[Форум "Пикник на опушке"]  [Книги на опушке]  [Фантазия на опушке]  [Проект "Эссе на опушке"]


Константин Владиславович Рыжов

Оглавление

  • ВВЕДЕНИЕ
  • ПРЕДИСЛОВИЕ
  • Князь Олег — Владимир Святой — Андрей Боголюбский — Иван Калита Иван Великий
  •   КНЯЗЬ ОЛЕГ
  •   ВЛАДИМИР СВЯТОЙ
  •   АНДРЕЙ БОГОЛЮБСКИЙ
  •   ИВАН КАЛИТА
  •   ИВАН ВЕЛИКИЙ
  • Владимир Мономах — Александр Невский — Дмитрий Донской
  •   ВЛАДИМИР МОНОМАХ
  •   АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ
  •   ДМИТРИЙ ДОНСКОЙ
  •   СЕРГИЙ РАДОНЕЖСКИЙ
  •   СЕРАФИМ САРОВСКИЙ
  • Андрей Рублев — Карл Брюллов — Илья Репин — Михаил Врубель — Кузьма Петров-Водкин
  •   АНДРЕЙ РУБЛЕВ
  •   КАРЛ БРЮЛЛОВ
  •   ИЛЬЯ РЕПИН
  •   МИХАИЛ ВРУБЕЛЬ
  •   КУЗЬМА ПЕТРОВ-ВОДКИН
  • Строгановы — Демидовы — Морозовы
  •   СТРОГАНОВЫ
  •   ДЕМИДОВЫ
  •   САВВА ТИМОФЕЕВИЧ МОРОЗОВ
  • Иван Грозный — Петр Первый — Иосиф Сталин
  •   ИВАН ГРОЗНЫЙ
  •   ПЕТР ПЕРВЫЙ
  •   ИОСИФ СТАЛИН
  • Иван Федоров — Николай Новиков — Иван Сытин
  •   ИВАН ФЕДОРОВ
  •   НИКОЛАЙ НОВИКОВ
  •   ИВАН СЫТИН
  • Ермак — Степан Разин
  •   ЕРМАК
  •   СТЕПАН РАЗИН
  • Патриарх Гермоген — Патриарх Филарет — Патриарх Никон
  •   ПАТРИАРХ ГЕРМОГЕН
  •   ПАТРИАРХ ФИЛАРЕТ
  •   ПАТРИАРХ НИКОН
  • Кузьма Минин — Дмитрий Пожарский
  •   КУЗЬМА МИНИН И ДМИТРИЙ ПОЖАРСКИЙ
  • Александр Меншиков — Григорий Потемкин — Алексей Аракчеев — Константин Победоносцев — Григорий Распутин
  •   АЛЕКСАНДР МЕНШИКОВ
  •   ГРИГОРИЙ ПОТЕМКИН
  •   АЛЕКСЕЙ АРАКЧЕЕВ
  •   КОНСТАНТИН ПОБЕДОНОСЦЕВ
  •   ГРИГОРИЙ РАСПУТИН
  • Витус Беринг — Фаддей Беллинсгаузен
  •   ВИТУС БЕРИНГ
  •   ФАДДЕЙ БЕЛЛИНСГАУЗЕН
  • Елизавета Петровна — Екатерина II
  •   ЕЛИЗАВЕТА ПЕТРОВНА
  •   ЕКАТЕРИНА ВТОРАЯ
  • Михаил Ломоносов — Николай Лобачевский Дмитрий Менделеев — Иван Павлов - Лев Ландау
  •   МИХАИЛ ЛОМОНОСОВ
  •   НИКОЛАЙ ЛОБАЧЕВСКИЙ
  •   ДМИТРИЙ МЕНДЕЛЕЕВ
  •   ИВАН ПАВЛОВ
  •   ЛЕВ ЛАНДАУ
  • Александр Суворов — Михаил Кутузов Павел Нахимов — Алексей Брусилов Георгий Жуков
  •   АЛЕКСАНДР СУВОРОВ
  •   МИХАИЛ КУТУЗОВ
  •   ПАВЕЛ НАХИМОВ
  •   АЛЕКСЕЙ БРУСИЛОВ
  •   ГЕОРГИЙ ЖУКОВ
  • Александр Радищев — Андрей Сахаров
  •   АЛЕКСАНДР РАДИЩЕВ
  •   АНДРЕЙ САХАРОВ
  • Михаил Сперанский — Петр Столыпин
  •   МИХАИЛ СПЕРАНСКИЙ
  •   ПЕТР СТОЛЫПИН
  • Николай Карамзин — Николай Гоголь Федор Достоевский — Лев Толстой Максим Горький — Михаил Булгаков Михаил Шолохов
  •   НИКОЛАЙ КАРАМЗИН
  •   НИКОЛАЙ ГОГОЛЬ
  •   ФЕДОР ДОСТОЕВСКИЙ
  •   ЛЕВ ТОЛСТОЙ
  •   МАКСИМ ГОРЬКИЙ
  •   МИХАИЛ БУЛГАКОВ
  •   МИХАИЛ ШОЛОХОВ
  • Александр Пушкин — Александр Блок — Сергей Есенин — Владимир Маяковский — Иосиф Бродский
  •   АЛЕКСАНДР ПУШКИН
  •   АЛЕКСАНДР БЛОК
  •   СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
  •   ВЛАДИМИР МАЯКОВСКИЙ
  •   ИОСИФ БРОДСКИЙ
  • Михаил Глинка — Петр Чайковский — Дмитрий Шостакович
  •   МИХАИЛ ГЛИНКА
  •   ПЕТР ЧАЙКОВСКИЙ
  •   ДМИТРИЙ ШОСТАКОВИЧ
  • Александр Второй — Никита Хрущев
  •   АЛЕКСАНДР ВТОРОЙ
  •   НИКИТА ХРУЩЕВ
  • Михаил Бакунин — Георгий Плеханов — Владимир Ленин — Лев Троцкий
  •   МИХАИЛ БАКУНИН
  •   ГЕОРГИЙ ПЛЕХАНОВ
  •   ВЛАДИМИР ЛЕНИН
  •   ЛЕВ ТРОЦКИЙ
  • Владимир Соловьев — Николай Бердяев
  •   ВЛАДИМИР СОЛОВЬЕВ
  •   НИКОЛАЙ БЕРДЯЕВ
  • Константин Станиславский — Сергей Дягилев
  •   КОНСТАНТИН СТАНИСЛАВСКИЙ
  •   СЕРГЕЙ ДЯГИЛЕВ
  • Мария Ермолова — Анна Павлова — Любовь Орлова
  •   МАРИЯ ЕРМОЛОВА
  •   АННА ПАВЛОВА
  •   ЛЮБОВЬ ОРЛОВА
  • Федор Шаляпин — Леонид Утесов — Владимир Высоцкий
  •   ФЕДОР ШАЛЯПИН
  •   ЛЕОНИД УТЕСОВ
  •   ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ
  • Александр Колчак — Нестор Махно — Михаил Тухачевский
  •   АЛЕКСАНДР КОЛЧАК
  •   НЕСТОР МАХНО
  •   МИХАИЛ ТУХАЧЕВСКИЙ
  • Николай Жуковский — Андрей Туполев — Валерий Чкалов
  •   НИКОЛАЙ ЖУКОВСКИЙ
  •   АНДРЕЙ ТУПОЛЕВ
  •   ВАЛЕРИЙ ЧКАЛОВ
  • Константин Циолковский — Сергей Королев — Юрий Гагарин
  •   КОНСТАНТИН ЦИОЛКОВСКИЙ
  •   СЕРГЕЙ КОРОЛЕВ
  •   ЮРИЙ ГАГАРИН
  • Александр Алехин — Лев Яшин
  •   АЛЕКСАНДР АЛЕХИН
  •   ЛЕВ ЯШИН
  • Михаил Кошкин — Михаил Калашников
  •   МИХАИЛ КОШКИН
  •   МИХАИЛ КАЛАШНИКОВ
  • Сергей Бондарчук — Андрей Тарковский
  •   СЕРГЕЙ БОНДАРЧУК
  •   АНДРЕЙ ТАРКОВСКИЙ

    ВВЕДЕНИЕ

    «Правители, законодатели действуют по указанию истории и смотрят на ее листы, как мореплаватели на чертежи морей Мудрость человеческая имеет нужду в опытах, а жизнь кратковременно Должно знать, как искони мятежные страсти волновали гражданское общество и какими способами благотворная власть ума обуздывала их бурное стремление, чтобы учредить порядок, согласить выгоды людей и даровать им возможное на земле счастье. Но и простой гражданин должен читать Историю Она мирит его с несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкновенным явлением во всех веках, утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде бывали подобные, бывали еще ужаснейшие, и Государство не разрушалось, она питает нравственное чувство и праведным судом своим располагает душу к справедливости, которая утверждает наше благо и согласие общества.».

    Н.М. Карамзин «История Государства Российского»

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Представляя на суд читателя собрание жизнеописаний наших великих соотечественников, автор, сознательно избегая подробных предисловий, хотел сделать только одно предуведомление. Главная мысль этой книги очень проста — духовное единство любой нации зиждется на ее исторической памяти, и для того, чтобы это единство состоялось, прошлое следует принимать целиком, ничего из него не вымарывая, ничего в нем не отторгая и не приклеивая никаких ярлыков Ведь наше историческое зрение — это главный инструмент осмысления настоящего. И нет нужды говорить о том, как часто нетерпимость и предвзятость в оценках прошедших событий становятся причиной непонимания и роковых разногласий в восприятии реалий сегодняшнего дня Но мудрость любого народа как раз в том и состоит, чтобы в трудную минуту подняться над всем частным, партийным и ощутить себя как целое Способность эта глубоко присуща русской нации Иначе как бы она могла пережить выпавшие на ее долю неисчислимые невзгоды и испытания и несмотря ни на что оставаться великой?

    Князь Олег — Владимир Святой — Андрей Боголюбский — Иван Калита Иван Великий

    Собрание жизнеописаний великих россиян по справедливости должно открываться биографиями тех деятелей, которые вошли в нашу историю как «собиратели земель» и основоположники государства. Долгим — длиною в шесть веков — и противоречивым был путь формирования России, не легко, не сама собой появилась на свет эта великая страна. Не раз проходила она через горнило распада и разрушения, но всякий раз вновь возрождалась как единое целое.

    КНЯЗЬ ОЛЕГ

    Легендарного князя Олега можно назвать первым русским деятелем общенационального масштаба. Более тридцати лет трудился он над обустройством страны покорял соседние племена, строил города, устанавливал дани, вел успешные войны и заключал договоры. И хотя фигура этого князя сквозь толщу веков представляется нам еще смутной и неясной, мы вполне можем отдать должное его заслугам. Именно он положил первый камень в фундамент русской государственности, и сделал это так добротно и основательно, что страна, им созданная, не захирела, не развалилась при ближайших преемниках, а напротив — стала процветать и шириться с каждым следующим поколением. Именно он далеко прославил русское оружие и заставил соседей — могущественных хазар и гордых византийцев — уважать интересы молодого варварского народа, само имя которого стало известно лишь за полвека до его княжения К сожалению, неполнота и неясность источников не дают современным историкам возможности обрисовать деятельность Олега с такой же исчерпывающей полнотой, как описана была, к примеру, деятельность Карла Великого.

    Да и заслуги его становятся понятны лишь тогда, когда ясно представляешь себе, чем были наша страна и наш народ в первые десятилетия своего существования. Поэтому прежде чем говорить об Олеге, попробуем дать короткий очерк восточнославянского мира, каким он был в середине IX века.

    Еще Геродот, описывая природу Восточно-Европейской равнины, отмечал ее главную достопримечательность — многочисленные и многоводные реки Протекая среди дремучих непроходимых лесов и степей, они издревле служили основными транспортными артериями для местных и окружающих народов Наш первый летописец тоже подчеркивал значение восточноевропейской речной системы, когда говорил о местах расселения главных славянских племен — все они, по его словам, «сидели» по берегам и притокам великих рек Племен этих насчитывалось около десятка.

    На самом западе располагались волыняне или бужане, которые жили на правом берегу Припяти, по Бугу, а также в междуречье Западного Буга и Случи Далее на восток — в междуречье Случи и Днепра — находились земли древлян В низовьях Припяти и на левых ее притоках жили дреговичи Южнее дреговичей и древлян располагались поляне, которым на левобережье Днепра принадлежало междуречье Тетерева и Роси, а на правобережье — низовья Десны Еще южнее селились уличи и тиверцы Их владения в IX веке лежали по Днепру и Роси.

    Вообще, славянские территории в то время уходили в глубь степи гораздо дальше, чем в последующие века, когда здесь установилось господство кочевников. По свидетельству арабских источников, в VIII веке густые поселения славян располагались и на Нижнем Дону, и в Поволжье, и в Приазовских степях, и на Таманском полуострове. На востоке от полян — по Десне и ее притоку Сейму — были земли северян. Выше — по Сожу и его притокам — жили радимичи. Самым восточным славянским племенем были вятичи, освоившие верховья Оки. Севернее радимичей располагались кривичи и словене. Кривичей было три ветви. Одна их часть жила в междуречье Днепра и Западной Двины, другая занимала бассейны реки Великой и восточные берега Псковского озера. Особой, обособленной частью племени были полочане, расселившиеся на Западной Двине. Что касается словен, то их территорией был бассейн озера Ильмень и окрестных рек Волхова, Меты, Ловати и Шелони. Кроме славянских племен большую роль в образовании Русского государства сыграли финские племена чудь (населявшая современную Эстонию), весь (освоившая восточные берега Ладожского озера и земли вокруг Белого озера) и меря (она жила вокруг Ростовского и Плещеева озер). Всякое племя, как свидетельствуют данные археологии, дробилось на несколько обособленных групп — родов, образующих сгустки поселений. Количество этих «гнезд» поселений могло достигать 15. Каждое из них часто отделялось от себе подобных полосой непроходимых лесов шириной от 20 до 100 км. Основным занятием населения было подсечное земледелие, хотя охота и рыболовство продолжали играть очень большую роль. Многочисленные реки были тогда полны рыбы, а в лесах в изобилии водились звери. Земля считалась собственностью рода. Роды в свою очередь делились на семьи. В IX веке восточные славяне еще жили большими семьями, которые состояли как из ячеек из нескольких парных семей. Последним принадлежали отдельные небольшие дома, но хозяйство семьи вели совместное — иначе было не прокормиться. Да и в отношении с внешним миром такая семья, как это видно из позднейших сводов русских законов, выступала сплоченно. Обязанность кровной мести за родича была возложена на каждого домочадца. Брачные отношения хранили множество пережитков первобытной жизни, что определенно засвидетельствовано нашей начальной летописью и позднейшими церковными уставами Владимира и Ярослава. Еще в XI веке речь в них идет о многоженстве, о левирате (когда два брата живут с одной женой), об умыкании невест, о толоке (когда жених похищает невесту и отдает ее «в круговую» своим дружкам). Церковные уставы XII века так же ополчаются против многочисленных пережитков язычества: против многоженства и «умыкания» невест, против «блуда» пасынка с мачехой, свекора со снохой, деверя с ятровью и отчима с падчерицей.

    Но за всем этим явственно проступали уже черты новой жизни. В IX веке у славян появляются города, возникавшие, как правило, в результате слияния нескольких родовых поселков или, как тогда говорили — концов. К каждому городу «тянулась» волость с ее населением. Так, центром словен была Ладога на Волхове, центром полочан — Полоцк. Псковские кривичи имели своим главным городом Изборск, а днепровские — Смоленск. Свой небольшой городок — Киев — был и у полян. Как свидетельствует летопись, он образовался из трех укрепленных поселков, располагавшихся на вершинах холмов на правом берегу Днепра. Вокруг Киева «был бор и лес велик, и ловили там зверей».

    Государственная организация только зарождалась. Наряду с вече — собранием свободных общинников, и советом «старцев» кое-где в середине IX века были уже и князья. Свое княжение, по словам летописца, было у полян, у древлян, у дреговичей, у словен и полочан. С появлением местных княжеских династий происходило разделение военной и гражданской властей. Гражданская власть оставалась (как и раньше) в руках родовых старейшин — старцев русских летописей, а воинская сосредотачивалась в руках князя. К князю переходили также религиозные и судебные функции. Однако последние являются весьма условными, ибо повсеместно господствовало родовое первобытное право. К тому же власть князя была ограничена не только родовыми институтами — советом старцев и вече, но также и его дружиной. Первоначально дружина состояла из друзей князя, его спутников на войне. Потом положение изменилось. Однако в IX веке князь далеко еще не был господином дружинников, а считался лишь первым среди равных. Дружина неразлучно следовала за князем, куда бы он ни направлялся, сопровождала его в походах и при сборе дани. Она же окружала его в обыденной жизни. Обычными и обязательными были пиры князя со своей дружиной. Обо всех важных делах князь совещался с дружиной и не мог идти против ее воли. Численность такой дружины была не очень большой. Поэтому для крупных походов князю приходилось собирать ополчение из свободных общинников. Эти «вой» обладали большой самостоятельностью и иногда даже шли на войну особо от князя под предводительством своих собственных воевод.

    Точно так же князья не имели в ту пору своего крупного земледельческого хозяйства. Источником их богатства была почти исключительно внешняя торговля пушниной, воском и рабами. Поэтому еще в Х веке весь смысл предпринимательской деятельности князей заключался в охоте на пушного зверя, пернатую дичь, добыче воска и меда. Покоренные племена облагались данью, которую собирали во время ежегодного объезда князем своих владений — так называемого полюдья. Феодальные отношения только начинали складываться. Зато рабство было широко распространено. Князья и знать использовали рабов — челядь — как домашнюю прислугу, но в хозяйстве рабский труд применялся незначительно. Большая часть рабов шла на продажу. Считается, что после пушнины самой выгодной статьей экспорта была работорговля.

    Вообще торговля сыграла огромную роль в образовании Русского государства. Реки, протекавшие через территорию расселения восточных славян, принадлежали к разным морским бассейнам. Их верховья и притоки часто почти соприкасались между собой. Используя налаженную систему переволок, купцы легко попадали из одной реки в другую и таким образом могли провести свои корабли из Балтийского в Черное или Каспийское море. С начала IX века налаживается устойчивая торговля прибалтийских стран с Византией и Арабским Востоком. Скупая по дешевке пушнину в северных районах Европы, купец мог потом продать ее в Халифате в тысячу раз дороже и получить огромные барыши. О размахе торговых связей с Востоком в это время говорит тот факт, что в IX веке основной денежной единицей в Прибалтике служил арабский дирхем.

    Торговля с Востоком шла разными путями. Из бурного Ладожского озера (связанного через Неву с Финским заливом Балтийского моря) купцы поднимались вверх по Волхову до озера Ильмень. (В настоящее время на берегах этой реки раскопаны несколько крупных торговых поселений IX века; первое из них по значимости — Ладога.) Ильмень — мелкое озеро с илистым дном и мутной водой. Отсюда по порожистой и быстрой Мете добирались до верховьев Тверцы, перетаскивали в нее корабли и оказывались в волжской речной системе. В Волгу можно было попасть и другим путем: из Ладожского озера вверх по реке Свирь до Онежского озера, затем по Вытегре до верховьев Ковжи. По Ковже поднимались в Белое озеро, из которого брала свое начало Шексна — левый приток Волги. Эта развязка контролировалась из Белоозера, который был центром финского племени весь. От Волги ответвлялось несколько других путей. Важная торговая развязка находилась в районе современного Ярославля и Ростова. По реке Которосли и ее притоку Вексе попадали в озеро Неро, от него по реке Где и ее притоку Саре через волок от ее верховьев проводили корабли в Нерль Клязьменскую. Другой путь пролегал через Нерль Волжскую, озеро Сомино, реку Вексу и Плещееве озеро. Из этого озера можно было легко перетащить суда в Нерль Клязьменскую, из нее попадали в Клязьму, Оку и опять в Волгу. Эту развязку контролировало несколько военных поселений, самым значительным из которых был древний Ростов (бывший главным городом финского племени мери).

    Другой великий торговый путь связывал Балтийское и Черное моря. Он начинался от Ильменя и шел сначала вверх по Ловати, а из нее — волоком в Западную Двину. Из этой реки суда можно было перетащить в Днепр и таким образом оказаться в Черноморском бассейне. Эта важнейшая транспортная развязка контролировалась из Смоленска. Днепровский путь, как можно думать, был открыт только в середине IX века. Он служил в некотором смысле альтернативой волжского пути. К верховьям Днепра можно было попасть из Балтийского моря и другим способом — вверх по Западной Двине мимо Полоцка. Волжская и Днепровская речные системы связывались между собой.

    Кроме того, по притокам Оки можно было попасть в Дон, а потом в Азовское море. Важнейшим центром, контролировавшим эту развязку, был Муром, являвшийся одновременно и главным городом финского племени мурома.

    Волжский путь начал действовать (судя по кладам арабских монет) уже в конце VIII века. Спускаясь вниз по Волге через земли мери и муромы, купцы попадали в Булгарию — государство волжских болгар, а потом в Хазарский каганат, которому принадлежали низовья Волги и Дона. В ту пору Хазария была наиболее сильным государством региона. Вплоть до 30-х гг. VIII века ее центр располагался на Северном Кавказе. Вытесненные оттуда арабами, хазары откочевали в низовья Волги, где возникла их новая столица — Итиль. В начале IX века они приняли иудейство. Кочевья хазар были ограничены Волгой, Доном, Манычем и Каспийским морем. Впрочем, подвластные им племена проживали и гораздо севернее. По свидетельству летописи, дань хазарам платила часть восточнославянских племен: поляне, северяне, вятичи и радимичи.? В первой трети IX века важное Значение в торговле с Халифатом стали играть некие загадочные «русские купцы». Арабские источники сохранили о них очень живые воспоминания. Наша летопись в начальной ее части также много говорит о варягах и варяжском народе Русь. Эти сообщения породили колоссальную литературу и возбудили многовековой спор между различными группами историков о роли варягов в образовании Древнерусского государства. Хотя очень многое свидетельствует о том, что варяги и первоначальная Русь были скандинавами, все же прямо отождествить их с каким-нибудь северным народом (например, шведами) трудно. Если русы и были, как считают некоторые исследователи, выходцами с побережья Roslagen в Швеции, то до своего появления у восточных славян они уже успели достаточно долгое время прожить среди народов южной Прибалтики и не только приобрели свои, только им свойственные специфические черты, но и обзавелись собственным (притом финским по своей форме) именем русь, под которым и вошли в наши летописи. Откуда именно Русь совершала свои далекие экспедиции и смелые набеги на восточнославянские племена, остается загадкой. Вообще создается впечатление, что она была гораздо лучше известна на Востоке, чем в Европе.

    По крайней мере, почти всеми нашими сведениями об этом народе мы обязаны арабам. (Заметим, впрочем, что в первых книгах «Датской истории» Саксона Грамматика, повествующих о событиях VII–VIII веков, много говорится о могущественной и воинственной Руси, расположенной в западной Эстонии, в землях летописной чуди. Хотя эта часть «Истории» справедливо считается фантастической и совершенно недостоверной, любопытно само размещение Руси в этом регионе, перекликающееся как с нашей летописью, так и с арабскими свидетельствами.) Что же нам известно об этой первоначальной руси? Путешественник Ибн Якуб пишет, что русы — островитяне и живут по соседству с волжскими булгарами. Язык их славянский. Это многочисленное племя. Они искусные и могущественные мореходы. По словам другого араба, Ибн Русте, страна Руссов находится на острове. Остров этот имеет протяженность в три дня, покрыт лесами и болотами. У них есть царь, называемый хаканом. Русы нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, уводят в Хазарию или Булгар и там продают. Сами они не имеют ни деревень, ни пашен й питаются лишь тем, что привозят из земли славян. Единственное их занятие — торговля соболями, белками и прочими мехами. Эти русы очень воинственны. Когда у какого-нибудь руса рождался сын, то отец дарил новорожденному обнаженный меч, клал его перед ребенком и говорил: «Я не оставляю тебе в наследство никакого имущества, и нет у тебя ничего, кроме того, что приобретешь этим мечом». Напав на другой народ, русы совершенно разоряли его; побежденных они грабили и обращали в рабство. Все свои походы они предпринимали на лодках.

    Если один рус имел с другим ссору, свидетельствует Ибн Русте, они судились перед князем, и когда князь произносил приговор, его приказание исполнялось. Если же одна из сторон была недовольна решением князя, князь приказывал противникам решить дело оружием. К этому бою являлись родственники обоих бойцов и присутствовали при нем. Противники приступали к поединку, и тот, кто одерживал победу, выигрывал дело. Большую роль у них играли гадатели, и некоторые из них властвовали над князьями, как будто они начальники Руси. Иногда они требовали у людей вещи, какие вздумается, жен, мужей, коней в жертву Творцу, и такому поведению гадателей должно было повиноваться безусловно. Гадатель брал человека или животное, накладывал ему петлю на шею, вешал жертву на дерево, ждал, пока она испустит дух, и говорил потом, что эта жертва богу.

    По словам Ибн Фадлана, мужчины у руссов носили грубую одежду, которую они надевали на один бок, оставляя одну руку свободной. Носили они также широкие штаны, причем на каждую пару употребляли по сто локтей материи. Надевши эти штаны, они собирали складки у колен и крепко подвязывали их там. Их женщины носили привязанный на груди маленький ящичек из железа, меди, серебра или золота, смотря по состоянию мужа. На шею они надевали золотые и серебряные цепи (монисто). Каждый раз, когда муж становился богаче на десять тысяч дирхем, он дарил своей жене новую цепь.

    Величайшее их украшение заключалось в зеленых стеклянных бусах.

    Каждый рус всегда имел при себе топор, нож и меч; без этого оружия их никогда нельзя было видеть. Они всегда оставались вооруженными, потому что мало верили друг другу и потому что коварство между ними было весьма обыкновенно: если один приобретал собственность, то, как бы ни была мала ее ценность, родной брат или товарищ тотчас начинали завидовать ему и выжидали только случая убить или ограбить его.

    Когда умирал выдающийся человек, ему устраивали гробницу в виде большого дома. Вместе с умершим в ту же гробницу клали платья, а также золотые браслеты, которые он носил, затем съестные припасы и сосуды с напитками и деньгами. Наконец, в могилу клали живьем любимую жену умершего, запирали вход, и жена таким образом умирала.

    Из всех свидетельств о руси можно заключить, что война и торговля играли в их жизни главную роль. Уже в начале IX века русы были хорошо известны в Булгаре, Хазарии и на Каспийском море. Через несколько десятилетий они появляются на Дону, на Азовском, а затем и на Черном море. О жестоком опустошении русью византийских берегов в первой трети IX века сообщает греческий автор «Жития Георгия Амастридского». Можно предположить, что после этого первого набега русь не покинула берега Черного моря и обрела здесь постоянное местопребывание. Само это море вскоре стало называться Русским. Арабские авторы вплоть до середины Х века пишут о походах причерноморской руси на Каспий и в Закавказье. По их словам, русь имела в Причерноморье свой большой город Руссию. Точное местонахождение этой южной Руси, также как и северной, неизвестно. Можно, впрочем, с большой долей вероятности предполагать, что русам уже тогда принадлежали Таманский полуостров (там в дальнейшем находилось самое южное из русских княжеств — Тмутаракань), а в Крыму — город Керчь, который как раз и назывался Руссией.

    На западе тоже появляются известия о руси. В Вертинских анналах под 839 г. встречается сообщение о посольстве к франкскому императору Людовику Благочестивому от византийского императора Феофила. Среди послов, пишет хронист, оказалось несколько человек, «которые говорили, что их народ зовут рос, и которых их царь хакан отправил к Феофилу ради дружбы».

    Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что эти росы принадлежат к народности свеонов (шведов).

    Таким образом, к середине IX века народ русь был уже известен во всех частях Европы. А что сообщают о нем славянские источники? В недатированной части «Повести временных лет» русь отнесена к числу «варяжских» (то есть, надо полагать, скандинавских) народов и при перечислении помещена рядом с чудью. История складывания Древнерусского государства по летописным источникам распадается на несколько этапов. На первом варяги жили еще где-то за пределами восточнославянского мира, но уже имели значительное влияние на его жизнь. Под 859 г. (дата эта, впрочем, скорее всего недостоверна, и речь идет о более ранних событиях) помещено известие о том, что «варяги из заморья» взяли дань с чуди, словен, мери, веси и кривичей, а хазары тогда же собрали ее с полян, северян и вятичей. Это событие является как бы исходной точкой русской истории и характеризует ту ситуацию, которая сложилась к середине столетия: единого государства нет, каждое племя живет само по себе, причем северные племена платят дань варягам, а южные — хазарам.

    Далее, под 862 г. другое известие: «Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе:

    «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву». И пошли за море к варягам, к руси… Сказали руси чудь, словени, кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший Рюрик в Ладоге, а другой, Синеус, — на Белоозере, а третий, Трувор, — в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля».

    Из дальнейшего описания видно, что главной заботой первых русских князей было овладеть всеми транспортными развязками на великом Волжском пути.

    Когда умерли Синеус и Трувор, Рюрик занял их города, а затем присоединил к своим владениям также Полоцк, Ростов и Муром. Оставив Ладогу, он поднялся вверх по Волхову к самому Ильменю и здесь основал свою новую столицу — Новгород. Находясь на пересечении Волжского и Днепровского речных путей, этот город вскоре сделался важнейшим русским центром. Тогда же русь стала искать более короткий путь в Черное море. Двое варягов — Аскольд и Дир — с отрядом из своих родичей спустились вниз по Днепру до земли полян. Место им понравилось — они освободили местных жителей от хазарской дани и сели княжить в Киеве. Собрав у себя множество варягов, они совершили большой поход к византийской столице Константинополю и жестоко разграбили его окрестности. (По византийским источникам этот поход относится к 860 г.) При жизни Рюрика новгородская русь не проявляла интереса к Днепровскому пути. Но в 879 г. Рюрик умер, оставив малолетнего сына Игоря. Власть в Новгороде принял Олег. При нем начался третий, самый замечательный этап складывания Древнерусского государства.

    Олег был родственником Рюрика и Игоря, но летописец не уточняет, в каком свойстве. Три года он провел в своей северной вотчине, а в 882 г., взяв с собою много воинов: варягов, чудь, словен, мерю, весь и кривичей, выступил в поход против южных племен. Придя к Смоленску, он принял власть в городе и посадил в нем своих мужей; оттуда отправился вниз по Днепру, взял Любеч и также посадил своих мужей; наконец пришел к Киевским горам и узнал, что тут княжат Аскольд и Дир, бывшие прежде боярами Рюрика. Олег спрятал часть своих воинов в ладьях, других оставил позади, а сам подошел к горам, неся ребенка Игоря. Аскольду и Диру он послал сказать, что-де «мы купцы, идем к грекам от Олега и княжича Игоря. Придите к нам, родичам своим». Аскольд и Дир поверили и вышли ему навстречу. Тут все спрятанные воины выскочили из ладей и окружили их. Олег сказал: «Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода». А когда вынесли Игоря, добавил:

    «Вот он, сын Рюрика». После этого его люди убили Аскольда и Дира, отнесли их на гору и похоронили. Олег же сел княжить в Киеве и сказал: «Да будет Киев матерью городам русским». И были у него варяги и славяне, и прочие, прозвавшиеся русью. (Поляне, по свидетельству летописи, одни из первых сменили свою прежнее имя и стали именовать себя русью.) Вслед за тем Олег начал строить города и установил дани славянам, и кривичам, и мери. В 883 г. он начал воевать против древлян и, покорив их, брал с них дань по черной кунице. В 884 г. Олег отправился на северян и победил их, возложил на них легкую дань и не позволил им платить дань хазарам, говоря: «Я враг их, и вам платить незачем». В 885 г. Олег послал к радимичам, спрашивая: «Кому даете дань?» Они же ответили; «Хазарам». Олег велел сказать: «Не давайте хазарам, но платите мне». И те дали ему такую же дань, какую раньше платили хазарам. После этого Олег стал властвовать над полянами, древлянами, северянами и радимичами, а с уличами и тиверцами воевал.

    Так в нескольких строчках описывает наша летопись образование Древнерусской державы. Эта огромная страна, впрочем, очень мало напоминала государство в современном смысле этого слова. Русь не имела четких границ и не знала единых законов. Киевский князь осуществлял свою власть только в нескольких узловых пунктах, контролировавших торговые пути. Он также собирал дань с подчиненных славянских и неславянских племен. Уплата этой дани, а также сам факт признания верховной власти Киева составляли в то время все существо государственной власти. Как уже отмечалось, дань собиралась во время полюдья. Византийский император Константин Багрянородный, правивший в Х веке, так описывал этот интересный обычай руси: «Когда наступает ноябрь месяц, князь их тотчас выходит со всеми русами из Киева и отправляется в полюдье, то есть в круговой объезд, а именно в славянские земли вервианов (древлян), дрегувитов (дреговичей), кривичей, севериев (северян) и остальных славян, платящих дань русам. Прокармливаясь там в течение целой зимы, они в апреле месяце, когда растает лед на реке Днепре, вновь возвращаются в Киев».

    Собранную дань (прежде всего пушнину) необходимо было реализовать в соседних странах — Халифате и Византии. Для этого строилось большое количество кораблей-однодревок. «Однодревки, — пишет далее Константин, ~ приходят из Новгорода, Смоленска, Чернигова и из Вышгорода и собираются в киевской крепости, называемой Самватас. Данники их славяне рубят однодревки в своих городах в зимнюю пору и, обделав их, с открытием времени плавания, когда лед растает, вводят их в реку Днепр и отвозят в Киев, вытаскивают лодки на берег и продают русам. Русы покупают лишь самые колоды, расснащивают старые однодревки, берут из них весла, уключины и прочие части и оснащают новые. В июне месяце они двигаются в путь». Затем Константин детально описывает путь русов до самого Константинополя. Все эти подробности, повторяю, относятся к Х веку, но едва ли во времена Олега обычаи правившей в Киеве руси сильно отличались от более поздних.

    Снаряжая каждый год большие торговые экспедиции в Константинополь, русь получала от этой торговли немалую прибыль и была кровно заинтересована в ее развитии. Однако зная буйный и неуживчивый нрав этого народа, нетрудно представить, сколько проблем имели византийцы с русскими купцами. Ежегодный наплыв в столицу тысяч купцов-варваров имел для них много неудобств. Отсюда исходило желание ограничить и стеснить русскую торговлю. Быть может, если бы эти ограничительные меры были направлены против частных лиц, они бы достигли цели. Но мы видели, что для Руси торговля была делом государственным, поэтому и ответ на действия византийских властей был дан на государственном уровне.

    «В год 6415 (то есть в 907 по современному исчислению), — пишет летописец, — пошел Олег на греков, оставив Игоря в Киеве; взял же с собою множество варягов, и славян, и чудь, и кривичей, и мерю, и древлян, и радимичей, и полян, и северян, и вятичей, и хорватов, и дулебов, и тивирцев, известных как толмачи… И с этими всеми пошел Олег на конях и в кораблях; и было кораблей числом 2000. И пришел к Царьграду (Константинополю); греки же замкнули Суд (то есть перекрыли толстой цепью городскую гавань), а город затворили. И вышел Олег на берег, и начал воевать. Много убийств сотворили русские в окрестностях города грекам: разбили множество палат и пожгли все церкви. А тех, кого захватили в плен, одних посекли, других мучили, иных же застрелили, а некоторых побросали в море, и много другого зла сделали русские грекам, как обычно поступают враги. И повелел Олег своим воинам сделать колеса и поставить на них корабли. И с попутным ветром подняли они паруса, и пошли со стороны поля к городу. Греки же, увидав это, испугались и сказали через послов Олегу; «Не губи города, дадим тебе дани, какой захочешь»… И приказал Олег дать дани на 2000 кораблей по 12 гривен на человека, а было в каждом корабле по 40 мужей. И согласились на это греки, и стали просить мира, чтобы не воевал он Греческой земли. Олег же, немного отойдя от столицы, начал переговоры о мире с греческими царями.»

    Переговоры эти были успешны: кроме требуемой дани по 12 гривен на каждого русского воина, греки уплатили особую дань русским городам: Киеву, Чернигову, Переславлю, Полоцку, Ростову, Любечу и другим, где сидели великие князья, подвластные Олегу. Не была забыта и главная цель похода — отмена ограничений на русскую торговлю. Олег требовал, чтобы русь, приходящая в Константинополь, брала съестных припасов (месячину), сколько хочет; причем купцы могли брать съестные припасы в продолжение шести месяцев — хлеб, вино, мясо, рыбу, овощи; могли мыться в бане, сколько хотят, а при возвращении домой могли брать у греческого царя на дорогу съестное, якоря, канаты, паруса и все необходимое. Уступая в этом пункте, византийские императоры постарались со своей стороны ввести торговлю с русью в известные рамки: они установили, что русские, пришедшие не для торговли, не могли требовать месячины; князь должен был запретить своим русским грабить села в греческой стране; русские, пришедшие в Константинополь, могли жить только в одном квартале — у монастыря святого Мамы, а не по всему городу, как прежде. Причем императорские чиновники должны были переписать их имена и только после этого давать им месячину. Входить в столицу русские купцы могли отныне только через одни ворота, без оружия, под присмотром императорских чиновников и не более, чем по 50 человек.

    При соблюдении всех этих условий императоры обещали не чинить русским купцам никаких препятствий и не брать с них пошлины.

    Завершив войну выгодным миром, Олег со славой возвратился в Киев, везя с собой, по словам летописца, «золото, и паволоки (род парчи), и плоды, и вино, и всякое узорчье». Поход этот создал ему огромную популярность в глазах не только руси, но и славян, которые прозвали своего князя Вещим.

    Современный историк, однако, должен с большой осторожностью относиться ко всем вышеприведенным рассказам русской летописи, так как греческие хроники ни единым словом не упоминают об этом большом походе.

    О смерти Олега летописец сообщает следующую легенду. «Как-то Олег спросил волхвов и кудесников: «От чего я умру?» И сказал ему один кудесник:

    «Князь! От коня твоего любимого, на котором ты ездишь, — от него тебе умереть!» Эти слова запали в душу Олегу, и он сказал: «Никогда не сяду на него, и не увижу его больше». И повелел кормить коня и не водить к нему, и прожил несколько лет, не видя его. Но на пятый год после возвращения из Греции, Олег вспомнил о коне и спросил у старейшин и конюхов: «Где коньмой, которого я приказал кормить и беречь?» Те же отвечали: «Умер». Олег посмеялся над предсказанием кудесника, сказав: «Не право говорят волхвы, но все то ложь. Конь умер, а я жив». Он захотел увидеть останки своего былого товарища и приехал на то место, где лежали его голые кости и череп. И когда слез с коня, то опять посмеялся и сказал: «От этого ли черепа должен я принять смерть?» — и ступил он ногою на череп, и выползла из черепа змея и ужалила его в ногу. И от того разболелся и умер Олег, и принял после него власть Игорь». Произошло это в 912 г.

    Приведенный рассказ не единственный в русских летописях. Есть и другая версия, согласно которой Олег, передав власть Игорю, провел свои последние годы на севере; могила его будто бы находилась в Ладоге. Современные археологические раскопки в Ладоге дают основание предполагать, что именно при Олеге в этом городе была возведена каменная крепость — одна из древнейших на Руси.

    ВЛАДИМИР СВЯТОЙ

    Не многие деятели нашей истории могут сравниться по значению с Владимиром Святым. Его правление ознаменовалось множеством важных преобразований, глубоко повлиявших на все дальнейшее течение русской жизни. Он крестил Русь и ввел ее в семью цивилизованных народов, в которой она с самого начала заняла далеко не последнее место. Он достойным образом завершил начатое Олегом дело собирания восточнославянских племен под рукой киевского князя и закончил оформление русской государственности. Радея о могуществе и безопасности страны, он предпринял целый ряд успешных боевых походов и сумел разрешить одну из важнейших национальных задач того времени — создал на южных границах мощный оборонительный рубеж против кочевников. Сделанное им было так важно и значительно, что без преувеличения можно сказать — с княжения Владимира началась одна из самых блестящих эпох в истории нашего народа.

    Все это, однако, явилось не сразу. Жизненный путь Владимира не был усыпан розами, и судьба не всегда была к нему благосклонна. Многое, в том числе и великокняжеский стол, ему пришлось добывать мечом, поскольку его рождение не давало на это прав. Говоря о происхождении нашего героя, митрополит Иларион веком позже писал «Сей славный Владимир от славных родителей, благородный — от благородных». Дедом Владимира был легендарный Игорь Рюрикович, бабкой — знаменитая в русской истории княгиняхристианка Ольга, а отцом — доблестный и воинственный князь Святослав, прославившийся упорной войной с византийским императором Иоанном Цимисхием. Но по матери род Владимира далеко не был таким блестящим По свидетельству летописца, Святослав прижил его от рабыни, ключницы Малуши. Не раз, особенно в детстве и юности, Владимира корили рабским происхождением и называли «робичичем». Да и первые годы его жизни прошли, по некоторым известиям, не в стольном Киеве, где воспитывались его старшие братья Ярополк и Олег, а в неком селе Будутина весь, куда сослала его мать Впрочем, опала (если она и была) продолжалась недолго, и к 969 г. Владимир с дядей Добрыней (братом Малуши) уже жил в столице, вместе со всем княжеским семейством.

    Этот год оказался переломным в его жизни. Святослав, только что схоронивший мать и собиравшийся в новый длительный поход в Болгарию, посадил Ярополка князем в Киеве, а другого сына — Олега — князем у древлян.

    Владимиру он, похоже, не готовил никакой волости, но как раз в то время в Киев пришли просить себе князя новгородцы. Узнав, что старшие сыновья Святослава уже получили свои столы, они сказали: «Если не пойдете к нам, то сами добудем себе князя». Святослав спросил: «Но кто пойдет к вам?» и стал уговариваться о том со старшими сыновьями. Однако те отказались. Тогда Добрыня сказал новгородцам: «Просите Владимира». Новгородцы стали просить Владимира, и Святослав согласился с тем, чтобы он был у них князем. В тот же год Владимир отправился вместе с Добрыней в Новгород, а Святослав отплыл в Болгарию. Из этого похода он уже не вернулся, так как в 972 г. погиб на Днепровских порогах. После его смерти сыновья стали править Русью, сидя каждый в своем городе. Владимир был еще мал годами, и всеми делами за него распоряжался Добрыня.

    Братья не долго прожили в мире. В 975 г. Ярополк поссорился с братом Олегом и через два года пошел на него войной. Олег погиб в бою, а Ярополк захватил его волость. Когда Владимир в Новгороде услыхал, что Ярополк убил Олега, то испугался и бежал за море. Ярополк же посадил своих посадников в Новгороде и овладел всей Русской землею. Однако в следующем, 978 г., Владимир вернулся в Новгород вместе с варяжской дружиной, изгнал посадников Ярополка и пошел войной на своего брата. Но прежде чем напасть на Киев, новгородцы захватили Полоцк.

    В Полоцке тогда сидел варяг Рогволод, пришедший из-за моря и утвердивший свою власть среди полочан. По свидетельству летописи, поводом к войне послужили следующие обстоятельства: Добрыня стал сватать Владимиру Рогнеду, дочку Рогволода. Рогволод спросил у нее: «Хочешь пойти за Владимира?» Но Рогнеда надменно отвечала. «Не хочу разуть робичича. За Ярополка хочу». Владимир прослышал об этом ответе и сильно разгневался, так как обидно ему было от того, что его назвали робичичем. Добрыня же, распалясь яростью, собрал воинов и пошел на Полоцк. В битве Рогволод был побежден и затворился в городе. Новгородцы, подступив к Полоцку, взяли его и захватили варяжского князя с женой и его дочерью. Добрыня, насмехаясь над Рогнедой, нарек ее саму рабыней и велел Владимиру обесчестить ее на глазах отца и матери. Вслед за тем Рогволод был убит, а Рогнеда сделалась женой Владимира и родила ему сына Ярослава.

    Закончив с успехом одну войну, Владимир немедленно приступил ко второй. С большим войском он осадил Киев, а Ярополк заперся в городе вместе со своим воеводой Блудом. Когда осада затянулась, Владимир стал тайно сноситься с Блудом, говоря ему: «Будь мне другом. Если убью брата моего, то буду почитать тебя как отца, и честь большую получишь от меня; не я ведь начал убивать братьев, но он. Я же, убоявшись этого, выступил против него».

    Блуд сказал послам Владимировым: «Буду с князем вашим в любви и дружбе».

    После этого он стал говорить Ярополку: «Узнал я, что киевляне пересылаются с Владимиром и говорят ему: «Приступай к городу, передадим-де тебе Ярополка». Бежим же из города». Ярополк послушался его и, выбежав из Киева, затворился в городе Родне, который был расположен в устье реки Роси. Владимир вошел в Киев, а после осадил Ярополка в Родне. Среди осажденных вскоре начался жестокий голод. И Блуд сказал Ярополку: «Видишь, сколько воинов у брата твоего. Нам ли их победить? Заключай мир с братом». Ярополк отвечал: «Пусть будет так». Блуд же послал к Владимиру со словами: «Сбылась мысль твоя, приведу к тебе Ярополка, приготовься убить его». Владимир, услышав это, вошел в отчий терем и сел там с воинами и своей дружиной. И вот, когда Ярополк пришел к Владимиру и входил в двери, два варяга подняли его мечами под пазуху. Блуд тем временем затворил двери и не дал войти своим.

    Так был убит Ярополк, и с этого времени Владимир стал княжить в Киеве один.

    В это время, по свидетельству летописи, он был одержим вожделением и ненасытен в блуде: имел связи со многими замужними женщинами и девушками. Среди прочих Владимир взял в жены вдову своего брата Ярополка. Она была гречанкой, приведенной из Византии Святославом. Когда Владимир сошелся с ней, она была уже беременна от Ярополка, а после родила сына Святополка. Рогнеду Владимир поселил на Лыбеде, где находилось село Предславино, от нее он имел четырех сыновей: Ярослава, Изяслава, Мстислава и Всеволода, а также двух дочерей. Кроме Рогнеды и гречанки Владимир имел еще трех законных жен и 800 наложниц: 300 было у него в Вышгороде, 300 — в Белгороде и 200 — в селе Берестове.

