об арабах, их социальных классах, родословных и знати; о религии, оттенках верований, разделяющих мусульман на секты (ортодоксов суннитов, шиитов и зейдитов); о мести, карающейся законом, и о легальном существовании кровной мести - причинах стольких войн между племенами; о пище, жилье, обычае принимать и приветствовать друг друга, есть и одеваться; о свадьбе, кастрации, обрезании, о поэтах и ораторах, так почитаемых арабами, о мусульманских школах и университетах; о принятой хронологии, об астрономии и оккультных науках; о необычайных религиозных обрядах дервишей, о медицине и болезнях. Используя заметки своих спутников, Нибур говорит о продуктах и хозяйстве Аравии: металлах, драгоценных камнях, о деревьях и растениях, о сельском хозяйстве и животных.

    Так как ему показывали множество арабских рукописей, он позаботился о том, чтобы рассказать о различных стилях каллиграфии, и даже составил сравнительную таблицу начертаний. Он заметил и тщательно воспроизвел факсимиле всех виденных им куфических надписей на камнях, а также всех надписей на монетах.

    Однако в центре его внимания оставалась география. Конечно, Нибур не мог дать карту всей Аравии, потому что он прошел со своими измерительными инструментами лишь весьма незначительную ее часть. Но для каждого из пройденных им районов он составил отдельные карты, существенно дополнявшие прежние.

    В тех случаях, когда Нибур не мог нанести на карту какие-то районы полуострова, он не упускал возможности приобрести хоть какие-нибудь знания об их характере и первым представил европейским читателям описание этих районов.

    Лучше всего он был знаком с Йеменом. Нибур описывает как богатые, так и бедные его области, его города, ярмарки, крепости и деревушки. Четыре города дают нам представление о цивилизации Йемена. Это Сана, воспетая поэтами как "город"; Таизз, фигурирующий в стихах как "сад" вследствие соседства с горой Сабер, склоны которой на высоте 2-3 тысячи метров покрыты самой пышной растительностью во всей Аравии; Забид, называемый обычно "школой", так как там находился мусульманский университет, и, наконец, Дамар, получивший название "конь", ибо там разводили самых лучших йеменских лошадей знаменитой арабской породы.

    Нибур впервые дал представление о политической карте Йемена, являвшего собой в то время настоящую мозаику из независимых княжеств. Собственными землями обладал, конечно, и имам, резиденция которого находилась в Сане, но его владения не превышали 48 лье в длину и 20 - в ширину. Кроме столицы в них входили порты Красного моря и часть прибрежного района - Тихамы.

    В Омане он видел только Маскат, но ему известно, что склоны гор там изобилуют всеми видами фруктов, что оттуда экспортируют большое количество фиников, что рыбы там в море - видимо-невидимо Нибур рассказывает историю правящих имамов, говорит о превратностях судьбы этой страны, которую завоевали персы, воспользовавшись междоусобицами соперничавших князей, а потом освободил мужественный и бесстрашный герой.

    В Персидском заливе Нибур встретился с голландцами. Он сообщает историю их водворения на острове Харк, дерзко соседствующем с персидским берегом, и историю их борьбы против Ирана, решившего изгнать голландцев с этого острова. Вдоль всего арабского берега живут одни независимые племена, "и нет среди них ни одного, которое жило бы в мире с другими".

    Остров Бахрейн, в котором, как полагали, насчитывалось 365 городов и деревень, на самом деле имел лишь один укрепленный город и 40-50 деревень. Известность ему приносила добыча жемчуга (известно, что сегодня он знаменит своим "черным золотом" - нефтью). Оттуда Нибур отправляется, наконец, в Хиджаз, прибрежную область Красного моря и область священных городов - Мекки и Медины.

    Центральная Аравия - страна кочующих бедуинов. Там не протекает ни одна река, и воду можно найти только в колодцах. Лучшую часть этой территории занимает Неджд, где есть горы, города и деревни и где правят местные шейхи.

    В 1745 году сын Абд аль-Ваххаба, основателя ваххабизма, пообещал сыну Сауда завоевать Аравию в обмен на обещание последнего всю свою власть и оружие поставить на службу ваххабитам.

    Когда Нибур проезжал по Месопотамии, 20 лет уже минуло с тех пор, как пророк и шейх воевали с целью привести соседние города и бедуинские племена к повиновению. Ибн Сауду и сделать их сторонниками религиозной реформы ибн Абд аль-Ваххаба.

    Нибур показал плачевное состояние священных городов, вызвавшее негодование Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба и побудившее его к проведению реформы. Шериф Мекки, говорит Нибур, не что иное теперь, как временный владыка-мусульмане едва ли видят в нем правоверного суннита. Он извлекает из паломничества значительные доходы. Для законных претендентов на управление городом, число которых достигало трех сотен, власть была предметом бесконечных распрей. Эти враждующие князья не опасались больше вопреки предписаниям Корана разжигать войну даже в пределах священных мест.

    Одна из заслуг Нибура в том, что еще при зарождении ваххабизма он предвидел всю серьезность последствий, которые может вызвать это религиозное движение, и дал об этом Европе реальное представление.