    Впрочем, не только любовью, но и войной занимался он в это время, совершив за первые восемь лет своего самостоятельного правления несколько больших походов. Первый из них, происходивший предположительно в 979 г., был обращен на запад в земли летописных волынян, живших в верховьях Западного Буга, к их главному городу Червеню. «Пошел Владимир на поляков и захватил города их Перемышль и Червен, а также другие города в земле волынян», — сообщает со своей обычной лаконичностью летописец. В 981 г. последовал новый поход — против вятичей. Покорив их, Владимир в следующем году вновь был вынужден идти на восток — подавлять восстание «заратившихся» вятичей. Под 983 г. в летописи помещено краткое известие о войне против литовского племени ятвягов, которое обитало между реками Неманом и Нарев. В 984 г. княжеский воевода Волчий Хвост покорил последнее оставшееся еще независимым приднепровское племя — радимичей. А в 985 г. сам Владимир ходил против волжских болгар и победил их в бою. Наконец, в 992 г. он подчинил хорватов, которые жили в междуречье верхнего Днестра и Прута. В результате этих войн все восточнославянские племена покорились киевскому князю — Древнерусское государство достигло своих предельных границ.

    Эпоху, в которую пришлось править Владимиру, можно назвать переломной. Один за другим отрекались от язычества и принимали христианство славянские народы — соседи Руси. Сам Владимир всю жизнь остро интересовался религиозными вопросами. По словам летописца, утвердившись у власти, он поставил на холме в Киеве за теремным двором кумиры богам: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, затем Хорса, Даждьбога, Стрибога, Симаргла и Молошь. «И приносили киевляне им жертвы, называя их богами, и приводили к ним своих сыновей и дочерей, и осквернялась кровью земля русская и холм тот». Однако увлечение Владимира языческой религией продолжалось недолго. В 986 г. приходили в Киев посольства от разных народов, призывавших Русь обратиться в их веру. Сперва пришли болгары и хвалили своего Магомета, потом иноземцы из Рима от папы проповедовали католическую веру, а хазарские евреи после них — иудейство.

    Последним прибыл проповедник, присланный из Византии, и стал он рассказывать Владимиру о православии, и слушал его Владимир со всем вниманием. Под конец грек показал князю занавес, на котором написано было судилище Господне. Направо указал ему на праведников, в веселии идущих в рай, а налево — грешников, идущих на мучение. Владимир же, вздохнув, сказал: «Хорошо тем, кто справа, и плохо тем, кто слева». «Если хочешь с праведными справа стать, то крестись», — сказал грек. Владимир же отвечал: «Подожду еще немного», желая разузнать подробнее о всех верах.

    В 987 г. князь созвал своих бояр и старцев градских и сказал им: «Приходили ко мне болгары, говоря: «Прими закон наш». Затем приходили немцы и хвалили закон свой. Затем пришли евреи. После же всех пришли греки, браня все законы, а свой восхваляя, и много говорили, рассказывая мне о начале мира и о бытии всего. Мудрено говорят они и чудесно слушать их. Рассказывали они и о другом свете. Если кто, говорят, перейдет в нашу веру, то, умерев, снова воскреснет и не умереть ему во веки, если же в ином законе будет, то на том свете гореть ему в огне. Что же вы мне посоветуете? Как им ответить?» Бояре и старцы сказали: «Знай, князь, что своего никто не бранит, но всегда хвалит. Если хочешь обо всем разузнать, то пошли от себя мужей посмотреть, кто и как служит Богу». Эта речь понравилась князю и всем людям.

    Избрали десять мужей, славных и умных, и сказали им: «Идите сперва к болгарам и испытайте веру их». Они отправились и, придя к ним, наблюдали их скверные дела и поклонение в мечети. Когда вернулись послы в землю свою, сказал им Владимир: «Идите еще к немцам, высмотрите и у них все, а оттуда идите в греческую землю». Послы пришли к немцам, увидели службу их церковную, а затем пошли в Царьград. Когда же они вернулись, созвал князь Владимир бояр своих и старцев и сказал им: «Вот, пришли посланные нами мужи, послушаем обо всем, бывшем с ними». И обратился к послам: «Говорите перед дружиной». Те же стали говорить так: «Ходили мы к болгарам, смотрели, как они молятся в мечети. Стоят они там без пояса; сделав поклон, сидят и глядят туда и сюда, как бешеные. И нет в них веселья, только печаль и смрад великий. Не добр закон их. И пришли мы к немцам, и видели в храмах их различную службу, но красоты не видели никакой. И пришли мы в греческую землю, и ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали — на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой. И не знаем, как и рассказать об этом. Знаем мы только, что пребывает там Бог с людьми, и Служба их лучше, чем во всех других странах. Не можем мы забыть красоты той, ибо каждый человек, если вкусит сладкого, не возьмет потом горького: так и мы не можем уже здесь пребывать в язычестве». Выслушав послов, Владимир обратился за советом к боярам, и те сказали: «Если бы плох был закон греческий, то не приняла бы его бабка твоя Ольга, а была она мудрейшая из всех людей». И спросил Владимир: «Где примем крещение?»

    Они же сказали: «Где тебе любо».

    Так повествует наш летописец о причинах, подвигнувших Владимира к принятию христианства. Все эти рассказы о выборе вер имеют, на первый взгляд, фольклорный характер, однако нечто подобное, видимо, происходило в действительности. Так, араб Марвази, писавший в XII веке, имел смутные сведения о посольстве Владимира к владетелю Хорезма. Посольство это приходило с определенной целью — собрать сведения о мусульманской вере. Об этом же писал в XIII веке перс ал-Ауфи. То есть Русь в Х веке действительно стояла на неком распутье, и выбор Владимира предопределил ее дальнейшую судьбу на много веков вперед — Русь примкнула к христианскому, а не мусульманскому миру и из двух направлений христианства избрала православие.

    Позднейшие историки потратили много сил, стараясь добыть дополнительные сведения, подтверждающие или поправляющие летописный рассказ. Однако история цепко хранит свои тайны, и в настоящий момент мы знаем о крещение Владимира — главном, поворотном событии не только в его личной жизни, но и в жизни всего Русского государства — очень мало. Византийские историки ни единым словом не упомянули о нем, а русские источники содержат крайне противоречивые сведения.

    Так, мы не знаем точно, когда и где принял христианство сам Владимир.

    Очевидно, крещение его совершилось скромно, и есть серьезное основание думать, что на первых порах оно было скрыто от широких народных масс. Это необходимо допустить ввиду смутного и сбивчивого представления об этом акте современников. Например, в летописи читаем: «Не знающие истины говорят, что крестился Владимир в Киеве, иные же говорят — в Василеве, а другие по-иному скажут…» Так сильно разноголосили между собой по этому важному вопросу уже ближайшие потомки. Если этот факт остался неизвестным для них, то, естественно, он должен был остаться тайною и для следующих поколений. Ближайшие по времени к Владимиру писатели — его первый жизнеописатель Иаков и митрополит Иларион — нашли нужным умолчать об этом, несомненно, интересующем всех обстоятельстве. Только позже возникла легенда о том, что Владимир крестился в Крыму, в византийском городе Херсонесе (Корсуни наших летописей). Эта легенда попала и в летописи.

    Сейчас принято считать, что крещение Владимира было следствием не только внутренних, но и внешних обстоятельств и что события русской истории теснейшим образом переплелись с событиями истории византийской. В сентябре 987 г. против законных византийских императоров Василия II и Константина VIII поднял восстание в Малой Азии полководец Варда Фока. Размах этого мятежа сильно напугал императора Василия. В конце 987 г. он обратился за помощью к Владимиру (Русь со времен Святослава считалась официальной союзницей империи). Между двумя правительствами начался дипломатический торг, подробности которого нам известны лишь в общих чертах. Владимир соглашался оказать требуемую помощь, но взамен просил в жены Анну, сестру Василия. Ввиду тяжелой безвыходной ситуации император принял его сватовство, однако выставил непременное условие — правитель Руси должен был принять крещение. Арабский историк XI века Яхъя Антиохийский писал об этом соглашении: «И заключили они (император Василий и князь Владимир) между собой договор о свойстве и женитьбе царя русов на сестре царя Василия, после того как он поставил ему условие, чтобы он крестился… И когда было решено между ними дело о браке, прибыли войска русов и соединились с войсками греков…» Исполняя условия договора, Владимир, который, как это видно из нашей летописи, был уже вполне готов к принятию новой веры, крестился либо в 987-м, либо в самом начале 988 г. Где произошло это важное событие — в Киеве или Василеве — сейчас уже невозможно узнать.

    Дальнейшие события развивались следующим образом. Летом 988 г., как об этом однозначно свидетельствуют греческие и арабские источники, отряд русских воинов прибыл в Византию и оказал императору большую помощь в сражениях под Хрисополем и Авидосом. Но как только его положение поправилось, Василий стал медлить с выполнением своей части договора. По крайней мере, Анна в этом году так и не появилась на Руси. Летом 989 г., по свидетельству Иакова, Владимир ходил к Днепровским порогам, видимо, ожидая невесту, но она не приехала. Тогда Владимир сообразил, что его обманули, и немедленно начал войну против своего прежнего союзника. В конце лета 989 г. русские войска вторглись в Крым и подступили к византийскому Херсонесу.

    Об этом походе и о том, что за ним последовало, подробно рассказывает наша летопись. Греки затворились в Корсуни (Херсонесе) и крепко оборонялись. Русь встала на той стороне города, что против пристани, и начала осаду.

    Горожане защищались отважно, и осаде не было видно конца. Но тут один из корсунян, по имени Анастас, пустил в лагерь Владимира стрелу с письмом. В том письме говорилось: «Перекопайте и переймите воду, она идет в город по трубам из колодцев, которые за вашим лагерем с востока». Владимир тотчас велел копать наперерез трубам и перенял воду. Люди в Корсуни стали изнемогать от жажды и вскоре сдались. Владимир вошел в город и послал сказать Василию и его брату Константину: «Вот, взял уже ваш город славный. Если не отдадите за меня сестру, то сделаю столице вашей то же, что и этому городу».

    Василий и Константин принялись упрашивать Анну согласиться на брак с Владимиром. Но та не хотела уезжать в Русь, говоря: «Иду, как в полон, лучше бы мне здесь умереть». Братья же отвечали ей: «Может быть, обратит тобой Бог Русскую землю к покаянию, а Греческую землю избавит от ужасов войны.

    Видишь, сколько зла наделала грекам Русь? Теперь же, если не пойдешь, и нам сделают то же, что в Корсуни». И так едва принудили ее дать согласие.

    Анна села в корабль, попрощавшись с ближними своими, и с плачем отправилась через море. Вместе с ней плыли сановники и пресвитеры. Когда царевна прибыла в Крым, корсунцы вышли ей навстречу с поклоном, ввели ее в город и посадили в палатке. Царевна спросила: «Крестился ли Владимир?» Ей отвечали, что пока нет, ибо князь разболелся глазами и ничего не видит. Тогда Анна послала к своему жениху сказать: «Если хочешь избавиться от болезни, то крестись поскорей, а если не крестишься, то не избавишься от недуга своего». «Если вправду исполнится это, — сказал Владимир, — то поистине велик Бог христианский». И повелел крестить себя. Епископ корсунский с царицыными попами, огласив, крестил Владимира. И когда епископ возложил на него руку, Владимир тотчас прозрел и, ощутив свое внезапное исцеление, прославил Бога. Многие из дружинников, увидев это чудо, тоже крестились.

    И случилось это в церкви святого Василия, что стояла посреди Корсуни.

    Комментаторами этого летописного известия было сделано много попыток примирить разноречивость наших источников о месте крещения Владимира. Предполагали, что в Корсуни произошло перекрещивание или повторное крещение, предполагали также, что в Киеве было только оглашение, а само крещение случилось в Корсуни и т. д. Все эти версии можно принять с теми или иными оговорками, но несомненно одно: если Владимир и был крещен в Киеве, то крещен тайно, так что масса его язычников-дружинников об этом не подозревала, в Корсуни же он публично и официально приобщился к новой религии. В связи с этим нельзя не увидеть во внезапной болезни князя и в столь же внезапном его исцелении некоего театрального действа, цель которого заключалась в том, чтобы поразить воображение простых воинов и оправдать отступничество. Если это так, то задумка достигла цели — большая часть дружины крестилась, и отныне Владимир мог рассчитывать на ее деятельную помощь.

    После крещения Владимир взял царевну, корсунских священников, а также местные святыни — мощи святого Климента, церковные сосуды и иконы, и со всем этим отправился в Киев. Возвратившись в столицу, Владимир повелел опрокинуть языческих идолов — одних порубить, а других сжечь. Перуна же приказал привязать к хвосту коня и волочить его с горы к Ручью. Затем Владимир послал по всему городу со словами: «Если не придет кто завтра на реку — будь то богатый или бедный, или нищий, или раб — будет мне враг!»

    Услышав это, люди пришли к Днепру без числа и все вместе приняли крещение. Одни, по словам летописца, стояли в воде до шеи, другие — по грудь, некоторые держали младенцев. Священники же стояли на берегу. Когда крещены были все и разошлись по домам, приказал Владимир рубить церкви, определять в них попов и приводить людей на крещение. Также повелел Владимир собрать у лучших людей детей и отдать их в книжное обучение. Матери, провожая своих чад, плакали по ним как по мертвым, ибо не утвердилась еще новая вера. Произошло все это, вероятно, летом 990 г.

    Давая оценку этому событию, митрополит Иларион писал позже; «Тогда начал мрак язычества от нас отходить, и заря Православия началась». Но это была именно только заря — до полного торжества христианства на Руси было еще очень далеко. При Владимире крещены были Киев, Новгород и некоторые другие крупные центры, но язычество не было искоренено, оно только отступило перед новой религией. Еще в 70-х гг. XI века, как нам хорошо известно из летописей, язычество было очень сильно в Новгороде и волхвам ничего не стоило увлечь за собой все население города. Ростовская земля, кажется, вообще не была крещена ни первым тамошним князем Ярославом Мудрым, ни его братом Борисом. Только в 60-70-е гг. XI века епископ Леонтий попытался крестить местных жителей, но в конце концов принял мученическую смерть во время одного из восстаний. Из Жития другого подвижника — преподобного Авраамия, жившего в начале XII века, мы узнаем, что при нем в Ростове совершенно открыто стоял каменный идол Велеса, которому поклонялись местные язычники. Не лучше обстояло дело с христианской проповедью в Муроме. Отправившийся сюда княжить младший сын Владимира Глеб не смог побороть упорного язычества местных жителей и вынужден был даже поселиться вне града. Только в XII веке при князе Константине христианство наконец получило в Муроме прочное основание. Вплоть до XII века упорно противились крещению вятичи. Настоящим заповедником язычества до самого татарского нашествия оставался район Приднестровья. На реке Збруч, левом притоке Днестра, археологи открыли многочисленные языческие святилища, которые совершенно открыто существовали здесь в продолжение всего киевского периода русской истории. Тут беспрепятственно совершались языческие обряды, приносились жертвы (в том числе и человеческие), проживали жрецы-волхвы и поддерживался негасимый священный огонь. Многочисленные языческие капища XI–XII веков открыты на Волыни, Смоленщине, Псковщине. Археологические данные подтверждаются и многочисленными литературными свидетельствами. До нас дошло большое количество древнерусских поучений против язычества, из которых видно, что в XI–XIII веках среди населения сохранялись многочисленные языческие обычаи. Еще долго после крещения Руси здесь по-язычески хоронили умерших и по-язычески заключали браки (в 80-е гг. XI века киевский митрополит Иоанн сетовал на то, что в церквах венчаются одни лишь князья да бояре, «простые же люди жен своих, словно наложниц, поймают, с плясанием, и гуденьем, и плесканьем»).

    Можно сказать, что до конца язычество так и не было побеждено: оно сохранилось в многочисленных поверьях, суевериях и обрядах, в народной демонологии и в самом мироощущении русского народа.

    Прочнее и быстрее всего утвердилось христианство в столице. Вскоре после крещения, призвав греческих мастеров, Владимир повелел им строить церковь Пресвятой Богородицы и даровал ей в 996 г. десятую часть от всех своих богатств. Вскоре Владимиру пришлось биться с печенегами. Потерпев поражение и спасаясь от погони, Владимир спрятался под мостом вблизи Василева и так спасся. В память об этом Владимир поставил в Василеве другую церковь во имя Преображения Господня и устроил по этому случаю великий пир.

    Созвано было на него, кроме бояр, посадников и старейшин, еще много простых людей из разных городов. Отпраздновав восемь дней, князь приехал в Киев и здесь еще устроил великое празднование, созвав бесчисленное множество народа. И так отныне стал Владимир поступать постоянно, собирая по праздникам в своем дворце чуть не весь город. Щедростью своею, по словам летописца, Владимир старался превзойти самого Соломона. Так, повелел он всякому нищему и бедному приходить на княжий двор и брать все, что надобно: питье, и пищу, и деньги. А для больных, которые сами не могли ходить, повелел нагружать разной снедью телеги и развозить еду по городу, чтобы оделять всех желающих.

    Из других государственных дел важнейшими для князя были обустройство Русской земли и борьба с внешними врагами. От шести жен у Владимира было 12 сыновей, и всех их он рассадил по русским городам, дав каждому свой Удел. Сам он сидел в Киеве и вел постоянную войну с печенегами. Как раз в это время кочевники превратились в настоящее бедствие для Руси. Расположенный на самой окраине степи Киев со всех сторон был открыт для набегов, так что большая орда, прорвавшаяся через русскую границу, уже через день могла оказаться под стенами столицы. Владимир хорошо помнил, как еще ребенком с братьями Ярополком, Олегом и бабкой Ольгой выдержал тяжелую осаду от печенегов в Киеве. Для предотвращения опасности нужны были кардинальные меры, и Владимир со всей энергией взялся за укрепление пограничных рубежей. По словам летописца, он сказал киевлянам: «Нехорошо, что мало городов около Киева». И стал ставить города по Десне, и по Остру, и по Трубежу, и по Суде, и по Стугне. Все эти реки — притоки Днепра, плотным кольцом окружавшие Киев с юга, востока и запада. В устье Суды был основан Воинь, на Трубеже — Переяславская крепость (сам город Переяславль, видимо, существовал еще до Владимира; по крайней мере, он упомянут в договорах Олега с Византией). На Стугне были построены Василев, Тумащ и Треполь. За Стугной, у брода через Днепр — Витичев. Базой всех этих крепостей стал Белгород. Южного населения не хватало. Потому, набрав лучших мужей от новгородских словен, кривичей, чуди, вятичей, князь населил ими вновь основанные города. К концу его правления южные пределы государства оказались надежно прикрыты многочисленными укреплениями. Крепости соединялись между собой мощными земляными валами. Немецкий миссионер Бруно, проехавший в 1006 г. через земли Руси, писал, что «крепчайшая и длиннейшая ограда», которой Владимир «из-за кочующего врага… укрепил со всех сторон свое царство», соединяла «холмы», возвышавшиеся над местностью. В «ограде» были устроены ворота.

    Дружину свою князь любил и лелеял. Каждое воскресение устраивал он во дворце и в гриднице пир, разрешив приходить на него всем боярам, гридням, соцким, десяцким и вообще «лучшим мужам», и бывало на этих пирах в изобилии всяких яств. Когда услышал Владимир, что гридни корят его за прижимистость, то повелел выковать каждому дружиннику серебряную ложку, говоря: «Серебром и золотом не найду себе дружины, а с дружиной добуду серебро и золото, как дед мой и отец с дружиной доискались золота и серебра». Так любил Владимир дружину и всегда совещался с ней об устройстве страны и о войне, и о законах; и была ему всегда удача во всем. Только перед самой смертью начались у него раздоры с сыновьями. Своего сына (точнее, пасынка) туровского князя Святополка за то, что тот готовил против него заговор, Владимир заключил в Вышгороде, где тот и прожил до самой его смерти В 1014 г. возмутился против отца другой его старший сын, новгородский князь Ярослав. Владимир хотел идти на него войной, но разболелся. От этого недуга ему уже не суждено было оправиться.

    О кончине князя летописец сообщает следующее. В 1015 г. пошли на Русь войной печенеги. Владимир, уже больной, послал против них своего любимого сына Бориса со своей дружиной, а сам разболелся еще сильнее и умер 15 июля в своем селе Берестове. Перед кончиной Владимир «каялся и оплакивал все то, что совершил в язычестве, не зная Бога» и молился такими словами: «Господи Боже мой, не познал я тебя, но помиловал ты меня и святым крещением просветил меня… Господи Боже мой, помилуй меня. Если хочешь меня казнить и мучить за грехи мои, казни сам, Господи, не предавай меня бесам!» «И так молясь, — пишет Иаков, — предал Владимир свою душу с миром ангелам Господним». Смерть его, по приказу Святополка, хотели утаить от народа: ночью слуги последнего разобрали помост между двумя клетями, завернули тело Владимира в ковер и опустили на землю. Затем, возложив его на сани, отвезли в Киев и поставили в церкви святой Богородицы. Народ, однако, прознал о смерти князя. «И сошлись люди без числа, — пишет летописец, — и плакали о нем: бояре, как о заступнике страны, бедные же, как о своем заступнике. И положили Владимира в мраморный гроб, и похоронили его с плачем».

    АНДРЕЙ БОГОЛЮБСКИЙ

    Князь Андрей Боголюбский — фигура очень символичная, стоящая на переломе двух эпох — Руси Киевской и России Московской. Главное значение его деятельности состоит в том, что при нем, и во многом благодаря ему, впервые оформились и ярко обозначились важнейшие самобытные черты северо-восточной окраины Руси: ее великорусского быта, ее духовной культуры и ее государственного устройства. Этот князь положил начало новой политике, новой организации власти и самому характеру владимирских и московских князей, этих знаменитых в наших летописях «северных самовластцев», трудами и потом которых была в конце концов собрана распавшаяся на уделы Русь. Таким образом, князь Андрей стоит как бы в самом начале очень важного в русской истории и во многом символичного процесса «перетекания» общегосударственного центра из южных пределов страны в северные. Наши источники, к сожалению, не отражают всех деталей этого любопытного явления, но причины его для нас понятны и легко объяснимы.

    На протяжении четырех веков центром Руси был Киев. Вокруг этого города и прилегающих к нему земель вращалась вся русская история: здесь были самые крупные и многолюдные города, здесь находились владения наиболее могущественных князей, здесь сосредотачивалась главная часть населения и национальных богатств страны. Благодатный климат, плодородные земли, близость торговых путей — все, казалось, способствовало росту и процветанию этого города. Но, к несчастью, случилось обратное — именно эти обстоятельства оказались для него губительными. После того как единая Русь распалась на отдельные волости и была поделена между потомками Владимира Святого, жители Приднепровья не знали ни минуты покоя — усобные войны князей, отстаивавших и отбивавших друг у друга 'желанный киевский стол, ежегодные набеги половцев, постоянные грабежи и разорительные походы постепенно привели к развалу торговли, упадку благоденствия и оттоку населения. Речная полоса по среднему Днепру и его притокам в XII веке начинает постепенно пустеть.

    Но в то время как Киевская Русь переживала медленный упадок и постепенное запустение, совершенно обратные процессы происходили в ее северовосточных пределах — за рекой Угрой, в междуречье Оки и Верхней Волги.

    Эти земли, заселенные в древности славянами-вятичами и финским племенем меря, на протяжении нескольких веков считались на Руси чуть ли не синонимом дикости и глухости. И в самом деле, к северу от верхней Оки и Десны тянулись в то время дремучие непроходимые леса, известные в наших сказаниях под именем Брынских. Именно в них жил Соловей-разбойник и именно через них наш былинный герой Илья Муромец налаживал «дорогу прямоезжею», что в те времена считалось немалым подвигом. Князья не рисковали подражать удалому богатырю и объезжали «вятскую землю» стороной.

    Добираясь, к примеру, из Мурома в Киев, они плыли до верховьев Волги, потом ехали посуху до Смоленска и спускались вниз по Днепру. Только Владимир Мономах, отважный воин и неутомимый ездок, на своем веку изъездивший всю русскую землю, осмелился однажды проехать из Киева в Ростов напрямик «сквозь вятичей», о чем не без гордости упомянул в своем Поучении.

    Ростово-Суздальская земля лежала за этими дремучими лесами и называлась в старину Залесской. Издревле здесь существовал только один крупный центр — Ростов. При Владимире Святом и его сыне Ярославе Мудром появились еще два больших города: Суздаль и Ярославль. Однако подлинный расцвет этой окраинной земли начался при отце Андрея Боголюбского Юрии Долгоруком. Он был первым в непрерывном ряду князей Ростовской области, которая при нем только и обособилась в отдельную волость: до того времени это глухое захолустье служило прибавкой к южной Переяславской волости.

    Одни за другим при Юрии вырастают новые города: Москва, Юрьев-Польский, Переяславль Залесский, Дмитров, Городец на Волге, Кострома, Стародуб на Клязьме, Галич Мерский, Звенигород, Владимир на Клязьме, Тверь и другие, что указывает на усиленную колонизацию и все возрастающий приток жителей. Это постоянно пребывающее с юга население положило начало великоросской или собственно русской народности. Ростовские князья хорошо понимали, какие важные выгоды сулит им такое положение вещей и оказывали переселенцам всяческое содействие: брали их под свое покровительство, помогали с обустройством и налаживанием новой жизни. Сам Андрей говорил о себе, что он «всю Белую (Суздальскую) Русь городами и селами великими населил и многолюдной учинил».

    Отношения между пришлым населением и северными князьями были совсем не те, что на юге. Если в Приднепровской стороне главные города выросли из племенных центров, имели свою сильную аристократию и вечевое устройство, часто переходили из рук одного князя под управление другого (то есть поневоле должны были иметь свои интересы, очень часто несовпадающие с княжескими), то совсем другая картина наблюдается на севере. Пришлое население не могло иметь родовой организации, старые племенные отношения между большинством жителей были навсегда разорваны. Притом все города были построены и населены князьями, которые не переменялись, а были на протяжении многих лет одни и те же. Могли ли в этих условиях горожане противиться княжеской воле? И действительно, в XII веке мы видим на северо-востоке только два города — Ростов и Суздаль, — имеющие сильную аристократию и сложившееся вечевое устройство. Жители других городов считали себя людьми князя и во всем были послушны его воле. В этом видят главную причину того, что княжеская власть в Ростовской земле была гораздо крепче и тверже, чем на юге, и при известных обстоятельствах могла легко сделаться самовластной.

    Считается, что Андрей родился где-то около 1111 г. По своим привычкам и воспитанию это был настоящий северный князь. Когда он подрос, отец дал ему в управление Владимир на Клязьме, маленький, недавно возникший суздальский пригород, и там Андрей прокняжил далеко за тридцать лет своей жизни, ни разу не побывав в Киеве. Только в середине 40-х гг., когда Юрий начал борьбу за киевский стол и ввязался в бесконечную войну с южными князьями, Андрей поневоле провел в Приднепровье несколько лет, участвуя во всех отцовских походах. Захватив наконец киевский стол, Юрий посадил Андрея у себя под рукой в Вышгороде. Но Андрею не жилось там. Не спросившись отца, он в 1150 г. тихонько ушел на свой родной суздальский север.

    Летописец так объяснял этот поступок Андрея: «Смущался князь Андрей, видя настроение своей братии, племянников и всех сродников своих: вечно они в мятеже, в волнении, все добиваясь великого княжения киевского, ни у кого из них ни с кем мира нет, и оттого все княжения запустели, а со стороны Степи все половцы выпленили; скорбел об этом много князь Андрей в тайне своего сердца и, не сказавши отцу, решился тайно уйти к себе в Ростов и Суздаль — там-де поспокойнее».

    Уезжая, князь захватил из Вышгорода чудотворную икону Божьей Матери, которая стала потом главной святыней Суздальской земли под именем Владимирской. Как гласит легенда, путь иконы на север сопровождался многими чудесами, а неподалеку от Владимира кони под иконой вдруг встали. Князь велел здесь заночевать. Ночью Божья Матерь явилась ему во сне и запретила вести икону в Ростов, как он прежде собирался (или делал вид, что собирался), но приказала оставить ее во Владимире. Андрей так и поступил, а на месте видения основал село, названное Боголюбовым. Позже он построил там богатую каменную церковь Рождества Богородицы и терем. С тех пор Боголюбове сделалось его любимым местопребыванием.

    В мае 1157 г. Юрий Долгорукий умер в Киеве. Андрей принял власть в Суздале и Ростове, но не поехал в эти старые города, а сделал своим стольным городом Владимир. Этот прежде незначительный молодой городок он украсил великолепными сооружениями, придавшими ему невиданную на северо-востоке Руси пышность Кроме церкви Успения, возбуждавшей удивление современников блеском иконостаса, стенной живописью и обильной позолотой, он построил во Владимире Спасский и Вознесенский монастыри, церковь Покрова при устье Нерли и много других каменных церквей в разных частях своей волости. Город Владимир он расширил и превратил в неприступную крепость, соорудил к нему золотые ворота, а другие отделал серебром; он наполнил его, по замечанию одного летописного свода, купцами хитрыми, ремесленниками и рукодельниками всякими. Благодаря этому пригород Владимир вскоре превзошел богатством, благолепием и населенностью оба старших города волости.

    Во всех этих начинаниях было много искреннего благочестия и любви к родному городу. Вообще, Андрей был очень набожен, и его часто можно было видеть в храме на молитве со слезами умиления на глазах Нередко по ночам он один входил в церковь, сам зажигал свечи и долго молился перед образом.

    Однако в остальном Боголюбский оставался суровым и своевольным хозяином, который всегда поступал по-своему, а не по старине и не по обычаю. В методах его правления было много нового, прежде на Руси невиданного. Так, со своими братьями Андрей обошелся как истый самовластец: никому из них он не дал волости в Суздальской земле, а в 1162 г. вовсе выгнал из княжества свою мачеху, греческую царевну Ольгу, вторую жену Юрьеву, вместе с ее детьми Мстиславом, Васильком и восьмилетним Всеволодом (будущим его преемником Всеволодом Большое Гнездо), потом удалил и племянников — двух сыновей своего старшего брата Ростислава Юрьевича. Точно так же не любил Андрей старшей отцовской дружины. Многих Юрьевых бояр он выгнал, других заключил в темницу. А с остальными жил не по-товарищески и не объявлял им своих дум, к чему привыкли бояре старой Руси.

    При Андрее Северо-Восточная Русь начала оказывать все более возрастающее влияние на жизнь всех окружающих земель. В 1164 г. Андрей с сыном Изяславом, братом Ярославом и муромским князем Юрием удачно воевал с камскими болгарами, перебил у них много народу и взял знамена. Князь болгарский с малой дружиной едва успел убежать в Великий город. После этой победы Андрей взял славный город болгарский Бряхимов и пожег три других города. Но главной и постоянной целью Андрея было унизить значение Киева, лишить его древнего старшинства над русскими городами и перенести это старшинство на Владимир, а вместе с тем подчинить себе вольный и богатый Новгород. Он добивался того, чтобы по своему желанию отдавать эти два важных города с их землями в княжение тем из князей, которых он захочет посадить и которые, в благодарность за это, будут признавать его старейшинство.

    Однако чрезмерная крутость помешала ему достичь желаемого. В 1158 г Андрей послал сказать новгородцам: «Будь вам ведомо' хочу искать Новгорода и добром и лихом». Новгородцы смутились и на первый раз уступили требованию — прогнали от себя правившего тогда князя Святослава, а на его место взяли от Андрея его племянника Мстислава Ростиславича Но потом Андрей вдруг переменил свое решение, отозвал Мстислава и велел новгородцам взять обратно Святослава. С немалой досадой новгородцы согласились опять на Святослава, но мира с этим князем у них быть не могло Споры и бурные веча переросли в настоящую войну. Святослав, изгнанный из Новгорода, пожег Новый Торг и Луки Новгородцы несколько раз просили Андрея сменить князя, но он неизменно отвечал: «Нет вам другого князя, кроме Святослава». Упорство Андрееве наконец ожесточило новгородцев: они перебили в 1168 г. приятелей Святославовых и взяли себе в князья Романа Мстиславича, сына правившего в Киеве Мстислава Изяславича. Это было знаком открытого неповиновения, и зимой 1169 г. владимирский князь отправил на Новгород огромное войско под командой своего сына Мстислава. Страшно опустошив окрестности Новгорода, рать Андреева должна была отступить без успеха. Однако и в Новгороде после опустошения начался голод. Подвоза хлеба не было ниоткуда, и горожане сдались, показали Роману путь и послали к Андрею за миром и князем. Андрей направил к ним Рюрика Ростиславича, а после того как поссорился с Ростиславичами, сына Юрия.

    Сходным образом складывались отношения с Киевом. В 1168 г. в Киеве сел старый враг Андреев Мстислав Изяславич. Андрей ждал только повода, чтобы начать против него войну, и повод вскоре нашелся — в том же году, как уже говорилось, Мстислав вопреки воле Андреевой посадил в Новгороде сына Романа. Тогда Андрей отправил на юг сына Мстислава с ростовцами, владимирцами и суздальцами. После трехдневной осады войско ворвалось в Киев и впервые в истории взяло его на щит: два дня победители грабили город, не было никому и ничему помилования; церкви жгли, жителей — одних били, других вязали, жен разлучали с мужьями и вели в плен, церкви все были пограблены; союзные Андрею половцы зажгли было и монастырь Печерский, но монахам удалось потушить пожар; были в Киеве тогда, говорит летописец, на всех людях стон и тоска, печаль неутешная и слезы непрестанные. Андрей достиг своей цели. Древний Киев потерял свое вековое старейшинство. Некогда город богатый, заслуживавший от посещавших его иностранцев название второго Константинополя, он уже и прежде постепенно утрачивал свой блеск от междоусобий, а теперь был ограблен, сожжен, лишен значительного числа жителей, перебитых или отведенных в неволю, поруган и посрамлен. Андрей посадил в нем своего брата Глеба с намерением и наперед сажать там такого князя, какого ему угодно будет дать Киеву.

    По смерти Глеба в 1171 г. Боголюбский отправил в Киев своего союзника Романа Ростиславича из рода Смоленских князей. Ростислав и его братья сначала во всем слушались Андрея, но вскоре их отношения стали портиться, так как сносить высокомерие самовластного северного владыки южным князьям не было никакой возможности. Андрей попробовал прогнать Ростиславичей, а когда те его не послушались, двинул против Киева новую рать. По его приказу собрались ростовцы, суздальцы, владимирцы, переславцы, белозерцы, муромцы, новгородцы и рязанцы. Андрей счел их и нашел 50 000 человек.

    Во главе этой огромной армии он поставил сына Юрия. По пути на юг к войску присоединилось еще много князей, всего их набралось более двадцати.

    Впервые за много лет под одними знаменами собрались полоцкие, туровские, пинские, городненские, рязанские, черниговские, северские, смоленские, переяславские князья. Но этот грандиозный поход, как и тот, что был затеян в предыдущем году против Новгорода, закончился ничем Девять недель войско стояло против Вышгорода, где засел самый деятельный из врагов Андреевых, Мстислав Ростиславич, но так и не смогло его взять. А едва к Киеву зо подступил союзник Ростиславичей Ярослав Изяславич Луцкий, все оно в беспорядке вдруг бросилось бежать. Мстислав из Вышгорода гнался за осаждавшими, многих перебил и пленил. «Так-то, — говорит летописец, — князь Андрей какой был умник во всех делах, а погубил смысл свой невоздержанием». И в самом деле, современники хорошо видели, что неудачи Андрея под Новгородом и Киевом произошли не из-за недостатка материальных средств, а из-за упрямого нежелания вести гибкую политику. При всем своем уме и изворотливости Андрей не установил ничего прочного в южных русских землях.

    Непреклонная суровость Андрея во всех вызывала трепет и ненависть.

    Наконец, деспотизм его сделался совершенно невыносимым, так что собственные бояре и домашние слуги должны были составить против него заговор. Рассказ об этом трагическом и тягостном событии сохранился в виде отдельной повести. Однажды, по словам ее автора, Боголюбский казнил смертью одного из ближайших родственников своих по жене, боярина Кучковича. Тогда брат казненного Яким вместе с зятем своим Петром и некоторыми другими слугами княжескими решился злодейством освободиться от старого господина. К заговору вскоре пристали домашние слуги князя — яс, именем Анбал, и еще какой-то иноземец по имени Ефрем Моизич. Всего же заговорщиков было двадцать человек; они говорили: «Нынче казнил он Кучковича, а завтра казнит и нас, так помыслим об этом князе!» Кроме злобы и опасения за свою участь заговорщиков побуждала и зависть к любимцу Андрееву, какому-то Прокопию. 28 июня 1174 г., в пятницу, в обеденную пору, в селе Боголюбове, где обыкновенно жил Андрей, они собрались в доме Кучкова зятя Петра и порешили убить князя на другой день, 29-го числа, ночью.

    В условленный час заговорщики вооружились и пошли к Андреевой спальне, но ужас напал на них, они бросились бежать из сеней, зашли в погреб, напились вина и, ободрившись им, пошли опять на сени. Подошедши к дверям спальни, один из них начал звать князя: «Господин! Господин!» — чтоб узнать, тут ли Андрей Тот, услышав голос, закричал: «Кто там?» Ему отвечали «Прокопий». «Мальчик, — сказал тогда Андрей спавшему в его комнате слуге, ~ ведь это не Прокопий?» Между тем убийцы, услыхавши Андреев голос, начали стучать в двери и выломали их. Андрей вскочил, хотел схватить меч, который был всегда при нем, но меча не было. Ключник Анбал украл его днем из спальни. В это время, когда Андрей искал меч, двое убийц вскочили в спальню и бросились на него, но Андрей был силен и уже успел одного повалить, как вбежали остальные и, не различив сперва впотьмах, ранили своего, который лежал на полу, потом бросились на Андрея, тот долго отбивался, несмотря на то, что со всех сторон секли его мечами, саблями, кололи копьями. «Нечестивцы, — кричал он им. — Зачем хотите сделать то же, что Горясер (убийца святого Глеба)? Какое я вам зло сделал9 Если прольете кровь мою на земле, то Бог отметит вам за мой хлеб». Наконец, Андрей упал под ударами; убийцы, думая, что дело кончено, взяли своего раненого и пошли вон из спальни, дрожа всем телом, но как скоро они вышли, Андрей поднялся на ноги и пошел под сени, громко стеная, убийцы услыхали стоны и возвратились назад, один из них говорил: «Я сам видел, как князь сошел с сеней» «Ну так пойдемте искать его», — отвечали другие, войдя в спальню и видя, что его тут нет, начали говорить: «Погибли мы теперь! Станем искать поскорее» Зажгли свечи и нашли князя по кровавому следу. Андрей сидел за лестничным столпом; на этот раз борьба не могла быть продолжительной: Петр отсек князю руку, другие прикончили его.

    ИВАН КАЛИТА

    XIII и XIV столетия — первые века татарского ига — были едва ли не самыми тяжелыми в русской истории. Татарское нашествие сопровождалось страшным опустошением страны. Старинные приднепровские области Руси, некогда столь густо заселенные, надолго превратились в пустыню со скудными остатками прежнего населения Большая часть народа была либо перебита, либо уведена в плен татарами, и путешественники, проезжавшие через Киевскую область, видели лишь бесчисленное количество человеческих костей и черепов, разбросанных по полям. Сам Киев после разгрома 1240 г. превратился в ничтожный городок, в котором едва насчитывалось 200 домов В таком запустении эта земля оставалась до половины XV столетия.

    Северо-Восточная Русь, хотя пострадала от нападения ничуть не меньше, сумела оправиться от него гораздо скорее. Даже в самое темное лихолетье жизнь не замирала тут ни на мгновение. Одним из важных последствий татарского нашествия стало быстрое дробление прежде единой Владимиро-Суздальской волости. Еще после смерти Всеволода Большое Гнездо (младшего брата Андрея Боголюбского) она распалась на пять удельных княжеств. Владимирское, Ростовское, Переяславское, Юрьев-Польское и Стародубское. При внуках Всеволода это дробление продолжилось, и мы видим уже двенадцать удельных княжеств" так из Владимирской области выделились Суздальская, Костромская и Московская; из Ростовской — Ярославская и Углицкая, из Переяславской — Тверская и Галицкая. Дальше это дробление продолжилось во все возрастающей прогрессии Например, от Суздальского княжества отделилось Нижегородское, от Ростовского — Белозерское и т. д В результате к началу XIV века на месте прежде единой Северо-Восточной Руси существовало уже несколько десятков мелких уделов, в каждом из которых утвердилась своя княжеская династия Постоянная вражда между ними не позволяла вести хоть сколько-нибудь успешную борьбу с татарами, которые чувствовали себя здесь полными хозяевами Стольный город Владимир в этих обстоятельствах почти потерял признаки первенства. Получая от хана ярлык на великое княжение, князья не обязаны были пребывать во Владимире; они могли быть великими князьями и жить в своих прежних уделах. Однако титул великого князя далеко не был пустым звуком — от того, какая из княжеских ветвей удерживала его за своим потомством, зависело в конечном итоге, какой из северных русских городов мог стать тем центром, вокруг которого объединится страна. И точно так же, как прежде на юге вся политическая борьба вращалась вокруг права обладать киевским столом, так и теперь она развернулась за право получить ханский ярлык и именоваться великим князем Владимирским. Особенно ожесточенной сделалась борьба в начале XIV века, когда открылась многолетняя война между двумя линиями потомков Всеволода Больше шое Гнездо — князьями Тверскими и Московскими. 1 Городок Москва возник среди лесистой и болотистой местности на Боровицком холме, высоко поднимавшемся над слиянием рек Москвы и Неглинной. В летописи он впервые упомянут под 1147 г. В то время это был, видимо1 еще не город, а сельская княжеская усадьба суздальского князя Юрия Долгорукого. Об укреплении Москвы стенами летописец говорит под 1156 г. Кремлевский холм, покрытый густым хвойным лесом, в то время весьма ощутимо выделялся среди окружающего ландшафта (уровень воды в Москве-реке был на 2–3 м ниже современного, подножие холма не скрывала подсыпка набережных, вершина не была срезана, да и вокруг не было крупных сооружений).

    Место это было людное, по Москве-реке шла бойкая торговля, поэтому у стен Кремля очень рано стал развиваться посад Сначала он занимал узкий «подол» холма вдоль Москвы-реки, а потом, повернув на гору, занял междуречье Москвы-реки и Неглинной.

    Как городок новый и далекий от суздальских центров — Ростова и Владимира — Москва позднее других могла стать стольным городом особого княжества. И действительно, в течение долгого времени здесь незаметно постоянного княжения. Только при правнуках Всеволода Большое Гнездо, по смерти Александра Невского, в Москве в 1263 г. появился свой князь — малолетний сын Невского Даниил. Так было положено начало Московскому княжеству и династии Московских князей. Даниил сделал первый шаг к возвышению своей фамилии: в 1301 г. он хитростью и коварством отобрал у рязанской го князя Коломну, а в следующем году получил по наследству главный удел своего отца — княжество Переяславское. Потомки продолжали его политику, потихоньку прибирая к рукам соседние земли и округляя свои владения. Возникает естественный вопрос: чем должны мы объяснять их неизменный и твердый успех? Увы, даже при очень большом желании нельзя увидеть в этих деятелях больших личных достоинств. Первые московские князья, по словам Ключевского, не имели никакого блеска, никаких признаков героического или нравственного величия. Никогда не блистали они ни крупными талантами, ни яркими доблестями. По своим личным качествам это были более чем средние политики, отличавшиеся, впрочем, большой ловкостью и умелой угодливостью. Но как раз таких деятелей и требовала эпоха!:

    «У каждого времени, — писал Ключевский, — свои герои, ему подходящие, а XIII и XIV вв были порой всеобщего упадка на Руси, временем узки? чувств и мелких интересов, мелких, ничтожных характеров… В летописи этого времени не услышим прежних речей о Русской земле, о необходимости оберегать ее от поганых, о том, что не сходило с языка южнорусских князей и летописцев XI–XII вв. Люди замыкались в кругу своих частных интересов и выходили оттуда только для того, чтобы попользоваться за счет других. А когда в обществе падают общие интересы… положением дел обыкновенно овладевают те, кто энергичнее других действует во имя интересов личных..

    Московские князья были именно в таком положении Потому они лучше других умели приноровиться к характеру и условиям своего времени и решительнее стали действовать ради личного интереса» «Однако условия жизни, — добавляет далее Ключевский, — нередко складываются так своенравно, что крупным людям приходится размениваться на мелкие дела… а людям некрупным, подобно князьям Московским, приходится делать большие».

    Ирония истории состоит в том, что личная доблесть, высокие добродетели и гражданское чувство, которых не находим мы ни у Даниила, ни у детей его, ни у внуков, в гораздо большей степени были свойственны их противникам — первым князьям Тверским. На стороне тверских князей кроме того было право, то есть все средства юридические и нравственные. На стороне же московских князей не было никакого права, ни нравственного, ни юридического, но зато были деньги и умение пользоваться обстоятельствами, то есть средства материальные и практические. Напрасно несчастный тверской князь Александр призывал свою братию, русских князей, «друг за друга и брат за брата стоять, а татарам не выдавать и всем вместе противиться им, оборонять Русскую землю и всех православных христиан». Подобные чувства в это время не находили никакого отклика в московских князьях. Они вовсе не думали о борьбе с татарами и считали, что на Орду гораздо выгоднее действовать угодничеством и деньгами, чем оружием и силой. На протяжении нескольких поколений они усердно ухаживали за татарскими ханами и сумели в конце концов сделать их орудием своих замыслов. Никто чаще их не ездил на поклон к ханам, никто не был в Орде более желанным гостем, чем богатый московский князь, и никто лучше него не умел оговорить и оклеветать перед татарами своих соотечественников русских князей Такова была причина, положившая начало возвышению и процветанию Москвы И все-таки кого же из двух противников — Тверь или Москву — нам следует признать более правым в этом историческом споре? Вывод, увы, совершенно однозначен: неизбежный ход событий подтвердил в конечном итоге правоту Москвы. В то время как строптивая Тверь раз за разом испытывала все ужасы татарских нашествий, Московская волость, избавленная от набегов, богатела и набиралась сил. И когда этих сил оказалось достаточно, тогда и среди московских князей нашелся свой доблестный герой, который сумел вывести Русскую рать на Куликово поле. Поэтому не отважный Михаил Тверской и не его сын Александр, а коварный Юрий Московский и его лукавый брат Иван Калита заслужили в нашей истории славу «собирателей» русских земель Столкновения между Москвой и Тверью начались в 1304 г. после смерти великого князя Владимирского Андрея Александровича. По прежнему обычаю старшинство между северными князьями принадлежало Михаилу Ярославичу Тверскому. Однако место родовых споров между князьями заступило теперь соперничество по праву силы. В Москве тогда правил старший сын Даниила Александровича Юрий Данилович. Он был так же силен, как Михаил Тверской, если не сильнее его, и потому считал себя вправе быть ему соперником. Когда Михаил отправился в Орду за ярлыком, то и Юрий поехал туда же тягаться перед ханом. Но ярлык все равно достался тверскому князю.