    Через Сирию, Палестину и Кипр он в 1767 году вернулся в Данию.

    В свое время, когда Французская академия получит от отправляющегося в Египет Наполеона поручение организовать и послать вместе с ним экспедицию ученых, труд Нибура послужит эталоном для выполнения этого поручения. Но эталоном станет не только книга Нибура. Ему самому удалось занять такую позицию во взаимоотношениях с арабами, избрать такую линию поведения, которые и поныне могут научить многому.

    В Аравии и Иране, на южное побережье которого он прибыл в январе 1765 года, он особенное внимание уделил развалинам древних городов, в том числе Персеполя, где точно скопировал ряд клинописных надписей. Их изучил в начале XIX века Георг Гротефенд - немецкий ученый, положивший начало дешифровке древнеперсидской клинописи.

    Нибур первым сделал точные астрономические определения многих пунктов Аравийского полуострова и Южного Ирана, составил планы посещенных им крупных городов и карты приморских областей, в частности первые точные карты Красноморского побережья Аравии и всего Йемена. Он дал географическое описание Йемена, которым в Европе пользовались до конца XIX века как наиболее содержательным и полным.

    Макензи Александр

    (1764 - 1820)

    Шотландский купец, агент Северо-Западной пушной компании. В 1789 году исследовал реку Невольничья, Большое Невольничье озеро, открыл реку, горы, низменность и залив, названный его именем, горы Франклин и хребет Ричардсон. В 1792-1794 годах дважды пересек Северную Америку.

    Пятнадцатилетним юношей Александр Макензи оказался в гуще событий, связанных с освоением западных канадских земель. К этому времени многое уже было известно о западе и северо-западе Канады, но еще больше оставалось неизведанным. Торговец мехами Джозеф Фробишер, искатели приключений Александр Хенри и Питер Понд, находившиеся на службе Северо-Западной компании, той самой, куда поступил впоследствии Александр Макензи, совершили ряд открытий, в том числе открыли реку и озеро Атабаска, названные по имени индейского племени, проживающего в тех местах. Далее они не последовали, но вскоре Понд направил людей по реке Невольничьей, продолжающейся на север от озера Атабаска, и им удалось достигнуть юго-восточной части Большого Невольничьего озера.

    Прослужив пять лет в Монреале, Макензи в роли торгового агента попадает в район озера Сент-Клэр, что лежит между великими озерами Эри и Гурон. Через год его посылают в верховья реки Черчилл, а в 1787 году он прибыл к озеру Атабаска, чтобы сменить здесь Питера Понда. Вместе с Александром был его двоюродный брат Родерик Макензи, упросивший взять его с собой в это путешествие. Они провели вместе зиму, и Макензи при участии Понда составил план дальнейшего исследования "реки Кука".

    В 1788 году по поручению Макензи его двоюродный брат Родерик Макензи построил близ устья реки Атабаски форт Чипевайан (в 1804 году перенесенный в устье), где оба перезимовали. 3 июня 1789 года, оставив Родерика временным начальником форта, Александр Макензи выступил с 12 спутниками в речной поход на челнах из березовой коры. Он поставил себе целью выяснить, существовало ли водное сообщение между Большим Невольничьем озером и Северным океаном. Проводником экспедиции стал индеец чипевайан по кличке "Английский вождь", принимавший участие в походе Херна к Северному Ледовитому океану.

    9  июня они достигли Большого Невольничьего озера, почти сплошь покрытого льдом; только у самого берега виднелась узкая полоса чистой воды. Вскоре под дождем и при сильном ветре лед начал разламываться, но так медленно, что для пересечения на челнах понадобилось около двух недель. Еще шесть дней Макензи потратил на поиски дальнейшего пути, северный берег Большого Невольничьего озера очень расчленен, особенно на северо-западе, где река Мариан впадает в длинный и узкий залив Норт-Арм.

    На некоторых картах было показано, что она впадала в Тихий Океан, и есть основания думать, что Макензи разделял эту точку зрения. Он писал в своем дневнике: "было совершенно ясно, что река эта впадает в Великое Северное море". Дойдя до того, что он называл "рубежом" своего путешествия, он записал в свой дневник следующее интересное замечание. "Мои подчиненные не могли в это время не выразить живейшего беспокойства по поводу того, что им приходится возвращаться обратно, так и не достигнув моря, так как именно надежда достигнуть заветной цели поддерживала их в том, чтобы безропотно переносить все лишения во время наших неустанных трудов. Вот уже порядочное время они жили мечтой, что еще несколько дней - и они достигнут Западного моря, и даже теперь при всей трудности нашего положения они объяснили, что готовы следовать за мной, куда бы я их ни повел".

    Лишь 29 июня он нашел могучий поток, вытекающий из западного угла озера на широте "реки Кука" и несущий свои воды на запад. Через несколько дней плавания Макензи встретил три группы индейцев, поведавших ему страшные истории об огромной длине реки, невозможности найти пищу в низовьях, и ему едва удалось уговорить своих проводников не покидать его.

    В 350 километрах от озера река круто повернула на север и вступила в горную область. С левой стороны к ней подходили высоты (горы Макензи), с правой - другие высоты (гор