    Однако Юрий не успокоился. В 1315 г. он уехал в Орду и прожил там два года.

    За это время он сумел сблизиться с семейством хана Узбека и женился на его сестре Кончаке, которую при крещении назвали Агафьей. В 1317 г. он возвратился на Русь с сильными татарскими послами. Главным из них был Кавгадый.

    Войска Юрия пошли в Тверскую волость и сильно опустошили ее. В 40 верстах от Твери при селе Бортеневе произошел жестокий бой, в котором Михаил одержал полную победу. Юрий с небольшой дружиной успел убежать в Новгород, но жена его, брат Борис, многие князья и бояре остались пленными в руках победителя. Кончака-Агафья так и не возвратилась после этого в Москву: она умерла в Твери, и пронесся слух, что ее отравили. Этот слух был выгоден Юрию и опасен для Михаила. Явившись к Узбеку, Кавгадый и Юрий оклеветали Михаила и представили его поведение в самом невыгодном свете. Хан был в гневе и велел звать Михаила в Орду. В сентябре 1318 г. Михаил добрался до устья Дона, где в это время кочевала Орда. Полтора месяца он жил спокойно, потом Узбек велел судить его. Ордынские князья, основываясь главным образом на показаниях Кавгадыя, признали Михаила виновным. В конце ноября он был казнен.

    В 1320 г. Юрий возвратился в Москву как победитель. Он вез ярлык на великое княжение и тело своего врага. Оба сына Михаила и бояре его вернулись на Русь пленниками. Стремясь до конца использовать выгоду своего положения, Юрий вернул родным тело Михаила только после заключения выгодного для себя мира с Тверью. В 1324 г. сын казненного Дмитрий отправился к Узбеку и, видимо, сумел показать неправду Юрия и невинность Михаила. Хан дал ему ярлык на великое княжение. В то же время ханский посол явился к Юрию звать его для разбирательства. Дмитрий не хотел пускать соперника одного к хану, зная его изворотливость, и сам поспешил следом.

    Подробности встречи двух врагов неизвестны. Летописец сообщает только, что Дмитрий убил Юрия и позже сам был казнен по приказу Узбека.

    При таких обстоятельствах началось княжение младшего брата Юрия — Ивана Даниловича Калиты. (Свое прозвище Иван, вероятно, получил от привычки носить с собой постоянно кошелек с деньгами для раздачи милостыни.) Он долго оставался в тени при старшем брате, но когда последнего не стало, успешно продолжил его политику. Восемнадцать лет правления Калиты были эпохой невиданного усиления Москвы и ее возвышения над остальными русскими городами. Главным средством к этому опять же было особенное умение Ивана ладить с ханом. Он часто ездил в Орду и приобрел полное расположение и доверие Узбека. В то время как другие русские земли страдали от татарских вторжений и постоев, а кроме того подвержены были другим бедствиям, владения князя Московского оставались спокойными, наполнялись жителями и, сравнительно с другими, находились в цветущем состоянии.

    «Перестали поганые воевать русскую землю, — говорит летописец, — перестали убивать христиан; отдохнули и опочили христиане от великой истомы и многой тягости, и от насилия татарского; и с этих пор наступила тишина по всей земле».

    Город Москва расширился и укрепился Это видно по тому, что при Иване был сооружен новый дубовый Кремль. Вокруг столицы одно за другим возникали села. Увеличивались пределы и самого княжества. При начале правления Калиты его владения состояли только из пяти или семи городов с уездами. То были: Москва, Коломна, Можайск, Звенигород, Серпухов, Руза, Радонеж и Переяславль. Однако имея в своих руках значительные материальные средства, Иван скупил огромное количество земель в разных местах, около Костромы, Владимира, Ростова, на реке Мете, Киржаче и даже в Новгородской земле, вопреки новгородским законам, запрещавшим князьям покупать там земли. Он заводил в Новгородской земле слободы, населял их своими людьми и таким образом имел возможность внедрять свою власть и этим путем. Помимо многих сел он сумел приобрести даже три удельных города с их округами: Белозеро, Галич и Углич. Слух о богатстве московского князя расходился по соседним волостям. Бояре оставляли своих князей, переходили на службу к Калите и получали от него земли с обязанностью службы; за боярами следовали вольные люди, годные к оружию. Иван заботился о внутренней безопасности, строго преследовал и казнил разбойников и воров, и тем самым давал возможность ездить торговым людям по дорогам. Он сумел также придать Москве особенное нравственное значение переводом в нее митрополичьей кафедры из Владимира. Иван приобрел такое расположение митрополита Петра, что этот святитель живал в Москве больше, чем в других местах. Здесь же он умер и был пофебен. Гроб святого мужа был для Москвы так же драгоценен, как и пребывание живого святителя: выбор Петра казался внушением Божьим, и новый митрополит Феогност уже не хотел оставить гроба и дома чудотворца. Другие князья хорошо видели важные последствия этого явления и сердились, но поправить дела в свою пользу уже не могли В продолжение всего своего княжения Калита ловко пользовался обстоятельствами, чтобы, с одной стороны, увеличить свое владение, а с другой — иметь первенствующее влияние на князей в прочих русских землях. В этом более всего помогла ему начавшаяся вражда между Тверью и Ордой. Княживший в Твери после смерти Дмитрия князь Александр Михайлович принял в 1327 г. участие в народном восстании, во время которого тверичи убили татарского посла Чолкана и всю его свиту.

    Узбек, узнав об участи Чолкана, очень рассердился. По одним известиям он сам послал за московским князем, а по другим — Калита поехал в Орду без зова, торопясь воспользоваться тверским происшествием. Узбек дал ему ярлык на великое княжение и 50 000 войска Присоединив к себе еще князя Суздальского, Калита пошел в Тверскую волость; татары пожгли города и села, людей повели в плен и, по выражению летописца, «положили пусту всю землю Русскую». Спаслись только Москва да Новгород, который дал татарским воеводам 2000 гривен серебра и множество даров. Александр бежал в Псков Его брат Константин, управляя разоренной Тверской землею, был лринужден во всем угождать московскому князю, любимцу хана Князья других русских земель поставлены были в такое же положение. Одну из своих Дочерей Иван отдал за Василия Давыдовича Ярославского, а другую — за Константина Васильевича Ростовского и самовластно распоряжался уделами своих зятьев В 1337 г Александр Тверской помирился с ханом и получил обратно свое княжество Это был сильный удар по могуществу Москвы Но уже через два года Иван поехал в Орду с доносом на своего врага Как не раз уже бывало, оговорам московского князя поверили безоговорочно Тверской князь получил приказ явиться в Орду Александр поехал, уже сознавая, что судьба его решена И действительно — и он сам, и его сын Федор были казнены Калита вернулся в Москву в великой радости, послал в Тверь, приказал снять и привезти в Москву колокол с тамошней церкви святого Спаса По понятиям того времени это было очень чувствительное унижение, недвусмысленно свидетельствующее о том, что в соперничестве двух городов Москва получила полное торжество над своим противником Умер князь Иван Калита 31 марта 1340 г

    ИВАН ВЕЛИКИЙ

    В правление московского князя Ивана Третьего, прозванного в наших летописях Великим, были разрешены две важнейшие национальные задачи, составлявшие весь смысл предшествовавшей русской истории было завершено собирание русских земель вокруг Москвы и был положен конец двухвековой татарской зависимости За сорок лет, в течение которых Иван находился у власти, Русское государство претерпело такие значительные перемены, что уже современники ясно осознавали переломный характер его правления, которое началось фактически в одной стране, а закончилось совсем в другой Ивана Великого, таким образом, с полным правом можно назвать последним князем удельной Руси и первым государем единой России В 1462 г, когда умер старый московский князь Василий Темный и престол перешел его 22-летнему сыну Ивану, Русская земля распадалась на множесгво мелких и крупных политических миров, независимых друг от друга, и среди этих миров Московское княжество было даже не самым крупным и не самым многолюдным На севере московская волость граничила с независимым княжеством Тверским, еще далее на север и северо-восток за Волгой владения московского князя соприкасались или перемежались с владениями новгородскими, ростовскими и ярославскими Весь север Восточно-Европейской равнины занимала Новгородская область, которая по своей площади значительно превосходила Московскую К ней на юго-западе, со стороны Ливонии, примыкала маленькая область другого вольного города, Пскова На западе государство Ивана граничило с Литвой, включавшей в себя южные и западные области прежней Киевской Руси с городами Полоцком, Смоленском, Киевом и Черниговом По среднему течению Оки, между Калугой и Коломной, Московское княжество граничило с великим княжеством Рязанским Далее на юг обширное степное пространство, тянувшееся до берегов Черного, Азовского и Каспийского морей, оставалось под властью татар, отдельные ханства которых находились в Крыму и на нижней Волге (это были Крымское ханство Гиреев, Астраханское ханство и Большая Орда) На востоке, за средней и верхней Волгой, господствовали татары Казанского царства, а также вятчане, которые мало слушались московского князя, хотя Вятка и числилась у него в подданстве Город Москва в середине XV века находился вблизи трех окраин княжества на севере верстах в 80 начиналось княжество Тверское, наиболее враждебное Москве из русских княжеств, на юге верстах в 100 по берегу средней Оки шла сторожевая линия против самого беспокойного врага — татар, на западе верстах в 100 с небольшим за Можайском в Смоленской области стояла Литва, самый опасный из тогдашних врагов Москвы Собственно Московская область тоже не находилась еще целиком во власти великого князя — внутри нее было выделено четыре удела для братьев Ивана Третьего и верейский удел для его дяди Михаила В этом многоликом окружении и начал свою деятельность молодой Иван Несмотря на юность он был уже человек много повидавший, со сложившимся характером и готовый к решению трудных государственных вопросов Он имел крутой нрав и холодное сердце, отличался рассудительностью, властолюбием и умением неуклонно идти к избранной цели Процесс объединения при нем значительно ускорился Уже в 1463 г под нажимом Москвы уступили свою вотчину ярославские князья — все они били Ивану челом о принятии их на московскую службу и отреклись от своей самостоятельности Вслед за тем Иван начал решительную борьбу с Новгородом Здесь издавна ненавидели Москву, но самостоятельно вступать в войну новгородцам казалось опасным Поэтому они пригласили на княжение литовского князя Михаила Олельковича Вместе с тем заключен был и договор с польским королем Казимиром, по которому Новгород поступал под его верховную власть, отступался от Москвы, а Казимир обязывался охранять его от нападений великого князя Узнав об этом, Иван Третий отправил в Новгород послов с кроткими, но твердыми речами Послы напоминали, что Новгород — отчина Ивана, и он не требует от него больше того, что требовали его предки Однако мирные речи не возымели действия — новгородцы выгнали московских послов с бесчестием Таким образом, надо было начинать войну 13 июля 1471 г на берегу реки Шелони новгородские полки были наголову разбиты московскими Иван, прибывший уже после битвы с главным войском, двинулся добывать сам Новгород Между тем из Литвы не было никакой помоЩи Народ в Новгороде заволновался и отправил своего архиепископа просить у великого князя пощады Как бы снисходя усиленному заступничеству за виновных со стороны митрополита, братьев и бояр, великий князь объявил новгородцам свое милосердие: «Отдаю нелюбие свое, унимаю меч и грозу в земле новгородской и отпускаю полон без окупа». Заключили договор Новгород отрекся от связи с литовским государем, уступил великому князю часть Двинской земли и обязался уплатить «копейное» (контрибуцию). Во всем остальном договор этот был повторением того, какой заключили при отце Ивана Василии Темном.

    За внешними успехами последовали большие внутренние перемены. В 1467 г. великий князь овдовел, а два года спустя начал свататься за племянницу последнего византийского императора, царевну Софью Фоминичну Палеолог. Переговоры тянулись три года. 12 ноября 1472 г. невеста наконец приехала в Москву. Свадьба состоялась в тот же день. Этот брак московского государя с греческою царевною был важным событием русской истории Вместе с Софьей при московском дворе утвердились многие порядки и обычаи византийского двора. Церемониал стал величественнее и торжественнее Сам великий князь вдруг как-то возвысился в глазах современников, которые заметили, что Иван после брака на племяннице византийского императора явился вдруг самовластным государем и возвысился до царственной недосягаемой высоты, перед которою боярин, князь и потомок Рюрика и Гедемина должны были благоговейно преклониться наравне с последним из подданных. Именно в то время Иван Третий стал внушать страх одним своим видом. Женщины, говорят современники, падали в обморок от его гневного взгляда. Придворные, со страхом за свою жизнь, должны были в часы досуга забавлять его, а когда он, сидя в креслах, предавался дремоте, они неподвижно стояли вокруг, не смея кашлянуть или сделать неосторожное движение, чтобы не разбудить его. Современники и ближайшие потомки приписали это перемену внушениям Софии. Герберштейн, бывший в Москве в княжение сына Софии, говорил о ней: «Это была женщина необыкновенно хитрая, по ее внушению великий князь сделал многое».

    Современные историки, впрочем, не отмечают в действиях московского князя никаких особых перемен. Продолжалась прежняя политика собирания русских земель. В 1474 г. Иван выкупил у ростовских князей оставшуюся еще у них половину их княжества. Однако гораздо более важным событием было окончательное покорение Новгорода. В 1477 г. в Москву приехали два чиновника новгородского веча — подвойский Назар и дьяк Захар. В своей челобитной они называли Ивана и его сына государями, тогда как прежде все новгородцы именовали их господами. Великий князь ухватился за это и 24 апреля отправил своих послов спросить: какого государства хочет Великий Новгород? Новгородцы на вече отвечали, что не называли великого князя государем и не посылали к нему послов говорить о каком-то новом государстве; весь Новгород, напротив, хочет, чтобы все оставалось без перемены, по старине.

    Иван пришел к митрополиту с вестью о клятвопреступлении новгородцев «Я не хотел у них государства, сами присылали, а теперь запираются и на нас ложь положили». То же Иван объявил матери, братьям, боярам, воеводам и по общему благословению и совету вооружился на новгородцев. Московские отряды распущены были по всей новгородской земле от Заволочья до Наровы и должны были жечь людские поселения и истреблять жителей. Для защиты своей свободы у новгородцев не было ни материальных средств, ни нравственной силы. Они отправили владыку с послами просить у великого князя мира и правды. Условия, на которых тот предложил им мир, означали полный отказ от былой воли. Послам объявили волю Ивана' «Вече и колоколу не быть, посаднику не быть, государство Новгородское держать великому князю так же, как он держит государство в Низовой земле, а управлять в Новгороде его наместникам». За это новгородцев обнадеживали тем, что великий князь не станет отнимать у бояр землю и не будет выводить жителей из Новгородской земли. Новгородцы должны были поневоле согласиться на все. 15 января 1478 г. все горожане были приведены к присяге на полное повиновение великому князю. Вечевой колокол был снят и отправлен в Москву.

    В марте 1478 г. Иван Третий возвратился в Москву, благополучно завершив все дело. Но уже осенью 1479 г. ему дали знать, что многие новгородцы пересылаются с Казимиром Польским, зовут его к себе, и король обещает явиться с полками, причем сносится с Ахматом, ханом Большой Орды, и зовет его на Москву. К заговору оказались причастны братья Ивана. Положение было сложным, и, вопреки своему обычаю, Иван стал действовать быстро и решительно. Он утаил свое настоящее намерение и пустил слух, будто идет на немцев, нападавших тогда на Псков, даже сын его не знал истинной цели похода. Новгородцы между тем, понадеявшись на помощь Казимира, прогнали великокняжеских наместников, возобновили вечевой порядок, избрали посадника и тысяцкого. Великий князь подошел к городу с Аристотелем Фиораванти, который поставил против Новгорода пушки; начался обстрел города. Тем временем великокняжеская рать захватила посады, и Новгород очутился в осаде. В городе начались волнения. Многие сообразили, что нет надежды на защиту, и поспешили заранее в стан великого князя. Руководители заговора, будучи не в силах обороняться, послали к Ивану просить «спаса», то есть грамоты на свободный проезд для переговоров. «Я вам спас, — сказал великий князь, — я спас невинным; я государь вам, отворите ворота, войду — никого невинного не оскорблю».

    Новгородцы отворили ворота и сдались на полную волю победителя. На этот раз условия мира оказались намного тяжелее: москвичи казнили многих участников мятежа, более тысячи семей купеческих и детей боярских было выслано и поселено в Переславле, Владимире, Юрьеве, Муроме, Ростове, Костроме, Нижнем Новгороде. Через несколько дней после того московское войско погнало более семи тысяч семей из Новгорода в Московскую землю.

    Все недвижимое и движимое имущество переселенных сделалось достоянием великого князя. Немало сосланных умерли по дороге, так как их везли зимой, не давши собраться; оставшихся в живых расселили по разным посадам и городам' новгородским детям боярским давали поместья, а вместо них поселяли в Новгородскую землю москвичей. Точно так же вместо купцов, сосланных в Московскую землю, отправили других из Москвы в Новгород.

    Расправившись с Новгородом, Иван поспешил в Москву Положение его оставалось очень затруднительным — со всех сторон приходили вести, что на Русь двигается хан Большой Орды. Фактически Русь была независима от Орды Уже много лет, но формально последнее слово еще не было сказано. Русь крепла — Орда слабела, но продолжала оставаться грозной силой. В 1480 г. хан Ахмат, заслышав о восстании братьев великого князя и согласившись действовать заодно с Казимиром Литовским, выступил на московского князя.

    Получив весть о движении Ахмата, Иван выслал полки на Оку, а сам поехал в Коломну. Но хан, видя, что по Оке расставлены сильные полки, взял направление к западу, к литовской земле, чтобы проникнуть в московские владения через Утру; тогда Иван велел сыну Ивану и брату Андрею Меньшому спешить туда; князья исполнили приказ, пришли к Угре прежде татар и заняли броды и перевозы. Иван, человек далеко не храбрый, находился в большой растерянности. Это видно из его распоряжений и поведения. Жену вместе с казной он сейчас же отправил на Белоозеро, давши наказ бежать далее к морю, если хан возьмет Москву. Сам он испытывал большое искушение поехать следом, но был удержан своими приближенными, особенно Вассианом, архиепископом Ростовским. Побыв некоторое время на Оке, Иван приказал сжечь Каширу и поехал в Москву, якобы для совета с митрополитом и боярами. Князю Даниилу Холмскому он дал приказ по первой присылки от него из Москвы ехать туда же вместе с молодым великим князем Иваном. 30 сентября, когда москвичи перебирались из посадов в Кремль на осадное сидение, вдруг увидели великого князя, который въезжал в город. Народ подумал, что все кончено, что татары идут по следам Ивана; в толпах послышались жалобы: «Когда ты, государь великий князь, над нами княжишь в кротости и тихости, тогда нас обираешь понапрасну, а теперь сам разгневал царя, не платя ему выхода, да нас выдаешь царю и татарам». Ивану пришлось стерпеть эту дерзость. Он проехал в Кремль и был встречен здесь грозным Вассианом Ростовским.

    «Вся кровь христианская падет на тебя за то, что, выдавши христианство, бежишь прочь, бою с татарами не поставивши и не бившись с ними, — сказал он. — Зачем боишься смерти? Не бессмертный ты человек, смертный; а без року смерти нет ни человеку, ни птице, ни зверю; дай мне, старику, войско в руки, увидишь, уклоню ли я лицо свое перед татарами!» Пристыженный Иван не поехал в свой Кремлевский двор, а поселился в Красном сельце. Отсюда он послал приказ сыну ехать в Москву, но тот решился лучше навлечь на себя отцовский гнев, чем ехать от берега. «Умру здесь, а к отцу не пойду», — сказал он князю Холмскому, который уговаривал его оставить войско. Холмский устерег движение татар, хотевших тайно переправиться через Угру и внезапно броситься на Москву: их отбили от берега с большим уроном.

    Тем временем Иван Третий, прожив две недели под Москвой, несколько оправился от страха, сдался на уговоры духовенства и решил ехать к войску Но до Угры не доехал, а стал в Кременце на реке Луже. Здесь опять начал его одолевать страх, и он совсем было решился уже кончить дело миром и отправил к хану Ивана Товаркова с челобитьем и дарами, прося жалованья, чтоб татары отступили прочь. Хан отвечал: «Жалую Ивана; пусть сам приедет бить челом, как отцы его к нашим отцам ездили в Орду». Но великий князь не поехал.

    Ахмат, не пускаемый за Угру полками московскими, все лето хвалился.

    «Даст Бог зиму на вас: когда все реки станут, то много дорог будет на Русь».

    Опасаясь исполнения этой угрозы, Иван, как только стала Угра, 26 октября, велел сыну и брату Андрею со всеми полками отступать к себе в Кременец, чтобы биться соединенными силами. Но и теперь Иван не знал покоя — он дал приказ отступить дальше к Боровску, обещая дать битву там. Но Ахмат не думал пользоваться отступлением русских войск. Он стоял на Угре до 11 ноября, как видно дожидаясь обещанной литовской помощи. Но тут начались лютые морозы, так что нельзя было стерпеть; татары были наги, босы, ободрались за лето. Литовцы так и не пришли, отвлеченные нападением крымцев, и Ахмат не решился преследовать русских дальше на север. Он повернул назад и ушел обратно в степи.

    Современники и потомки восприняли стояние на Угре как зримый конец ордынского ига. С этих пор еще более возросло могущество великого князя и вместе с тем заметно усилилась жестокость его характера Он сделался нетерпимым и скорым на расправу. Чем далее, тем последовательнее и смелее Иван Третий расширял свое государство и укреплял единовластие. В 1483 г. завещал свое княжество Москве верейский князь. Затем наступила очередь давнего соперника Москвы — Твери. В 1484 г. в Москве узнали, что князь Тверской Михаил Борисович начал держать дружбу с Казимиром Литовским и женился на внучке последнего. Иван Третий объявил Михаилу войну. Москвичи захватили Тверскую волость, взяли и сожгли города. Литовская помощь не являлась, и Михаил принужден был просить мира. Иван дал мир, по которому тверской князь обещал не иметь никаких отношений с Казимиром и Ордою.

    Но в том же 1485 г. был перехвачен гонец Михаила в Литву. На этот раз расправа была скорее и жестче. 8 сентября московское войско обступило Тверь, 10-го были зажжены посады, а 11-го тверские бояре, бросив своего князя, приехали в лагерь к Ивану и били ему челом на службу Михаил Борисович ночью убежал в Литву, видя свое изнеможение. Тверь присягнула Ивану, который посадил в ней своего сына. Вслед за тем в 1489 г. была окончательно присоединена Вятка. Главные вятчане были биты кнутом и казнены, остальные жители выведены из Вятской земли в Боровск, Алексин, Кременец, а на их место посланы помещики из московской земли. В результате присоединения Новгородской и Вятской областей пределы Московского государства расширились более чем вдвое.

    Одновременно началось присоединение южных и западных волостей на границе с Литвою. Под власть Москвы то и дело переходили мелкие православные князья со своими вотчинами. Первыми передались князья Одоевские, затем — Воротынские и Белевские. Эти мелкие владетели постоянно вступали в ссоры со своими литовскими соседями — фактически на южных границах не прекращалась война, но и в Москве, и в Вильно долгое время сохраняли видимость мира. В 1492 г. умер Казимир Литовский, престол перешел его сыну Александру. Иван вместе с крымским ханом Менгли-Гиреем немедленно начал против него войну. С самого начала дела пошли удачно Для Москвы. Воеводы взяли Мещовск, Серпейск, Вязьму; Вяземские, Мезецкие, Новосильские князья и другие литовские владельцы волею-неволею переходили на службу московскому государю. Александр сообразил, что трудно будет ему бороться разом с Москвой и с Менгли-Гиреем, и задумал жениться на дочери Ивана, Елене, чтобы таким образом устроить прочный мир между двумя соперничающими государствами. Переговоры, однако, шли вяло, вплоть до января 1494 г. Наконец был заключен мир, по которому Александр уступил Ивану волости перешедших к нему князей Тогда Иван согласился выдать дочь за Александра, но ожидаемых результатов брак этот не принес В 1500 г натянутые отношения между тестем и зятем перешли в явную вражду по поводу новых переходов на сторону Москвы князей, подручных Литве.

    Иван послал зятю разметную грамоту и вслед за тем отправил на Литву войско Крымцы, по обычаю, помогали русской рати Многие украинские князья, чтобы избежать разорения, поспешили передаться под власть Москвы В 1503 г заключено было перемирие, по которому Иван удержал за собой все завоеванные земли Умер Иван III в 1505 г.

    Владимир Мономах — Александр Невский — Дмитрий Донской

    Среди великих россиян особую группу составляют известные князья-ратоборцы. Русь Киевская, Русь Владимирская и Русь Московская равно представлены здесь своими славнейшими героями.

    ВЛАДИМИР МОНОМАХ

    Русь сложилась как государство на самой окраине культурно-христианского мира, на границе Европы, за которой простиралось безбрежное море степей, служивших преддверием Азии Эти степи со своим кочевым населением были настоящим бичом для Древней Руси Сначала здесь обитали хазары, потом, после того как Хазарский каганат был разбит в 965 г отцом Владимира Святого Святославом Игоревичем, пришли печенеги С ними в течение всего своего княжения вел упорную войну Владимир В 1036 г Ярослав Мудрый разгромил этих злых хищников под самыми стенами Киева На некоторое время русская степь очистилась от варваров, но вскоре после смерти Ярослава (с 1061 г) начались непрерывные столкновения с новыми хозяевами степных просторов — половцами Эта борьба стала одним из главных предметов летописных рассказов и богатырских былин Половецкие нападения оставляли по себе в приграничных пределах страшные и разрушительные следы Читая летопись того времени, мы найдем в ней сколько угодно ярких красок для изображения бедствий, какие испытывала Русь со стороны степных варваров Нивы забрасывались, зарастали травою и лесом, там, где паслись стада, — водворялись звери, целые города превращались в пепелища и лишались всех своих жителей Половцы опустошали русские окраины, но умели иногда подкрадываться И к самому Киеву, грабя монастыри прямо под его стенами Огромные опасности постоянно переживала соседняя со степью Переяславская земля по тамошним рекам Трубежу, Супою, Суле, Хоролу происходили чуть не ежегодные, в иные годы неоднократные стычки с половцами В этой постоянной, не прекращающейся ни на один год упорной двухвековой войне постепенно выработался особый быт приграничного населения. Дружинникам здесь приходилось чуть не постоянно, по выражению летописца, держать своих коней за повод в ожидании похода. Именно в этой земле и в этой стихии прошла ббльшая часть жизни знаменитого князя и великого ратоборца Киевской Руси Владимира Всеволодовича Мономаха.

    Владимир, прозванный Мономахом, приходился родным правнуком крестителю Руси Владимиру Святому. Его дедом был не менее известный Ярослав Мудрый, а отцом — великий князь Киевский Всеволод Ярославич Мать его принадлежала к древнему греческому роду Мономахов и приходилась дочерью византийского императора Константина IX Мономаха С детства Владимир отличался отчаянным характером. Уже на закате своей жизни в «Поучении детям» он так вспоминал о бурных днях молодости: «Любя охоту, мы часто ловили зверей с вашим дедом. Своими руками в густых лесах вязал я диких коней вдруг по несколько. Два раза буйный вол метал меня на рогах, олень бодал, лось топтал ногами, вепрь сорвал меч с бедра моего. Медведе пронзил седло; лютый зверь однажды бросился и низвергнул коня подо мной.

    Сколько раз я падал с лошади! Дважды разбил себе голову, повреждал руки и ногу, не блюдя жизни в юности и не щадя головы своей». Владимир рано привык исполнять сложные, недетские поручения. Будучи всего десяти лет от роду он отправлен был отцом на княжение в далекий Ростов. Затем пошли ратные походы и битвы, которым не было числа.

    В октябре 1078 г. Владимир бился на Нежатиной Ниве против своих двоюродных братьев Олега Святославича и Бориса Вячеславича, которых отец его Всеволод лишил волости В этом бою погиб великий князь Изяслав. Отец Владимира Всеволод Ярославич сел в Киеве, а Владимира посадил подле себя в Чернигове. В 1079 г. полоцкий князь Брячислав напал на Смоленск Мономах из Чернигова погнался за ним, но не застал уже под Смоленском, пошел по его следам в Полоцкую волость, повоевал и пожег всю землю Потом в другой раз пошел с черниговцами к Минску, нечаянно напал на город и не оставил здесь, по его собственному выражению, ни челядина, ни скотины. В 1080 г. Владимир усмирял переяславских торков. Но гораздо больше неприятностей доставляли ему половцы, с которыми он имел 12 битв в одно только княжение Всеволода!

    В 1081 г. ханы Асадук и Саук воевали под Стародубом. Владимир с черниговцами и ханом Белкатгином напал на них под Новгородом Северским, дружину побил и полон отнял, а вскоре после того, в 1082 г. отправился за Сулу к Прилуку, побил много половцев и среди них двух ханов — Осеню и Сакзю.

    В 1093 г. старик Всеволод скончался на руках Владимира. По родовым счетам верховная власть должна была перейти к двоюродному брату Владимира туровскому князю Святополку Изяславичу Ничто, впрочем, не мешало Мономаху уже тогда сесть в столице (Изяслава и его сына в Киеве не любили), но он подумал: «Если сяду на столе отца своего, то придется мне воевать со Святополком, так как стол этот прежде принадлежал отцу его». Рассудив так и не любя усобных войн, он послал за Святополком в Туров, а сам поехал в Чернигов.

    С этих пор между русскими и половцами началась большая война. Едва утвердившись в Киеве, Святополк велел перехватать половецких послов и посадить их под замок. Проведав об этом, половцы пошли войной на Русь и осадили Торческ. Святополк одумался, отпустил послов, но половцы не захотели уже мира, а стали наступать, воюя повсюду. Святополк послал к Владимиру Мономаху и стал звать его в поход вместе с собою. Владимир собрал своих воинов и еще послал за братом Ростиславом в Переяславль, ведя и ему помочь Святополку. Князья пошли к Треполю, и все воинство переправилось через Стугну, которая была в это время переполнена водой. Изготовившись к бою, они поставили посередине дружину Ростислава, справа от нее — Святополка, а слева — черниговскую дружину Владимира. 26 мая половцы, в свою очередь построившиеся для решительной битвы, напали на Святополка и врезались в его полк. Сам Святополк держался твердо, но люди его, не выдержав натиска, побежали. После побежал и Святополк, а за ним и все остальные русские полки. Множество воинов перетонуло при этом в Стугне. Утонул и младший брат Мономаха Ростислав. Проливая о нем слезы, Владимир вернулся с остатками своей дружины в Чернигов. Тем временем половцы девять недель осаждали Торческ, потом разделились надвое: одни остались у города, а другие пошли на Киев. Святополк вышел навстречу врагам и 23 июля сразился с ними на Желане. И опять, пишет летописец, побежали русские под натиском поганых, так что мертвых было больше, чем в прежней битве. Святополк прискакал в Киев сам-третей, а половцы вернулись к Торческу. На другой день обессиленные защитники сдались. Половцы взяли город, сожгли его, а людей поделили и увели в степь к семьям и сродникам Святополк же, не имея больше сил вести войну, в 1094 г заключил мир с половцами и взял в жены дочь половецкого хана Тугоркана.

    В следующем, 1094 г. старый враг Мономаха Олег Святославич пришел под Чернигов со множеством половцев. Владимир бился с ним восемь дней и не впустил половцев в острог, но, наконец, пожалел христианской крови, горящих сел и монастырей, сказал: «Не хвалиться поганым» — и отдал Олегу Чернигов, а сам пошел на стол отца своего в Переяславль. По выезде из Чернигова в дружине его не было и ста человек, считая жен и детей. С ними поехал Владимир из Чернигова в Переяславль через полки половецкие. Степняки, по словам Владимира, облизывались на них, как волки, но напасть не посмели. Олег сел княжить в Чернигове. Ему нечем было заплатить своим союзникам, и он принужден был отдать им на разорение свою собственную землю, так что половцы опустошили и ограбили в этот год всю окрестную страну.

    Жизнь Мономаха в разоренной дотла Переяславской волости начиналась очень трудно, «Три лета и три зимы, — писал он позже, — прожил я в Переяславле с дружиною, и много бед натерпелись мы от рати и от голода» Затем положение стало поправляться. В 1095 г. Владимир убил пришедшего к нему Для переговоров половецкого хана Итларя, а потом вместе со Святополком пошел в степь и напал врасплох на половецкие вежи, захватил много скота, лошадей, верблюдов, рабов и привел их в свою землю В 1096 г Владимир и Святополк начали войну с Олегом Святославичем и выгнали его из Чернигова и Стародуба. Но затем должны были поспешить обратно в свои княжества, которые разорял хан Тугоркан. Владимир с ходу ударил на врага. Половцы бежали, а Тугоркан пал в бою. В то же время другой знаменитый половецкий хан, Боняк, внезапно явился перед Киевом. Кочевники сожгли ближние деревни, монастыри (в том числе Печерский) и едва не въехали в самый город.

    Пока князья отражали половцев, Олег бился с сыном Владимировым Изяславом под Муромом. Молодой князь был разбит и пал в бою. Олег взял Суздаль, Ростов, но вскоре старший сын Владимира Мстислав победил Олега под Ростовом, вернул обратно все потерянное, а потом взял Рязань и Муром.

    Свершив все это, он стал уговаривать отца помириться с Олегом, и Владимир написал Олегу письмо, предлагая мир. В 1097 г. Святополк и Владимир Мономах собрали всех русских князей в Любече для установления мира. Князья говорили друг другу: «Зачем губим Русскую землю, навлекая сами на себя ссоры? А половцы землю нашу расхищают и радуются, что нас раздирают усобицы. Объединимся же и с этих пор будем чистосердечно охранять Русскую землю. И пусть каждый владеет отчиной своей». На том все князья целовали друг другу крест, поклявшись: «Если теперь кто покусится на чужую волость, да будет против него крест честной и вся земля Русская». Так порешив, все разошлись восвояси. Но мир после этого установился не сразу — еще три года, к великой скорби Владимира, продолжались войны на западе страны, конец которым положил только княжеский съезд 1100 г. в Уветичах.

    С окончанием усобиц появилась возможность начать войну против степных хищников. Весной 1103 г. Святополк и Владимир собрались на совет в Долобске. Князья сели в одном шатре со своими дружинами и стали рассуждать о походе в степь. Послали и к черниговским князьям, Олегу и Давыду Святославичам, говоря: «Пойдите на половцев и выйдем живыми либо мертвыми». Давыд послушался княжеского приговора и пришел к Святополку со своей дружиной, а Олег нет.

    Собравшись, князья на конях и в ладьях спустились по Днепру за пороги и встали в быстрине у Хортичева острова. Отсюда на конях и пешком русь шла четыре дня до Сутени. Через некоторое время надвинулись на русский стан половецкие полки, и были они, пишет летописец, как лес, так что конца им не было видно, а русь пошла им навстречу, и была великая битва 4 апреля на Сутени, в которой русь одержала полную победу над половцами. Кроме многих простых воинов пали в этот день 20 половецких князей. Русские захватили большую добычу, скот, овец, коней, верблюдов и вежи с имуществом и челядью, и вернулись из похода с полоном и славою великою.

    Однако половцы были еще далеко не разбиты. В 1107 г. Боняк захватил конские табуны у Переяславля; потом пришел со множеством других ханов и стал на Суле. Святополк, Владимир, Олег с четырьмя другими князьями ударили на них внезапно с криком; половцы испугались, от страха не могли и стяга поставить и бежали: кто успел схватить лошадь — на лошади, а кто пешком. Князья гнали их до берегов Хорола и взяли неприятельский стан В том же году Мономах и Святополк имели съезды с ханами Аэпой Осеневичем и Аэпой Гиргенивичем, помирились с ними и взяли их дочерей замуж за своих сыновей. В 1110 г. Мономах, Святополк и Давыд Святославич опять ходили на половцев, но поход кончился ничем — князья дошли до Воиня и возвратились назад по причине стужи и конского падежа. Но в следующий, 1111 г. думой и похотением Мономаха князья вздумали биться с половцами на Дону. В поход пошли Владимир Мономах, Святополк и Давыд Святославич со своими сыновьями. 4 марта добрались русские до Хорола и здесь побросали сани, так как обнажилась земля, и дальше пошли пешком и на конях. 24 марта половцы собрали свои полки и пошли в бой. Русские князья, возложив надежду свою на Бога, сказали: «Здесь смерть нам! Станем же твердо». И, попрощавшись друг с другом, разъехались каждый к своему полку. Обе стороны сошлись, началась жестокая битва, и половцы были разбиты вновь, как и восемь лет назад. 27 марта собрались половцы в еще большем количестве, чем накануне, и обложили русские полки. Опять между противниками началась лютая битва, и падали люди с обеих сторон. Наконец, начали наступать Владимир и Давыд со своими полками, а половцы обратились в бегство. Святополк, Владимир и Давыд, прославив Бога, захватили большой полон и воротились восвояси.

    Эта победа произвела огромное впечатление на современников. Впервые после хазарской войны Святослава Игоревича русские князья отважились совершить такой далекий восточный поход. И против кого? Против тех страшных врагов, которых Киев и Переяславль не раз видели под своими стенами!

    Впервые половцы были побеждены не в волостях русских, не на границах, но в глубине своих владений. Отсюда понятна та слава, которой окружено было у современников имя Мономаха — главного вдохновителя и руководителя этого похода. И долго еще в памяти народа хранилось предание о том, как пил Мономах Дон золотым шеломом и как загнал окаянных агарян за Железные ворота (на Кавказ). И действительно, в последующие годы, вплоть до самой смерти Владимира, не слышно о больших набегах половцев — степняки на время утихомирились и старались жить с Русью в мире.

    Этот поход был последним крупным событием в княжение Святополка Изяславича. После Пасхи он разболелся и скончался 16 апреля 1113 г. 17 апреля киевляне устроили вече и послали к Владимиру Мономаху, говоря: «Пойди, князь, на стол отцовский и дедовский». Владимир сильно печалился о смерти Святополка, но не пошел в Киев. (По родовым счетам киевский стол должен был перейти к Давыду Черниговскому, который теперь был старшим среди потомков Ярослава Мудрого.) Киевляне же разграбили двор тысяцкого Путяты, напали на евреев и разграбили их имущество. (Мятеж начался из-за того, что киевляне были сильно притесняемы ростовщиками.) Бояре, боясь, что без князя не справятся с народом, послали еще раз просить к Владимиру: «Пойди, князь, в Киев. Если же не пойдешь, то много зла произойдет. Не только Путятин двор, или сотских, или евреев пограбят, но нападут еще и на невестку твою, и на бояр, и на монастыри». Услышав это, Владимир отправился в Киев и сел на столе отцовском и дедовском. Все люди были рады этому, и мятеж утих. Желая облегчить судьбу малоимущих, Мономах собрал на Берестовском дворе знатнейших бояр и тысяцких и, после совета с ними, определил, что заимодавец, взяв три раза с одного должника так называемые третные росты (проценты), лишался уже и остальных своих денег (или капитала).

    Прокняжив после этого в столице 13 лет, Владимир скончался 19 мая 1125 г. и был погребен в Киевской Софии рядом с фобом отца. И современ" ики, и потомки весьма прославляли его имя, ибо это был князь грозный для врагов и много потрудившийся за Русскую землю. Сам Мономах писал в своем «Поучении»: «Всех походов моих было 83, а других маловажных не упомню. Я заключил с половцами 19 мирных договоров, взял в плен более 100 лучших их князей и выпустил из неволи, а более двухсот казнил и потопил в реках».

    АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ

    XIII век был временем самого ужасного потрясения для Руси. С востока на нее нахлынули татары, разорили, обезлюдили ббльшую часть страны и поработили остальное население. Не менее грозный враг грозил ей с северо-запада. В самом начале 1200-х гг. немецкие крестоносцы основали в устье Западной Двины свое государство — Орден меченосцев. В последующие годы они завоевали все чудские и ливские земли (Латвию и Эстонию) и вплотную подступили к Новгородским владениям. Другим противником Новгорода в Прилад ожье была Швеция. Перед политическими деятелями того времени была трудная задача — поставить Русь по возможности в такие отношения к разным врагам, при которых она могла бы продолжать свое существование. — Человек, который принял на себя эту задачу и положил твердое основание на будущие времена ее исполнению, по справедливости может называться истинным представителем своего века. Таким и является в русской истории князь Александр Ярославич Невский.

    Отрочество и юность Александра Ярославича большей частью протекали в Новгороде, где княжил его отец Ярослав Всеволодович. В 1236 г. Ярослав, отъезжая в Киев, посадил шестнадцатилетнего Александра в Новгороде князем вместо себя. Молодому князю вскоре пришлось решать чрезвычайно сложные задачи и биться со многими врагами, со всех сторон наседавшими на Русь. В 1240 г. шведы, побуждаемые папскими посланиями, предприняли крестовый поход против Новгородской земли. Воевода их ярл Биргер вошел на кораблях в Неву и отсюда послал сказать Александру: «Если можешь, сопротивляйся, но знай, что я уже здесь и пленю твою землю». По Неве Биргер хотел плыть в Ладожское озеро, занять Ладогу и отсюда по Волхову идти к Новгороду. Но Александр, не медля ни дня, выступил навстречу шведам с новгородцами и ладожанами. Русские скрытно приблизились к устью Ижоры, где остановились на отдых враги, и 15 июля внезапно напали на них. Биргер не ждал неприятеля и расположил свою дружину на отдых: шнеки стояли у берега, поблизости были разбиты шатры. Новгородцы внезапно появились перед шведским лагерем, бросились на неприятелей и начали рубить их топорами и мечами прежде, чем те успели взять оружие. Сам Александр напал на Биргера и ранил его копьем в лицо. Шведы бежали на корабли и ночью уплыли вниз по Неве в море.

    Александр вернулся в Новгород с великой славой, но в том же году рассорился с новгородцами и уехал от них в Переяславль-Залесский. Город остался без князя. Тем временем началась война с Ливонским орденом. Немецкие рыцари взяли Изборск. Псковичи вышли им навстречу, но были разбиты, потеряли воеводу Гаврилу Гориславича, а немцы по следам бегущих подступили к Пскову, пожгли посады, окрестные села и целую неделю стояли под городом. Псковичи принуждены были открыть ворота, исполнить все требования победителей и дали детей своих в заложники. В Пскове начал владеть вместе с немцами какой-то Твердило Иванович, который и привел врагов, как утверждает летописец. Приверженцы противной стороны бежали в Новгород.

    А между тем немцы не довольствовались Псковом: вместе с чудью они напали на Вотскую пятину, завоевали ее и наложили дань на жителей. Намереваясь стать твердой ногой в Новгородской волости, они построили крепость в Копорьем погосте; по берегам Луги побрали всех лошадей и скот; по селам нельзя было землю пахать, да и нечем; по дорогам в тридцати верстах от Новгорода неприятель бил купцов. Тогда новгородцы послали в Низовую (Суздальскую) землю к Ярославу за князем, и тот дал им другого своего сына, Андрея. Но надобен был Александр, а не Андрей; новгородцы подумали и отправили опять владыку с боярами за Александром; Ярослав дал им опять Александра, на каких условиях неизвестно, но без сомнения новгородцам пришлось поступиться некоторыми из своих вольностей.

    Приехав в Новгород в 1241 г., Александр немедленно пошел на немцев к Копорью, взял крепость, гарнизон немецкий привел в Новгород, часть его отпустил на волю, а изменников, вожан и чудь, перевешал. Но нельзя было так скоро освободить Псков. Его Александр взял только в 1242 г. При штурме погибло 70 рыцарей и множество простых ратников. Шесть рыцарей было взято в плен и замучено, по свидетельству немецкого летописца. После этого Александр вошел в Чудскую землю, во владения Ордена; войско последнего встретило один из русских отрядов и разбило его наголову; когда беглецы прислали Александру весть об этом поражении, то он отступил к Чудскому озеру и стал дожидаться неприятеля на льду его, который был еще крепок. 5 апреля на солнечном восходе началась знаменитая битва, вошедшая в нашу историю под именем Ледового побоища. «И была сеча жестокая, — писал автор Жития Александра, — и стоял треск от ломающихся копий и звон от ударов мечей, и казалось, что двинулось замерзшее озеро, и не было видно льда, ибо покрылось оно кровью». Немцы и чудь пробились свиньею (клином) сквозь русские полки и погнали уже бегущих, как Александр с дружиной ударил им в тыл и решил дело в свою пользу. Немцы обратились в бегство, а русские гнали их по льду до берега на расстоянии семи верст, убили у них 500 рыцарей, а чуди бесчисленное множество, и взяли в плен 50 рыцарей. «Немцы, — говорит летописец, — хвалились: возьмем князя Александра руками, а теперь самих их Бог выдал ему в руки». Когда Александр возвращался во Псков после победы, то пленных рыцарей вели пешком подле их коней, а весь Псков вышел навстречу своему избавителю.

    После этого Александр должен был ехать во Владимир прощаться с отцом, отправлявшимся в Орду. В его отсутствие немцы прислали с поклоном в Новгород, послы их говорили: «Что зашли мы мечом, Воть, Лугу, Псков, Летголу, от того всего отступаемся; сколько взяли людей ваших в плен, тем разменяемся: мы ваших пустим, а вы наших пустите». На этом был заключен мир.

    Третью свою победу Александр одержал над литвой. Литовцы явились в 1245 г. в смоленской волости, взяли Торопец и подле него были разбиты Ярославом Владимировичем Торопецким. На другой день приспел Александр с новгородцами, взял Торопец, отнял у литовцев весь плен и перебил их князей больше восьми человек. Новгородские полки возвратились от Торопца, но Александр с одной дружиной погнался опять за литовцами, разбил их снова у озера Жизца, не оставил в живых ни одного человека, побил и оставшихся князей. После этого он отправился в Витебск, откуда, взявши сына, возвращался домой, как вдруг опять наткнулся на толпу литовцев подле Усвята;

    Александр ударил на неприятеля и снова разбил его.

    Так были разбиты все три врага Северо-Западной Руси. Но Александр не мог долго оставаться здесь. В 1246 г. со смертью его отца дела на востоке переменились. После Ярослава старшинство и Владимирский стол наследовал по старине брат его Святослав Всеволодович, который утвердил своих племянников, сыновей Ярослава, на уделах, данных им покойным великим князем. Вплоть до этих пор Александру удавалось избегать контактов с татарами. Но в 1247 г. Батый прислал сказать ему: «Мне покорились многие народы, неужели ты один не хочешь покориться моей державе? Если хочешь сберечь землю свою, то приходи поклониться мне и увидишь честь и славу царства моего». Готовясь налаживать связи с татарами, Александр избрал здесь совсем другой путь, нежели на западе Руси. При малочисленности, нищете и разрозненности остатков тогдашнего русского населения в восточных и южных землях нельзя было и думать о том, чтобы выступить с оружием против татар. Оставалось отдаться на великодушие победителей. Александр понял этот путь и первым из русских князей вступил на него. Личное обаяние, слава его подвигов сделали его путешествие успешным. Обычно суровый и высокомерный к побежденным Батый принял Александра и его брата Андрея очень ласково. Летописец говорит, что хан, увидев Александра, сказал своим вельможам: «Все, что мне говорили о нем, все правда: нет подобного этому князю».

    По воле Батыя Александр и Андрей должны были отправиться в Монголию, где между братьями, по некоторым известиям, возник спор о том, кому какой волостью владеть. Андрей получил Владимир, а Александру дали Киев.

    Трудно сказать, чем был вызван такой расклад. Киев по традиции был' главным стольным городом, но после татарского разгрома он впал в полное запустение. Возможно, татары на словах хотели почтить Александра великим княжением, но боялись посадить его во Владимире, с которым соединялось действительное старейшинство над покоренными русскими землями.

    Как бы то ни было, по возвращении Александр не поехал в Киев, а остался княжить в Новгороде, сохранив за собой и отцовскую вотчину — Переяславль-Залесский.

    В 1252 г. Александр отправился на Дон к сыну Батыеву Сартаку, управлявшему всеми делами из-за дряхлости своего отца, с жалобой на брата, который отнял у него старшинство и не исполняет своих обязанностей относительно татар. Сартаку Александр понравился еще больше, чем Батыю, и с этого времени между ними завязалась тесная дружба. Сартак утвердил Александра на Владимирском столе, а против Андрея послал войско под начальством Неврюя. Под Переяславлем они встретили Андрееву рать и разбили ее. Андрей бежал в Новгород, но не был там принят и удалился в Швецию. Татары взяли Переяславль, захватили в плен жителей и пошли назад в Орду. Александр приехал княжить во Владимир; Андрей также возвратился на Русь и помирился с братом, который примирил его с ханом и дал в удел Суздаль. Вместо себя он оставил в Новгороде сына Василия.

    В 1255 г. умер хан Батый. Его сын Сартак был умерщвлен дядей Берке, который и захватил власть. В 1257 г. Берке велел провести на Руси вторую перепись (первая была еще при Александровом отце Ярославе) для сбора дани.

    Приехали численники, сочли всю землю Суздальскую, Рязанскую и Муромскую, поставили десятников, сотников, тысячников и темников, не считали только игуменов, чернецов, священников и клирошан. В Новгород пришла весть, что татары с согласия Александра хотят наложить тамги и на этот прежде свободный город. Все лето в Новгороде продолжалось смятение, а зимой убили посадника Михалка. Вслед за тем из Орды приехали татарские послы, которые начали требовать десятины и тамги. Новгородцы не соглашались, дали дары для хана и отпустили послов с миром. Князь Василий, сын Невского, был против дани. Александр рассердился и явился в Новгород сам. Василий при его приближении выехал в Псков. Александр выгнал его оттуда и отправил в Суздальскую волость, а советников его жестоко наказал. Весь следующий год прошел мирно, но когда зимой 1259 г. приехал Александр и с ним татары, то опять встал сильный мятеж. Татары испугались и начали говорить Александру: «Дай нам сторожей, а то убьют нас», и князь велел стеречь их по ночам сыну посадникову со всеми детьми боярскими. Новгородцы то и дело собирались на шумные веча и спорили о дани. Татарам наскучило дожидаться.

    «Дайте нам число, или уйдем прочь», — говорили они. Между тем в Новгороде, как обычно, оказались две враждебные сословные партии. Одни горожане никак не хотели дать числа. «Умрем честью за святую Софию и за домы ангельские», — говорили они. Но другие требовали согласиться на перепись и наконец осилили, когда Александр с татарами съехали уже с Городища. Татары начали ездить по улицам и переписывать дома. Взявши число, они уехали; вслед за ними отправился и Александр, оставив в Новгороде сына Дмитрия. С тех пор Новгород, хотя и не видел у себя больше татарских чиновников, участвовал в платеже дани, доставляемой хану со всей Руси.

    Новгород успокоился, но поднялись волнения во Владимирской земле.

    Здесь в 1262 г. народ был выведен из терпения насилиями татарских откупщиков дани, каковыми тогда были большей частью хивинские купцы. Способ сбора дани был очень отяготителен. В случае недоимок откупщики насчитывали большие проценты, а при совершенной невозможности платить брали людей в неволю. В Ростове, Владимире, Суздале, Переяславле и Ярославле поднялись веча, откупщиков выгнали отовсюду, а в Ярославле убили откупщика Изосима, который принял магометанство в угоду татарским баскакам и хуже иноплеменников угнетал своих прежних сограждан.

    Берке был в гневе и стал собирать полки, чтобы идти новым походом на Русь. Александр, желая, по словам летописца, отмолить людей от беды, отправился в очередной раз в Орду и, встречаясь с Берке, сумел отговорить его от похода на Русь. Берке оказался более милостивым к русским, чем можно было ожидать. Он простил избиение откупщиков и освободил русских от обязанности высылать свои отряды в татарское войско. Возможно, Александр преуспел в своем деле благодаря персидской войне, которая сильно занимала тогда хана.

    Но это было уже последним делом Александра. Больным поехал он из Орды и по дороге умер в Городце на Волге 14 ноября 1263 г., «много потрудившись за землю Русскую, за Новгород и за Псков, за все великое княжение, отдавая живот свой за православную веру». Тело Александра было погребено во Владимире в церкви Рождества Пресвятой Богородицы.

    ДМИТРИЙ ДОНСКОЙ

    С именем московского князя Дмитрия Ивановича Донского связана одна из самых славных побед русского оружия — победа над татарами на поле Куликовом.

    Это была одна из тех великих нравственных побед, которые навеки остаются в памяти народа и воспоминаниями о которых в дни новых бед и испытаний питается национальное мужество. Немалое значение имело также то обстоятельство, что разгром татарских полчищ произошел под главенством Москвы. Тем самым этот город не только доказал свое моральное право быть центром и сосредоточением Руси, но и искупил во многом вероломное угодничество перед врагом своих прежних князей. Известно, что возвышение Москвы, начало которому положили Иван Калита и его брат Юрий, опиралось главным образом на покровительство могущественного хана Узбека. Калита был силен между русскими князьями и заставлял их слушаться себя именно тем, что был знаменит особой милостью к нему татар. Он умел как нельзя лучше воспользоваться таким положением. При двух его преемниках положение оставалось таким же. Хан Узбек, а затем и сын его Джанибек, продолжали давать московским князьям ярлыки на великое княжение. С 1341 по 1353 г. великим князем на Руси был старший сын Калиты Семен Гордый, а с 1353 по 1359 г. — другой его сын Иван Красный. Он умер еще очень молодым. Девяти лет от роду Дмитрий сделался великим князем Московским. Его тридцатилетнее правление оказалось чрезвычайно бурным: одна война сменяла другую, так что Дмитрий то и дело должен был спешить с полками то на север, то на запад, то на юг своих владений.

    Наибольшая опасность для Москвы исходила от тверского князя Михаила, сына Александра Михайловича Тверского. Он, естественно, питал родовую ненависть к московским князьям и был при этом человеком предприимчивым, упрямого и крутого нрава. Став великим князем Тверским, он начал войну против своих родичей. Василий Михайлович Кашинский обратился за помощью к Дмитрию Ивановичу, а Михаил — к своему зятю Ольгерду, великому князю Литовскому. Так внутренняя усобица русских князей переросла в войну между Москвой и Литвою.

    В 1367 г. Василий Кашинский с московскими полками разорил Тверскую волость. Михаил бежал в Литву и вернулся с литовскими полками. На этот раз князья заключили мир, но в 1368 г. Дмитрий и митрополит Алексей зазвали к себе в Москву князя Михаила на третейский суд. После этого суда тверского князя схватили вместе со всеми боярами и посадили в заключение, но вдруг узнали о неожиданном приезде трех ордынских послов. Этот приезд напугал врагов Михаила, и они выпустили его на свободу, заставив отказаться от части своего удела. Михаил поехал в Литву и уговорил Ольгерда начать войну с Дмитрием.

    В Москве узнали о нашествии Ольгерда только тогда, когда литовский князь уже приближался с войском к границе вместе со своим братом Кейстутом, племянником Витовтом, разными литовскими князьями, смоленской ратью и Михаилом Тверским. Князья, подручные Дмитрию, не успели по его призыву явиться на защиту Москвы. Дмитрий мог выслать против Ольгерда в заставу только сторожевой полк из москвичей, коломенцев и дмитровцев под начальством своего воеводы Дмитрия Минина. 21 ноября на реке Тросне литовцы встретили московский сторожевой полк и разбили его: князья, воеводы и бояре все погибли. Узнав, что Дмитрий не успел собрать большого войска и заперся в Москве, Ольгерд быстро пошел к ней. Дмитрий велел пожечь посады, а сам с митрополитом, двоюродным братом Владимиром Андреевичем и со всеми людьми затворился в своем белокаменном Кремле, заложенном в прошлом году. Три дня стоял под ним Ольгерд, взять его не мог, но страшно опустошил окрестности, повел в плен бесчисленное множество народа и погнал с собою весь скот. Впервые за сорок лет Московское княжество испытало неприятельское нашествие. Дмитрий должен был вернуть Михаилу Городок и Другие захваченные части Тверского удела.

    Но Дмитрий не хотел уступать окончательно. В следующем году он посылал воевать и грабить Смоленскую землю, мстя за участие смолян в разорении Московской волости. Потом москвичи воевали под Брянском, а в августе 1370 г. Дмитрий вновь послал объявить войну Михаилу и сам во главе сильного войска вторгся в его волость. Михаил бежал в Литву, а Дмитрий взял и пожег Зубцов и Микулин, а также все села, до каких смог добраться.

    Множество людей с их добром и скотом было вывезено в Московское княжество.

    Ольгерд, занятый войной с крестоносцами, мог ответить на нападение лишь в декабре. В рождественский пост он с братом Кейстутом, Михаилом и Святославом Смоленским подошел к Москве и осадил ее. Дмитрий и на этот раз заперся в Кремле, а Владимир Андреевич Серпуховской стоял в Перемышле.

    К нему на помощь пришли рязанские и пронские полки. Ольгерд, узнав об этих сборах, испугался и стал просить мира. Но Дмитрий вместо вечного мира согласился лишь на перемирие до Петрова дня. Михаил также помирился с Москвой. Весной 1371 г. он поехал в Орду и возвратился оттуда с ярлыком на великое княжение и ханским послом Сарыхожею. Но вскоре Михаил убедился, что ханские ярлыки не имеют уже на Руси прежней силы. Владимирцы даже не пустили Михаила в город. Сарыхожа звал Дмитрия во Владимир слушать ярлык, Дмитрий отвечал: «К ярлыку не еду, на великое княжение не пущу, а тебе, послу цареву, путь чист». Вместе с тем он послал дары Сарыхоже. Сарыхожа оставил Михаила и отправился в Москву. Его приняли там с таким почетом и так щедро одарили, что он совершенно перешел на сторону Дмитрия, уговорил его ехать к Мамаю и обещал ходатайствовать за него.

    Дмитрий решил последовать его совету и отправился искать милости Мамая.

    Митрополит Алексей проводил его до Оки и благословил в путь. Несмотря на то что Дмитрий уже внушал опасения Мамаю, еще не трудно было приобрести его благосклонность, потому что Мамай был милостив к тому, кто давал ему больше. Дмитрий привез ему большие дары, притом же Сарыхожа настраивал его в пользу Дмитрия. Москва, несмотря на разорение, нанесенное Ольгердом, была все еще богата в сравнении с прочими русскими землями: сборы ханских выходов обогащали ее казну. Дмитрий не только имел возможность подкупить Мамая, но даже выкупил за 10 000 рублей серебром Ивана, сына Михайлова, удержанного в Орде за долг, и взял его себе в заложники в Москву; там этот князь находился на митрополичьем дворе до выкупа. Дмитрий получил от хана ярлык на княжение. Мамай даже сделал ему такую уступку, что положил брать дань в меньшем размере, чем платилась прежде.

    В 1372 г. началась новая тверская война. Михаил, соединившись с литовцами, повоевал московские волости, а потом нанес сильное поражение новгородцам. В 1373 г. вновь на Москву пошел Ольгерд. На этот раз Дмитрий приготовился встретить его у Любутска и разбил сторожевой литовский полк.

    Все войско литовцев переполошилось, сам Ольгерд побежал и остановился за крутым и глубоким оврагом, который не допустил неприятелей до битвы.

    Много дней литовцы и москвичи стояли в бездействии друг против друга, наконец заключили мир и разошлись.

    Михаил, лишившийся помощи Ольгерда, по-видимому, не мог уже скоро надеяться на нее, но все-таки не оставил своей борьбы с Москвою. Враги Дмитрия также подстрекали его. Как раз в это время в Москве умер последний тысяцкий Василий Вельяминов. Дмитрий решился упразднить этот важный древний сан вечевой Руси. Эта старинная должность с ее правами противоречила самовластным стремлениям князей. Но у последнего тясяцкого остался сын, Иван, недовольный новыми распоряжениями. С ним заодно был богатый купец Некомат. Они оба убежали в Тверь к Михаилу и побуждали его опять добиваться великого княжения. Михаил препоручил им же выхлопотать для него новый ярлык в Орде, а сам уехал в Литву, пытаясь все-таки найти себе помощь. Из Литвы Михаил скоро вернулся с одними обещаниями, но 14 июля 1375 г. Некомат привез ему ярлык на великое княжение, и Михаил, не думая долго, послал объявить войну Дмитрию. Он надеялся сокрушить московского князя силами Орды и Литвы, но жестоко обманулся. Помощь не приходила к нему ни с востока, ни с запада, а между тем Дмитрий собрался со всею силою и двинулся к Волоку Дамскому, куда пришли к нему тесть его Дмитрий Константинович Суздальский с двумя братьями и сыном, двоюродный брат Владимир Андреевич Серпуховской, трое князей Ростовских, князь Смоленский, двое князей Ярославских, князья Белозерский, Кашинский, Моложский, Стародубский, Брянский, Новосильский, Оболенский и Торусский. Все эти князья двинулись из Волока к Твери и стали воевать, взяли Микулин, попленили и пожгли окрестные места, наконец, осадили Тверь, где заперся князь Михаил. Осажденные крепко бились, но отдельные успехи не могли принести Михаилу пользы: волость его была опустошена вконец, города Зубцов, Белгород и Городок взяты. Он все ждал помощи из Литвы и от хана. Литовские полки пришли, но, услыхав, какая бесчисленная рать стоит у Твери, испугались и ушли назад. Тогда Михаил потерял последнюю надежду и запросил мира.

    Условия этого мира дошли до нас. Независимый великий князь Тверской обязался считать себя младшим братом Дмитрия. Он обязался участвовать в московских походах или посылать свои полки против врагов Москвы. Михаил обязался также не искать ни великого княжения, ни Новгорода. Кашинское княжество становилось независимым по отношению к Твери.

    Усмирение Тверского князя сильно раздражило Мамая. Он видел в этом явное пренебрежение своей власти. Его последний ярлык, данный Михаилу, был поставлен русскими ни во что. С этого времени между Москвой и Ордой началась открытая вражда, но дело долго не доходило до решительного столкновения. Сначала татарские рати в отместку за тверской поход опустошили Нижегородскую и Новосильскую земли. Вслед за тем в 1377 г. татарский царевич Арапша из Мамаевой Орды вновь напал на Нижегородскую область.

    Соединенная суздальская и московская рать по собственной оплошности была разбита на реке Пьяне, а Нижний взят и разорен. В следующем, 1378 г. татары опять сожгли Нижний Новгород. Отсюда Мамай отправил князя Бегича с большим войском на Москву. Но Дмитрий узнал о приближении неприятеля, собрал силу и выступил за Оку в землю Рязанскую, где встретился с Бегичем на берегу реки Вожи. 11 августа к вечеру татары переправились через реку и с криком помчались на русские полки, которые храбро их встретили. С одной стороны ударил на них князь Пронский Даниил, с другой — московский окольничий Тимофей, а сам Дмитрий наступал в середине. Татары не выдержали, побросали копья и бросились бежать за реку, причем множество их перетонуяо и было перебито.

    Известно, что Вожское поражение привело Мамая в неописуемую ярость, и он поклялся не успокаиваться до тех пор, пока не отомстит Дмитрию. Понимая, что для покорения Руси нужно повторить Батыево нашествие, Мамай начал тщательно готовить новый поход. Кроме множества татар, которые уже собрались под его знамена, он нанял генуэзцев, черкес, ясов и другие народы. Летом 1380 г. Мамай перенес свой стан за Волгу и стал кочевать в устье Воронежа. Ягаило, князь Литовский, вступил с ним в союз и обещал соединиться с татарами 1 сентября. Узнав об этом, Дмитрий стал немедленно собирать войска, послал за помощью к подручным князьям: Ростовским, Ярославским, Белозерским. Из всех русских князей не соединился с ним один Олег Рязанский, который из страха за свою область поспешил вступить в союз с Мамаем.

    Дмитрий приказал своим полкам собираться в Коломну к 15 августа, а вперед в степь отправил сторожей, чтоб они извещали его о движении Мамая.

    Перед выступлением из Москвы он ездил в Троицкий монастырь к преподобному Сергию Радонежскому, который благословил Дмитрия на войну, обещая победу, хотя и с сильным кровопролитием.

    От Сергия Дмитрий поехал в Коломну, где собралась уже невиданная на Руси рать — 150 000 человек. Весть о силе московского князя, должно быть, достигла Мамая, и он попытался было сначала кончить дело миром. Послы его явились в Коломну с требованием дани, какую великие князья посылали при Узбеке и Джанибеке, но Дмитрий отвергнул это требование, соглашаясь платить только такую дань, какая была определена между ним и Мамаем в последнее их свидание в Орде. 20 августа Дмитрий выступил из Коломны и, пройдя границы своего княжества, стал на Оке при устье Лопасни, осведомляясь о неприятельских движениях. Здесь с ним соединился двоюродный брат Владимир Андреевич Серпуховской, подошли последние московские полки. Тогда, видя все силы в сборе, Дмитрий велел переправляться через Оку. 6 сентября войско достигло Дона. Устроив полки, начали думать. Одни говорили: «Ступай, князь, за Дон!»

    Другие возражали: «Не ходи, потому что врагов много: не одни татары, но и литва, и рязанцы». Дмитрий принял первое мнение и велел мостить мосты и искать броды. В ночь 7 сентября войско начало переправляться за Дон. Утром 8 сентября на солнечном восходе был густой туман, и когда в третьем часу просветлело, то русские полки строились уже за Доном, при устье Непрядвы.

    Часу в двенадцатом стали показываться татары; они спускались с холма на широкое Куликово поле. Русские также сошли с холма, и сторожевые полки начали битву. Сам Дмитрий с дружиной выехал вперед и, побившись немного, вернулся к основным силам устраивать полки. В первом часу началась решительная битва. Такой битвы не бывало на Руси прежде: говорят, что кровь лилась, как вода, на пространстве десяти верст, лошади не могли ступать по трупам, ратники гибли под конскими копытами, задыхались от тесноты. Пешая русская рать уже лежала как скошенное сено, но исход боя решил Владимир Андреевич, ударивший из засады с конным полком в тыл татарам. Татары не выдержали этого удара и побежали.

    В «Сказании о Мамаевом побоище», источнике сложном и противоречивом, в котором много явных вымыслов и нелепиц, есть рассказ, что Дмитрий надел княжескую мантию на своего любимца Михаила Бренка, сам же в одежде простого воина замешался в толпе, так как хотел биться с татарами «зауряд с дружиной». Неизвестно, можно ли доверять этому известию, но действительно, Дмитрий, как видно, не руководил сражением, оно шло словно само по себе, а все важные решения принимались Владимиром Андреевичем и воеводой Боброком.

    Возвратившись с погони на место брани, Владимир Андреевич велел трубить в трубы; все оставшиеся в живых ратники собрались на эти звуки, не было только Дмитрия. Владимир стал расспрашивать: не видал ли кто его?

    Одни говорили, что видели его жестоко раненным, и потому должно искать его между трупами; другие, что видели, как он отбивался от четырех татар, и бежал, но не знают, что после с ним случилось; один объявил, что видел, как великий князь, раненный, пешком возвращался с боя. Владимир Андреевич стал со слезами упрашивать всех искать великого князя, обещал богатые награды тому, кто его найдет. Войско рассеялось по полю; нашли любимца Дмитриева Михаила Бренка, наконец двое ратников, уклонившись в сторону, нашли великого князя, едва дышащего, под ветвями недавно срубленного дерева. Дмитрий с трудом пришел в себя, с трудом распознал, кто с ним говорит и о чем, панцирь его был весь пробит, но на теле не было ни одной серьезной раны.

    По случаю победы, говорит летописец, была на Руси радость великая, но была и печаль большая по убитым на Дону; оскудела совершенно вся земля русская воеводами, и слугами, и всяким воинством, и от этого был страх большой по всей земле Русской. Это оскудение дало татарам еще кратковременное торжество над куликовскими победителями.

    Мамай, возвратившись в Орду, собрал опять большое войско с тем, чтоб идти на московского князя, но был остановлен другим врагом: на него напал хан заяицкий Тохтамыш, потомок Чингисхана. На берегах Калки Мамай был разбит, бежал в Крым и там был убит. Тохтамыш, овладев Золотой Ордой, отправил к русским князьям послов известить их о своем воцарении. Князья приняли послов с честью и отправили своих послов в Орду с дарами для нового хана. В 1381 г. Тохтамыш отправил к Дмитрию посла Ахкозю, который назван в летописях царевичем, с семьюстами татар; но Ахкозя, доехавши до Нижнего Новгорода, возвратился назад, не смея ехать в Москву; он послал было туда несколько человек из своих татар, но и те не осмелились въехать в Москву. Тохтамыш решился разогнать этот страх, который напал на татар после Куликовской битвы. В 1382 г. он внезапно с большим войском переправился через Волгу и пошел к Москве, соблюдая большую осторожность, чтобы в русской земле не узнали о его походе.

    Когда весть о татарском нашествии дошла до Дмитрия, он хотел было выйти навстречу татарам, но область его, страшно оскудевшая народом после Куликовского побоища, не могла выставить достаточного числа войска. Дмитрий уехал сперва в Переяславль, а потом в Кострому собирать полки. Сюда к нему пришло известие, что Москва взята и сожжена татарами. Впрочем, Тохтамыш не чувствовал себя уверенно и после этого. Узнав, что Дмитрий собирает полки в Костроме, а Владимир Андреевич стоит с большой силой у Волока, он поспешно ушел обратно в степь Дмитрий вернулся в разоренный город и за свой счет похоронил всех убитых — 24 000 человек Воспользовавшись бедою Москвы, Михаил Тверской немедленно отправился в Орду искать великого княжения Однако в 1383 г приехал в Москву посол от Тохтамыша с добрыми речами и пожалованием За это пришлось дорого заплатить В 1384 г начались тяжелые поборы для уплаты ханской дани Каждая деревня давала по полтине, а города платили золотом Таким образом, Дмитрию не удалось исполнить свою заветную мечту — навсегда покончить с татарским игом Последние годы его правления, если не считать рати с рязанцами и новгородцами, были сравнительно мирными Умер Донской в 1389 г, когда ему было всего 39 лет Согласно Житию, он был крепок, высок, плечист и даже грузен — «чреват вельми и тяжек собою зело», имел черную бороду и волосы, а также дивный взгляд То же Житие сообщает, что Дмитрий имел отвращение к забавам, отличался благочестием, незлобивое тью и целомудрием Книг он не любил читать, но духовные имел в своем сердце Сергий Радонежский — Серафим Саровский Архиепископ Никон в составленном им «Житие Сергия Радонежского» писал, что в трудные для церкви времена, когда потребна помощь Божия для укреплению веры, Бог посылает на землю Своих особых избранников, и те, будучи преисполнены священной благодати, дивной жизнью и смирением привлекают к себе сердца людей и делаются наставниками и руководителями всех, кто ищет очищения от страсти и спасения души. Из мест уединения этих избранников, из их пустынь, разливается тогда по лицу их родной земли благодатный свет веры, покоя и добра. Именно к таким Божьим посланникам принадлежали великие православные святые, печальники земли Русской» Сергий Радонежский и Серафим Саровский.

    Своей жизнью, своими подвигами и своим непререкаемым авторитетом они оказали такое огромное влияние на духовную жизнь России, что его ощутили на себе не только их ближайшие современники, но и многие поколения потомков.

    СЕРГИЙ РАДОНЕЖСКИЙ

    Варфоломей (так до пострижения звался святой Сергий) родился в 1319 г Отец его, боярин Кирилл, служил сначала у ростовского князя, а потом перешел на службу к Ивану Даниловичу Калите и поселился в небольшом подмосковном городке Радонеже Пишут, что с семи лет Варфоломей был отдан в учение, которое давалось ему с большим трудом, так что он далеко отставал даже от своего младшего брата Это несчастье преследовало его до тех пор, пока один святой старец горячо не попросил Бога открыть для мальчика книжную премудрость После этого Варфоломей сразу постиг грамоту и сильно пристрастился к чтению С раннего детства он имел тягу к святой жизни Уклонялся от детских игр, шуток, смеха и пустословия, питался только хлебом и водой, а по средам и пятницам постился «Поступь его, — пишет первый жизнеописатель Сергия блаженный Епифании, — была полна скромности и Целомудрия, лицо его чаще всего было задумчиво и серьезно, а на глазах нередко замечались слезы — свидетели его сердечного умиления Всегда тихий и молчаливый, кроткий и смиренный, он со всеми был ласков и обходителен, ни на кого не раздражался и от всех любовно принимал случайные неприятности».

    В 1339 г., после смерти родителей, Варфоломей раздал большую часть своего имущества бедным и решился всецело посвятить себя Богу. Вместе со старшим братом Стефаном он нашел в десяти верстах от Хотьковского монастыря уединенное место, которое было очень удобно для отшельнической жизни. Вокруг рос густой лес, которого еще никогда не касалась рука человека. С большим трудом братья расчистили делянку, устроили себе сначала шалаш из древесных ветвей, а потом келию. Подле нее поставили небольшую церковь, которую посвятили Пресвятому Имени Живоначальной Троицы. Стефан, не выдержав тяжелой жизни отшельника, короткое время спустя ушел в Москву. Варфоломей же остался тверд в своих замыслах. В 1342 г. он принял пострижение под именем Сергия и начал свой монашеский подвиг.

    Твердость его на избранном пути была удивительной. По словам Епифания, с принятием обета, он не только отложил власы со своей головы, но и отсек навсегда всякое свое хотение; совлекая мирские одежды, он в то же время совлекал и ветхого человека, чтобы облечься в нового, ходящего в правде и преподобии истины. Стужу, голод, жажду, изнурительную тяжелую работу — неизменных спутников суровой отшельнической жизни — сносил он с неизменной твердостью и смирением. Кроме хлеба, который время от времени приносил ему из Радонежа младший брат Петр, у Сергия не было другой пищи. Зимними ночами к келий являлись стаи голодных волков, иногда приходил медведь (с ним отшельник из жалости делился своей скудной пищей). Доставалось Сергию и от бесов, которые, по свидетельству того же Епифания, часто принимали образ страшных зверей и отвратительных гадов, чтобы устрашить подвижника. Однажды, когда он молился глухой ночью, они вломились к нему прямо в церковь, но должны были отступить перед его верой и твердостью.

    Прошло всего два-три года, и о юном пустыннике заговорили как в Радонеже, так и в соседних селениях. Один за другим жители стали приходить к нему ради духовного совета, а потом нашлись желающие разделить его подвиг. Сергий сначала не соглашался принимать их, но потом, тронутый их мольбами, решил отказаться от своего уединения. Пришельцы построили себе келий, обнесли обитель высоким тыном и стали жить, во всем подражая Сергию. Никакого определенного монастырского устава не существовало, как, впрочем, и самого монастыря. Каждый монах жил отдельно от других, сам добывал себе пропитание и сам вел свое хозяйство. Семь раз в день братья встречались в церкви на молитве. В праздничный день для свершения литургии приглашали священника из ближайшего села. Все свободное от молитвы время монахи проводили в постоянном труде, причем Сергий работал больше всех: он своими руками построил несколько келий, рубил и колол для всех дрова, молол в ручных жерновах, пек хлебы, варил пищу, кроил и шил одежды и приносил воду. По словам Епифания, он служил братии как купленный раб, всячески стараясь облегчить их трудную жизнь. Несмотря на воздержание в пище был он очень силен и необыкновенно вынослив.

    Однако такая жизнь не могла продолжаться долго. Когда число монахов умножилось, возникла настоятельная нужда как-то организовать их жизнь, и Сергий в 1354 г. против своего желания принужден был принять священство и был поставлен в игумены. Но и после этого он продолжал учить не столько словом, сколько своим примером. В последующие годы обитель расширилась и приняла вид вполне благоустроенного монастыря. Разбросанные в беспорядке по лесу келий были собраны в правильный четырехугольник и расположены вокруг церкви. Прежняя Троицкая церковь стала тесной. Ее разобрали и поставили на ее место другую, гораздо более просторную. Позже (около 1372 г.) Сергий решился ввести в своей обители общежитие. Это было по тем временам большим новшеством. (Хотя на юге, в Киево-Печерской лавре, общежитие было введено еще святым Феодосием, на севере Руси этот обычай не привился.) Устав, выбранный Сергием, был очень строг: монахам запрещалось иметь личную собственность, и каждый отныне должен был трудиться на благо монастыря. Учреждены были должности келаря, духовника, экклесиарха и другие. С годами местность вокруг становилось все более заселенной.

    Вслед за монахами пришло в эти места много крестьян-переселенцев, которые быстро вырубили леса, распахали поля. Затем мимо монастыря была проложена большая дорога в северные города. Обитель Сергиева, по словам Никона, как бы вдруг выдвинулась из дремучих лесов на распутие людской жизни. Но и после этого еще очень долго уделом Сергиевых иноков была самая суровая, ничем не прикрытая бедность. Монахи нуждались буквально во всем: недоставало пищи, одежды, вина для литургии, воска для свеч, елея для лампад (вместо них перед образами зажигали лучины), взамен пергамента для книг употребляли бересту, ели и пили из деревянных сосудов, которые изготавливали своими руками.

    В это скудное время, по свидетельству сподвижников Сергия, его молитвами стали совершаться чудеса. Так, например, после горячей мольбы игумена вблизи обители из-под земли пробился обильный источник холодной ключевой воды (до этого братии приходилось с немалым трудом доставлять воду издалека). Затем, благодаря молитвам святого, случилось несколько чудесных исцелений. Слава о Сергии стала греметь по всей округе. К нему потянулись болящие и калеки, и многие после бесед со святым старцем и его молитв испытывали облегчение, а некоторые и вовсе получали полное исцеление. С умножением числа посетителей благосостояние монастыря стало поправляться. Но сам Сергий никогда не имел пристрастия к земным вещам, все раздавая братии или беднякам. До самой смерти он носил сшитую им самим ветхую одежду из сермяжной ткани и простой овечьей шерсти.

    Между тем известность его распространилась далеко за пределы Радонежа. Даже патриарх Константинопольский знал о троицком игумене и отправлял к нему свои послания. Для русских людей Сергий был почти что тем же, чем были древние пророки для иудеев. Не только простолюдины, но уже бояре и великие князья искали его советов и благословения. Собираясь в 1380 г. в поход против татар, московский князь Дмитрий Донской посчитал своим долгом посетить по пути Троицкую обитель и принять напутствие от Сергия. Святой старец, предвидя, что грядущая битва закончится гибелью множества воинов, просил Дмитрия не скупиться — послать множество даров хану и тем купить мир. Князь отвечал, что все это он уже сделал, однако враг от его уступок вознесся еще больше. «Если так, — сказал Сергий, — то его ожидает конечная гибель, а тебя, князь, — милость и слава от Бога. Иди, господин, безбоязненно! Господь поможет тебе на безбожных врагов!» Воодушевленный этими пророческими словами, Дмитрий поспешил вдогонку за своим войском. Весть о том, что московский князь получил от святого Сергия благословение на битву, вскоре облетела все войско и вдохнула мужество во все сердца. В день Куликовской битвы 8 сентября все иноки Троицкого монастыря вместе с самим Сергием ни на минуту не прекращали молитвы за русское воинство. Сам Сергий, как повествуют его жизнеописатели, телом стоял в храме, а духом был на поле боя. Он видел все, что там происходит, и как очевидец рассказывал братии о ходе сражения. Время от времени он называл по именам павших героев и сам произносил за них заупокойные молитвы. Наконец, он возвестил о совершенном поражении врагов. Вскоре это пророчество подтвердилось — на обратном пути Дмитрий заехал в Троицкий монастырь и лично сообщил Сергию о своей победе.

    После этих событий авторитет Сергия на Руси сделался непререкаемым. В 1385 г., когда между Дмитрием Донским и рязанским князем Олегом разразилась война, великий князь попросил Сергия принять на себя труд миротворца. Поздно осенью Сергий отправился пешком в Рязань и здесь, по свидетельству летописца, кроткими речами много беседовал с Олегом о душевной пользе, о мире и о любви. Под его влиянием Олег переменил свирепость свою на кротость, утих и умилился душой, устыдясь такого святого мужа, и заключил с московским князем вечный мир В последние годы жизни Сергия его духовная сила достигла чрезвычайной мощи. Ему сообщились все дары Божий: дар чудотворения, дар пророчества, дар утешения и назидания. Для его духовного взора не существовало ни вещественных преград, ни расстояния, ни времени.

    Однажды братия видела, как во время литургии Сергию прислуживал Ангел, в другой раз к нему явилась сама Богородица За полгода до кончины подвижник удостоился откровения о времени своего пришествия к Богу Тогда он созвал всю братию и в присутствии всех передал управление обителью своему ученику, преподобному Никону, а сам принял на себя обет безмолвия. Лишь перед самой смертью, в сентябре 1391 г., он опять собрал к себе всех монахов и обратился к ним с последним напутствием. После этого он тихо скончался.

    Знавшие его писали позже, что никогда во всю свою жизнь он ни на что не жаловался, ни на что не роптал, не унывал, не скорбел, всегда был спокоен, невзирая на искушения и скорби человеческие.

    СЕРАФИМ САРОВСКИЙ

    Прохор Мошнин (так в миру звался преподобный старец Серафим Саровский) родился в 1759 г. в городе Курске.

    Его семья принадлежала к именитому купеческому сословию, и Прохору с детства была уготована судьба преуспевающего торговца. Однако свыше ему был определен другой жребий. На десятом году мальчик вдруг впал в тяжелый недуг, так что домашние не надеялись на его выздоровление. В это время Прохору в сонном видении явилась Пресвятая Богородица, которая пообещала исцелить его от болезни. И действительно, в скором времени слова Божией Матери сбылись: во время крестного хода Прохор приложился к знаменитой курской святыне — иконе Знамения Пресвятой Богородицы и совершенно исцелился. После этого душа мальчика была обращена только к Богу, и никакие другие занятия его не увлекали. В 17 лет он твердо решил оставить мир и с благословения матери (отец его умер, когда Прохору было три года) посвятил себя иноческой жизни. Сначала он отправился в Киево-Печерскую лавру, а потом в Тамбовскую губернию, на реку Саровку, где находилась знаменитая Саровская пустынь. Настоятель определил Прохора в число послушников. Но юный подвижник, не довольствуясь тяготами монастырской жизни, удалился на полное уединение в глубь леса. К несчастью, подвиги его вскоре прервал новый приступ тяжелой болезни. Все тело Прохора распухло, и, испытывая жестокие страдания, он около трех лет провел прикованным к постели. Постепенно ему становилось все хуже и хуже.

    Монахи исповедали юношу, причастили и готовились уже к его кончине, когда в сопровождении апостолов Иоанна и Петра к нему опять явилась Богородица. Она возложила свою руку на голову больного — и тотчас в болезни произошел кризис, а через короткое время он совершенно исцелился.

    Пробыв семь лет послушником, Прохор в 1786 г. удостоился пострижения в иноческий образ. При этом ему было дано новое имя — Серафим. В следующем году он был посвящен в иеродиаконы и около шести лет беспрерывно служил в этом сане. В эти годы посещали его многочисленные видения: не раз видел он небесных ангелов, а однажды во время литургии удостоился увидеть самого Иисуса Христа в окружении множества ангелов С этого времени Серафим стал еще более искать безмолвия и чаще прежнего уходил для молитвы в Саровский лес, где для него была устроена пустынная келия. В 1793 г., после рукоположения в иеромонахи, он окончательно удалился в пустынь.

    Келия, которую выбрал для себя Серафим, находилась в дремучем сосновом лесу, на берегу реки Саровки, верстах в пяти или шести от монастыря, и состояла из одной деревянной комнатки с печкой. Преподобный устроил при ней небольшой огород, а потом и пчельник. Невдалеке жили в уединении другие Саровские отшельники, и вся окрестная местность, состоявшая из возвышенностей, усеянная лесом, кустарниками и келиями пустынножителей, напоминала собой святую гору Афон. Все время Серафима проходило в непрестанных молитвах, чтении священных книг и телесных трудах. В будни он работал на своем огороде или на пасеке, а праздники и воскресения проводил в обители: слушал здесь литургию, причащался Святых Тайн и возвращался потом к себе.

    Так прожил Серафим около 15 лет, постепенно увеличивая тяжесть своего подвига. По примеру древних столпников он нашел в глубине леса высокий гранитный камень и стал проводить на нем в молитве большую часть времени.

    В келий он тоже молился на небольшом камне и доводил себя этим до полного изнурения. Следствием этого стала тяжелая болезнь ног, поэтому из-за телесной немощи Серафим должен был на третий год отказаться от столпничества. Но во всем остальном его жизнь оставалась до крайности суровой.

    Сначала он питался сухим черствым хлебом, который приносил себе из обители, но потом научился обходиться без него и летом ел только то, что выращивал на своем огороде, а в зимние месяцы пил отвар из сушеной травы снити. На протяжении многих лет это была его единственная пища. Чтобы никто посторонний не мешал его уединению, Серафим завалил тропинку к своей келий колодами и сучьями деревьев. К несчастью, таким образом он отгородился лишь от назойливых посетителей. От нечистой силы и лихих людей могли его спасти только собственная твердость да заступничество Божие. Бесы постоянно донимали старца своими искушениями, кознями и ужасными видениями. Потом в его келию явились трое грабителей и избили святого до полусмерти, требуя денег. Они перевернули всю келию, но ничего не найдя, ушли. С пробитой головой, с переломанными ребрами, покрытый многими ранами, Серафим едва смог добраться до обители. Врач, которого перепуганные монахи вызвали к постели больного, считал, что тот неминуемо должен умереть. Но, как уже бывало два раза, Богородица явилась к постели своего мученика, и после этого здоровье стало быстро возвращаться к нему.

    Через пять месяцев Серафим смог уже вернуться к своей прежней жизни.

    Вскоре разбойников, совершивших это ужасное злодейство, поймали, однако Серафим запретил накладывать на них какое-либо наказание, и по его мольбе их простили.

    Около 1806 г. Серафим возложил на себя подвиг молчальничества. Он совершенно перестал выходить к посетителям, а если встречал кого-то в лесу то падал ниц на землю и до тех пор не поднимал глаз, пока встретившийся не проходил мимо. В таком безмолвии он прожил около трех лет. В 1810 г., недуги не позволили ему больше вести прежнюю отшельническую жизнь, Серафим вновь переселился в Саровскую обитель, но жил и здесь совершенно уединенно в полном затворничестве. В келий его не было ничего, кроме иконы Божьей Матери и обрубка пня, заменявшего стул. Огня он не употреблял.

    Под рубашкой Серафим носил на веревках большой пятивершковый железный крест для умерщвления плоти, но вериг и власяницы не надевал никогда.

    Пил он одну воду, а в пищу употреблял лишь толокно да квашеную капусту.

    Воду и пищу монахи приносили к дверям его келий, а Серафим, накрывшись большим полотнищем, чтобы его никто не видел, стоя на коленях, брал блюдо и затем уносил его к себе. Единственным занятием его были молитвенные подвиги и чтение Нового завета (каждую неделю он прочитывал его от начала до конца, употребляя первые четыре дня на чтение Евангелия, а следующие три — на Деяния апостольские и послания). Иногда во время молитвы он впадал в особого рода состояние, когда не слышал и не видел ничего вокруг себя. Где была в это время его душа — неизвестно. Незадолго до смерти Серафим признался одному иноку, что Господь несколько раз раскрывал перед ним свое царство и переносил его в свои небесные обители. Там он не раз вкушал небесную сладость и блаженство.

    За всеми этими подвигами святого совершенно миновали внешние бури, потрясавшие в то время мир (в том числе и война 1812 г.). Пробыв в строгом затворе около пяти лет, он потом несколько ослабил его — по утрам его видели гуляющим по кладбищу, дверь келий он больше не запирал, и каждый желающий мог видеть его, однако, продолжая хранить обет молчания, он поначалу не отвечал ни на какие вопросы. Затем Серафим стал постепенно вступать в разговоры с приходившими к нему иноками, а потом и с посторонними мирскими посетителями, специально приезжавшими в Саровскую обитель для свидания с ним. Наконец он стал принимать всех желающих, никому не отказывая в благословении и кратком наставлении. Слава об удивительном старце быстро распространилась по всем окружающим губерниям. К Серафиму потянулись люди всех возрастов и званий, и каждый искренне и чистосердечно раскрывал перед ним свой ум и сердце, свои духовные печали и свои грехи.

    Бывали дни, когда к Саровскому старцу стекалось до тысячи человек. Он всех принимал и выслушивал и никогда не показывал утомления. Среди других посетителей иногда являлись к нему и знатные лица: так, в 1825 г. у него принял благословение великий князь Михаил Павлович. Но особенно много являлось к старцу простолюдинов, искавших у него не только наставлений, но также житейской помощи и исцеления. И в самом деле, верующие открыли в нем великое и драгоценное сокровище. Многим он помог советом, других исцелил своей молитвой (особенно успешно исцелял он всякого рода психические расстройства, но иногда перед его молитвой и страстной верой страждущих отступали и другие болезни). Замечено было также, что целебными свойствами обладала вода из любимого источника Серафима, над которой он творил свою молитву. Необыкновенно усладительна для всех была душеполезная беседа Серафима, проникнутая какой-то особенной любовью. Прозорливость его и знание человеческой натуры были поразительны. Часто по не- скольким словам или даже по одному внешнему виду он мгновенно постигал человека и обращался к нему именно с теми словами, которые сразу задевали сокровенные струны его души. Все обхождение его с посетителями отличалось глубоким смирением и действенной любовью Никогда и ни к кому не обращал он укоризненных речей, однако сила его внушения была так велика, что даже самые черствые и холодные люди выходили от него в каком-то слезном умилении и с желанием творить добро После беседы Серафим имел обыкновение возлагать на склоненную голову гостя свою правую руку При этом он предлагал ему повторять за собой краткую покаянную молитву и сам произносил разрешительную молитву. От этого приходившие получали облегчение совести и какое-то особое духовное наслаждение. Затем старец крестообразно помазывал лицо посетителя елеем из лампады, давал вкушать Богоявленской воды, благословлял частицей антидора и давал прикладываться к образу Божьей Матери или к висевшему на его груди кресту Многочисленные приношения, оставляемые посетителями, Серафим раздавал нищим и братии Очень много средств пожертвовал он женскому Дивеевскому монастырю, который со временем превратился в один из самых многолюдных и благоустроенных женских монастырей России.

    Прозорливость Серафима проявлялась и в его предсказаниях. Они касались как ближайшего будущего (например, голода 1831 г. и последовавшей затем эпидемии холеры), так и времен более отдаленных (Крымской войны) За год до смерти Серафиму в последний раз явилась Богородица и предрекла, что скоро он будет с ней неразлучен. Короткое время спустя старец ощутил сильное изнеможение, на ногах у него появились незаживающие язвы, открылись также старые раны, полученные святым от разбойников Умер он 2 января 1833 г. во время молитвы, когда стоял в своей келий на коленях перед аналоем.

    Андрей Рублев — Карл Брюллов — Илья Репин — Михаил Врубель — Кузьма Петров-Водкин

    Среди многих замечательных творений русского изобразительного искусства есть такие, в которых как в зеркале нашли свое отражение целые эпохи. Вот, к примеру, рублевская «Троица». За ней — четыре с половиной столетия напряженной религиозной деятельности: время осмысления христианства, время постижения чужих догм и следования чужим канонам. Сколько поколений иконописцев написали свои иконы по византийским образцам, прежде чем развилось собственное духовное зрение, собственное видение и постижение Бога! И только после этого, повинуясь удивительной волшебной кисти, появились эти три прекрасных печальных ангела, такие непохожие на всех, что являлись прежде, и такие близкие нашему сердцу. Глядя на них, в какой-то момент понимаешь: возник не просто национальный иконописный стиль, произошло нечто большее — вместе с «Троицей» пришло собственное богопонимание, родилось русское православие… …Пропускаем несколько веков и вот, новое эпохальное полотно: «Последний день Помпеи» Брюллова. За ним — тринадцать десятилетий ученичества русского общества, тринадцать десятилетий приобщения его к западной премудрости и западному искусству. За ним — петровские реформы и елизаветинская Академия художеств.

    За ним — несколько поколений живописцев, взращенных на иноземных идеалах, иноземных понятиях прекрасного, иноземных образцах. В этой картине нет ничего «нашего», ничего подлинно русского, но в этом и состоит ее непроходящее значение — она как аттестат на зрелость нашего искусства, тот шедевр, который дает право на звание мастера. Только после нее мог появиться Федотов и передвижники, только после этого громкого европейского признания могло родиться подлинно самобытное русское искусство… …И вот уже другая картина — репинский «Крестный ход». По пыльному унылому большаку бредет с религиозными песнями, руганью, божбой, спесью, пьяными выкриками и искренним умилением толпа народа. Сколько лиц, сколько образов, сколько настроений… Глядя на эту толпу, словно представляешь себе лапотную огромную многоликую Россию, поднятую и растревоженную реформой шестьдесят первого года. Вот она сдвинулась, тронулась и потекла вперед широким мутным потоком.

    Страшно за нее и все-таки радостно! Куда-то приведет ее эта дорога?.. …А время ускоряет свой ход — всего двадцать лет — и полная смена декораций. Мы переворачиваем страницу художественной летописи и видим на ней нового властителя дум — врубелевского «Демона»: юный атлет с головой мыслителя восседает на горной вершине. Руки его судорожно сжаты, печальные скорбные глаза полны слез …За ним целое поколение, которое изговорилось, исфилософствовалось, исписалось, изверилось до истощения, до изнеможения, до полной душевной апатии. У этого поколения нет кумиров, оно разбито на мелкие враждующие группы, оно не видит ничего достойного в прошлом и с затаенным страхом всматривается в будущее… А что же там? …Еще одно полотно — «1918 год в Петрограде» Петрова-Водкина. На нем юная мать с тонкими как у мадонны чертами прижимает к груди ребенка. За ней — настороженный, темный, охваченный тревогой город.

    Стены домов клонятся в сторону, словно мир перекосился. Точка равновесия только в этой хрупкой женщине и ее ребенке… И снова на нас смотрит просветленное, сосредоточенное в себе, словно списанное с иконы лицо…

    Такое ощущение, как будто сделав огромный круг, наше духовное Я опять прикоснулось к тому же, отчего когдато ушло…

    АНДРЕЙ РУБЛЕВ

    Особенное отношение к иконе — ее глубокое почитание и молитвенное благоговение перед ней — важнейшая особенность православия На Руси иконы сопровождали человека в течение всей его жизни, начиная с рождения и кончая смертью Они находились в избах, палатах, церквах, в маленьких молельнях на дорогах и на полях сражений На них смотрели как на симвої божества таинственным образом с ним связанный, как на окно в Горний мир, через которое надмирная святость являет себя земному существу Иконопись считалась самым совершенным из искусств, а мастера-иконописцы были окружены огромным уважением современников Однако имена их по существующей тогда традиции очень редко попадали на страницы летописи Лишь немногие, самые великие, удостоились такого упоминания Среди них имя Андрея Рублева, инока Спасо-Андроникова монастыря, всегда было окружено особым почетом уже при его жизни, в первой трети XV века, иконы его кисти почитали за честь иметь самые славные русские обители, а в следующем столетии они официально были признаны образцом для всех иконописцев Не забывали о Рублеве и позже, хотя долгое время слава его поддерживалась почти исключительно легендами и преданиями Только в XX веке, когда старинные иконы были освобождены из-под слоя подновлений позднейших богомазов и открылись в своем первозданном виде, замечательный талант Рублева не мог больше вызывать никаких сомнений Известность его вскоре переросла национальную, распространилась по Европе, а потом и по всему миру Теперь о творчестве Рублева написаны сотни восторженных книг и тысячи статей, хотя его личность во многом остается для нас неизвестной К сожалению, средневековые авторы сохранили об этом удивительном мастере лишь отрывочные сведения Исследователи буквально по крупицам собирали их по разным источникам, точно так же как реставраторы по миллиметрам восстанавливали его работы, но и сейчас в жизнеописании Рублева больше досадных пробелов, чем заполненных страниц.

    Так, например, не найдено никаких записей о детстве Рублева, потому что их, скорее всего, никогда и не существовало Даже в преданиях нет упоминаний о том, где, в каком году и в какой среде он родился Навсегда останется скрыто от нас имя, данное ему при рождении, ибо Андрей — его второе, монашеское, имя Принято считать, что Рублев родился около 1360 г, но, вообще говоря, эта дата достаточно условна Известно, что в конце 90-х гг XIV века он работал в артели знаменитого византийского иконописца Феофана Грека, которая тогда трудилась в Москве над росписью церкви Рождества Богоматери и Архангельского собора Приблизительно тогда же он принял постриг Переход в монашество, вероятно, оказал большое влияние на его мироощущение и его искусство Иосиф Волоцкий писал позже о Рублеве, что он «через великое тщание о постничестве и иноческой жизни научился возносить свой ум и мысли к невещественному»

    Впервые летопись упоминает Рублева в 1405 г, когда он был уже чернецом и знаменитым мастером и вместе с Феофаном Греком расписывал великокняжескую придворную церковь Благовещения в Москве Эта церковь сгорела в 1415 г Не сохранилась и та, которая была возведена на ее месте в 1416 г Однако археологические раскопки в подклети современного Благовещенского собора позволили обнаружить белокаменный блок, на котором под слоем загрязнений была открыта голова апостола, несомненно, созданная кистью Рублева. Это, увы, все, что осталось от первоначальной благовещенской росписи.

    Многие исследователи кроме того считают, что семь икон современного благовещенского иконостаса («Благовещение», «Рождество Христово», «Сретение», «Крещение», «Воскрешение Лазаря», «Вход в Иерусалим» и «Преображение») также принадлежат Рублеву. По крайней мере, они написаны в той просветленной, одновременно праздничной и печальной манере, которая отличала его стиль. Особенно замечательно в этой серии «Преображение». Здесь изображено одно из центральных евангелических событий: однажды Спаситель со своими учениками удалился на гору Фаворскую, и там апостолам дано было увидеть чудо — тело учителя неожиданно просветлело перед их взором.

    Об этом чудесном свете, о смысле его, а главное — о происхождении много спорили христианские теологи. Иконописцы также по-разному изображали его. Многие художники в своих иконах «Преображения» выражали в основном ту мысль, что человеческому взору трудно, почти невозможно вынести этот неизреченный свет. Так в конце XIV века для Преображенского собора в Переяславле-Залесском была написана большая икона, приписываемая кисти Феофана Грека. Холодные лучи неземного света пронизывают ее сверху донизу. Свет, просиявший в Христе, потоком низвергается на апостолов. Главная мысль произведения: драма встречи двух миров. Лишь на единое мгновение открывается человеческому взгляду иной, нездешний свет — и человек потрясен и едва выдерживает такое предстояние. В этой иконе, по-видимому, отражен традиционный взгляд на чудо Преображения. Совсем иначе трактуется эта тема у Рублева: его икона изнутри сияет легким и ровным светом. Мы не видим лучей, от которых укрылись апостолы. Они созерцают свет внутри себя. Он разлит во всем творении, просвещает тихо и почти невидимо. Лица людей обращены не на внешнее, они сосредоточены, в движениях людей больше задумчивости, нежели выражения пронзительного и потрясающего мгновения. Таинственный свет повсюду, но к нему нужно «восходить», готовиться к его приятию, и лишь тогда человек, насколько это для него возможно, им освещается. Так неожиданно выражено Рублевым приобщение человека к высшему бытию.

    По окончании работ в Благовещенской церкви имя Рублева на два года исчезает из летописей. Больших художественных работ в это время не велось, и, видимо, Андрей жил в своем монастыре. Но уже под 1408 г. находим новое известие о нем: великий князь Василий Дмитриевич (сын Донского) распорядился обновить живопись в Успенском соборе во Владимире и написать заново погибшие фрески Страшного суда. Княжеский заказ выполняли два знаменитых иконописца — Даниил Черный и Андрей Рублев. Следующее известие о Рублеве встречается только под 1422 г. и относится к росписи собора в Троицком монастыре под Москвой. Можно только предполагать, где еще в Продолжение этих 14 лет трудился Андрей. Следы его пребывания между прочим находят в Звенигороде. Уже в XX веке в дровяном сарае Саввино-Сторожевского монастыря среди разной рухляди были обнаружены три совершенно потемневшие от времени доски. После реставрации под слоем старой краски открылись три великолепные иконы: «Спас», «Архангел Михаил» и «Апостол Павел». По единодушному мнению специалистов, автором этих произведений мог быть только Рублев.

    Более всего известно нам о работе Рублева в знаменитой Троице-Сергиевой обители, куда его пригласил троицкий игумен Никон. Именно тогда Андрей написал свое самое великое, проникновенное и таинственное произведение — знаменитую «Троицу» — главную храмовую икону для монастырского собора и одно из самых совершенных произведений древнерусской живописи. По свидетельству «Сказания о святых иконописцах», Никон просил Рублева «образ написати пресвятые Троицы в похвалу отцу своему святому Сергию». Сюжет «Троицы» относится к ветхозаветному преданию. В книге «Бытия» рассказывается, как к старцу Аврааму явились трое прекрасных юношей и как он вместе со своей супругой Сарой угощал их под сенью дуба, втайне догадываясь, что в них воплотился Бог. Уже в древности было много толкований этого многозначительного события. Среди христиан позже утвердилась мысль, что в образе трех ангелов миру была явлена тайна троического божественного единства, то есть трех ипостасей единого Бога. Христианские художники, обращаясь к этому сюжету, писали обычно трех мужей в одеждах путников с посохами вблизи шатра гостеприимного старца. Неподалеку от них показывали жену, которая месит муку, чтобы испечь хлебы, слугуотрока, закалывающего тельца, и хозяина, подающего к столу угощение. В таком исполнении икона служила как бы иллюстрацией к описанному в Библии событию.

    Рублев отчасти устранил, отчасти сократил до малых размеров всю земную обстановку события. В его иконе, созданной для длительного созерцания, нет ни движения, ни действия; ее сюжет очень прост: в полном молчании восседают за столом три ангела; лица их задумчивы, серьезны и исполнены глубокой внутренней скорби. Перед ними чаша с головой жертвенного тельца, предвосхищающего новозаветного агнца, то есть душу Христа. Мысль о единосущности Божественных ипостасей воплощается многими способами, и прежде всего через композицию: три ангела как бы собраны в треугольник, треугольник вписан в восьмигранник — символ вечности, и все объединено в круге, подчеркивающем единство. Очерки наклоненных друг к другу ангельских фигур округлены. Их крылья соприкасаются легким волнообразным движением, как бы перетекают одно в другое. Взоры ангелов устремлены друг на друга и представляют взаимное обращение и постоянное общение ипостасей. Они не только находятся в общении, но по единству Божественной природы взаимно проникают друг в друга и в мысли, и в воле, и в действии. Божественная сущность гостей Авраама не подчеркивается ни чем внешним, она вся происходит из внутреннего и выражается через цвет, пластику и линию рисунка. Ангелы словно парят в воздухе, на их одеждах, как бы «писанных дымом», ложатся отблески небесной голубизны. Жизненная мудрость не отягощает их, а как бы возвышает над миром. Этому же вторят надмирное сияние красок, просвечивающих одна через другую, а также особая утонченность в рисунке ликов и РУК. Такой предстает перед нами «Троица» — одно из самых поразительных творений, когда-либо выходивших из-под кисти русского иконописца.

    Последней работой Андрея считают роспись Спасского собора в Андрониковом монастыре. Но эти фрески до нас не дошли. Умер Андрей Рублев в январе 1430 г.

    КАРЛ БРЮЛЛОВ

    Предки Карла Брюллова были выходцами из северной Германии. Его прадед Георг Брюллов в 1773 г. переехал в Россию и стал работать лепщиком на петербургской фарфоровой мануфактуре. От него пошла русская ветвь этой фамилии. Отец будущего художника, Павел Иванович Брюллов, виртуозный мастер резьбы по дереву, отличный живописец серебром и золотом по стеклу, несколько лет преподавал в Петербургской Академии художеств. Здесь же в Петербурге в декабре 1799 г. у него родился третий сын, Карл. Мальчик рос болезненным и тщедушным. До семи лет он почти не вставал с постели. Отец, однако, был к нему так же требователен, как и к другим своим сыновьям.

    Едва малыш научился держать в руках карандаш, ему стали подсовывать бумагу и заставляли срисовывать лошадок, а затем делать копии с гравюр. До тех пор, пока положенный урок не был выполнен, Карлу не давали завтракать. Брюллов признавался позже, что самое раннее его воспоминание состоит в том, что он рисует, рисует, рисует. Эта школа, пройденная под суровым надзором отца, была едва ли не главной в его жизни.

    Отсюда шло его виртуозное владение техникой рисунка и отточенное художественное мастерство. В октябре 1809 г. десятилетний Карл без баллотировки, как сын академика, был принят в число учеников Академии художеств. Он пробыл здесь двенадцать лет — шесть в Воспитательном училище и шесть в собственно Академии. Учился он легко. Его работы всегда отличались удивительным совершенством. В протоколах Академии с 1812 по 1821 г. многократно отмечаются успехи Брюллова: то «отдавали в оригиналы» его рисунки, чтобы с них делали копии вновь поступающие, то награждали за успехи очередной медалью (например, в 1819 г. он получил золотую медаль за композицию «Улисс и Навзикая»).

    Преподавание в Академии велось в строгом соответствии с господствовавшим тогда в России классическим направлением. Взращенный идеями французских просветителей, этот возвышенный стиль победно шествовал по всему континенту, завоевывая себе во всех странах Европы все новых сторонников.

    Художники-классики стремились следовать во всем за гениальными мастерами античности, подражая их замыслам, чистоте рисунка, выразительности лиц и изяществу формы. Сами сюжеты для картин брались в основном из греческой мифологии и античной истории. И даже если русские художники обращались к национальным сюжетам, то писали их на античный манер. Кто бы ни изображался в их картинах: Дмитрий Донской, Марфа Посадница или Мстислав Удалой — в них, несмотря на русские костюмы, узнавались те же римляне и греки. В картинах непременно прославлялись возвышенные, недюжинные натуры, подчеркивались героизм и гражданские добродетели.

    Брюллов впитал классические представления, что называется «с молоком матери», он всю жизнь разделял их и никогда открыто не порывал с ними.

    Однако к чисто классическим образцам относится, наверно, только одна из его ранних картин — «Гений искусства» (1817). Она изображает прекрасного и величественного юношу, который восседает, опершись на лиру. Здесь все — пропорции тела и лица, характер подсветки, устойчивость форм, четкость контуров — выполнено в полном соответствии с канонами классицизма. Реальное везде вытеснено идеальным, частное подчинено общему, сиюминутное — вечному. Столь цельного классического образца Брюллов больше не создал никогда. В его поздних ученических работах уже явственно прорываются реальная жизнь и живые наблюдения.

    В 1819 г., выполняя конкурсное задание, Брюллов написал «Нарцисса» — первую работу, с которой началась его известность за стенами Академии. Эта картина поражала профессоров совета искренностью взгляда и жеста, мягкой женственностью форм влюбленного в себя юноши. Но вместе с тем она смущала множеством незначительных отступлений от классического канона.

    Правда, тело Нарцисса было идеально прекрасным и напоминало античную статую. Рисунок был четким и ясным. Однако пейзаж был не условным — Брюллов написал кусочек Строгановского сада — то место, где он впервые «увидел» свою будущую картину. Он настолько увлекся изображением природы, что даже показал тень, падающую на тело юноши. Теперь такими вещами, конечно, никого не удивишь (и глядя сегодня на «Нарцисса», даже трудно понять, почему эта ученическая работа вызвала к себе такой интерес), но в 1819 г. картина Брюллова породила многочисленные толки, отклики и некоторый ажиотаж на выставке. Об авторе заговорили как о восходящем даровании. Юный художник получил за нее золотую медаль Академии.

    Золотая медаль при выпуске из Академии давала право на заграничную командировку с пенсионом, но из-за революции в Неаполе и Пьемонте отъезд выпускников задержали. А потом Карл рассорился с президентом Академии Олениным и был лишен пенсиона. Однако за границу Брюллов все-таки поехал. Деньги ему выделило недавно образованное русскими меценатами Общество поощрения художников. Вместе с Карлом отправился его брат Александр.

    В 1822 г. братья Брюлловы побывали в Дрездене, Мюнхене, затем отправились в Италию. Венеция, Падуя, Виченца, Верона, Мантуя, Болонья, Флоренция — все эти города, изобиловавшие великолепными памятниками искусства, настолько поразили Карла, что в течение девяти месяцев он даже не притрагивался к краскам — впечатления были слишком сильны для того, чтобы работать. Целые дни он проводил в музеях у картин великих мастеров. За кисть он взялся только добравшись до Рима, но и здесь работал осторожно, с оглядкой. «В Риме стыдишься произвести что-нибудь обыкновенное», — признавался Брюллов в одном из писем домашним. Особенно восхищал и бесконечно поражал его Рафаэль. В 1824 г. Карл решился копировать его «Афинскую школу» — грандиозное полотно, в котором более сорока героев. Он занимался этим нелегким делом четыре года (с 1824 по 1828). Его успех поразил всех. Даже итальянцы говорили, что Рафаэль еще никогда не имел таких блестящих повторений. Для самого Брюллова эта работа стала как бы последним этапом его ученичества, благодаря ей он постиг секреты техники одного из величайших мастеров в истории живописи. Позже он признавался, что никогда не осмелился бы взяться за свою «Помпею», если бы не прошел «Школу» Рафаэля.

    Впрочем, «Школа» занимала только часть его времени. В Италии Брюллов нашел ту творческую среду, в которой окончательно развернулся и обрел полную мощь его талант. За двенадцать лет жизни в этой стране он создал огромное количество первоклассных произведений, так что можно только поражаться его кипучей энергии и невероятной работоспособности. Он пишет огромное количество акварелей, жанровых картинок, портретов. Его наброскам, зарисовкам и этюдам вообще нет числа. И во всех — цепко схвачена и запечатлена его любимая Италия. Радость творчества не покидала его ни на минуту. С утра Брюллов либо отправлялся в музей, либо бродил по городу с альбомом в руках, либо напряженно трудился в своей мастерской. Он работал быстро, вдохновенно, часто сразу над несколькими картинами или портретами. Великолепные произведения одно за другим выходили из-под его кисти.

    В коротком очерке, конечно, нет возможности рассказать о каждом из них.

    Упомянем только о самых известных.

    Первой в подлинном смысле самостоятельной работой Брюллова стала небольшая картина «Итальянское утро» (1823). На ней юная девушка умывается перед струей фонтана. Все здесь полно очарования и молодости, все говорит о счастье бытия: легкий, еще не насыщенный зноем воздух, зелень сада, едва стряхнувшая с себя ночную темноту, по-утреннему прохладный камень фонтана, свежесть воды, серебристой струей сбегающей по желобку, молодая женщина с обнаженной грудью, склонившаяся над водой… Эта картина, присланная в Россию, имела необыкновенный успех у современников о чем говорит великое множество сделанных с нее копий. Общество поощрения подарило «Утро» императрице Александре Федоровне. Императору Николаю I она тоже очень понравилась, и он пожелал иметь в пару к ней еще одну картину в том же роде. Брюллов, которому сообщили о пожелании государя, сначала задумал сделать композицию «Вечер» — молодая женщина, подошедшая с лампадой к окну, посылает последний привет своему возлюбленному. Однако начав работу, он отказался от этого замысла, который и в самом деле был слишком односложным. Между тем Брюллову хотелось не просто показать свою героиню в разное время суток, но связать с представлением о времени дня этапы человеческой жизни. И вот однажды он привел к себе в мастерскую модель, какой у него еще не было: невысокую плотную женщину, далеко не классических пропорций, уже пережившую свою юность, но с первого взгляда покоряющую зрелой красотой, ярким блеском широко поставленных глаз, брызжущей через край жизненной силой. У себя в саду в винограднике он поставил лестницу — женщина позировала ему, будто и впрямь, стоя на ней, собирает виноград. Так появилась одна из самых известных картин Брюллова «Полдень» (1827). От женщины, любующейся на этом полотне сочной гроздью, веет безудержной радостью. Полдневное солнце, пробившееся сквозь пышную листву, ласкает ее нежное лицо, вспыхивает в голубоватых белках искрометных глаз, в золоте серег, отсвечивает на полуобнаженной груди. Ее зрелая красота под стать налитой солнцем и соками земли кисти винограда. Зенит дня, зенит жизни природы — пора созревания плодов, зенит человеческой жизни — все представлено здесь и сливается в единой гармонии.

    Подобной темы еще не знала русская живопись. Отступление от классических канонов настолько бросалось в глаза, что их уже невозможно было не замечать, Общество поощрения художников не замедлило указать на это.

    Надо сказать, что отношения Брюллова с его покровителями становились год от года все напряженней. Меценатов раздражало, что их подопечный пишет одни «игрушки» и не хочет заняться «серьезными вещами» (Общество, например, настоятельно просило, чтобы он прислал картину с изображением святых патронов императора и императрицы: Александра Невского, Елизаветы и Марии). Но Брюллов к этому времени уже не нуждался в поддержке — он был достаточно известным, именитым художником и хорошо зарабатывал писанием портретов (за годы, прожитые в Италии, он написал около 120 портретов). В 1829 г. он вежливым, но сухим письмом отказался от положенного ему пенсиона и с этого времени мог считать себя свободным от любой опеки.

    Не святые патроны августейшего семейства — совсем другие замыслы волновали в это время Брюллова. Хотя и не разделяя мнения Общества, что его картинки — «игрушки», он уже давно сознавал, что имеет силы написать нечто большее, и упорно искал сюжеты для больших монументальных картин.

    Некоторые из них (например, «Олег, прибивающий щит к воротам Константинополя») были начаты, но тотчас же брошены. Главным произведением Брюллова стала картина не на русскую тему — его подсказала все та же, горячо любимая им Италия. Еще в 1827 г. он побывал в Неаполе, поднялся на Везувий и, конечно, осмотрел знаменитые Помпеи. Вид этого прекрасного города, уничтоженного в один день страшным извержением вулкана, ошеломил его. Тогда же в первый раз у него явилась мысль создать большое полотно, изображающее это трагическое событие. Брюллов сделал несколько эскизов. Уже в них определилось место действия и выбор момента. События разворачиваются близ усыпальницы Скавра и сына жрицы Цереры. Черный мрак навис над землей, будто наступил конец света. Кроваво-красное зарево окрашивает небосвод у горизонта. Тьму разрывают острые и длинные, как копья, молнии. Грохот подземных толчков, треск рушащихся зданий, крики, стоны, мольбы оглашают воздух. Вдруг посреди бегства над толпой раздается грозный, оглушительный удар грома. Несчастные останавливаются и, пораженные ужасом, смотрят на небо, как бы страшась, чтобы оно не обрушилось на их головы. Как в судный день, перед лицом смерти, обнажается суть человеческой души. Все наносное спадает с человека, и он предстает тем, чем является на самом деле. Этот краткий миг и был увековечен в картине Брюллова.

    Он с головой уходит в изучение источников, которые помогли ему с возможной полнотой представить катастрофу, происшедшую в 79 г., обращается к материалам археологических раскопок. Некоторые фигуры он изобразит потом точно в тех позах, в каких были найдены в застывшей лаве скелеты жертв разгневанного Везувия: мать с дочерьми, упавшая с колесницы женщина, группа юных супругов. Почти все предметы быта, которые показаны на картине, были списаны Брюлловым с подлинных экспонатов в Неаполитанском музее.

    Работа над полотном была долгой и упорной. Один за другим Брюллов делает около десятка эскизов: перестраивает композицию, заменяет одни группы другими, меняет их состав, варьирует позы, движения, жесты. От эскиза к эскизу замысел очищается от случайностей, шлифуется, набирает силу и выразительность. В 1830 г. художник начал работу на большом холсте — к концу года все фигуры, по его словам, уже «были поставлены на места и пропачканы в два тона». Он работал неистово, до изнеможения, так что порой его буквально на руках выносили из мастерской. Впрочем, он должен был несколько раз прерывать свой труд для выполнения срочных заказов, а также для поездок в художественные музеи Болоньи и Венеции, куда он отправлялся «на совет» к старым мастерам. Заразившись их мощью и колоритом, он вновь спешил в Рим, к картине, которая приковывала теперь к себе все его мысли. Наконец, к середине 1833 г. работа была почти закончена. Однако чего-то по-прежнему не хватало. Изо дня в день в течение двух недель Брюллов подолгу стоял перед мольбертом, почти не прикасаясь к холсту, и никак не мог понять, что же вызывает в нем смутное недовольство. «Наконец, мне показалось, — вспоми-, нал он, — что свет от молнии на мостовой был слишком слаб. Я осветилкамни около ног воина, и воин выскочил из картины. Тогда я осветил всю мостовую и увидел, что картина моя была кончена».

    Современники, увидевшие «Последний день Помпеи» сразу после ее завершения, были ошеломлены ее смелым новаторством. Не порывая прямо с многими традициями классицизма, Брюллов отступает от них буквально на каждом шагу. Его желание перенести внимание с переднего плана в глубь полотна, стремление выразить событие через характеры, психологию людей, через многогранные оттенки чувства, старание выдержать естественное освещение, смелое разрушение локальности светотенью — все это принадлежало уже новой романтической школе. Глубоко романтична была и сама идея. Творение Брюллова заставляло зрителя не просто наслаждаться красотой, но и горячо сопереживать происходящему. Картина порождала трепет и неподдельный восторг. Итальянская публика, тонко чувствующая и понимающая прекрасное, немедленно оценила работу русского мастера. Трудно найти другое живописное произведение, которое бы сразу после своего появления произвело больший восторг и воодушевление, чем «Последний день Помпеи».

    Триумф картины был просто потрясающим. Брюллов сразу сделался кумиром всей Италии. О его шедевре говорили во всех слоях общества. Ради того, чтобы взглянуть на него, специально приезжали в Рим. Итальянские академии изящных искусств одна за другой избирали Брюллова своим почетным членом и профессором, «увеличивая блеск своей славы», как говорилось в дипломах. Впервые гордые своим великим искусством итальянские художники прямо преклонялись перед иноземным мастером и подражали ему. Города устраивали Брюллову торжественные приемы, толпа носила его по улицам на руках с музыкой, цветами и факелами. В театрах его встречали рукоплесканиями. Народ толпился, чтобы его увидеть… Слава Брюллова, опережая его картину и его самого, распространилась по всей Европе, а затем ворвалась в Россию. Выставленная в 1834 г. в Петербурге картина произвела неслыханный фурор: в залы Академии хлынули толпы народа, все газеты и журналы были полны отзывами о «Помпее», а Академия признала ее лучшим созданием текущего века. Конечно, это было преувеличение — в последующие десятилетия восторженное отношение к картине сменилось более скептическим, но все же она по сей день считается одним из самых ярких явлений художественной культуры XIX века. Но зато эта оценка оказалась верна по отношению к самому Брюллову — в последующие годы ему не удалось создать ничего значительнее «Помпеи».

    После окончания титанического труда Брюллов чувствовал себя больным и опустошенным. Он брался то за одну работу, то за другую. Но все выходило слабо, безжизненно — в его творчестве наступил спад. И как раз в этот момент, когда Брюллов был на перепутье, ему предложили принять участие в научной экспедиции на Ионические острова и в Малую Азию. В течение весны и лета 1835 г. он посетил Афины и Константинополь. Греция высекла из его таланта новую искру. Возвратилась прежняя кипучая энергия. С удивительной быстротой Брюллов пишет великолепные акварели. Пейзажи, написанные во время путешествия, — лучшее, что он создал в этом жанре. Осенью 1835 г. путешествие закончилось в Одессе. После многолетнего отсутствия Карл вернулся на родину. Здесь его приветствовали как национального героя, утвердившего мировую роль русской живописи, как художника, в котором видели будущий расцвет национального искусства. В Москве его встретили празднествами, балами, банкетами и долго не хотели отпускать. Наконец он добрался до северной столицы и с головой окунулся в русскую жизнь. Как художник он давно мечтал сделать ее предметом своего творчества. Однако это оказалось не простым делом — художественная манера Брюллова, так прекрасно реализовавшая себя в Италии, на родной национальной почве оказалась далеко не всеобъемлющей.

    Поселившись в Петербурге, Брюллов отчасти по заказу Николая I, отчасти по велению сердца взялся за большую картину «Осада Пскова», в которой хотел изобразить славные события 1581–1582 гг. Работа над картиной продолжалась семь лет до 1843 г. Брюллов отдал ей больше времени и сил, чем своей знаменитой «Помпее», и тем не менее огромный добросовестный труд закончился горчайшей неудачей. В его жизни не было работы более мучительной и надсадной, и ни одна картина не принесла ему так много огорчений и так мало радости. Увы, создать произведение на национальную тему, более значительное, чем «Последний день Помпеи», Брюллову не удалось. После этой неудачи он больше не обращался к историческим темам — ему пришлось с горечью признать, что вершина его творческого пути уже позади.

    Лучшее, что он создал в этот последний период своей жизни, были портреты.

    Многие из них, как, например, портреты Кукольника (1836), Жуковского (1838), Крылова (1839), графини Самойловой (1839), Струговщикова (1840), артистки Петровой (1841) и другие, составили настоящую эпоху в истории русского портрета.

    Личная жизнь Брюллова не сложилась. Его многолетняя связь с графиней Самойловой так и не закончилась браком. В 1839 г. он женился на юной очаровательной Эмилии Тимм. Но вскоре ему стала известна мрачная трагедия, которую таила в душе эта юная и поэтичная девушка: ее отец, рижский бургомистр, не смог совладать с противоестественной страстью к дочери.

    Притязания отца не прекратились и после брачной церемонии. Брюллову открылась горькая истина, что отец, соглашаясь на брак дочери, хотел лишь одного: чтобы дочь, числясь замужней женщиной, получала от мужа содержание, но жила при этом по-прежнему в отцовском доме. Играть такую незавидную роль Брюллов не пожелал и через два месяца после свадьбы развелся с женой.

    Брюллов окончательно отказывается от завершения работы над «Осадой Пскова», и после этого его энергия постепенно угасает. Он почти не пишет портретов. Самые крупные произведения последних лет связаны с росписью петербургских соборов: Исаакиевского и Казанского. Работая в 1847 г. под куполом Исаакия, Брюллов подхватил жестокую простуду, давшую тяжелое осложнение на сердце. Семь месяцев он провел прикованным к постели. Облегчение наступило только в апреле 1848 г. Едва встав на ноги, Брюллов взглянул в зеркало и с трудом узнал свое лицо. Изменения, вызванные болезнью, поразили его. Он взял мольберт и тут же за два часа сделал свой автопортрет. Так появилось одно из самых ярких и сильных его полотен. В некотором смысле перед нами — не просто портрет художника, писанный им самим, а образ целого уходящего поколения, к которому он принадлежал. Здесь все: высокое напряжение внутренних сил и безграничная усталость, возвышенное благородство и горечь разочарования, сила духа и смирение. Это произведение стало последним ярким аккордом в творческой биографии художника.

    В апреле 1849 г. Брюллов для поправки здоровья отправился за границу.

    Он побывал в Германии, Бельгии, Англии, Португалии, Испании, провел год на острове Мадейра и наконец поселился в милой его сердцу Италии. Здесь он и умер в апреле 1852 г.

    ИЛЬЯ РЕПИН

    Илья Ефимович Репин родился в июле 1844 г. в семье военного поселянина в глухом провинциальном городке Чугуєве, близ Харькова. Позже художник вспоминал о своем нелегком детстве: «У нас было бедно и скучно, и мне часто хотелось есть. Очень вкусен был черный хлеб с крупной солью, но и его давали понемногу». Мать мальчика подрабатывала, расписывая красками пасхальные яйца — «писанки». Илья помогал ей в этом. Работа требовала труда, упорства и таланта. В этом ремесле Репин получил первые уроки живописи. Позже он учился в школе топографов в Чугуєве, а потом поступил в мастерскую иконописца Бунакова. Здесь он приобрел серьезные навыки в обращении с кистью и красками. С пятнадцати лет Репин принимал участие в росписи сельских церквей и славился как очень хороший мастер. Однако он мечтал о большем. Скопив на заказах 100 рублей, молодой иконописец в 1863 г. отправился в Петербург, поступил в подготовительную рисовальную школу при Академии художеств, а в январе 1864 г. уже стал слушателем самой Академии.

    Это была уже совсем не та Академия, в которой полвека назад учился Брюллов. В начале 60-х гг. жизнь русская проснулась от долгой нравственной и умственной спячки. Во всех сферах и на всех поприщах искали новых путей. Молодость и игра свежей русской мысли царила везде, весело, бодро шла вперед и ломала без сожаления все, что находила устаревшим и ненужным. Не могла эта могучая волна не захлестнуть и русское искусство и Академию художеств. Хотя Академия всегда стояла особняком, своей русской жизни не ведала и не признавала, а питалась, по словам Репина, только римскими художественными консервами, однако почва в Академии была уже достаточно подготовлена для этой освежающей волны. Прежде она представляла собой замкнутый пансион, куда поступали десятилетние дети ближайших к академии чиновников и где воспитывались по всем правилам псевдоклассического искусства, совершенно оторванного от реальной русской жизни. Теперь же в Академию потянулись со всех концов России юноши разных сословий и возрастов. Им были чужды вечные римские идеалы, они любили родную жизнь и близкие сердцу образы.

    В конце концов между ними и Академией не мог не произойти разрыв.

    В ноябре 1863 г. тринадцать академистов во главе с Крамским задумали просить у совета Академии разрешения на выполнение конкурсной программы на Большую золотую медаль по собственным сюжетам. Совет счел эту просьбу неслыханной дерзостью и единогласно отказал. Тогда все товарищи Крамского вышли из Академии. Благодаря поддержке, оказанной им Третьяковым, они не только не потерялись, но и смогли утвердить свой взгляд на искусство. Сняв большую квартиру, они образовали свою художественную артель. Работы артельщиков по своей добросовестности и художественности имели большой успех у заказчиков. В это время в Москве по инициативе Мясоедова было образовано Товарищество передвижных и художественных выставок, к которому примкнули многие выдающиеся петербургские художники и члены артели Крамского в первую очередь.

    Как вспоминал впоследствии сам Репин, основополагающее влияние на формирование его художественного мировоззрения оказали не профессора Академии, а именно художники-передвижники и их лидер Крамской, с которым Репин близко сошелся вскоре после своего приезда в Петербург. Под влиянием Крамского Репин начал работу над своей первой монументальной картиной «Бурлаки». Сюжет возник во время прогулки под Петербургом летом 1868 г. На Неве в воскресный день внимание Репина остановили две совершенно различные группы: одна из них — пестрый нарядный «цветник» гулявших барышень и кавалеров, и рядом с ней другая — черные от пота и грязи, оборванные бурлаки, которые тянули баржу. Этот контраст прежде всего поразил художника. Сначала он хотел изобразить на картине оба плана Но постепенно замысел оттачивался, все лишнее исчезло с полотна — остались одни бурлаки и их тяжелый непосильный труд Желая глубже изучить жизнь своих героев, Репин совершил две поездки на Волгу и сделал там множество этюдов. Он наблюдал типы, образ жизни бурлаков, их труд В результате трехлетней упорной работы, после многочисленных переделок и исправлений появилась картина «Бурлаки на Волге» (1873), впервые прославившая имя Репина. Зрелое мастерство художника проявилось здесь уже во всей своей мощи, а реализм его кисти казался современникам просто поразительным четкий и уверенный рисунок, линии согнутых спин, согнутых в коленях ног, вдавленные в песок ступни бурлаков — все это потрясающе передавало надсадное усилие, напряженность и размеренность их движений Впечатление тяжести и жары еще больше усиливал красновато-желтый колорит картины Это полотно стало настоящим событием в художественной жизни России, своего рода манифестом нового поколения художников О нем не переставали писать и говорить даже через много лет после ее появления.

    Так начался стремительный расцвет на редкость многогранного репинского таланта. Следующие тридцать лет он работает с поистине титаническим напряжением — одно за другим из-под его кисти выходят десятки первоклассных полотен, каждое из которых вызывает бурные дискуссии. Печатью гения отмечены даже те картины, которые он пишет на заданную тему, как слушатель Академии. Например, в ту пору, когда Репин увлеченно работал над «Бурлаками», подошел срок окончания Академии, и он должен был делать картину на соискание премии — первой золотой медали, что давало ему право на шестилетнюю заграничную поездку на казенный счет Тема была библейская — «Воскрешение дочери Иаира». Все это в ту минуту, когда душу волновали волжские впечатления, казалось Репину настолько скучным и казенным, что он даже всерьез подумывал отказаться от задания и бросить Академию Сюжет долго не давался ему, до тех пор, пока он не вспомнил ощущение, охватившее его после смерти любимой маленькой сестры Усти. Тогда тема вдруг захватила Репина, он горячо взялся за работу и за несколько месяцев создал очень яркое и одухотворенное полотно При том, что в ней соблюдались все классические каноны, которых требовала Академия, в картине было сделано множество поразительных находок, например, свет трехсвечника, который вырывает из сумрака комнаты только главное — лицо мертвой девушки, и скорбная фигура Христа, выразительное лицо старика Иаира (в глазах его и лице целая буря чувств боль, страдание, вопрос и надежда), борьба синеватого сумрака утра, проникающего в окно, с вечерним освещением трехсвечника в изголовье С удивительной силой показана атмосфера трагической тишины, наступившей в ожидании чуда. Эта картина, равно восхищавшая профессоров-академиков и художников-передвижников, была признана лучшей из дипломных живописных работ за все время существования Академии, и Репин был удостоен за нее высшей награды — первой золотой медали.

    Вскоре после окончания Академии, в феврале 1872 г. Репин женился на семнадцатилетней Вере Шевцовой. В 1873 г. вместе с женой и недавно родившейся дочерью Верой он отправился за границу — в Париж. В 1876 г. Репины вернулись на родину, около года прожили в Чугуєве, а в 1877 г. переехали в Москву.

    Москва поначалу очень нравилась художнику своей патриархальностью и стариной. Многие картины, созданные в этот период, навеяны московской атмосферой. В 1878 г. Репин писал своему другу искусствоведу Стасову: «Я все езжу и хожу пешком по окрестностям Москвы. Какие места на Москве-реке!

    Какие древности еще хранятся в монастырях…» После посещения Ново-Девичьего монастыря и знакомства с портретом царевны Софьи, старшей сестры Петра Первого, жившей тут в заключении, после осмотра ее кельи с окнами, затянутыми решетками, где она томилась многие годы, Репин загорелся желанием писать картину на историческую тему: «Царевна Софья в Ново-Девичьем монастыре». Он внимательно прочел исторические исследования об этом бурном времени, провел много времени в Оружейной палате, изучая предметы и обстановку XVII века. После этого началась работа над сюжетом Опальная царевна изображена в критический для нее момент. Уже десять лет она находится в неволе. В 1698 г. стрельцы подняли восстание в пользу бывшей правительницы, которое было подавлено ее братом с чудовищной жестокостью. Петр приказал казнить всех участников мятежа, 195 стрельцов повесить непосредственно у стен монастыря, а троих — прямо под окнами Софьи. В руки их были вложены челобитные с просьбой к царевне взять управление в свои руки. Сестра Петра представлена в ту минуту, когда перед ней открылась страшная истина: ненавистный брат окончательно взял над ней вверх, и нет больше надежды когда-нибудь вернуть власть и свободу Мастер психологического портрета, Репин писал Софью с трех разных женщин: одна позировала, когда он рисовал фигуру, у матери художника Серова он взял нужное ему выражение глаз — этот устремленный прямо перед собой напряженный взгляд, в котором так ярко выражена вся безнадежность положения царевны. Последней натурщицей была домашняя портниха. Ее лицо с красивым разрезом глаз, нахмуренными вразлет бровями, с выражением грубоватой решительности и жестокости увлекло Репина. Эти черты он и придал лицу царевны Софьи, еще усилив их-в глазах его Софьи мечутся искры бессильного бешенства, в разметавшихся волосах виден сумасшедший порыв, за плотно сжатыми губами точно застыл крик. Она вся кипит внутри, но податься ей некуда' Сколько страсти и сколько безнадежности в этой сильной женщине! Ее историческая роль сыграна, ее судьба решена — за окном видна голова повешенного стрельца — ее последнего сторонника От этого окна идет холодный, мертвеннотусклый свет. По словам Крамского (ему эта картина нравилась даже больше, чем «Бурлаки»), Софья походит здесь на запертую в железной клетке тигрицу.

    В эти же годы Репин близко сошелся с Третьяковым, который хотел иметь в своей галерее изображения всех выдающихся деятелей эпохи. По его заказу Репин написал великолепные портреты Аксакова, Писемского, Мусоргского, Рубинштейна, Пирогова, Стрепетовой Особенно поразительны в этом ряду совершенно необыкновенные по своему внутреннему драматизму портреты Писемского и Мусоргского.

    В 1882 г. Репин переехал в Петербург и в течение следующих нескольких лет написал свои главные шедевры, оказавшие огромное влияние на всю последующую историю русской живописи. Глядя на его произведения, на тщательность их отделки, на разнообразие затронутых им тем, трудно поверить, что все это мог написать один человек. Работал Репин всегда неистово, со страстью. Корней Чуковский, хорошо знавший Репина, когда тот был уже стариком, писал: «В течение многих лет я был завсегдатаем в мастерской Репина и могу засвидетельствовать, что он буквально замучивал себя работой до обморока, что каждая картина переписывалась им вся, без остатка, по десять-двенадцать раз, что во время создания той или иной композиции на него нередко нападало такое отчаяние, такое горькое неверие в свои силы, что он в один день уничтожал всю картину, создававшуюся в течение нескольких лет, и на следующий день снова принимался, по его выражению, «кочевряжиты» ее».

    В 1883 г. был закончен «Крестный ход в Курской губернии». Современники видели в этой картине один из лучших образов пореформенной России. Не только тема, но и само ее исполнение — огромное количество людей из разных сословий со своими чаяниями, надеждами и предрассудками движутся по дороге — наводит на мысль о великой стране и ее историческом пути. Но эта идея не кажется чем-то отвлеченным, она органично исходит из прямого содержания картины. Предметом изображения, как это видно из названия, является праздничный крестный ход в каком-то большом селе. Среди множества персонажей, написанных художником, нет ни одного случайного. Они сгруппированы по определенному замыслу, что, однако, не мешает Репину дать совершенно естественное и правдивое изображение религиозной процессии, просто и убедительно построить толпу. И какая тщательность отделки!

    На большой картине нет ни одного бездумно наложенного мазка. В огромном шествии отчетливо проработано каждое лицо, не только главных героев, но и дальних планов, причем каждый образ дан с глубокой психологической проработкой. И не только лица — но также руки, ноги и походка — все чрезвычайно выразительно. Каждый персонаж здесь живет своей жизнью и в то же время является органичной частью целого. Картина была сразу оценена современниками. Третьяков за большую сумму купил ее для своей галереи.

    А Репин осваивал все новые и новые сюжеты. В 80-е гг., в разгар народнического движения, он написал несколько работ, посвященных революционерам. Самые сильные из них — «Арест пропагандиста» (1880–1892) и «Отказ от исповеди» (1885). Однако своего высочайшего творческого подъема Репин достиг в картине «Иван Грозный и сын его Иван» (1885). На ней изображен царь после того, как он уже нанес смертельную рану сыну, в ту минуту, когда к нему приходит осознание чудовищности и безвозвратности совершенного им преступления. Эта картина была задумана в 1882 г., вскоре после убийства народниками Александра II. Репин писал своего «Ивана» в величайшем душевном напряжении. «Я работал как завороженный, — вспоминал он позже. — Минутами мне становилось страшно. Я отворачивался от этой картины. Прятал ее. На моих друзей она производила то же впечатление. Но что-то звало меня к этой картине, и я опять работал над нею». Как и в случае с «Софьей», Репин писал Грозного с нескольких натурщиков: художника Мясоедова, композитора Бларамберга, с какого-то рабочего, случайно встреченного на рынке, и, наконец, с неизвестного старика. Власть его искусства достигает в этом полотне потрясающей силы. Особенно выразительна фигура Грозного: его безумные, как бы затянутые бельмом, уже ничего не видящие глаза, его напряженная рука, едва удерживающая тяжелеющее тело сына, волосы, вставшие дыбом от ужаса, — все это выписано с поистине шекспировской, гениальной мощью. С такой же силой написан царевич: его глаза стекленеют, в пальцах правой руки последнее трепетание жизни, левая рука беспомощно гнется под тяжестью слабеющего тела. Трагизм этой сцены производил на первых зрителей просто ошеломляющее впечатление, да и сейчас она никого не может оставить равнодушным.

    Из картин следующих лет выделяется своей колоритностью полотно «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Еще в 1878 г., гостя в Абрамцеве, Репин услышал рассказ одного украинского историка о том, как турецкий султан писал к запорожским казакам и требовал от них покорности. Ответ запорожцев был смел, дерзок, полон остроумных непристойностей и издевок над султаном. Репин пришел в восторг от этого послания и сразу сделал карандашный эскиз. После этого он постоянно возвращался к этой теме, работая над картиной более десяти лет. Она была закончена только в 1891 г. Чтобы почувствовать аромат эпохи, Репин изучал историю Украины, народные украинские песни, два раза ездил на юг, чтобы ощутить дух той земли, образ которой он собирался создать. Он побывал в Киеве и Одессе, тщательно рассматривал в музеях исторические древности Украины. Несколько лет спустя он ездил на Кубань и искал там модели. Работал Репин, как всегда, с огромным воодушевлением. В 1880 г. он писал Стасову: «До сих пор не мог ответить Вам… а всему виноваты «Запорожцы», ну и народец же! Где тут писать, голова кругом идет от их гаму и шуму… еще задолго до Вашего письма я совершенно нечаянно отвернул холст и не утерпел, взялся за палитру и вот недели две с половиной без отдыха живу с ними, нельзя расстаться — веселый народ…

    Чертовский народ!.. Никто на всем свете не чувствовал так глубоко свободы, равенства и братства! Во всю жизнь Запорожье осталось свободно, ничему не подчинилось…» В поисках верного художественного решения Репин, не жалея своих трудов, писал и переписывал картину вновь, менял отдельные фи- гуры и их размещение, изменял соотношение фона и переднего плана. В конце концов он сделал фигуру писаря центральной опорной точкой композиционного круга, по которому в два ряда разместил диктующих письмо запорожцев. В последнем варианте картины круг замыкается фигурой развалившегося на бочке казака с бритой головой, повернувшегося к зрителю спиной и затылком. Эта рельефная спина была последней находкой художника в позднем варианте картины. Ради нее он уничтожил прекрасно написанную фигуру смеющегося казака. Как признавался сам Репин, он два года не решался на эту жертву. Однако она оказалась необходимой. В результате передний и задний планы слились воедино, получилась законченная и удивительно целостная композиция, которая не распадается на отдельные куски, а воспринимается как яркое, красочное целое.

    В пору работы над «Запорожцами» Репин пережил тяжелую душевную драму — в 1887 г. он развелся с женой. В том же году он вышел из Товарищества художественных передвижных выставок, с которым был тесно связан на "Ротяжении тридцати лет. Ему не нравилось, что передвижники замыкаются в себе, что почти не принимают новых членов, особенно молодых. «С тех пор как товарищество все более и более увлекается в бюрократизм, мне становится невыносима эта атмосфера. О товарищеских отношениях и помину нет: становится какой-то департамент чиновников», — писал он художнику Савицкому.

    После всех этих потрясений Репин чувствовал себя усталым, здоровье его пошатнулось. Владевшее им многие годы страстное творческое напряжение стало постепенно ослабевать. В 1892 г. на деньги, полученные от продажи «Запорожцев», он приобрел благоустроенное имение Здравнево в Витебской губернии, на берегу Западной Двины. В 1894 г. он писал отсюда своей знакомой: «Я работаю мало: у меня все еще продолжается какое-то вакантное время. Я не могу ни на чем из моих затей остановиться серьезно — все кажется мелко, не стоит труда…». И действительно, все написанное им после «Запорожцев» явно уступало его былым шедеврам Как бы осознавая это, Репин искал новые сферы для своей деятельности. В 1894 г. он принял предложение Академии занять вакантное место профессора и с увлечением отдался новому делу. Живопись постепенно отступила в его повседневных занятиях на второй план. Последний взлет творческой энергии Репин пережил в самом начале XX века в несколько неожиданном для него качестве официального парадного художника.

    В 1901 г. он получил официальный заказ от Министерства двора написать картину торжественного заседания Государственного совета по случаю предстоящего 100-летнего юбилея его существования. Задание было сложное и трудное. Прежде чем дать согласие, Репин просил разрешения ознакомиться с заседанием в натуре. Яркая картина собрания, блеск шитых золотом и серебром мундиров, орденские ленты, малиновые и красные тона портьер, обивка золоченой мебели, сукна на столах, ковры давали богатейший красочный эффект. Это увлекло Репина. К тому же сама задача, требовавшая сложных построений перспективы, была заманчиво-сложной, а многие деятели, присутствовавшие на заседании, были ему лично интересны Репин согласился В работе ему помогали ученики Кустодиев и Куликов. Прежде чем приступить к картине, художник создал многочисленные этюды с натуры, которые являются верхом живописного мастерства. По оригинальности и в то же время естественности композиции «Государственный совет» — лучший из групповых портретов, появившихся в XIX–XX веках. Цветовое решение также великолепно — с огромным мастерством переданы переливы шелка и блеск золотая Труднейшие цветовые сочетания красного и желтого, голубого, белого, черного увязаны в единую цветовую гармонию. Л Это было последнее великое произведение Репина, потребовавшее от него колоссального напряжения сил. И хотя Репин прожил еще долгую жизнь, ничего достойного упоминания за эти годы он не создал. К тому же на почве переутомления у него стала болеть, а потом и вовсе перестала действовать правая рука. Он, однако, не уступил болезни и научился писать левой рукой Большие изменения произошли и в личной жизни В 1899 г. Репин женился на Наталье Нордман. В следующем году он переехал жить к ней на дачу «Пенаты» в местечке Куоккала в Финляндии (в двух часах езды от Петербурга) Здесь прошли последние тридцать лет его жизни В 1907 г Репин подал в отставку и ушел из Академии. В 1914 г. Нордман умерла, оставив Репина полным хозяином «Пенат». Через четыре года, после революции и отделения Финляндии от России, Репин неожиданно для себя оказался в эмиграции за границей.

    Тут, вдали от друзей и горячо любимой им России, он провел остаток своей жизни. До последних дней Репин не выпускал из рук кисти, даже тогда, когда сам осознал свое старческое бессилие. Чувствуя, что былая легкость руки и гениальная зоркость навсегда ушли от него, он называл себя «трудолюбивой посредственностью», но писать не переставал — работа у мольберта была для него без преувеличения жизненно необходимым процессом Умер он в сентябре 1930 г. и был похоронен в своем любимом саду рядом с домом.

    МИХАИЛ ВРУБЕЛЬ

    Михаил Врубель родился в марте 1856 г. в Омске в семье военного юриста. По воспоминаниям друзей, в детстве он был очень привлекателен для сверстников своей красотой, веселостью, изобретательностью, способностью объединять всех в играх, в нем не было мальчишеской напускной грубоватости, а «много мягкости и нежности, чтото женственное». Увлечение рисованием началось у Врубеля с пяти-шести лет. «Он зарисовывал с большой живостью сцены из семейного быта», — вспоминала его сестра.

    В гимназии он индивидуально занимался с учителем рисования и посещал рисовальную школу Общества изящных искусств Окончив одесскую гимназию, Врубель по настоянию отца поступил на юридический факультет Петербургского университета Все годы его учебы он жестоко нуждался в деньгах, потому что отец, обремененный большой семьей, очень мало мог помочь ему. Врубелю приходилось добывать средства уроками и репетиторством. Трижды его исключали из университета за неуплату положенных за обучение денег, но потом восстанавливали вновь. В течение этих пяти лет у него было очень мало времени для занятий живописью Однако по окончании университета, в 1880 г. Врубель, вместо того, чтобы избрать карьеру юриста, пошел учиться в петербургскую Академию художеств. С этих пор он уже никогда не расставался с кистью и карандашом, со своей, как он шутливо писал, «супругой-искусством».

    Еще учась в Академии, Врубель осознал, что его путь в искусстве будет особый. Из двух существовавших тогда больших направлений он не принимал "и одного: ему был чужд холодный академический подход к живописи, но он не разделял также идей и мироощущения передвижников, которые, по его словам, «кормили публику кашей грубого приготовления», стремясь утолить ее голод, но забывая о специальном деле художника. Их обличительский пафос никогда не привлекал Врубеля Он говорил, что реалисты-передвижники подменяли подлинное искусство публицистикой и «крали у публики то специальное наслаждение, которое отличает душевное состояние перед произведением искусства от состояния перед развернутым печатным листком». Сам для себя он так формулировал цель и назначение искусства «Будить от мелочей будничного величавыми образами».

    Это неприятие голого реализма было характерно для многих художников конца XIX века. Один из теоретиков нового направления Бенуа писал позже:

    «Слабая сторона всего типичного передвижничества, та сторона, которая нас заставляет теперь видеть даже в наиболее прославленных когда-то картинах их направленческую и народническую «позу», заключается не в том, что их творцы чрезмерно увлеклись жизнью, а в том, что они, напротив того, не отражали ее всецело. Огромный недостаток этих художников заключается в том, что они подходили к жизни с заготовленной идейкой и затем все свое изучение жизни подстраивали согласно этой идейке. Когда мы глядим теперь в музеях на те же картины, которые в дни нашего детства заставляли волноваться целые города, то нас, говоря откровенно, непременно охватывает тоска. Все это темное, нудное, низменное, все эти житейские, а не жизненные интересы, мелкие, еле слышные протесты, слабое хихиканье или грубая, но немощная брань — все это с первого взгляда коробит нас и угнетает чуть не до отчаяния»…

    Положенного академического курса Врубель не закончил. В 1884 г известный искусствовед профессор Адриан Прахов обратился к наставнику Врубеля Чистякову с просьбой рекомендовать ему достойного сотоварища для реставрационных работ в киевском Кирилловском храме Чистяков предложил Врубеля. Врубель без сожаления оставил столицу и Академию Ему было уже почти тридцать лет, и затянувшаяся пора ученичества начинала его тяготить Он отправился на Украину, уверенный, что в его жизни начался новый важный этап. И действительно, летом 1884 г. во время работы в киевских храмах Врубель испытал подъем жизненных сил. Он быстро нашел необходимые формы и стиль для фресок «в византийском духе», поверил в свои возможности и радужные перспективы, которые сулила ему самостоятельная деятельность, обеспеченная заработком. Объем работ, выполненных им за полтора года, был огромен: кроме новых фресок «Сошествие Святого Духа», «Положение во Гроб» и других изображений, он нарисовал около 150 фигур — в основном натуры, исполненные затем его помощниками, и реставрировал по своим эскизам ряд фигур в Софийском соборе. Прахов был им доволен и давал один за другим выгодные заказы.

    В эти годы складывается особый, неповторимый стиль Врубеля В иконах и мозаиках VI–XII веков он нашел ту притягательную выразительность «каменной оцепенелости» фигур, которая оказалась ближе всего его собственному видению образа. В его палитре большое место заняли цвета, созданные не столько природой, сколько мастерством и искусством человека: узоры старинных тканей, ковров, драгоценностей, обработанных камней и стекол, художественной утвари и других красивых вещей. Там же, в средневековых фресках, он открыл мир суровых и вдохновенных ликов, полных напряженной и загадочной жизни, увидел ту таинственную и величавую жизнь духа, выражения которой он искал в своей живописи последующих лет. Особый прием изображения глаз — огромных, выпуклых, взор которых напряжен до предела, трагически скорбен и печален, стал с тех пор одной из характернейших особенностей Врубеля, а его сквозной темой, проходящей через все творчество, стала тема мировой скорби. Он выразил ее так сильно и прекрасно, как никто. Личные неудачи и материальные лишения еще усилили это настроение.

    Конец складывающемуся благополучию Врубеля положила страстная романтическая любовь его к Эмилии Львовне, жене Прахова. Эта любовь, можно сказать, пошатнула почву под его ногами. Отношения с наставником стали напряженными, и в конце концов Врубель должен был оставить реставрацию.

    Он уехал из Киева и поселился в Одессе. Именно здесь в 1885 г. на его холстах впервые появился образ Демона — самая главная и самая пронзительная тема его творчества, его idea fix, которая после этого уже никогда его не покидала.

    Образ Демона мучительно долго не давался художнику. Прошло несколько лет, прежде чем ему удалось создать в какой-то мере завершенное произведение. В октябре 1885 г. в Одессу приезжал друг Врубеля по Академии Валентин Серов. Он видел начало работы над «Демоном». По его словам, для фона картины Врубель использовал фотографию, которая в опрокинутом виде представляла удивительно сложный узор, похожий на погасший факел или пейзаж на Луне. В то время Врубель предполагал сделать «Демона» первой частью огромной тетралогии, в которую он собирался включить картины «Демон», «Тамара», «Смерть Тамары» и «Христос у гроба Тамары». Таким образом, творческая мысль Врубеля непосредственно отталкивалась от поэмы Лермонтова, но не замыкалась в ней. Демон был для него не литературным героем, а чемто неизмеримо бульшим и заключал в себе великую тайну бытия.

    Однако тогда эта тема не получила развития. К тому же обстоятельства мало способствовали творческим исканиям. Устроить свою жизнь в Одессе Врубелю не удалось. Денег катастрофически не хватало, и через год он вернулся в Киев в еще более бедственном положении, чем до отъезда. Отец, навестивший сына в начале октября 1886 г., был потрясен его бедностью.

    «Вообрази, — писал он в одном из писем, — ни одного стола, ни одного стула. Вся меблировка — два простых табурета и кровать. Ни теплого одеяла, ни теплого пальто, ни платья, кроме того, которое на нем (засаленный сюртук и вытертые панталоны), я не видел. Может быть, в закладе. В кармане всего 5 копеек, буквально… Больно, горько до слез мне было все это видеть. Ведь столько блестящих надежд! Ведь уже 30 лет. И что же? До сих пор ни имени, ни выдающихся по таланту работ и ничего в кармане Мне кажется, что он впадает в мистицизм, что он чересчур углубляется, задумывается над делом, а поэтому оно идет у него медленно. Картина, с которой он надеется выступить в свет, — «Демон». Он трудится над ней уже год, и что же? На холсте — голова и торс до пояса будущего Демона. Они написаны пока одной серою масляной краской. На первый взгляд Демон этот показался мне злою, чувственною, отталкивающей пожилой женщиной. Миша говорит, что Демон - это дух, соединяющий в себе мужской и женский облик. Дух не столько злобный, сколько страдающий и скорбный, но при всем этом дух властный, величавый. Положим так, но всего этого в его Демоне еще далеко нет. Тем не менее, Миша предан своему Демону всем своим существом, доволен тем, что он видит на полотне, и верит, что Демон составит ему имя. Дай Бог, но когда?

    Если то, что я видел, сделано в течение года, то то, что остается сделать в верхней половине фигуры и во всей нижней с окружающим пространством, должно занять по крайней мере три года. При всем том его Демон едва ли будет симпатичен для публики и даже для академиков».

    Причину постоянного безденежья и необеспеченности Врубеля, после того как он вышел из стен Академии, его друзья и родственники видели отчасти в том, что он не хотел и не мог понять вкус заказчиков, отчего оставался непризнанным и неизвестным художником при всем огромном своем таланте, уме и образованности; и главное, от того, что не умел жить, не умел распоряжаться своими средствами, как положено. Так оно и было на самом деле. С покупателями и заказчиками он никогда не торговался и часто отдавал свои произведения за бесценок. Свои работы он считал чем-то неоконченным, промежуточным в своем стремлении к совершенству и поэтому очень мало дорожил ими: раздаривал, оставлял где попало и забывал о них.

    Спасаясь от голода, он дает уроки рисования, берется за неинтересные и недостойные его призвания и таланты заказы. Но мотивы его «Тетралогии» проступали во всем, чего касалась его кисть. Так в 1886 г. Врубель пишет с дочери киевского ростовщика «Девочку на фоне персидского ковра» — одну из своих талантливейших работ, в которой впервые нашла свое воплощение его Тамара. Но лика Демона он не мог подглядеть нигде, кроме как в своей душе. Он множество раз принимался за холст, писал и рисовал голову, торс своего героя, очищал написанное и начинал заново, снова бросал сделанное, записывая его другими изображениями. Параллельно в 1887 г. он трудился над эскизами к Владимирскому собору: «Надгробный плач», «Воскресение» и «Вознесение», исполненных высочайшего трагизма. Однако эскизы эти не были приняты комиссией к исполнению, и вместо фресок Врубелю пришлось писать орнаменты.

    Впервые Врубель увидел своего Демона только спустя пять лет после начала работы. Это случилось в Москве, где он думал провести всего несколько дней по пути из Казани в Киев. Но вышло так, что он остался в этом городе почти до конца своей жизни. В мае 1890 г. Врубель сообщал в одном из писем:

    «Вот уже с месяц я пишу Демона. То есть не то, чтобы монументального Демона, которого я напишу еще со временем, а «демоническое» — полуобнаженная, крылатая, молодая уныло-задумчивая фигура сидит, обняв колена, на фоне заката и смотрит на цветущую поляну, с которой ей протягиваются ветви, гнущиеся под цветами». Это письмо отражало только первоначальный замысел. Друг Врубеля художник Коровин вспоминал, что работая над «Сидящим Демоном», Врубель постоянно менял композицию и детали: «…фантазии его не было конца. Орнаменты особой формы: сегодня крылья кондора, а уже к вечеру стилизованные цветы невиданных форм и цветов».

    Образ Демона вышел глубоко романтическим. Этот дух еще полон юности и сердечного жара, в нем нет ни злобы, ни презрения. Это ни тень добра, ни его изнанка (как" в христианской философии) — это само добро, но освободившееся от безгрешности, от святости и потому приблизившееся к человеку.

    Со своей «вершины льдистой», где он «один меж небом и землей», Демон видит всю, взятую вместе, скорбь мира. Его лучистые глаза полны слез. Фон, или, вернее, живописно-декоративное пространство, в котором живет Демон, получило воплощение в технике, похожей на мраморную мозаику, особенно в кристаллических неземных цветах за его спиной и в полосках заката, будто выложенных красными, оранжевыми и желтыми камешками мозаики на фоне густых цветовых аккордов лилового неба.

    Это полотно стало только началом работы Врубеля над его «Демонианой».

    Хотя задуманная тетралогия так и не была написана, Врубель получил в 1890–1891 гг. возможность принять участие в оформлении юбилейного издания Лермонтова, над которым тогда трудились лучшие русские художники, и создал несколько прекрасных иллюстраций к поэме «Демон» (в том числе «Голова Демона», «Пляска Тамары», «Тамара в гробу» и некоторые другие). После выхода книги измученный до изнеможения своим Демоном Врубель на время освободился от его чар и от его гнета.

    В последующие годы положение Врубеля стало медленно поправляться.

    После появления его «Сидящего Демона» и некоторых других работ — таких как «Испания» (1894), «Гадалки» (1895), прекрасных декораций к операм Римского-Корсакова, за ним признали оригинальный талант. Он начинает получать заказы, которые позволили ему несколько поправить свой быт и устроить личную жизнь. В 1896 г. в Женеве Врубель обвенчался с Надеждой Забелой — популярной в то время оперной певицей и актрисой. Медовый месяц они провели в Люцерне. Забела была на двенадцать лет моложе Врубеля, она искренне любила мужа и верила в его большой талант. Врубель нашел с ней свое счастье. При всех страданиях, выпавших на его долю, судьба даровала ему любимую жену, верного друга и почти единомышленника в понимании искусства. Средств на жизнь им, впрочем, хватало далеко не всегда — Врубели так и не завели своего дома, постоянно снимали меблированные комнаты или квартиры, в которых устраивались с возможными удобствами на год или два.

    В 1898 г. в письмах Врубеля появляются новые упоминания о Демоне.

    Начался второй круг мучительных поисков этого образа. В 1899 г. он пишет «Летящего Демона». Этот Демон не имел уже лирических черт и своеобразного обаяния, свойственных Демону 1890 г. Это другой Демон — охваченный тоской и пониманием своего вечного одиночества. Его полет — без цели, без любви. В нем, однако, не было всего того, что хотелось бы выразить Врубелю, поэтому он бросил картину неоконченной.

    Между тем в 1899–1900 гг. творческий гений Врубеля достигает расцвета.

    С лихорадочной быстротой он пишет свои великие полотна: «Пана», «Сирень», «К ночи» и «Царевну-Лебедь» (томительная, печальная красота, утонченная хрупкость, грация и таинственность этой картины просто поразительны; она недаром считается одним из самых замечательных творений Врубеля).

    Одновременно он создает множество акварелей, делает эскизы декораций и театральных костюмов.

    Однако осенью 1901 г. Демон оттесняет другие идеи и завладевает всеми помыслами Врубеля. После пятнадцати лет напряженных раздумий он нако нец понял, как должен писать своего героя: он увидел его поверженным — в какой-то горной пропасти, лежащим в складках роскошного плаща. Этот образ захватил его до полного самозабвения. Работая и переделывая написанное, он не выходил из мастерской целыми днями, ни с кем не общался, сделался вдруг резким и злым. Прежняя его внимательность и нежность к жене, сменились раздражительностью и нетерпением ко всему, что могло отвлечь его от работы. Он долго и трудно искал выражение лица для Демона. Ведь в! нем заключалась главная суть образа. Это лицо должно было быть одновременно жутким и прекрасным, мудрым и наивным, в нем должна была отразиться мука поражения и в то же время неукротимая гордость.

    Почти законченное, великолепное, по мнению видевших его, полотно, Врубель вдруг совершенно переделал и не оставлял работы до последнего мгновения. Картина уже висела на выставке, но Врубель продолжал приходить в залы и на глазах публики что-то менял в лице своего Демона. Новый созданный им образ разительно отличался от прежнего. Это был не борец с развитой мускулатурой, а женственно-хрупкое, почти бесплотное и бесполое существо со сказочно-таинственным лицом восточного склада, полудетским или девичьим, с выражением глубоко затаенной обиды и неистребимой гордости духа. Его птичье синеватое тело с заломленными руками, неестественно вытянутое, служило прямой антитезой античному классическому торсу «Сидящего Демона», но все же воплощало в себе какую-то особенную языческую, нехристианскую красоту. Это был как бы ужас красоты или прекрасное зло.

    Посылая свое творение на выставку, Врубель заранее предвидел непонимание. И в самом деле, ни одна картина в то время не вызывала таких крайних и противоречивых мнений, как его новый «Демон». И по сей день отношение к этому полотну остается далеко не однозначным. Смог ли Врубель, наконец, выразить то, что хотел, сумел ли он поймать преследовавший его и постоянно ускользавший от него образ — неизвестно. Долгое напряжение, томительное погружение в мир «демонического» не прошли для него бесследно. После окончания картины что-то ломается в его душе. Он меняется буквально на глазах. Куда-то уходят его интеллигентность, дух, интеллект. Он становится нетерпимым и грубым до такой степени, что вскоре Забела начинает всерьез сомневаться в возможности их дальнейшей совместной жизни. «Вообще это что-то неимоверно странное, ужасное, — писала она Римскому-Корсакову, — в нем как будто бы парализована какая-то сторона его душевной жизни… Ни за один день нельзя ручаться, что он кончится благополучно».

    Вскоре после окончания «Демона» Врубель пишет портрет своего маленького горячо любимого сына. Эта вещь — одно из его последних великих творений: в обрамлении резко скрещивающихся качающихся линий и пятен изгибающегося края стенки коляски и поручня, на фоне белоснежной наволочки поднимается детское личико с недетскими прозорливыми глазами под не детски высоким лбом. Этот ребенок, воплотивший в себе что-то изначально человеческое, оказавшееся в опасности перед грозящей тьмой, кажется настоящим олицетворением жертвенности. В его распахнутых глазах — вопрос, тревога, трагическая беззащитность и словно предчувствие своего «крестного пути». Врубель писал эту картину, уже ощущая приближение сумасшествия.

    «С весны 1902 г. начинаются последние скорбные годы жизни брата, — писала Анна Врубель, — годы его душевной болезни… за ней наступает быстрое падение зрения, а затем и окончательная потеря его…» С сентября 1902 по февраль 1903 г. Врубель лечится сначала в частной лечебнице, а потом в клинике для душевнобольных. Им одна за другой овладевают мании величия. В начале весны он чувствует облегчение — сумасшествие как будто отступает. Но это было только временное просветление. Судьба нанесла ему еще один страшный удар — в мае 1903 г. в Киеве умер маленький Саввушка.

    Потрясенный горем, Врубель сам попросил отправить его в лечебницу, которую покинул ненадолго лишь раз — в августе 1904 г.

    На этот раз безумие Врубеля проявлялось в подавленности каким-то тайным страшным грехом, который он должен был искупить. Поэт Валерий Брюсов в своих воспоминаниях о встрече с больным Врубелем писал: «Очень мучила Врубеля мысль о том, что он дурно, грешно прожил свою жизнь, и что в наказание за то против его воли в его картинах оказываются непристойные сцены… Несколько понизив голос, он добавил: «Это он (Дьявол) делает это с моими картинами. Ему дана власть за то, что я, не будучи достоин, писал Богоматерь и Христа. Он все мои картины исказил». Эти загадочные слова лотом по-разному старались истолковать все, кто писал о Врубеле, но их подлинный смысл, возможно, так никогда и не будет нам открыт. Умер Врубель в апреле 1910 г. (За несколько лет до смерти он полностью ослеп.) Жена пережила его на три года и скончалась после внезапного припадка в июле 1913 г., еще сравнительно молодой женщиной.

    КУЗЬМА ПЕТРОВ-ВОДКИН

    Кузьма Петров-Водкин родился в октябре 1878 г. в волжском городке Хвалынске в семье сапожника Сергея Водкина. Детство его во многих отношениях оказалось счастливым. Хотя жизнь семьи была трудной и бедной, но маленький Кузьма был опекаем двумя бабушками, тетями, дядьями и многими другими добрыми людьми. Влечение к живописи он ощущал с детства.

    В 1893 г. после окончания четырехклассного городского училища он поступил в местные классы живописи и рисования, но оставался здесь всего год.

    Затем он пробовал работать самостоятельно — сначала писал вывески, потом учился у иконописцев. Но все эти затеи успеха не имели. К счастью, на одаренного юношу обратил внимание петербургский архитектор Мельцер (он имел под Хвалынском свою дачу). В 1895 г. Мельцер помог ему поступить в Центральное Петербургское училище технического рисования барона Штиглица, готовившее мастеров прикладного искусства. Главными предметами здесь считались черчение, обмеры, отмывка, рисование орнаментов, точное копирование образцов. Живопись как таковая была не в чести. Не Доучившись до конца, Петров-Водкин осенью 1897 г. уехал в Москву и полупил здесь в Училище живописи, ваяния и зодчества, в котором тогда преподавали первые русские художники: Серов, Левитан, а с 1901 г. — Коровин.

    Несмотря на явные способности Петров-Водкин очень долго не проявлял в своих работах ни оригинальности, ни подлинного дарования. Его художественная личность формировалась трудно, и он явно отставал в этом плане от своих товарищей по училищу. Отчасти медленный рост его как художника был связан с горячим увлечением литературой. На рубеже веков он всерьез и много занимался сочинительством: за шесть лет изпод его пера вышло 20 рассказов, 3 больших повести и 12 пьес.

    В 1905 г Петров-Водкин закончил училище и отправился в заграничное путешествие: побывал в Стамбуле, Греции, Италии, а затем приехал во Францию.

    Здесь в академии в Колоросси он продолжил свое обучение, упорно совершенствуя технику рисунка. Только достигнув в ней виртуозного мастерства, он наконец сложился как художник. Первой его картиной, в которой уже видно дарование (хотя по-прежнему не видно оригинальности), стало небольшое полотно «В кафе» (1907) В том же году он побывал в Африке. По впечатлениям этого путешествия были написаны «Семья кочевника» (1907) и «Берег» (1908).

    В 1908 г. Петров-Водкин вернулся в Россию и поселился в Петербурге (Еще живя в Париже он женился на Марии Йованович, дочери хозяйки частного пансиона.) Атмосфера, в которой складывалась творческая манера Петрова-Водкина, была чрезвычайно пестрой. Начало XX века было временем кризиса старых художественных направлений, господствовавших в предшествующую эпоху, и поиска новых. Никогда еще вопрос о том, что такое искусство, не ставился так остро и не решались так кардинально Многие молодые художники вообще отрицали достижения эпохи Возрождения, итальянского и греческого классицизма, а также реалистической живописи XIX века Они искали образцы для вдохновенья в совершенно иных областях и иных культурах — в мексиканском и негритянском народном искусстве, в живописи полинезийских островов, в индийской миниатюре, в японской гравюре, в северной легенде, в народном русском лубке и вывесках, в византийской мозаике. С другой стороны, в это время большую популярность приобретают новые модернистские течения — футуризм и кубизм, которые стояли на грани полного отрицания живописи.

    Петров-Водкин настойчиво искал в этом многообразии стилей свой собственный путь. Его особенностью стало не запечатление быстро меняющихся явлений жизни, изменчивой игры света и тени на поверхности предметов (что тогда было очень модно), а выражение существа явлений, создание обобщенного, монументального образа. Вопреки всем веяниям времени, всем отрицаниям формы, он упорно работал над техникой рисунка. Но реализм как таковой его никогда не привлекал. Особенностью его стала такая подача образа, когда он, оставаясь реальным, приобретал зримые идеальные черты (эту манеру Петров-Водкин «подглядел» у итальянских мастеров ранней эпохи Возрождения: Джотто, Мазаччо и особенно Беллини). Благодаря этому даже в самых реалистичных его картинах всегда присутствовал элемент высокой аллегории, «космического» обобщения, надмирности, в которых растворялось все случайное и обыденное. Этому же способствовало особое, неевклидово пространство картин Петрова-Водкина, много и разнообразно экспериментировавшего с перспективой. Смысл его теории сводился к следующему, художник в своем произведении должен выразить сопричастность изображаемого огромному миру Вселенной. С этой целью Петров-Водкин разработал метод особой «сферической» или «наклонной» перспективы. В его картинах линия горизонта бралась обычно очень высокой и спадающей к обоим краям картины, что создавало впечатления взгляда с большой высоты на окружающую земную поверхность. При этом все вертикальные линии превращались в наклонные и зритель как бы втягивался в условленное пространство картины.

    Этот сдвинутый с привычных вертикалей и горизонталей мир картины действительно казался частью нашей стремительно несущейся в космосе планеты.

    По возвращении в Россию Петров-Водкин примкнул к группе художников «Мир искусства», лидерами которой были Бенуа и Маковский. Выставка его работ 1909 г., написанных во Франции, была замечена и сделала ему имя.

    Новые картины были в том же духе. В 1910 г. Петров-Водкин пишет картину «Сон», которая изображала спящего обнаженного юношу, пробуждения которого ожидают две обнаженные женщины. Вся эта сцена, выражающая какуюто сложную аллегорию, едва ли могла привлечь к себе большое внимание, если бы не переполнила чаши терпения Ильи Ефимовича Репина. Старый реалист, которому давно уже претила современная живопись, выступил с разгромной статьей против «Мира искусств», обрушив главные нападки именно на картину Петрова-Водкина. Бенуа и Маковский немедленно встали на защиту своего единомышленника. Вокруг картины завязалась горячая дискуссия. Имя Петрова-Водкина сразу приобрело громкую, хотя и несколько скандальную известность.

    В 1911 г. он пишет «Играющих мальчиков», которые стали его программным произведением, определившим многие особенности поздней манеры.

    Именно здесь Петров-Водкин впервые во всей полноте применил трехцветную гамму. Отныне большинство своих картин он писал только тремя цветами: красным, желтым, голубым (или зеленым). «Мальчики», в которых увидели аллегорию Юности, несмотря на их сходство с известным панно Матисса, имели успех, но чего-то в них все-таки не хватало' Для самого Петрова-Водкина они стали важным этапом на пути к главной его работе тех лет — «Купанию красного коня».

    Появлению «Красного коня» предшествовало важное событие в мире искусства: в 1910–1912 гг. начинается расчистка и собирательство древних икон.

    По существу, в эти годы только и было открыто исключительно высокое национальное древнерусское искусство. На Петрова-Водкина вид расчищенных шедевров иконописи XIII–XV веков, которые он тогда впервые увидел на выставке, произвел огромное впечатление. Это был своего рода прорыв, художественный шок. Он сейчас же применил в своем творчестве элементы иконописи, и только после этого его манера обрела яркую оригинальность и законченность — он нашел наконец свой идеал красоты. Надо сказать, что , Петров-Водкин воспринял не просто образы и краски икон; влияние их было шире и многограннее: он впитал в себя сам неземной, несколько отстраненный дух русской иконописи. Все это внесло в его картины просветленность, і прозрачный неброский трагизм и жертвенность, короче, ту пронзительную, волнующую ноту, которая отличала отныне все его творения. Вместе с тем, если раньше его образы находились как бы вне времени и вне определенного этноса, то теперь его творчество стало глубоко национальным по своему духу.

    Любопытно, что замысел «Купания» появился прежде знакомства художника с древнерусской иконой, и картина к этому времени уже была близка к окончанию. По своему настрою она походила на «Сон» и «Мальчиков», то есть была скорее аллегорична, чем выразительна. После происшедшего в нем переворота Петров-Водкин взял новый холст и написал на тот же сюжет совершенно иную картину. Центром всего замысла стал теперь не всадник, а пылающий призывный образ коня, напоминающий коня Георгия Победоносца на многих древних иконах. И сразу образ приобрел огромную силу: мощный, могучий, огнеподобный конь, полный сдерживаемой силы, вступает в воду; на нем — хрупкий голый мальчик с тонкими как плети руками, с отрешенным, вневременным лицом, который держится за коня, но не сдерживает его — в этой композиции было что-то тревожное и что-то пророческое, в чем художник и сам не отдавал себе отчета.

    «Купание красного коня» имело огромный и длительный успех, притом у художников многих направлений. Сейчас, наверно, даже трудно понять, почему эта простая на первый взгляд картина вызвала столько шума. Видимо, настроение тревоги, разлитое в ней, чувствовали многие, но никто не смог показать его с такой лаконичной и исчерпывающей ясностью. Общую мысль выразил один из критиков, Всеволод Дмитриев, который писал: «Когда я увидел впервые это произведение, я, пораженный, невольно произнес да вот же она та картина, которая нам нужна, которую мы ожидаем».

    Последовавшие затем грандиозные события — начало Первой мировой войны и революция — подтвердили предчувствия Петрова-Водкина. В эти сложные годы он одну за другой пишет несколько картин, посвященных материнству. Особенно многозначительна его «Мать» 1915 г. На холсте изображена молодая крестьянка в бедной деревенской избе, кормящая грудью ребенка. Образ ее подобен кормящей Богоматери. Обстановка сведена до минимума: на столе лишь крынка и чашка, в углу — киот без иконы. В окне видна часть деревенской улицы. Как ни на каком другом, на этом полотне заметно смещение координат — комната вместе с фигурой матери как бы качнулась и поплыла в пространстве, еще сильнее наклонен пейзаж за окном. Противовесом этому «перекошенному» миру служит фигура младенца. Общий образ произведения мягкий, задушевный и одновременно — тревожный.

    В те же годы в творчество Петрова-Водкина входит как антитеза материнству-жизни образ смерти и умирания. Раньше всего этот мотив отразился в картине «На линии огня» (1916). Она изображает взвод солдат, идущий в штыковую атаку. Их остановившиеся «белые» глаза говорят о воле, жестокости и какой-то духовной слепоте. На переднем фоне — смертельно раненный юный прапорщик. Он схватился за грудь, он умирает, в его лице — последнее мгновение жизни, его взгляд растерянный и улетающий в надземную даль. Писатель Леонид Андреев, на которого эта картина произвела сильное впечатление, писал: «Он жив, он смотрит — и в то же время вы ясно видите, что он мертв, убит, что земля уже не служит опорой его ногам, что он весь в воздухе, без поддержки, как луч, что в следующее мгновение он рухнет навсегда и прильнет к сырой земле. Эта необычайная воздушность фигуры, этот полет на невидимых крыльях — удивительны».

    Революцию 1917 г. Петров-Водкин принял в целом благожелательно. Он сразу согласился сотрудничать с новой властью и в 1918 г. стал профессором Высшего художественного училища. Революция сначала представлялась ему грандиозным и страшно интересным делом. Осмысление ее происходило через различные произведения. Таков, например, чрезвычайно характерный по своей образности натюрморт «Селедка», написанный в 1918 г. Тогда же появляется эскиз панно «Степан Разин». В 1920 г. Петров-Водкин пишет полотно, в котором новая действительность словно преломлялась в старых образах. Это «1918 год в Петрограде». Сюжет его, как и всех картин художника, очень прост: на переднем плане, на балконе — юная мать с младенцем. За ней — темная панорама революционного города, которая вносит мощный мотив тревоги. Но юная работница с обострившимися, как у мадонны, чертами бледного лица, не оглядывается назад — она вся полна сознания своего материнства и веры в свое предназначение. От нее исходит волна надежды и покоя. «1918 год» очень нравился тогдашним зрителям Картину называли «Петроградской мадонной», и действительно — это одно из самых обаятельных творений Петрова-Водкина.

    Можно предполагать, что позже отношение Петрова-Водкина к происходящему в стране не было уже таким однозначным. В 1926 г. он создает очень рельефную картину «Рабочие», навеянную, возможно, дискуссиями, которые раздирали в то время партию. На переднем плане два рабочих, один из которых напряженно и страстно старается доказать что-то другому. Но взгляд его оппонента — тяжелый, мрачный и словно отрешенный — устремлен в другую сторону. Лица рабочих сознательно огрублены и носят даже некоторые черты дегенеративности (вообще у позднего Петрова-Водкина появляется, хотя и не подчеркнуто, элемент мрачноватого гротеска, усиливающий ощущение внутренней тревоги).

    В 1928 г. Петров-Водкин пишет свою знаменитую картину «Смерть комиссара», официально приуроченную к десятилетию РККА. Несмотря на свое название и свое посвящение эта картина поражает своей антигероичностью и глубоким внутренним драматизмом. Мы видим на полотне суровый пейзаж: земля изрезана оврагами, песок, глина, чахлая трава и камни. В центре — на переднем плане — смертельно раненный комиссар отряда. Вдали — сбившиеся в кучу, бегущие в бой под стук барабанов фигуры солдат, написанные без всякой патетики. Тонкое нервное лицо комиссара исполнено предсмертной муки. Страдальческий взгляд устремлен одновременно на небо и вслед отряду.

    Его поддерживает простоватого вида боец, в котором нет ни гнева, ни боли Петров-Водкин очень много работал над фигурой и взглядом комиссара Сохранившиеся наброски показывают, как постепенно он убирал всякую театральность и героику (вроде протянутой руки). Благодаря этому в полотно вошла трагическая будничность и недоговоренность Никакого внешнего пафоса Все очень просто и выглядит буквально так, как нарисовано люди бегут, стреляют, один из них упал и теперь умирает; он только что был с ними и вдохновлял их; теперь его нет, а они продолжают бежать.

    В следующие годы из-за начавшего туберкулеза Петров-Водкин надолго оставляет живопись. Заполняя вынужденное безделье, он пишет прекрасные книги о своем детстве и юности — «Хлыновск» и «Пространство Эвклида».

    Лишь в начале 30-х гг. он смог вернуться к живописи и создал в 1934 г одну из своих последних сильных картин «1919 год Тревога» Художник счел нужным в своих интервью и беседах подробно объяснить свой замысел на картине показана квартира рабочего, расположенная в городе, которому угрожают белогвардейцы. Семья рабочего охвачена тревогой, причем это не просто человеческая тревога, а тревога классовая, зовущая к борьбе Надо полагать, он не зря старался с пояснениями, потому что без них все происходящее могло быть истолковано совершенно иначе. Как бы то ни было, сказанное можно принять лишь с большой натяжкой. По крайней мере, главное здесь вовсе не 1919 год, главное — это Тревога, тревога с большой буквы, которая и является главным героем, главным действующим лицом и предметом изображения Она — во множестве деталей: в беззащитной, совсем не героической мещанского вида фигуре рабочего, который напряженно из-за занавески всматривается в окно, в холодной синеватой уличной мгле, в смятой газете, в брошенном на край стола мятом фартуке, в старых и изорванных обоях Еще более она возрастает при взгляде на спящего безмятежно в своей кровати ребенка Трагизм происходящего очевиден" тихий домашний мир внезапно застигнут чем-то грандиозным и неотвратимым, которое надвигается на стены этого убогого домишки и неизбежно втянет его в свой поток. И это нашествие неотвратимо, как сама судьба Несмотря на сознательно подчеркнутую дату — 1919 г., которая должна была рождать у зрителя мысли о Гражданской войне, — не была ли эта картина смутным предчувствием совсем другой эпохи?

    В поздних работах Петров-Водкин постепенно отходит от лаконизма своих прежних картин Он пишет многофигурные композиции, дополняет сюжет множеством деталей. Порой это начинает мешать восприятию главной идеи (такова его последняя явно неудавшаяся картина «Новоселье», написанная в 1938 г.). Умер художник в феврале 1939 г. Сразу после смерти имя ПетроваВодкина подверглось тихому остракизму: его картины исчезли из экспозиций музеев, а имя почти не упоминалось вплоть до второй половины 60-х гг.

    Строгановы — Демидовы — Морозовы

    Строгановы, Демидовы, Морозовы — эти фамилии стали настоящими символами нашей истории. В бытописании этих знаменитых родов можно найти все, чем была богата русская действительность: тяжелый каждодневный труд и невероятное, почти сказочное везение, тонкий деловой расчет и безграничный авантюризм, жестокую эксплуатацию своих рабочих и широкую христианскую благотворительность, беззастенчивое мошенничество и великодушный патриотизм, культ чистогана и возвышенную любовь к искусству. Нельзя не удивляться, как обыденно и естественно все эти противоречия являлись сразу и в жизни отдельного человека, и в духе самого русского предпринимательства.

    СТРОГАНОВЫ

    Строгановы на протяжении пяти веков играли важную и весьма заметную роль в русской истории. Вплоть до XVIII века считалось, что их род происходит от татарского мурзы, выходца из Золотой Орды, но позже было доказано, что Строгановы — именитая и очень богатая купеческая семья из Новгорода Великого, имевшая давние торговые связи в Заволочье. Родоначальником ее считается некий Спиридон, замученный во времена Дмитрия Донского татарами (которые будто бы содрали с него всю кожу, обстрогав тело, отчего потомки его и получили свое знаменитое прозвище) Личность эта, впрочем, скорее всего легендарная. Внук мученика Спиридона, Лука Кузьмич Строганов, знаменит тем, что выкупил в 1446 г из татарского плена московского князя Василия Темного «по великому к нему усердию знатною суммою денег». Его сын Федор Лукич Строганов переселился около 1488 г. из Новгорода на Урал, именно в Сольвычегодск Три его старших сына умерли бездетными, не оставив никаких заметных следов своей деятельности Младший же, Аника, родившийся в 1497 г, своими предприимчивыми действиями положил прочное и твердое основание родовым богатствам С. Г. Строганов С самого переселения на Урал Строгановы стали заниматься вываркой соли Аника Федорович, по свидетельству летописца, привел варницы в лучшее, «прибыточное» состояние и в непродолжительное время стал получать от них «знатную прибыль». Он также с чрезвычайной для себя выгодой вел торговлю с зауральским населением, выменивая у него за всякие безделицы дорогие меха. При нем путем покупок первоначальные владения Строгановых в Сольвычегодском крае значительно расширились. Однако самые главные земельные приобретения образовались у них из мест, пожалованных им многочисленными и разновременными грамотами московских государей. Первые жалованные грамоты на земли и леса по Каме, протяженностью в 146 верст (3,5 млн. дсятин), даны были Анике Федоровичу в 1558 и 1564 гг. Иваном Грозным. Получив грамоту, Строганов тотчас возвратился в Сольвычегодск Младшего сына Семена он оставил на месте, а сам с двумя старшими сыновьями Яковом и Григорием переехал на новые земли, взяв туда для поселения часть крестьян и вольных людей. Здесь он построил городок Камгорт (или Канкор), укрепив его пушками и пищалями от татарских орд. Утвердившись на верхней и средней Каме, Строгановы разного рода льготами стали привлекать в свои земли нетяглых и бесписьменных людей и весьма успешно стали населять прибрежные полосы Камы, Чусовой и других рек. Против беспокойных туземцев и воинственных татар они строили «городки» и «сторожки», в которых на свои средства держали пушкарей, пищальников и воротников.

    Переселенцы быстро заселили прежде почти безлюдные места, начали расчищать из-под дремучих лесов земли, распахивать их и работать на вновь открытых Строгановыми соляных варницах. Соль в огромных количествах вывозилась по Каме, Чусовой и Волге в Казань, Нижний и другие более мелкие города. В старости Алика постригся в основанном им Преображенском Пыскорском монастыре, где и умер в 1569 г.

    Его сын Григорий Аникиевич, переселившийся в 1559 г из Сольвычегодска в Пермь Великую, вместе с братьями продолжал теснить местных татар и черемис, выгоняя их с исконных звериных и рыбных ловов. В ответ те в 1572 г. подняли большое восстание, но были побиты и усмирены. В 1573 г. Строгановым пришлось отражать набег орд сибирского хана Кучума. В 1574 г. Иван Грозный вновь пожаловал Строгановым обширные владения за Уралом — около 1,25 млн. десятин — и велел им иметь старание о покорении «Сибирского царства». Получив это разрешение, Григорий и Яков стали запасать оружие, пушки, панцири, кольчуги и готовиться к серьезному походу, но совершить его не успели. Умерли они в 1577 г. в основанном ими городке Орле.

    Их наследники Никита Григорьевич и Максим Яковлевич в 1579 г. послали на Волгу к тамошним казакам с приглашением поступить к ним на службу В том же году прибыл к Строгановым атаман Ермак Тимофеевич с 500 товарищами. Летом 1581 г., снабженный стругами, пушками, пищалями и порохом, Ермак начал войну против сибирского хана, о подробностях и перипетиях которой рассказывается в его жизнеописании. Таким образом, роль Строгановых в присоединении к России Урала и Сибири была огромна.

    Кроме того, воистину неоценимые услуги русскому государству как денежными средствами, так и ратной силой оказали Строгановы в Смутную эпоху.

    Они много и охотно помогали царю Василию Шуйскому, за что в 16 ҐО г. были пожалованы особым званием «именных людей» и правом называться и писаться с полным отчеством — с «-вичем». Затем Строгановы передали большие суммы вождям ополчения: князю Трубецкому, князю Пожарскому, Проко» пию Ляпунову и первым царям из рода Романовых. Всего за годы междуцарствия и в правление Михаила Федоровича они пожертвовали около 840 тысяч рублей — по тем временам огромные деньги. А в течение всего правления Алексея Михайловича Строгановы внесли в казну около 400 тысяч рублей и столько же дали взаймы. Если вспомнить, что государственная казна бывала тогда годами пуста, а подати почти не собирались, то приходится признать, что помощь Строгановых имела для страны жизненно важное значение. Все это, впрочем, делалось ими не совсем бескорыстно. За свои услуги Строгановы получили от государства множество льгот: они были объявлены подсудными не местным властям, а лишь царскому суду, имели право строить города и крепости, содержать ратных людей, лить пушки, воевать с владетелями Сибири, вести беспошлинную торговлю с инородцами, самим судить своих людей, освобождались от многих податей. В административном и судебном отношениях вотчины Строгановых, занимавшие добрую половину Перми Великой, представляли как бы вассальное государство со своими законами, установлениями, распорядками и управлением.

    До второй половины XVII века родовые богатства Строгановых распределялись между нескольким семьями. Но в 1688 г. Григорий Дмитриевич (правнук упоминавшегося выше Семена Аникиевича) объединил в своих руках все части родового имения, включавшие к этому времени около 9,5 млн. десятин земли, 20 городков, свыше 200 деревень и около 15 тысяч крепостных. Эти огромные владения он еще расширил за счет новых пожалований при Петре I (всего в начале XVIII века Строгановым принадлежало около 10,5 млн. десятин, а в одних только великопермских владениях ко дню смерти Григория Дмитриевича в 1715 г. числилось до 50 тысяч крепостных). В годы Северной войны Г.Д. Строганов оказывал Петру щедрую помощь деньгами и кроме того построил и оснастил за свой счет несколько кораблей.

    В это переломное время меняются быт и привычки семьи: Строгановы навсегда покидают свои глухие владения — они являются при дворе, в столицах, и на протяжении нескольких поколений исполняют здесь роль блестящих вельмож и меценатов. Жена Григория Дмитриевича, Марья Яковлевна, была первой статс-дамой императрицы. Сам он в 1703 г. переселился в Москву, где дом его славился гостеприимством, хлебосольством и был широко открыт не только для друзей, но и для «людей всякого чина». Со всеми он, по словам современников, был «добр и ласков, а бедным был старатель». Прославился Григорий Дмитриевич также собиранием древних рукописей.

    Трое сыновей Григория Дмитриевича: Александр, Николай и Сергей были возведены в 1722 г. Петром в баронское достоинство. Они первыми в роде поступили в государственную службу и начали вести светский образ жизни.

    Александр и Сергей умерли в чине генерал-поручиков, а Николай был тайным советником.

    Придворные успехи Строгановых сопровождал постепенный упадок пермского солеварения. Причина этого, впрочем, крылась не в них, а в изменившейся государственной политике. С 1705 г., после введения государственной монополии на соль, Строгановы были обязаны продавать ее только в казну и по установленной низкой цене. Новый порядок значительно урезал их прежние доходы. Открытие в середине XVIII века более дешевого источника соли — Эльтонского озера — привело к тому, что Строгановы были вынуждены постепенно сокращать производство и закрывать варницы.

    Однако слава их рода на этом не кончилась. Прежде всего ее поддержал внук Григория Дмитриевича — Александр Сергеевич, президент императорской Академии художеств, директор Публичной библиотеки и один из наиболее выдающихся русских меценатов в широком и лучшем значении этого слова. Получив под руководством отца блестящее образование, он для завершения его в 1752 г. отправился за границу. Два года он учился в Женеве, побывал в Италии и Германии. Уже в это время Александр Сергеевич сделал множество ценных покупок, послуживших потом основанием его богатейшей художественной коллекции, завязал знакомства со многими выдающимися учеными и художниками. После двухлетней учебы в Париже он в 1757 г. вернулся в Петербург и некоторое время находился на государственной службе.

    В 1761 г., когда Строганов выполнял дипломатическое поручение в Вене, император Франц пожаловал его в графы Священной Римской империи. Все российские императоры и императрицы (сменявшие в то время друг друга на российском престоле) оказывали Александру Сергеевичу большое расположение, ценили остроту его ума, умение вести интересную беседу и тонкое знание этикета. Императрица Елизавета очень отличала Строганова и любила беседовать с ним. Он был большим приятелем Петра III еще в бытность того великим князем и часто ссужал его деньгами, однако в событиях 1762 г. сделал свой выбор в пользу Екатерины II. Эта императрица была особенно благосклонна к Строганову и всегда брала его с собой во все путешествия. Павел I в 1798 г. пожаловал Александра Сергеевича в графы Российской империи и сделал директором Публичной библиотеки.

    Красной нитью через всю жизнь Строганова проходит страсть к собиранию выдающихся редкостей в области живописи, ваяния и литературы. В 1772–1779 гг. он жил в Париже, где приобрел много ценных предметов искусств. В 1793 г. он имел в своей коллекции 87 ценнейших полотен наиболее знаменитых художников разных школ. Его собрание эстампов, камней, медалей и монет (их одних у него было более 60 тысяч) не имело себе равных в России. Лучшей в России считалась также его библиотека, особенно богатая рукописями. (Как библиотека, так и галерея были доступны всем желающим.) Дом Строганова в Петербурге был, по словам современников, «средоточением истинного вкуса». Его завсегдатаями считались многие знаменитые художники и писатели, пользовавшиеся его материальной поддержкой. Богданович едва ли не первому читал ему свою «Душечку», а Гнедич только при его поддержке смог взяться за свой великий труд — перевод «Илиады» Гомера Друзьями Александра Сергеевича были художник Левицкий, поэт Державин, баснописец Крылов, скульптор Мартос и многие другие. Ввиду его страсти к искусству граф Строганов в 1800 г. был назначен президентом Академии художеств (почетным членом ее он был еще с 1768 г и никогда не жалел для ее поддержки собственных средств). Последние десять лет жизни Александр Сергеевич почти полностью посвятил постройке Казанского собора, он вникал во все детали, сам взбирался на леса и лично давал указания. Ни один иностранный художник или мастеровой не были допущены к участию в работах — все делалось русскими умельцами, а руководил строительством бывший крепостной Строгановых архитектор Воронихин.

    Сын Александра Сергеевича, граф Павел Александрович, получил первоначальное воспитание во Франции, где видел начало Революции. Его наставник Ром был ярым республиканцем. В начале царствования Александра I Павел Александрович вместе с Новосильцевым и Кочубеем был одним из ближайших друзей императора и членом его «негласного комитета», где продумывались будущие реформы и преобразования России. С 1802 г. Строганов — докладчик по делам и попечитель Петербургского учебного округа. В дальнейшем он участвовал во всех войнах против Наполеона. После смерти в 1811 г. его отца дела перешли к Павлу Александровичу уже в очень расстроенном состоянии. Долгу числилось несколько миллионов. Чтобы поправить положение, Строганову пришлось под залог многих земель взять в Государственном банке большой заем. Сильным ударом для Павла Александровича стала смерть его единственного сына Александра, который был убит в 1814 г. в сражении под Красном. Отец пережил его всего на три года и скончался в 1817 г.

    После пресечения линии Строгановых, ведущих свое происхождение от барона Сергея Григорьевича, важное значение приобрела другая ветвь этого рода, происходившая от барона Николая Григорьевича. Его правнук, сначала барон, а с 1818 г. — граф Сергей Григорьевич Строганов (1794–1882), был учредителем и первым председателем Археологической комиссии, членом комиссии по построению храма Христа Спасителя и воспитателем наследника российского престола цесаревича Николая Александровича. Однако самым славным деянием Сергея Григорьевича стало учреждение в 1825 г. Школы рисования — знаменитого впоследствии Строгановского училища живописи, ваяния и зодчества.

    Его брат барон, а с 1826 г. — граф Александр Григорьевич (1795–1891), участвовал в войне 1812 г. и заграничных походах русской армии, а затем был видным государственным деятелем в царствование императора Николая І. В 1836–1839 гг. он генерал-губернатор Черниговской, Полтавской и Харьковской губерний, в 1839–1841 гг. — министр внутренних дел, в 1854–1863 гг. — новороссийский и бессарабский генерал-губернатор, член Государственного совета. Александр Григорьевич собрал громадную библиотеку, которую завещал после себя Томскому университету.

    ДЕМИДОВЫ

    Род знаменитых уральских заводчиков Демидовых ведет свое происхождение от крестьянина Демида Григорьевича Антуфьева. В первой половине XVII столетия Антуфьев переселился из своего родного села Павшино в ГОРОД Тулу и занялся здесь кузнечным ремеслом. Больше о нем ничего не известно. Его сын Никита Демидович, родившийся в 1656 г. в Туле, унаследовал после отца кузницу и с годами сделался известным оружейником. Благо даря природной смекалке и высокому мастерству он сумел добиться некоторого благосостояния, которое потом многократно умножилось вследствие счастливого стечения обстоятельств. Своим невиданным, можно сказать, сказочным взлетом Никита Демидович был обязан царю-реформатору Петру Великому.

    Как происходило сближение Петра с кузнецом Никитой, доподлинно неизвестно. Предание сохранило несколько разноречивых рассказов, но несомненно одно: царь чрезвычайно высоко ставил Никиту Антуфьева («Демидыча», как он называл его), и эта оценка не менялась в течение почти трех десятилетий их знакомства. Демидовы очень много приобрели через это царское благоволение.

    Впервые Петр познакомился с Никитой еще в 1696 г., когда по пути из Воронежа в Москву задержался в Туле. Царь запросто работал в его кузнице и много расспрашивал о секретах добычи и производства железа. Вскоре после этой встречи Никита доставил в Москву к Петру шесть отлично сделанных ружей и назначил платы по I p. 80 к. за каждое, тогда как казне импортные ружья обходились по 12 и даже по 15 р. за штуку. Петр обрадовался, подарил Никите 100 р. и сказал: «Постарайся, Демидыч, распространить свою фабрику. Я не оставлю тебя!» Спустя немного времени он пожаловал своему любимцу несколько десятин земли в 12 верстах от Тулы для добывания железной руды и жжения угля. Антуфьев умно и ловко воспользовался царским подарком — построил на устье Тулицы большой железоделательный завод с вододействующими машинами и стал поставлять в казну по дешевым ценам хорошего качества ружья, не уступавшие иностранным, а также разные военные снаряды. Петр был очень доволен «Демидычем»: в 1701 г. прибавил ему еще земли и позволил расширить свой завод.

    Н.Д. Демидов Люди, подобные «Демидычу», в ту пору нужны были Петру как воздух.

    Горное дело на Руси в конце XVII века находилось в таком же печальном положении, как и многие другие отрасли государственного хозяйства. Приходилось завозить металлы из-за границы. Даже железо и сталь чуть не до конца XVII века получали из Швеции. Когда же началась Северная война, связь со Швецией прервалась, и металл сильно вздорожал. Петр должен был поневоле производить его в собственном государстве. Решить эту проблему он собирался прежде всего за счет освоения Урала. Уральская горная цепь уже давно была известна своими минеральными богатствами и в руках знающего горное дело и предприимчивого населения могла бы давать огромное количество металла. В 1698 г. Петр распорядился построить казенный завод на реке Нейве. Полученное там железо было испытано в 1702 г. по просьбе царя Никитой Демидовичем и оказалось во всех отношениях превосходным. Однако знающих людей не хватало. Построенные заводы действовали неисправно и стоили дорого. Никита попросил отдать их ему в частное владение, и царь сейчас же согласился. Грамотой от 4 марта 1702 г. он пожаловал Никите Невьянский и Верхотурский заводы вместе с громадными пространствами прилежащих к ним лесов и земель, а также знаменитой горой Магнитной. Грамота дана была на имя Никиты Демидова, который с этого времени уже больше не именовался Антуфьевым. За все полученное богатство Никита должен был всего лишь уплатить в казну железом стоимость заводов, что он исполнил в дальнейшем очень легко всего за два или три года.

    Принимать уральские заводы в том же 1702 г. отправился на Урал старший сын Демидова Акинфий (1678–1745). Налаживая дело, он столкнулся здесь со многими трудностями, прежде всего с нехваткой рабочих рук. В 1703 г. Петр, чтобы помочь Демидовым, велел приписать к их заводам население окрестных деревень. Таким образом, по милости царя Демидовы сделались владельцами нескольких заводов, богатейших рудных месторождений, громадных пространств леса и нескольких тысяч крепостных. Однако надо отдать Петру должное — он знал кому давать. В умелых руках Демидовых работа закипела: на бездействовавших прежде Верхотурских заводах застучали сотни молотов, задымили печи. Во все стороны разосланы были знающие люди — разыскивать руду. Сам Акинфий не сидел на месте, разъезжал по всему краю и искал места для строительства новых заводов. За годы своей деятельности на Урале и в Сибири он вместе с отцом и один построил десять новых железоделательных и чугунолитейных заводов, из которых некоторые, например, Нижнетагильский, своими изделиями приобрели громкую европейскую известность.

    Прежде, при казенном управлении, Верхотурские заводы выпускали в год с грехом пополам 10–20 тысяч пудов железа. При Демидовых на этих заводах получали в иные годы по 600 тысяч пудов чугуна, из которого выходило до 400 тысяч пудов первосортного железа. По тем временам это была очень высокая производительность. Новые заводы исправно поставляли в казну по дешевым ценам большое количество военных припасов, пушек и фузей. За это царь не оставлял милостями своего «Демидыча». В 1709 г. он пожаловал Никите личное дворянство. (В 1726 г. при Екатерине I оно было распространено и на его детей.) Никита Демидов умер в ноябре 1725 г. Почти все его богатства достались старшему сыну Акинфию. В его руки перешли десятки железных и медных заводов, миллионы десятин лесов и земель, бесчисленные угодья и до 30 тысяч заводских и крепостных крестьян. Упорным трудом он еще преумножил отцовское достояние. При Акинфий владения Демидовых распространились на Сибирь. Здесь, между Обью и Иртышом, близ озера Колывани Акинфий нашел «чудские копи» с прекрасной медной рудой. На реке Белой был построен первый в Забайкалье Колыванско-Воскресенский медеплавильный завод. В 1736 г. на Алтае в Змеиных горах Демидов открыл богатейшие по содержанию золота и серебра руды. Плавка драгоценных металлов была тогда привилегией казны. Однако, как говорит предание, Акинфий тайно добыл сотни пудов серебра и даже чеканил из него монету. Только в 1745 г., когда слух о демидовском серебре дошел до Петербурга, он поспешил передать рудники казне. Насколько велики были богатства Акинфия, видно из того, что одних пошлин он платил в казну 20 тысяч рублей ежегодно. Это, впрочем, была лишь малая часть от его доходов, о реальных размерах которых правительство имело лишь смутные представления.

    От первого брака Акинфий имел двух сыновей: Прокопия и Григория, но любимцем его был младший сын Никита, прижитый во втором браке. Нравом и характером Никита Акинфиевич походил на отца. Он досконально освоил горное дело, основал несколько заводов и приобрел славу грозного и жестокого душевладельца. Его старшие братья уделяли своим заводам гораздо меньше внимания. Впрочем, они и без их участия приносили огромные доходы.

    Старший сын Акинфия, Прокопий (1710–1785), известный на всю Москву чудак и шутник, был знаменит также своей широкой благотворительностью: он пожертвовал более миллиона рублей на основанный Екатериной II Воспитательный дом и был учредителем Петербургского коммерческого училища. Большую часть жизни он прожил в Москве. Московский университет многим обязан его попечению (одно время он даже располагался в здании, специально купленном для него Демидовым). Во время русско-турецкой войны, когда срочно понадобились деньги, Прокопий ссудил правительству около 4 млн. рублей.

    Его племянник Павел Григорьевич (1738–1821) был человеком для своего времени очень образованным, отличался недюжинными способностями, знал иностранные языки, играл на фортепьяно и скрипке. В молодых годах он предпринял длительное путешествие за границу и долго учился в горной школе в Фрейберге. Тогда же он приобрел страстную привычку к собиранию художественных коллекций и редких рукописей (последние он подарил потом Московскому университету). Долгие годы он состоял в оживленной переписке со знаменитым натуралистом Карлом Линеем, которому сообщил много интересных фактов о русской фауне. По выходе в 1773 г. в отставку Павел Григорьевич посвятил свою жизнь, по его собственным словам, «философскому уединению, рассмотрению природы и ученым созерцаниям». Наше отечественное просвещение нашло в его лице щедрого и заботливого мецената В 1803 г. исключительно на свои средства Демидов основал в Ярославле «Демидовское высших наук училище». Кроме того, он пожертвовал 100 тысяч рублей Московскому университету и по 50 тысяч — на учреждение Киевского и Тобольского университетов.

    Но самая блестящая судьба выпала на долю младшей ветви Демидовых.

    Единственный сын Никиты, Николай Никитович (1773–1828), будучи посланником во Флоренции, построил здесь на свои средства художественный музей и устроил богатейшую картинную галерею. Его второй сын Анатолий родился в 1812 г. в Италии, получил прекрасное образование, знал толк в искусствах и говорил на всех языках кроме русского, который знал очень плохо. Большую часть жизни Анатолий Николаевич проводил в Париже или в своем роскошном дворце Сан-Донато под Флоренцией Здесь им была собрана богатейшая коллекция произведений искусства В России и на своих заводах он бывал лишь наездами, хотя источник его богатства, удивлявшего всю Европу, находился именно здесь. Ежегодный доход А Н. Демидова оценивался в 2 млн. рублей. За большие деньги он приобрел в Италии княжеское достоинство и именовался князем Сан-Донато. В 1841 г. он женился на графине де Монфор, родной племяннице Наполеона I Вместе с братом Павлом Анатолий Николаевич основал в Петербурге Николаевскую больницу и пожертвовал около 500 тысяч рублей на устройство дома призрения. Умер он в 1870 г., не оставив детей. Его огромные богатства вместе с княжеским титулом достались племяннику Павлу Павловичу, который родился в 1839 г. в Веймаре. Закончив в 1860 г. Петербургский университет, он некоторое время служил по дипломатическому ведомству, а в 70-х гг. несколько лет прожил в Киеве, где был избран городским головою. Павел Павлович тоже был известный меценат — только за последние девять лет жизни он пожертвовал на пенсии, стипендии и другие пособия около 1 млн 200 тыс рублей. На многих своих заводах и рудниках он устроил школы для мальчиков и девочек, училища, несколько больниц, фельдшерскую школу, аптеки и библиотеки. Очень много он сделал и для любимой им Флоренции, где также открывал школы, приюты, больницы, дома призрения и устраивал дешевые столовые.

    САВВА ТИМОФЕЕВИЧ МОРОЗОВ

    Родоначальником мануфактурной промышленной семьи Морозовых был крепостной крестьянин села Зуева Богородского уезда Московской губернии Савва Васильевич Морозов, который родился в 1770 г. в семье старообрядцев. О детстве его достоверных сведений нет. Известно только, что сперва он помогал отцу рыбачить, но ввиду малого заработка и из-за земельной скудости стал заниматься шелкоткацким делом. Сначала он работал ткачом на небольшой шелковой фабрике Кононова, получая на хозяйских харчах по 5 рублей ассигнациями в год. Когда на Савву выпал жребий идти в солдаты, он, желая откупиться от рекрутства, взял у Кононова крупный заем. Уплатить требуемый долг из получаемого жалования было трудно, и Кононов, давая деньги, желал лишь закабалить хорошего Работника. Но Савва твердо решил отделаться от долга, перешел на сдельную плату и выплатил долг, работая со всей семьей, за два года. Такой результат дал ему мысль завести свою собственную мастерскую, что он и сделал в селе Зуево в 1797 г., имея первоначальный капитал всего в 5 рублей.

    В течение следующих пятнадцати лет благосостояние Морозовых возрастало достаточно медленно. Их процветанию очень помог великий московский пожар 1812 г., уничтоживший всю столичную ткацкую промышленность. В послевоенные годы в разоренной России ощущался громадный спрос на льняные и хлопчатобумажные изделия, миткаль и ситец. Предприятие Морозовых, сориентировавшееся на требования рынка, стало быстро богатеть. Сначала Савва сам носил в Москву выделанные им ажурные изделия и продавал их в дома именитых помещиков и обывателей. Потом дело расширилось и пошло настолько хорошо, что в 1820 г. (или, по другим данным, в 1823 г.) Савва Васильевич выкупился на волю вместе со всей семьей, уплатив помещику Рюмину единовременно 17 тысяч рублей. К этому времени на Морозовском предприятии уже работало 40 человек. Сделавшись хозяином, Морозов в 1830 г. основал в городе Богородске небольшую красильню и отбельню, а также контору для раздачи пряжи мастерам и принятия от них готовых тканей. Это заведение послужило началом будущей Богородско-Глуховской хлопчатобумажной мануфактуры. В 1838 г. Савва Васильевич открыл одну из крупнейших в России по размерам Никольскую механическую ткацкую фабрику, которая размещалась в большом многоэтажном каменном корпусе, а через девять лет — в 1847 г. — выстроил рядом огромный прядильный корпус. В 1850 г. уже в очень преклонном возрасте Савва Васильевич отошел от дел, передав управление сыновьям. Умер он в 1860 г.

    У Саввы Васильевича было пять сыновей: Тимофей, Елисей, Захар, Абрам и Иван. О судьбе последнего известно немного, а первые четыре явились сами или через своих сыновей создателями четырех главных Морозовских мануфактур и родоначальниками четырех ветвей Морозовского рода. Все эти мануфактуры в дальнейшем жили каждая своей отдельной жизнью. (Перед революцией 1917 г. общий капитал всех семей Морозовых составлял более 110 миллионов рублей, а на их предприятиях трудилось около 54 тысяч рабочих.) В 1837 г. от отца отделился старший сын Елисей Саввич, который открыл в селе Никольском свою красильную фабрику. Он, впрочем, более интересовался религиозными вопросами, поэтому процветание этой ветви Морозовых началось только при его сыне Викуле Елисеевиче. В 1872 г. он выстроил бумагопрядильную фабрику, а в 1882 г. учредил паевое «Товарищество Викула Морозов с сыновьями».

    Богородское заведение Саввы Васильевича перешло к его сыну Захару. В 1842 г. он перенес его в село Глухово. Постепенно расширяя дело, он в 1847 г. построил механическую ткацкую фабрику, а в 1855 г. утвердил паевое товарищество «Компания Богородско-Глуховской мануфактуры». После его смерти в 1857 г. всеми делами заведовали его сыновья Андрей и Иван Захаровичи, при которых дело еще больше расширилось и расцвело.

    Потомки Абрама стали хозяевами Тверской мануфактуры.

    Все Морозовы занимались благотворительностью. На их пожертвования были созданы, помимо многого другого, институт для лечения раковых опухолей при Московском университете, несколько психиатрических клиник, Морозовская детская больница, городской родильный дом и богадельня.

    Наибольший же коммерческий успех и слава выпали на долю младшей ветви Морозовского дома. Основатель ее, Тимофей Саввич, сперва вел дела под фирмою «Товарный дом Саввы Морозова сын и K°», а в 1873 г. учредил паевое товарищество под тем же названием. Он расширил свое производство, устроив контору в Твери, но главные усилия сосредоточил на развитии Зуевской фабрики. Эта была мануфактура в полном смысле этого слова, то есть получавшая хлопок и продававшая готовый товар, зачастую со своих складов непосредственно потребителю. Тимофей Саввич целиком переоснастил ее английскими станками. Используя новейшее оборудование, высококачественный американский хлопок, импортные красители, он сумел поставить производство таким образом, что оно соответствовало высоким мировым стандартам. Это была одна из самых прибыльных российских компаний, дававшая ежегодно несколько миллионов рублей чистого дохода. Морозов проявил огромную энергию для улучшения производства: приглашал опытных и знающих дело мастеров-англичан и русских инженеров, на свои средства отправлял молодых инженеров на обучение за границу. Село Никольское (ныне город Орехово-Зуево) напоминало, по словам современников, «удельное княжество Морозовых». Большинство построек здесь были сделаны Морозовыми, а все 15-тысячное население работало на их предприятиях и всецело зависело от них. Даже полиция содержалась за счет Морозовых.

    Для своих рабочих и мастеров Тимофей Саввич был грозным и жестоким хозяином. Он ввел иезуитскую систему штрафов за малейшее нарушение или отступление от установленного регламента. Даже самые примерные рабочие теряли на штрафах до 15 % заработка, у остальных вообще не хватало денег на жизнь. Не случайно именно на Зуевской мануфактуре в 1885 г. произошла первая в России организованная стачка рабочих. Последовавший за ней суд, вскрывший страшные злоупотребления хозяев, оказался роковым для Морозова: он отошел отдел, заболел и в 1889 г. умер. Руководство делами перешло к его сыну Савве Тимофеичу, которого не без основания считают самой яркой и противоречивой фигурой в мире русского предпринимательства тех лет.

    Детские и юношеские годы Саввы прошли в Москве в родительском особняке, расположенном в Большом Трехсвятском переулке. Родители твердо придерживались старообрядческих традиций. Однако новое давало себя знать:

    У детей были гувернантки и гувернеры, их обучали светским манерам, музыке и иностранным языкам. С 14 лет Савву определили в 4-ю городскую гимназию (где он, между прочим, по его собственному признанию, научился «курить и не веровать в Бога»). По окончании в 1881 г. гимназии Савва поступил на физико-математический факультет Московского университета, а, прослушав курс, в 1885 г. уехал в Англию. В Кембридже Савва Тимофеевич успешно и глубоко изучал химию, собирался защищать здесь диссертацию, но необходимость возглавить семейное дело заставила его вернуться в Россию. С 1887 г. он уже был фактическим руководителем Никольской мануфактуры и поспешил уничтожить наиболее вопиющие притеснительные меры, введенные отЦом. Он отменил штрафы, построил для рабочих много новых казарм, образЦово поставил медицинское обслуживание. Все эти улучшения он провел на "Равах управляющего. В подлинном смысле хозяином мануфактуры он никогда не был, поскольку ббльшая часть паев после смерти Тимофея Саввича перешли к матери Саввы Тимофеевича, Марии Федоровне, женщине очень властной, с большим умом и самостоятельными взглядами. (Она умерла в 1911 г. в возрасте 80 лет, оставив после себя 30 миллионов чистого капитала.) Семейство Морозовых представляло из себя очень любопытную картину.

    По словам хорошо знавшего их Горького, «личные потребности Саввы были весьма скромные, можно даже сказать, что по отношению к себе он был скуп, дома ходил в стоптанных туфлях, а на улице иногда появлялся в заплатанных ботинках». Жена его Зиндида Григорьевна (прежде она состояла в браке с двоюродным племянником Саввы Тимофеича, Сергеем Викуловичем) была полной противоположностью супругу: она носила немыслимые туалеты, лечилась на модных и самых дорогих курортах, имела богатый выезд, ложу в театре и блестящие связи в высшем обществе. Видимо, по ее желанию Морозов построил в 1896 г. в Москве роскошный особняк в невиданном еще готическо-мавританском стиле.

    Громкую известность Савве Морозову принесла его благотворительная деятельность. Кроме того он был большой меценат, и многие культурные начинания тех лет происходили при участии его капиталов. Он, впрочем, имел здесь свои взгляды — давал деньги не всем и не без разбору. К примеру, на создававшийся при деятельном участии Цветаева «Музей изящных искусств» Морозов не пожертвовал ни копейки.

    Зато, не считаясь ни с какими расходами, он поддерживал все, в чем предчувствовал важное влияние на отечественную культуру. В этом смысле показательно его отношение к Московскому художественному театру, в создании которого заслуга Морозова ничуть не меньше, чем у Станиславского и Немировича-Данченко. На учреждение театра требовались значительные средства.

    Их не было ни у Станиславского, ни у Немировича-Данченко. Получив отказ от правительства, они стали обращаться к меценатам. Морозов с самого начала в 1898 г. дал на театр 10 тысяч рублей. В 1900 г., когда в деятельности труппы возникли большие осложнения, он выкупил все паи и один взялся финансировать текущие расходы. Его пожертвования стали для театра важнейшим источником средств. В течение трех лет он поддерживал театр на плаву, избавив его руководителей от изматывающих финансовых хлопот и дав им возможность всецело сосредоточиться на творческом процессе. По словам Станиславского, «он взял на себя всю хозяйственную часть, он вникал во все подробности и отдавал театру все свое свободное время». Морозов очень живо интересовался жизнью МХАТа, ходил на репетиции и предсказал, «что этот театр сыграет решающую роль в развитии театрального искусства». Под его руководством было перестроено здание и создан новый зал на 1300 мест. Это строительство обошлось Морозову в 300 тысяч рублей, а общая сумма, издержанная им на МХАТ, приблизилась к полумиллиону.

    В начале XX века Морозов стал живо интересоваться политикой. В его особняке происходили полулегальные заседания кадетов. Это, впрочем, было еще неудивительно, так как многие крупные промышленники тяготели в то время к конституционным демократам. Но Савву Морозова вскоре перестали удовлетворять те половинчатые реформы, которые те собирались провести в России. Сам он имел гораздо более радикальные взгляды, что и привело его в конце концов к тесному общению с партией, придерживающейся самой крайней социалистической ориентации. Известно, что Морозов давал деньги на издание «Искры». На его средства были учреждены первые легальные большевистские газеты «Новая жизнь» в Петербурге и «Борьба» в Москве. Все это дало Витте право обвинить Морозова в том, что он «питал революцию своими миллионами». Морозов делал даже больше: нелегально провозил типографские шрифты, прятал от полиции революционера Баумана и сам доставлял запрещенную литературу на свою фабрику.

    После известных кровавых событий января 1905 г., которые произвели на Морозова огромное впечатление, он составил программу неотложных социальных и политических реформ. В частности, в ней шла речь об отмене самодержавия, об установлении парламентарной системы со всеобщими прямыми выборами, о свободе слова, печати и союзов, неприкосновенности личности и жилища, об общественном контроле за бюджетом и других, крамольных по тем временам идеях.

    В феврале 1905 г., когда Савва задумал провести на своей фабрике серьезные преобразования, которые должны были дать рабочим право на часть получаемой прибыли, мать отстранила его от управления. Видимо, это обстоятельство стало причиной тяжелого нервного срыва. Морозов начал избегать людей (с женой у него уже давно не было взаимопонимания), много времени проводил в уединении, не желал никого видеть. Созванный в апреле по настоянию жены и матери консилиум врачей констатировал, что у Саввы Тимофеевича наблюдается «тяжелое общее нервное расстройство», и рекомендовал направить его за границу. Морозов уехал в Канн и здесь в номере РойяльОтеля 13 мая 1905 г. застрелился.

    Иван Грозный — Петр Первый — Иосиф Сталин

    Фигуры Грозного, Петра и Сталина занимают особое место в историческом восприятии русских людей. В их биографиях и перипетиях политической карьеры можно заметить множество поразительных параллелей, едва ли объяснимых простой случайностью. Несомненно, между тремя этими правителями существует глубинная внутренняя связь, символизирующая какой-то тяжелый, болезненный, но закономерный кризис, переживаемый Россией каждые полтора-два века ее нелегкой истории.

    ИВАН ГРОЗНЫЙ

    Царь Иван Васильевич Грозный, сын великого князя всея Руси Василия III, был и остается одной из самых таинственных и противоречивых фигур русской истории. Ему было три года, когда скоропостижно скончался его престарелый отец. Пять лет спустя внезапно умерла его мать, великая княгиня Елена Глинская Следующие десять лет несовершеннолетия Грозного были периодом боярского самовластия и всяческих беспорядков.

    Самостоятельное правление Ивана началось с того, что 13 декабря 1546 г. юный государь позвал к себе митрополита и объявил, что хочет жениться Это было его первое государственное решение. Митрополит и бояре, говорит летописец, даже заплакали от радости, видя, что государь так молод, а между тем уже ни с кем не советуется. Но молодой Иван вскоре удивил их и другим поступком — 16 января 1547 г он (первым из московских государей) официально принял царский титул и торжественно венчался на царствие Вскоре после этого была сыграна свадьба. В жены Иван избрал боярскую дочь Анастасию Романовну, дочь умершего окольничего Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина. Судя по всему, это была во всех отношениях достойная девушка. Современники приписывали молодой царице все женские добродетели: целомудрие, смирение, набожность, чувствительность и благость, соединенные с основательным умом, не говоря уже о красоте.

    Первым важным делом Ивана стали походы против Казанского ханства, располагавшегося в среднем Поволжье и представлявшего собой один из крупных и сильных осколков прежней Золотой орды. В феврале 1548 г. русское войско вышло из Нижнего, но принуждено было повернуть назад из-за рано начавшейся весны. Царь возвратился в Москву, как говорит летописец, в больших слезах, оттого что не сподобил его Бог совершить похода. В ноябре 1549 г. он отправился во второй поход и на этот раз в феврале 1550 г. добрался до самой Казани. Но приступ не удался. Множество людей с обеих сторон было побито, а потом настала оттепель, подули сильные ветры, полился дождь. Простояв 11 дней, Иван принужден был возвратиться, однако предварительный успех был все же достигнут; по приказу царя в устье Свияги заложили город Свияжеск. После этого от Казани отпала вся горная сторона: черемисы, чуваши, мордва били челом государю, и Иван принял их в русское подданство. Это был первый шаг к полному покорению Поволжья, но для окончательного торжества Москвы должно было пройти еще некоторое время Иван обратился пока к внутренним делам.

    Под влиянием окружения он в 1550 г решился на новый в русской истории шаг — созыв первого Земского собора. «На двадцатом году возраста своего, — говорится в Степенной книге, — видя государство в великой тоске и печали от насилия сильных и от неправд, умыслил царь привести всех в любовь. Посоветовавшись с митрополитом, как бы уничтожить крамолы, разорить неправды, утолить вражду, призвал он собрать свое государство из городов всякого чина». Никаких других известий о первом Земском соборе не осталось, но по ряду косвенных признаков можно видеть, что на нем было возбуждено много практических вопросов. На Стоглавом соборе в 1551 г Иван говорил, что предыдущий собор дал ему благословение на исправление старого Судебника 1497 г. и на устройство по всем землям своего государства старост и целовальников. Значит, Земский собор 1550 г обсуждал целый ряд законодательных мер, имевших целью перестройку местного управления В результате этих мер местные общины должны были освободиться от мелочной опеки бояр-наместников, сами собирать подати и сами творить суд. Известно, что именно кормления, неправедные суды и неконтролируемый сбор податей стали к середине XVI века настоящим бичом русской жизни. О многочисленных злоупотреблениях бояр-наместников при отправлении своих обязанностей сообщают все источники того времени Отменив кормления и создав независимые местные суды, Иван попытался уничтожить зло, пустившее глубокие корни в русском обществе.

    В следующем, 1551 г для устройства церковного управления и религиозно-нравственной жизни народа созван был большой церковный собор, вошедший в историю под именем Стоглавого Здесь был утвержден новый Судебник (составленный еще в прошлом году и потому называемый обычно Судебником 1550 г.), представлявший собой исправленную и распространенную редакцию старого Судебника 1497 г.

    В 1552 г. Иван выступил в свой третий казанский поход. С ним было 150 тысяч войска и 150 пушек. Казань, защищенную только деревянными стенами, обороняло 30 тысяч татар. И христиане, и мусульмане были настроены очень решительно. Иван объявил твердое намерение зимовать под Казанью; ездил днем и ночью кругом города, рассматривал места, где удобнее сделать укрепления. Осадные работы шли безостановочно: ставили туры, снабжали их пушками; где нельзя было ставить тур, там ставили тын, так что Казань со всех сторон окружена была русскими укреплениями. Казанцы беспрестанно делали вылазки, бились отчаянно, но каждый раз вынуждены были возвращаться обратно в город. От беспрерывной пальбы по городу гибло в нем много людей; стрельцы и казаки, закопавшись во рвах перед турами, также не давали казанцам входить на стены, снимали их оттуда меткими выстрелами. Таким образом, все было подготовлено к генеральному штурму.

    Весь день 1 октября пушки беспрестанно били по стенам и во многих местах сбили их до основания. Остатки стены были снесены мощным взрывом, который прогремел утром 2 октября. После этого русские пошли на штурм.

    В воротах и на стенах началась страшная сеча. Татары оказывали отчаянное сопротивление; несколько часов русские не могли сделать ни шага вперед, несмотря на то что царь подъехал к самым стенам города и воодушевлял их.

    Наконец русские ворвались в город по крышам домов. Самая жаркая сеча разгорелась у мечети. Видя свое поражение, 6000 татар попробовали прорваться из города, но были почти полностью истреблены. Лишь немногим удалось добежать до леса. В Казани же не осталось в живых ни одного из защитников, потому что Иван велел всех вооруженных побивать, а в плен брать только женщин и детей. Все сокровища, взятые в Казани, а также всех пленников царь отдал войску, а себе взял только царя Едигера, знамена и городские пушки.

    Взятие Казани стало важнейшим событием всего Иванова царствования.

    Известие о нем произвело на современников неизгладимое впечатление Со времен Дмитрия Донского русское оружие не одерживало более славной победы. Сама мысль, что после стольких лет ига татарское царство наконец пало, наполняло все сердца бурным ликованием. На всем возвратном пути от Нижнего до Москвы царя встречали криками толпы народа. В течение трех дней по возвращении в столицу с 8 по 10 ноября в царском дворце шел пир.

    За это время Иван раздал даров на 48 тысяч рублей. Награды соответствовали подвигу и понятию, которое современники имели о нем.

    Взятие Казани отдало под власть русского царя все Поволжье. В 1556 г. московское войско захватило Астрахань. Территория Астраханского ханства и волжские степи до самого Каспийского моря были включены в состав России.

    Войны Казанская и Астраханская неизбежно должны были привести к столкновению с Крымом, а между тем завязывалась уже новая война на западе, которая постепенно приковала к себе все силы России.

    В 1553 г. закончилось 50-летнее перемирие с Ливонским рыцарским Орденом меченосцев, одним из условий которого была уплата дани с Дерпта (Юрьева). При Василии III и в малолетство Ивана дань эта рыцарями не выплачивалась, и вот, когда в 1554 г. ливонские послы приехали в Москву для продления договора, Грозный велел напомнить о ней и взыскать недоимки за 50 лет.

    Послы обещали погасить долг в течение трех лет. Но в 1557 г. недоимки так и не были выплачены, и с этого года началась Ливонская война Успех, который сопутствовал русским в ее начале, превзошел все ожидания. В мае 1558 г. была взята Нарва. В следующем месяце — Нейгауз. В июле капитулировал Дерпт, соблазненный выгодными условиями, которые предложили ему русские воеводы. К осени в русское подданство перешло более 20 городов. Одни ревельцы продолжали обороняться и в 1559 г. обратились к датскому королю с просьбой принять их в свое подданство. Ливонский магистр Кетлер последовал их примеру и осенью 1559 г. заключил союз с польским королем Сигизмундом-Августом. Ливонцы отдали Польше 9 волостей с условием, что король окажет им помощь против России. К 1560 г. ясно обозначилось, что вместо слабой Ливонии России предстоит война с Данией, Польшей, а возможно, и Швецией.

    Все это сулило Грозному большие внешнеполитические осложнения. Ситуация внутри государства тоже становилась напряженной. В августе 1560 г. умерла горячо любимая жена Ивана Анастасия Романовна. После этого образ жизни Грозного разительно изменился. Уже через восемь дней после смерти Анастасии царь объявил, что намерен жениться во второй раз, и начал сватать сестру польского короля. В Иване вдруг открылась любовь к пирам и веселью, сначала носившим вполне пристойный характер. Но постепенно новые любимцы все более и более брали на них тон, веселье обратилось в буйство, выходки стали непристойными. Непременным условием было напиваться до бесчувствия, тем, кто пил мало, вино лили на голову. Самый разнузданный разврат вскоре стал обыкновенным делом.

    Поскольку брак с сестрой Сигизмунда не удался, Иван стал искать невесты в других местах. Ему донесли, что один из знатнейших князей Черкесских Темрюк имеет красивую дочь. Иван велел привести ее в Москву. Девушка ему понравилась, ее крестили, нарекли Марией, и 21 августа 1561 г. Иван женился на ней. По свидетельству современников, Мария, так же как и Анастасия, имела на царя большое влияние, но совсем в другом роде. От природы наделенная диким нравом и жестокой душой, она еще более разжигала в сердце царя ненависть и подозрительность. Брат ее Михаил, необузданный и развратный, поступил в число новых любимцев Ивана. К прежним своим соратникам и к старой родовой знати царь испытывал все большее недоверие.

    Оно возрастало с каждым годом, превратилось в какую-то маниакальную болезнь и в конце концов вылилось в чреду диких и безумных поступков. В конце 1564 г. царь приказал собрать из городов в Москву с женами и детьми дворян, детей боярских и приказных людей, выбрав их поименно. Разнесся слух, что царь собирается ехать неизвестно куда. Своим окружающим Иван объявил: ему сделалось известно, что многие не терпят его, не желают, чтобы царствовал он и его наследники, злоумышляют на его жизнь; поэтому он намерен отказаться от престола и передать управление всей земле Говорят, что с этими словами Иван сложил с себя свою корону, жезл и царскую одежду.

    Две недели по причине оттепели царь должен был пробыть в селе Коломенском, потом переехал со всем обозом в село Тайнинское, а оттуда через Троицкий монастырь прибыл в Александровскую слободу. 3 января приехал от него в столицу Константин Поливанов с грамотой к митрополиту Иван объявлял, что он положил гнев свой на богомольцев своих, архиепископов, епископов и все духовенство, на бояр, окольничих, дворецкого, казначея, конюшего, дьяков, детей боярских, приказных людей Поэтому государь от великой жалости не хочет более терпеть их изменных дел и поехал поселиться там, где его Господь Бог наставит. Гонец привез от царя и другую грамоту к гостям, купцам и ко всему московскому народу. В ней государь писал, чтобы московские люди нимало не сомневались: на них нет от царя ни гнева, ни опалы.

    Когда эти грамоты были прочтены, между боярами и народом раздались рыдания и вопли, все начали упрашивать митрополита и епископов ехать в слободу, бить челом государю, чтобы он не покидал государства. При этом простые люди кричали, чтобы государь вернулся на царство оборонять их от волков и хищных людей, а за государских изменников и лиходеев они не стоят и сами их истребят. Духовенство и бояре явились в Александровскую слободу и объявили Ивану общее решение, общую мольбу: пусть правит, как ему угодно, только бы принял снова в руки правление. Иван челобитье их принял с тем, что ему на всех изменников и ослушников опалы класть, именье их брать в казну и утвердить себе на своем государстве опричнину. Назначены были города и волости, с которых доходы шли на государев обиход, из этих же доходов шло жалование боярам, дворянам и всяким дворовым людям, которые будут в опричнине. Иван объявил о желании собрать князей, дворян и детей боярских, дворовых и городовых 1000 человек и раздать им поместья в тех городах, которые взяты в опричнину, а вотчинников и помещиков, которым не быть в опричнине, из этих городов надлежало вывести и дать им земли в других городах.

    Так началось тяжкое и лихое для всей России время, которое вошло в нашу историю под именем опричнины. Царь обосновался в Александровской слободе, во дворце, обнесенном валом и рвом. Никто не смел ни выехать, ни въехать без ведома Ивана: для этого в трех верстах от слободы стояла воинская стража. Иван жил тут в окружении своих любимцев. Любимцы набирали в опричнину дворян и детей боярских, и вместо 1000 человек вскоре появилось их до 6000. Им раздавались поместья и вотчины, которые отнимались у прежних владельцев, долженствующих терпеть разорение и переселяться со своих пепелищ. У них отнимали не только земли, но даже дома и все движимое имущество; случалось, что их в зимнее время высылали пешком на пустые земли. Таких несчастных было более 12 тысяч семейств; многие погибали по дороге. Новые землевладельцы, опираясь на особую милость царя, дозволяли себе всякие наглости и произвол над крестьянами, жившими на их земле, и вскоре привели их в такое нищенское положение, что казалось, будто неприятель посетил эти края. Опричники давали царю особую присягу, которой обязывались не только доносить обо всем, что они услышат дурного о царе, но не иметь никакого дружеского сообщения, не есть и не пить с земскими людьми. Им даже вменялось в долг насиловать, предавать смерти земских людей и грабить их дома. Современники-иноземцы пишут, что символом опричников было изображение собачьей головы и метла в знак того, что они кусаются, как собаки, оберегая царское здравие, и выметают всех лиходеев.

    Иван завел у себя в Александровской слободе подобие монастыря, отобрал 300 опричников, надел на них черные рясы сверх вышитых золотом кафтанов, на головы — тафьи или шапочки; сам себя называл игуменом, Вяземского назначил келарем, Малюту Скуратова — пономарем, сам сочинил для братии монашеский устав и сам лично с сыновьями ходил звонить на колокольню. В двенадцать часов ночи все должны были вставать и идти к продолжительной полуночнице. В четыре часа утра ежедневно по царскому звону вся братия собиралась к заутрене к богослужению. Оно длилось до семи часов утра. Сам Грозный так усердно клал поклоны, что у него на лбу образовались шишки. В восемь часов шли к обедне. Вся братия обедала в трапезной. Иван, как игумен, не садился с ними за стол, но читал пред всеми житие святого, а обедал уже после один. Все наедались и напивались досыта. Нередко после обеда Иван ездил пытать и мучить опальных. Современники говорят, что он постоянно дико смеялся, глядя на мучения своих жертв В назначенное время отправлялась вечерня, затем братия собиралась на вечернюю трапезу, отправлялось повечерие, и царь ложился в постель. Итальянец Гваньини передает мрачные слухи, ходившие о разврате царя: говорили, что опричники похищали для него девиц и замужних женщин, и муж должен был еще радоваться, если жену возвращали живой. Рассказывали, что отняв у одного дьяка жену и узнав, что тот воспринял это как обиду, Грозный приказал повесить изнасилованную над порогом его дома. У другого дьяка жена была повешена над его столом.

    Летом 1569 г. явился к царю какой-то Петр, родом волынец, и донес, что новгородцы хотят предаться польскому королю, что у них уже написана и грамота об этом и положена в Софийском соборе за образом Богоматери.

    Иван отправил в Новгород вместе с волынцем доверенного человека, который действительно отыскал грамоту за образом и привез к царю. Подписи — архиепископа Пимена и других лучших горожан — оказались верными. Говорят, что этот Петр, бродяга, наказанный новгородцами, из желания отомстить им сам сочинил грамоту и необыкновенно искусно подделал подпись архиепископа и других горожан. В Новгороде со страхом ждали кары, все знали, как страшен царь в гневе, но то, что случилось, превзошло все ожидания.

    Еще до прибытия Ивана в Новгород приехал его передовой полк. По царскому повелению город тотчас окружили со всех сторон, чтоб никто не мог убежать из него. 6 января, в пятницу, вечером Грозный приехал в Городище с остальным войском и с 1500 московских стрельцов На другой день дано было повеление перебить дубинами до смерти всех игуменов и монахов, которые стояли на правеже, и развести тела их на кладбище, каждого в свой монастырь. 8 января, в воскресенье, царь дал знать, что приедет к Святой Софии к обедне. Отслужив обедню, Грозный со всеми своими людьми пошел в столовую палату, но едва уселся за стол и отведал пищи, как вдруг завопил. Это был условный знак. Опричники схватили архиепископа Пимена и'бросились грабить его владычную казну. Дворецкий Салтыков и царский духовник Евстафий с царскими боярами овладели ризницей церкви Святой Софии, а отсюда отправились по всем монастырям и церквам забирать в пользу царя церковную казну и утварь.

    Сам Иван поехал на Городище и начал там суд над теми новгородцами, которые до его прибытия были взяты под стражу. Это были владычные бояре, новгородские дети боярские, выборные городские и приказные люди и знатнейшие торговцы. С ними вместе привезли их жен и детей. Собрав всю эту толпу перед собою, Иван приказал своим детям боярским раздевать их и терзать «неисповедимыми», как говорит современник, муками, между прочим, поджигать их каким-то изобретенным им составом, который у него назывался «пожар». Потом он велел измученных, опаленных привязывать сзади к саням, шибко вести за собою в Новгород, волоча по замерзшей земле, и метать в Волхов с моста. За ним везли их жен и детей; женщинам связывали назад руки с ногами, привязывали к ним младенцев и в таком виде бросали в Волхов; по реке ездили царские слуги с баграми и топорами и добивали тех, которые всплывали. Так делалось каждый день в продолжение пяти недель.

    Современники по-разному называли число истребленных жителей. В помяннике Ивана глухо записано о 1505 новгородцах. У Гваньини названо число 2770, кроме женщин и простого народа. Но в новгородской «повести» говорится, что царь топил в день по 1000 человек и в редкий по 500. Немцыопричники Таубе и Крузе доводят общее число жертв до 15 тысяч человек, Курбский называет еще большую цифру. Последствия погрома долго сказывались в Новгороде. Истребление хлебных запасов и домашнего скота произвело страшный голод и болезни не только в городе, но и в окрестностях его; доходило до того, что люди поедали друг друга и вырывали мертвых из могил.

    Все лето 1570 г. свозили умерших кучами к церкви Рождества в Поле и погребали вместе с телами утопленных и всплывших на поверхность. В Псковской летописи общее число погибших доводится до 60 тысяч По возвращении царя в Москву продолжился розыск по новгородскому делу. К следствию было привлечено множество людей, в том числе прежние любимцы царя. Схватили обоих Басмановых, отца и сына, думного дьяка Висковатого, казначея Фуникова, князя Серебряного, Плещеева, князя Ивана Воронцова и других, рангом помельче — всего около 300 человек, пытали их всех и приговорили к смерти. В день казни 25 июля Грозный простил 180 человек из них, остальных казнил мучительным образом. Гваньини говорит, что для каждого осужденного царь придумал свою особенную казнь. Например, Висковатого подвесили за ноги и рассекли на части как мясную тушу, Фуникова обливали попеременно то кипящей, то ледяной водой, от чего кожа сошла с него, как с угря. На другой день были утоплены жены казненных, многих из которых перед смертью изнасиловали. Про Басмановых говорили, что по царскому приказу Федор сам убил своего отца.

    Тем временем успех, сопутствовавший Ивану во внешних предприятиях, стал постепенно изменять ему Весна 1571 г. прошла в тревогах- ждали прихода крымцев. Земские воеводы с 50 тысячами войска стояли на Оке. Сам царь с войском опричников выступил в Серпухов. Но хан обошел все заставы и неожиданно явился за Окой со 120-тысячным войском Иван бежал из Серпухова в Александровскую слободу, оттуда в Ростов, бросив Москву на произвол судьбы 24 мая татары подошли к столице и зажгли предместья Сильный ветер быстро разнес огонь. В один день сгорел весь город за исключением Кремля Количество погибших жителей невозможно определить, но оно простиралось до нескольких сотен тысяч, так как в Москву сбежалось много народа из окрестностей. До 150 тысяч татары увели в полон Летом хан второй раз явился в русские пределы, но был отбит с большим уроном князем Михаилом Воротынским на берегу Лопасни. После этого страшного набега, напоминавшего худшие времена татарских нашествий, южным пределам стали уделять больше внимания; здесь образовали сторожевую и станичную службу из детей боярских, казаков и стрельцов, заложили городки Венев, Епифань, Чернь, Данков, Ряжск, Волхов, Орел, которые должны были сдерживать движение крымцев.

    Во время ханского похода Иван находился в Новгороде. Возвратившись, он, по свидетельству англичанина Флетчера, отменил слово опричнина, которое с этого времени больше не употреблялось. Земское стало называться государственным, опричники стали называться просто дворовыми, равно как и земли, области и города, приписанные ко двору. Исчезли ненавистные для всех символы опричнины и черные костюмы самих опричников. С этого года видно также некоторое ослабление террора, хотя до конца его было еще далеко.

    Ситуация на западном театре военных действий также становилась для России все более тяжелой. В апреле 1576 г. польским королем был избран князь Стефан Баторий. Получив корону, он обещал, что отнимет у России все земли, захваченные в последней войне. После нескольких лет затишья возобновилась активная война. Шведы напали на Нарву, а поляки явились в южной Ливонии и стали брать здесь один город за другим. В 1578 г. русские потерпели серьезное поражение под Венденом. В августе 1579 г. сам Баторий явился с наемным войском под Полоцк и после короткой осады взял его.

    Тогда же шведы захватили Карелию и Ижорскую землю. В сентябре 1580 г.

    Баторий взял Великие Луки, Велиж, Невель, Озерище, Заволосье, Торопец.

    Шведы отняли Везенберг.

    Иван встревожился не на шутку и отправил в Польшу послов с мирными предложениями. Баторий не согласился на мир В 1581 г. он приступил к Пскову Шведы в свою очередь взяли Нарву, Ям и Копорье. Ливонские города были отняты у русских почти все. На этом враги выдохлись. Многолетняя война, истощившая силы всех трех государств, должна была наконец закончиться. Начались мирные переговоры.

    Терпя неудачу во внешних делах. Грозный в ноябре 1581 г. испытал также сильное личное потрясение — смерть старшего сына Ивана. Виною всему была необузданная ярость самого царя. В ослеплении гнева Иван ударил царевича жезлом в голову, тот упал без чувств, обливаясь кровью. В ту же секунду царь опомнился, стать рвать на себе волосы и звать на помощь. Призвали медиков, но все было напрасно — царевич умер на пятый день и был погребен 19 ноября в Архангельском соборе. С тех пор в течение многих дней царь ужасно мучился, не спал ночи, метался как в горячке. Наконец, мало-помалу он стал успокаиваться, начал посылать богатые милости по монастырям. Возможно, в это время в нем пробудилось и некоторое сожаление о содеянном.

    По крайней мере, он усиленно припоминает всех убитых и замученных им и вписывает их имена в синодник. Три месяца спустя после убийства, в начале 1582 г. было заключено перемирие с Польшей. По его условию Грозный отказался от Ливонии, вернул Полоцк и Велиж, а Баторий согласился уступить взятые им псковские пригороды и отступить от самого Пскова, который ему так и не удалось захватить. В мае 1583 г. заключили перемирие со Швецией.

    Кроме Эстонии шведы удержали за собой русские города Ям и Копорье; Отчасти неудачи завоевательной политики на западе компенсировались успехами на востоке, на Урале и в Сибири, где в это время Ермак нанес тяжелое поражение Сибирскому ханству.

    Между тем в начале 1584 г. у царя открылась болезнь — какое-то внутреннее гниение. Здоровье его быстро разрушалось. Еще не старый человек, он выглядел дряхлым стариком. Ноги отказывались служить, тело покрылось зловонными язвами. Его носили в креслах. 17 марта он уселся играть в шахматы со своим последним любимцем князем Богданом Вольским, но, не успев начать игры, упал и умер.

    ПЕТР ПЕРВЫЙ

    Петр, сын царя Алексея Михайловича и Натальи Кирилловны Нарышкиной, родился 30 мая 1672 г.

    Когда ему еще не было четырех лет, в январе 1676 г., умер его отец, и Петра I воспитывала мать, царица Наталья.

    Бойкость, восприимчивость, живость и склонность к забавам, носившим военный характер, проявились в Петре с раннего детства. Любимыми игрушками его были потешные знамена, топоры, пистолеты и барабаны..

    Когда ему было десять лет, 27 апреля 1682 г., умер его старший брат царь Федор. За смертью его последовали известные бурные события: провозглашение Петра царем в обход старшего брата Ивана, интриги царевны Софьи, вызвавшие страшный стрелецкий мятеж в мае того же года, избиение бояр, потом установление двоевластия и провозглашение Софьи правительницей государства, наконец шумное раскольничье движение с буйными выходками старообрядцев. После этого царица-вдова Наталья Нарышкина должна была вместе с сыном уехать из Москвы и уединиться в Преображенском, любимом подмосковном селе царя Алексея Михайловича.

    С 1683 г., никем не руководимый, Петр начал здесь продолжительную игру, которую сам себе устроил и которая стала для него школой самообразования. Из спальников, дворовых конюхов, а потом сокольников и кречетников Петр образовал две потешные роты, которые вскоре пополнились охотниками из дворян и других чинов и составили два батальона. С этими потешными Петр поднял в Преображенском неугомонную возню, построил потешный двор, потешную съезжую избу для управления командой, потешную конюшню, забрал из Конюшенного приказа упряжь под свою артиллерию. Словом, игра обратилась в целое учреждение с особым штатом, бюджетом, с «потешной казной». По соседству с Преображенским находилась Немецкая слобода, населенная в основном военным людом. Из них Петр стал брать в свою армию офицеров. В начале 1690-х гг., когда потешные батальоны развернулись уже в два регулярных полка, поселенных в селах Преображенском и Семеновском, полковники, майоры, капитаны были почти все иноземцы и только сержанты — русские.

    Близкое знакомство с немцами и страсть к иноземным диковинкам привела Петра ко вторичной выучке, незнакомой прежним царевичам. Князь Долгоруков привел к царю голландца Тиммермана. Под его руководством Петр «гораздо с охотою» принялся учиться арифметике, геометрии, артиллерии и фортификации, овладел астролябией, изучил строение крепостей, научился вычислению траектории полета пушечного ядра. С этим же Тиммерманом, осматривая в селе Измайлове амбары деда Никиты Ивановича Романова, Петр нашел завалявшийся английский бот. По его настоянию другой голландец Христиан Брант починил бот, приделал мачту и паруса и в присутствии Петра лавировал на реке Яузе. Петр дивился такому искусству и сам несколько раз вместе с Брантом повторял опыт. Из-за тесноты берегов упражнения перенесли в Просяной пруд в селе Измайлово, но и там плаванье оказалось затруднительно. Тогда Петр узнал, что озеро под Переславлем (с XVI века Переславль) подходит для его целей. Петр отпросился у матери на богомолье к Троице, съездил в Переславль и осмотрел озеро, которое ему очень понравилось. По возвращении в Москву он упросил мать отпустить его снова на Переславль, чтобы там заводить суда. Царица не могла отказать горячо любимому сыну, хотя сильно была против таких затей из боязни за его жизнь. Петр, вместе-с Брантом, заложил верфь при устье реки Трубеж, впадающей в Переславское озеро, и так положил начало своему кораблестроению.

    Софья и ее сторонники старались представить эти потехи молодого царя сумасбродными дурачествами. Сама мать Наталья Кирилловна не видела в них ничего, кроме забавы пылкого юноши, и думала остепенить сына женитьбою: она нашла ему невесту, молодую и красивую девушку Евдокию Лопухину. Свадьба состоялась 27 января 1689 г. Петр не имел никакого сердечного влечения к своей супруге и женился лишь из угождения к матери. Вскоре после свадьбы, как только начали вскрываться реки, он ускакал в Переславль и там занялся постройкой судов. Летом, после настоятельных просьб матери, Петр с неудовольствием вернулся в Преображенское, а вскоре развернулись события, которые надолго отвлекли его от любимых затей.

    В ночь с 7 на 8 августа Петра разбудили перебежчики из Кремля, которые предупредили его, что царевна Софья собрала войска, чтобы напасть и убить его в Преображенском. Не думая даже проверять достоверность этих сведений, Петр соскочил с постели, бросился в конюшню, неодетым вскочил на лошадь и ускакал в соседний лес. Конюхи догнали его, принесли одежду.

    Затем подоспело несколько начальников и солдат. Как только Петр увидел себя окруженным достаточным эскортом, он, не дав знать матери, жене и Друзьям, помчался во весь опор к Троице. Около шести утра, разбитый телом и истомленный душой, он добрался до монастыря. Рассказывают, что, войдя в комнату, царь бросился на постель и, заливаясь слезами, рассказал о своей беде архимандриту и умолял его о защите.

    Архимандриту удалось успокоить Петра. В тот же день в Троицу подоспели Борис Голицын, Бутурлин и другие начальники Преображенского лагеря.

    Подошли Семеновский, Преображенский и стрелецкий Сухаревский полки.

    Между Москвой и Троицей завязались переговоры, продолжавшиеся более месяца. Тем временем стрелецкие слободы в Москве пустели, а прилив солдат и всех видов оружия в Троицу постоянно увеличивался. Даже у самых преданных к царевне обнаружились признаки упадка духа. Не сумев поднять стрельцов в августе, Софья должна была теперь уступать шаг за шагом настояниям своего брата. В конце концов ей пришлось отречься от власти и удалиться в Новодевичий монастырь.

    Получив власть, Петр не сразу взял управление в свои руки. Некоторое время продолжались еще его шумные потехи, буйные пиры и строительство кораблей. Наконец в 1695 г. усилия царя обратились действительно к важному предприятию: был объявлен поход на турецкую крепость в устье Дона — город Азов. Русских войск было всего 31 тысяча человек и командовали ими три генерала — Лефорт, Головин и Гордон. Взять Азов было нелегко, хотя в нем тогда кроме жителей было не более 8000 неприятельского гарнизона, но город был обведен крепким валом и рвом, а также двумя каменными стенами. Петр, в звании бомбардира, сам заряжал пушки и стрелял из них бомбами. 5 августа предприняли генеральный штурм крепости, но турки отбили его. В сентябре русские приготовились к новому штурму, а между тем начали вести подкопы, но делали это так неискусно, что, когда последовал взрыв, то побито было много своих. Возобновлены были опять попытки к штурму, которые окончились так же безрезультатно. Наконец, 27 сентября решено было оставить осаду.

    Первая неудача не повергла Петра в уныние, а напротив, только усилила в нем желание во что бы то ни стало овладеть Азовом и проложить себе путь к Черному морю. Прежде всего он видел, что необходимо построить на Дону гребной флот, во-первых, для удобного перевоза войска, во-вторых, для действий против турок с моря. Для устройства верфи Петр выбрал Воронеж.

    Зимою он отправился туда сам и в течение нескольких месяцев занимался постройкой судов. К весне было окончено 23 галеры, 2 корабля, 4 брандера и 1300 струг. Это несмотря на большие затруднения: работники бегали от работы, жестокая зимняя стужа мешала работам, происходили пожары. Распоряжаясь всей постройкой, царь то и дело сам брался за топор.

    С первых чисел апреля 1696 г. начали спускать суда на воду, а тем временем подходили собиравшиеся в Воронеж войска. 3 мая караван судов двинулся с войском по Дону. Всего войска было до 40 тысяч. По совету Гордона, около города был насыпан высокий земляной вал. Азов был осажден со всех сторон, а русская флотилия не давала возможности турецкому флоту помогать осажденным. 17 июля малороссийские и донские казаки пошли на штурм, но не смогли взять города. Однако турки, опасаясь возобновления штурма, на другой же день сдались — с условием выйти из города с ручным оружием и со своими семействами. Таким образом, весь Дон до самого устья перешел под контроль России.

    В марте 1697 г. в Европу отправилось посольство для поиска союзников в войне с Турцией. Великими послами были назначены Лефорт, Головин и Возницын. При послах состояло около сотни волонтеров и дворян, отправленных для изучения корабельного искусства. Сам царь был записан в свиту посольства под именем Петра Михайлова. В Кенигсберге он усердно занимался артиллерийским делом у инженерного подполковника Штернфельда и привел его в изумление своей понятливостью. Затем Петр поспешил в Голландию, страну кораблей и военного мастерства. 7 августа он приехал в Саардам, вырядившись в одежду голландского плотника — в красной фризовой куртке, в белых парусиновых штанах и лакированной шляпе. Там нашел он знакомого кузнеца, работавшего полгода в Москве, и стал жить в его доме, упросив хозяина никому не говорить, кто он такой. Вскоре Петр нанялся на верфь и работал с неделю плотником. Вместе с другими работниками он ходил в трактир пить пиво, а в свободное время посещал разные заводы и мельницы, которых было много в окрестностях. Вскоре инкогнито царя оказалось раскрыто, толпы любопытных стали ходить за ним по пятам, и Петр должен был уехать. 15 августа он приехал в Амстердам и прожил здесь около четырех месяцев. При посредничестве бургомистра Витсена, который был некогда в России, Петр определился простым рабочим на ост-индийскую верфь и с чрезвычайным увлечением занялся постройкой специально для него заложенного фрегата, заставляя и своих русских волонтеров работать вместе с собою. Проработав до конца года, Петр узнал, «что надобно доброму плотнику знать», но, недовольный слабостью голландских мастеров в теории кораблестроения, в январе 1698 г. отправился в Англию для изучения корабельной архитектуры.

    Принятый в Лондоне очень радушно королем и осмотрев наскоро столичные достопримечательности, Петр поспешил к своему любимому делу, поселился в городке Дептфорде на королевской верфи и принялся за работу под руководством мастера Эвелина. Он прилежно изучал теорию кораблестроения, занимался математикой, ездил в Вулич осматривать литейный завод и арсенал, обозревал госпитали, монетный двор, посещал парламент, побывал в Оксфордском университете, заглядывал в разные мастерские, но потом возвращался опять к своему любимому кораблестроению. 18 апреля Петр простился с королем и отплыл на подаренной Вильгельмом яхте в Голландию, но, не задерживаясь здесь, поехал прямо в Австрию. 16 июня посольство торжественно въехало в Вену. Австрийцы были традиционными врагами турок, и Петр сильно рассчитывал на союз с ними. Но, увы, — склонить императора Леопольда к войне с Турцией Петру не удалось. Та же неудача постигла посольство еще раньше в Голландии и Англии. Европейские державы были глухи к призывам России, поскольку стремились развязать себе руки для назревавшей войны с Францией за испанское наследство.

    Оставался последний потенциальный союзник — Венецианская республика, куда Петр собирался ехать из Вены. Но тут пришло к нему известие о бунте стрельцов в пользу царевны Софьи. 19 июля царь отправился в Россию.

    Он был сильно встревожен. По дороге пришло сообщение, что бунт усмирен воеводой Шейном. Петр поехал медленнее, осмотрел величковские соляные копи и в местечке Раве встретил нового польского короля Августа II. Встреча продолжалась три дня, и Петр был полностью очарован Августом. По возвращении в Россию он щеголял в кафтане, подаренном Августом, и с его шпагой и не находил слов для восхваления своего несравненного друга. За пирами и веселыми забавами венценосцы договорились о дружбе и взаимной помощи.

    Петр обещал королю помощь против внутренних врагов, а взамен просил помощи против шведов. 25 августа 1698 г. Петр возвратился в Москву. Сразу же разнесся слух, что царь гневается: во дворец он не поехал, с женой не виделся, вечер провел у Лефорта, а ночевать отправился в Преображенское. Утром 26 августа толпа всякого звания людей наполнила Преображенский дворец. Тут, разговаривая с вельможами, царь собственноручно обрезал всем им бороды, начиная с Шеина и Ромодановского. Когда слух об этом пошел по Москве, служилые люди, бояре и дворяне сами стали бриться. Пришедшие с бородами на празднование Нового года 1 сентября попали уже в руки шута. Всем близким ко двору людям ведено было одеться в европейские кафтаны С половины сентября стали привозить в Москву стрельцов, оставшихся в живых после первого шеиновского розыска. С 17 сентября начались пытки отличавшиеся неслыханной жестокостью. Петр не только присутствовал на допросах, но, кажется, и сам пытал несчастных. В разгар следствия 23 сентября царь отправил свою жену Евдокию в суздальский Покровский монастырь и велел ее там постричь. (Ее место заняла через несколько лет любовница царя Марта Скавронская, будущая Екатерина I.) 30 сентября были казнены первые 200 стрельцов. Пятерым из них Петр собственноручно отрубил головы. Казни продолжались и дальше. 17 октября царь велел своим приближенным собственноручно рубить головы стрельцам, а сам смотрел на это зрелище, сидя на лошади, и сердился, что некоторые бояре принимались за дело трепетными руками. Около 200 стрельцов было повешено вокруг Новодевичьего монастыря и трупы их не убирали в течение пяти месяцев.

    Одновременно начались внутренние преобразования в управлении, ломка старого и введение новых порядков на европейский лад: Петр вырос, возмужал и взял в свои руки управление государством. К этому времени вполне определились его характер и привычки, которым он потом следовал до конца жизни. Петр был великан двух с небольшим метров росту, на целую голову выше любой толпы, среди которой ему приходилось когда-либо стоять. От природы он был силач. Постоянное обращение с топором и молотком еще более развило его мускульную силу и сноровку Он мог не только свернуть в трубку серебряную тарелку, но и перерезать ножом кусок сукна на лету. В детстве он был живым и красивым мальчиком. Впоследствии это впечатление портилось следами сильного нервного расстройства, причиной которого считали детский испуг во время событий 1682 г., а также слишком часто повторяющиеся кутежи, надломившие здоровье еще неокрепшего организма. Очень рано, уже на двадцатом году, у него стала трястись голова, а по лицу то и дело проходили безобразные судороги. Непривычка следить за собой и сдерживать себя сообщала его большим блуждающим глазам резкое, иногда даже дикое выражение, вызывавшее невольную дрожь в слабонервном человеке Многолетнее безустанное движение развило в Петре подвижность, потребность в постоянной перемене мест, в быстрой смене впечатлений. Он был обычным и веселым гостем на домашних праздниках вельмож, купцов, мастеров, много и недурно танцевал. Если Петр не спал, не ехал, не пировал или не осматривал чего-нибудь, он непременно что-нибудь строил. Руки его были вечно в работе, и с них не сходили мозоли. За ручной труд он брался при всяком представившемся к тому случае. Охота к ремеслу развила в нем быструю сметливость и сноровку: зорко вглядевшись в незнакомую работу, он мигом усваивал ее. С летами он приобрел необъятную массу технических познаний. Чуть ли не везде, где он бывал, оставались вещицы его собственного изготовления: шлюпки, стулья, посуда, табакерки и тому подобное. Но выше всего ставил он мастерство корабельное. Никакое государственное дело не могло удержать его, когда представлялся случай поработать топором на верфи.

    И он достиг большого искусства в этом деле, современники считали его лучшим корабельным мастером в России. Он был не только зорким наблюдателем и опытным руководителем при постройке корабля: он сам мог сработать корабль с основания до всех технических мелочей его отделки. Морской воздух нужен был ему, как вода рыбе. Этому воздуху вместе с постоянной физической деятельностью он сам приписывал целебное действие на свое здоровье. Отсюда же, вероятно, происходил и его несокрушимый, истинно матросский аппетит. Современники говорят, что он мог есть всегда и везде; когда бы ни приехал он в гости, до или после обеда, он сейчас готов был сесть за стол.

    Вставая рано, часу в пятом, он обедал в 11–12 часов и по окончании последнего блюда уходил соснуть. Даже на пиру в гостях он не отказывал себе в этом сне и, освеженный им, возвращался к собутыльникам, снова готовый есть и пить.

    Любитель живого и невзыскательного времяпровождения, Петр был заклятым врагом всякого церемониала. Он всегда конфузился и терялся среди торжественной обстановки, тяжело дышал, краснел и обливался потом. Будничную жизнь свою он старался устроить возможно проще и дешевле. Монарха, которого в Европе считали одним из самых могущественных и богатых, часто видали в стоптанных башмаках и чулках, заштопанных его собственной женой или дочерьми. Дома, встав с постели, он принимал в простом стареньком халате из китайской нанки, выезжал или выходил в незатейливом кафтане из толстого сукна, который не любил часто менять. Ездил он обыкновенно на одноколке или на плохой паре и в таком кабриолете, в каком, по замечанию иноземца-очевидца, не всякий московский купец решился бы выехать.

    Петр покончил с натянутой пышностью прежней придворной жизни московских царей. Во всей Европе разве только двор прусского короля-скряги Фридриха-Вильгельма I мог поспорить в простоте с русским. При Петре не видно во дворце ни камергеров, ни камер-юнкеров, ни дорогой посуды. Обычная прислуга царя состояла из 10–12 молодых дворян, называвшихся денщиками. Возвратившись из заграничного путешествия, он перевел в разряд государственных почти все пахотные земли, числившиеся за его отцом, и сохранил за собой только скромное наследие Романовых: восемьсот душ в Новгородской губернии. К доходам своего имения он прибавлял лишь обычное жалование, соответствовавшее чинам, постепенно им проходимым в армии или флоте.

    В сентябре 1699 г. в Москву приехал польский посол Карловиц и предложил Петру от имени Польши и Дании военный союз против Швеции. В ноябре договор был заключен. Однако в ожидании мира с Турцией Петр не вступал в уже начавшуюся войну. 18 августа 1700 г. получено было известие о заключении 30-летнего перемирия. На другой же день Петр объявил войну Швеции. 22 августа русские войска выступили в поход на Нарву, а уже 23 сентября приступили к ее осаде. Всего войска было до 35 тысяч, сам Петр под именем капитана бомбардирской роты Петра Михайлова шел с Преображенским полком. Командование сначала было поручено фельдмаршалу Головину, а затем герцогу фон-Круи, приехавшему к Петру на службу по рекомендации короля Августа. 20 октября открыли огонь по городу из всех русских батарей. Надеялись, что Нарва долго не продержится. Вскоре, однако, пришло известие, что шведский король Карл XII высадился в Пернау с большим войском. После военного совета русские укрепили лагерь Стрельба по городу продолжалась, пока наконец недостаток в ядрах, бомбах и порохе не заставил прекратить огонь. 17 ноября боярин Борис Петрович Шереметьев, посланный к Веденбергу, отступил к Нарве с известием о приближении неприятеля. В ту же ночь Петр оставил лагерь и вместе с Головиным уехал в Новгород. Здесь к нему пришло известие о полном поражении русской армии под Нарвой. Ожидая скорого вторжения шведов в Россию, Петр велел наскоро делать укрепления вокруг Новгорода, Пскова и Печорского монастыря, высылать на работу не только солдат и жителей мужского пола, но даже женщин, священников и причетников, так что некоторое время в церквах (кроме соборов) не было богослужения. Князю Борису Голицыну поручено было к весне набрать новые полки, а дьяку Виниусу — создать новую артиллерию. У церквей и монастырей ведено было отбирать колокола и переливать их в пушки. К ноябрю следующего года Виниус докладывал уже об изготовлении 300 новых орудий.

    Потребность в солдатах привела к самым крайним средствам привлечения народа на военную службу. Ведено было для пополнения убыли в полках сгонять и записывать в солдаты кабальных, брать в армию дворовых людей, клирошан и монашеских детей, ямщиков и даже воров, содержащихся под судом. Эти опустошительные рекрутские наборы продолжались потом чуть ли не ежегодно до конца петровского царствования При наборе рекрут происходили страшные злоупотребления: несчастных отрывали от семей, приводили в города скованными и держали долгое время по тюрьмам и острогам, изнуряя теснотой и скверной пищей, не давали им одежды и обуви и гнали пешком, не обращая внимания ни на дальность пути, ни на плохие дороги. Болезни косили людей, как траву, так что лишь небольшая часть призванных добиралась до своих полков. Понятно, что народ всеми способами убегал от службы, и царь издавал один за другим строгие указы для преследования беглых. За побег угрожали смертною казнью, но дезертиров было так много, что не было возможности всех казнить, и было принято за правило из трех пойманных одного повесить, а двух бить кнутом и ссылать на каторгу.

    Карл XII, однако, не пошел в Россию, а повернул свои войска против Польши. Сохранение союза с польским королем было большой удачей для Петра. Карл увяз в Польше на многие годы. Тем временем Россия, благодаря энергичным мерам, быстро восстановила свои силы после нарвского поражения.

    В начале марта Петр возвратился в Москву и выслал в Лифляндию 19 полков для соединения с польским войском. В Ливонию двинулся Шереметьев, в Ингрию — Апраксин. Они с успехом стали побивать небольшие шведские отряды и разорять страну. Сам Петр 26 сентября подступил к стоявшему у истоков Невы древнерусскому Орешку, который шведы переименовали в Нотебург. То была маленькая крепость, обнесенная высокими каменными стенами. Шведского гарнизона в ней было не более 450 человек, но зато около полутораста орудий. У осаждавших было 10 тысяч человек 1 октября Петр с 1000 гвардии на судах переправился на остров. Шведы, дав залп, оставили шанец, который без потерь был занят русскими. Прежде бомбардирования осажденной крепости Петр предложил коменданту сдаться на честных условиях. Комендант просил четыре дня срока и дозволения дать знать о том нарвскому обер-коменданту. Вместо ответа загремела русская артиллерия и в город полетели бомбы. В ответ из крепости целый день стреляли по батарее Петра. Наконец, Нотебург, после отчаянного сопротивления приведенный в крайность (в стене сделаны были три пролома и русские были почти уже на стенах), сдался 11 октября. Петр позволил всему гарнизону выйти с воинскими почестями и со всем имуществом. Крепость переименована была в Шлиссельбург (то есть ключ-город ко всей Лифляндии). Петр писал Виниусу: «Правда, что зело жесток сей орех был, однако ж, слава Богу, счастливо разгрызен».

    В апреле 1703 г. русское войско под командованием Шереметьева выступило из Шлиссельбурга вниз по правому берегу Невы. Войско шло лесами и 25 апреля вышло к небольшому городку Ниеншанцу, сторожившему устье Невы. Против земляной крепости за Охтою находился посад из 400 деревянных домиков. Петр на лодке ездил осматривать невское устье. Вечером 30 апреля началось бомбардире вание, а утром 1 мая Ниеншанц сдался. 16 мая на острове Янни-Саари (переименованном Петром в Люст-Эиланд — Веселый остров) был заложен город Санкт-Петербург. Первою постройкою его была деревянная крепость с шестью бастионами. В крепости поставили деревянную церковь во имя Петра и Павла, а близ нее, на месте, где стояла рыбачья хижина, деревянный домик для Петра о двух покоях с сенями и кухнею, с холстинными выбеленными обоями, с простой мебелью и кроватью. Определено было место для гостиного двора, пристани, государева дворца, сада и домов знатных вельмож. Строительство этого города, которому суждено было вскоре стать новой столицей России, послужидо поводом к такому отягощению народа, с каким едва ли могли сравниться все другие меры Со всей страны ежегодно сгонялись на болотистые берега Невы десятки тысяч работников, которые умирали здесь без числа от голода и болезней. Рабочая повинность была, по замечанию современников, бездонной бездной, в которой погибло бесчисленное количество народа. Один Петербург и Кронштадт стоили нескольких сотен тысяч человек. На их место вели новых, так что вопреки всему город вырастал со сказочной быстротой. Людям разного звания под угрозой огромных штрафов и отнятия имения было приказано переселяться в Петербург и строить здесь дома.

    Война тем временем продолжалась. В марте 1704 г. Петр велел Шереметьеву осадить Дерпт, а Огильви приступить к Нарве. Некоторое время Петр наблюдал за осадными работами под Нарвой, а 2 июля, потеряв терпение изза медлительности Шереметьева, сам приехал под Дерпт и нашел, что осада велась из рук вон плохо. Учинив всем строгий разнос, Петр велел переместить батареи на новое место. 12 июля, в присутствии государя, солдаты прорубили палисад, взяли равелин и пять пушек и, обратя их к городу, разбили ворота.

    После десяти часов упорного боя они ворвались в город. 13 июля комендант затрубил к сдаче и был отпущен без знамен и пушек (офицерам Петр велел возвратить шпаги). Царь торжественно въехал в Дерпт и подтвердил его привилегии.

    Отпраздновав победу, Петр Чудским озером возвратился под Нарву. К этому времени из Петербурга подвезена уже была осадная артиллерия, и на воинском совете Петр предложил сделать пролом с Ивангородской стороны в бастионе, именуемом Виктория. В тот же час были построены батареи, и 30 июля началась канонада. За девять дней в бастионе был сделан широкий пролом.

    Из 70 пушек у шведов осталась всего одна. В этой крайности Петр предложил коменданту Горну сдаться, но тот прислал гордый и обидный отказ. Петр велел прочесть его перед войском. Озлобленные солдаты требовали, чтоб их вели на приступ. Военный совет определил приступу быть. 9 августа начался штурм. Шведы открыли огонь, осыпали русских бревнами, бочками и камнями. Но те, не смущаясь этим, в три четверти часа со всех сторон взошли на стены и погнали шведов до самого Старого города, куда Горн скрылся вместе с остатками гарнизона. Он запер ворота и в знак сдачи повелел ударить в барабаны. Однако солдаты резали на улицах всех, кто им попадался, не слушая начальников. Петр кинулся между ними с обнаженной шпагой и заколол двух ослушников. Потом, сев на коня, обскакал нарвские улицы, грозно повелевая прекратить убийства и грабежи, расставил повсюду караулы и прибыл к ратуше, наполненной трепещущими гражданами. Между ними Петр увидел и Горна, в жару своем он дал ему пощечину и сказал гневно: «Не ты ли всему виной?» Потом, показывая шпагу, обагренную кровью, добавил: «Смотри — эта кровь не шведская, а русская. Я своих заколол, чтобы удержать бешенство, до которого ты довел моих солдат своим упрямством».

    В последующие годы война велась не так интенсивно. Карл сумел наконец победить Августа и заставил его отречься от престола. Из Польши военные действия переместились в Белоруссию, а потом на Украину. В июле 1708 г. Карл занял Могилев и засел здесь надолго: он дожидался прихода генерала Левенгаупта из Лифляндии с 16 000 войска, артиллерией и провиантом; дожидался еще вестей об обещанном ему гетманом Мазепой восстании в Малороссии против царя. Вследствие скудости продовольствия шведы очень страдали от голода. Положение мог бы исправить Левенгаупт с его транспортом, но тот продвигался чрезвычайно медленно. В начале августа, так и не дождавшись его, Карл выступил из Могилева и направился на юго-восток. Поход был очень тяжел для голодного войска по опустошенной стране. Солдаты сами должны были снимать с поля колосья и молоть их между камнями. Из-за непрерывных дождей всюду была распутица и грязь.

    Петр не преследовал его и обратил все силы на Левенгаупта. 27 сентября он настиг шведов недалеко от Пропойска у деревни Лесной. Упорный бой продолжался пять часов. Наконец русские ударили в штыки, овладели всей артиллерией и почти всем обозом. Ночь и вьюга спасли остатки шведского войска. Бегущие шведы вплавь переправились через Сож, бросив те телеги, которые еще оставались у них. Левенгаупту, впрочем, удалось собрать еще около 6 тысяч человек, с которыми он прибыл в лагерь Карла. Однако шведский король лишился провианта, на который так рассчитывал.

    Весной 1709 г. Петр ездил в Азов. Здесь к нему пришло известие, что Полтава осаждена, что Карл несколько раз приступал к городу и держит его в сильной блокаде. 27 мая Петр выехал из Азова через степь на Харьков. 4 июня он был уже при армии. С этого момента заговорили о генеральном сражении. 20 июня русская армия переправилась через Ворсклу, расположилась лагерем и стала укреплять его шанцами. Петр оттягивал начало сражения, дожидаясь прибытия 20 тысяч калмыков, но Карл, узнав об этом, приказал двинуть войско в битву. Рано утром 27 июня еще до восхода солнца шведы пошли в атаку с намерением опрокинуть русскую конницу, стоявшую перед лагерем. Для этого им пришлось пройти сквозь редуты под сильным огнем русской артиллерии. Русская конница отошла, и шведы угодили под еще более убийственный огонь из лагеря. Господство русской артиллерии было подавляющим. Левенгаупт должен был прекратить преследование и отступил в лес.

    Воспользовавшись затишьем, Шереметьев вывел пехоту из лагеря и построил ее в две линии против шведов. На флангах поставлена была кавалерия.

    Петр объехал с генералами всю армию, ободряя солдат и офицеров. «Вы сражаетесь не за Петра, а за государство Петру порученное, — говорил он, — а о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога, только бы жила Россия, слава, честь и благосостояние ее!» В 9 часов битва возобновилась. Армии сошлись вплотную, и начался рукопашный бой. Петр распоряжался в самой гуще, не избегая опасности: одна пуля прострелила ему шляпу, другая попала в седло, а третья повредила крест, висевший у него на груди. Через два часа шведы дрогнули по всему фронту. Карла с больной ногой возили между солдатскими рядами, как вдруг пушечное ядро ударило в коляску, и король очутился на земле. Солдаты, находившиеся вблизи, подумали, что Карл убит, и ужас овладел полками.

    Карл велел поднять себя и посадить на перекрещенные пики; тут увидел он всеобщее замешательство своих и закричал в отчаянии: «Шведы! Шведы!» Но шведы бежали и не слыхали голоса своего короля. На поле боя осталось до 9000 убитых. Оставшаяся половина шведской армии (до 16 тысяч) отступила сначала в лагерь, а потом поспешно стала отходить к Днепру. Переправляться через него было не на чем. Запорожцы едва успели перевезти на лодках Карла и Мазепу, как 30 июня явился Меншиков. Левенгаупт и с ним 16 тысяч солдат сложили оружие. Победа была полной — одна из лучших армий того времени, девять лет наводившая ужас на всю Восточную Европу, перестала существовать. В погоню за Карлом Петр отправил два драгунских полка, но король успел бежать в турецкие владения.

    Победа под Полтавой привела к перелому во всей войне. После этого шведы уже не могли удержаться ни в Прибалтике, ни в Финляндии. 12 июня 1710 г. Апраксин взял Выборг. 4 июля Шереметьев захватил Ригу, а 14 августа капитулировал Пернов. Вслед за тем русские переправились на остров Эзель и овладели Аренсбургом. 8 сентября Брюс вынудил к сдаче Кексгольм (древнерусскую Карелу), и таким образом завоевание Карелии было завершено. Наконец, 29 сентября пал Ревель. Лифляндия и Эстляндия очищены были от шведов и перешли под власть России.

    В 1711 г. Петр имел неудачное столкновение с Турцией и принужден был возвратить ей Азов и Запорожье Но зато в 1713 г. русские овладели всей-, Финляндией. В 1714 г. состоялось морское сражение у мыса Гангут, в котором шведы опять потерпели поражение.

    Среди этих событий разыгралась трагедия в собственном семействе Петра.

    Известно, что царь перенес нелюбовь свою к Евдокии Лопухиной на ее сына царевича Алексея. Царевич, как видно, платил ему тем же. За внешней его покорностью скрывалось упрямое осуждение всех поступков и деяний отца.

    Петр это чувствовал и гневался еще сильнее. В конце концов взаимная ненависть привела к тягостному концу. В феврале 1717 г. пришло известие о побеге царевича Алексея, и Петр дал указания о его розыске. В начале марта он получил известие, что Алексей находится в Тироле Потребовали его выдачи, но австрийский император тайно переслал Алексея в Неаполь Переговоры продолжались целый год. Наконец 31 января 1718 г. царевич приехал в Москву. 3 февраля Петр велел собраться в Кремлевском дворце духовенству и светским вельможам. Сюда же привезли Алексея без шпаги. Отец обратился к нему с суровыми выговорами; тот бросился перед ним на колени, признал себя во всем виноватым и со слезами просил помилования. Петр обещал ему милость при двух условиях: если откажется от наследства и откроет всех людей, которые присоветовали ему бегство. Царевич на все согласился и тут же написал повинную. Потом царь вышел с сыном в другую комнату, где царевич открыл ему своих сообщников. После этого все отправились в Успенский собор, и царевич перед Евангелием отрекся от престола. На следующий день 4 февраля царевичу были предложены письменные пункты о сообщниках Алексей выдал всех своих друзей. Они были схвачены, привезены в Москву и подверглись в Преображенском приказе жестоким пыткам. Розыск, как и следовало, завершился казнями. Главного советчика Алексея — Александра Кикина колесовали. 18 марта Петр вместе с Алексеем оставил Москву и 24-го прибыл в Петербург. Дело царевича казалось конченным, но 20 апреля прибыла из-за границы его любовница Евфросиния. Ее, беременную, засадили в Петропавловскую крепость и подвергли строгому допросу. Испуганная Евфросиния показала, что царевич часто радовался болезням своего отца и недвусмысленно желал его смерти, став царем, он надеялся все вернуть к старым порядкам. «Буду жить зиму в Москве, а летом в Ярославле, — говорил он — Петербург будет постылым городом; я кораблей держать не стану и войны ни с кем вести не буду; буду довольствоваться старыми владениями».

    Когда царевичу предъявили показания Евфросинии, он стал отпираться.

    Петр приехал к нему на мызу, велел отвести его в сарай и там стегать кнутом.

    После этого царевич дал показания против себя. Но подозрительный Петр искал большего — он подозревал заговор. Царевича вновь подвергли пыткам, он признался, что готов был пристать к бунтовщикам, и оговорил множество государственных людей. 13 июня Петр приказал нарядить суд из духовных и светских лиц и объявил печатно, чтобы судьи вершили это дело «не похлебуя государю». «Не рассуждайте того, — писал Петр, — что тот суд надлежит вам учинить на сына вашего государя, но, не смотря на лицо, сделайте правду и не погубите душ своих и моей души, чтоб совести наши остались чисты в день страшного испытания и отечество наше безбедно». 14 июня царевич посажен был в Петропавловскую крепость, а 17-го потребован к допросу. Допросы, по обыкновению, сопровождались пытками. Алексей, как видно, оговорил себя по всем пунктам. 24-го был над ним суд, и все 120 членов суда подписали смертный приговор. 26 июня, уже после оглашения приговора, Петр приезжал в крепость и присутствовал на новых пытках сына. Неизвестно, каких еще показаний хотели от него добиться Через семь часов после отъезда отца царевич скончался. Царь отнесся к его кончине с подчеркнутым равнодушием. В тот же день Петр спускал 90-пушечный корабль и пировал с матросами. 27 июня были торжества по поводу очередной годовщины полтавской баталии. 29 пышно отмечались именины царя. Петр веселился и танцевал. В это время тело Алексея выставлено было в церкви Святой Троицы. 30 июня Алексея погребли в Петропавловском соборе рядом с гробом его покойной жены.

    В том же году Петр приступил к учреждению коллегий. Дело это задумывалось царем давно, но сильно замедлилось из-за недостатка в сведущих образованных людях, которые могли бы поставить дело государственного правления по-новому, на европейский манер. Всех коллегий поначалу считали 9 Каждая из них должна была иметь строго определенный круг обязанностей.

    Три считались «главными» или «государственными» (военная, морская, иностранных дел). Три ведали финансами (камер-коллегия ведала дох одами, штатсколлегия занималась расходами, ревизион-коллегия — контролем). Из остальных юстиц-коллегия должна была вести надзор за судами, коммерц-коллегия стала ведомством торговли, а берг- и мануфактур-коллегии должны были ведать горнозаводской и фабричной промышленностью.

    Внешние дела, впрочем, не давали Петру полностью сосредоточиться на реформах. В декабре 1718 г. пришло известие о смерти Карла XII. Он был убит картечью в траншее при осаде Фридрихсгаля в Норвегии. Мирные переговоры с его наследниками шли очень медленно. Но постепенно, терпя новые неудачи, шведы становились все сговорчивее. Они соглашались отдать Эстляндию и Лифляндию, но крепко стояли за возвращение Выборга Наконец, уступили и его. 3 сентября 1721 г. курьер доставил Петру в Выборг заключенный 30 августа мирный трактат. Согласно ему к России отходили Лифляндия, Эстляндия, Ингрия, часть Карелии с Выборгом, а Швеции возвращалась Финляндия. Тяжелейшая в истории России война, продолжавшаяся более двадцати лет, завершилась полной победой.

    Нетрудно представить, каким волнующим был для Петра этот день! Ему стоило большого труда сохранить тайну и не поделиться новостью с окружающими. Но все же царь выдержал искушение: лег спать, так никому ничего и не сказав Утром Петр отправился в Петербург и здесь под гром пушек с борта своей бригантины сообщил радостную весть «Мир заключен!» Торжества начались немедленно и продолжались до конца года 10 октября устроен был большой маскарад, не прекращавшийся затем целую неделю, причем Петр веселился как ребенок плясал на столах и пел песни 20 октября. Сенат решил поднести Петру титулы Отца Отечества, императора и Великого. Даже сильное наводнение в ноябре не прервало праздников, а в конце декабря император отправился праздновать победу в Москву. После заключения мира ничего уже не мешало внутренним преобразованиям. Важнейшим из них стало учреждение в 1721 г святейшего Синода. 24 января 1722 г была напечатана Табель о рангах. Все новоучрежденные должности были изданы по табели в три параллельных ряда военный, штатский и придворный, с разделением каждого на 14 рангов или классов. Этот очень важный в русской истории учредительный акт ставил бюрократическую иерархию заслуги и выслуги на место аристократической иерархии породы и родословной. В одной из статей, присоединенных к табели, с ударением было пояснено, что знатность рода сама по себе без службы ничего не значит и не создает человеку никакого положения людям знатной породы никакого ранга не дается, пока они государю и отечеству заслуг не покажут «и за оные характера (то есть «чести и чина», по тогдашнему словоистолкованию — К Р) не получат». Потомки русских и иностранцев, зачисленных по этой табели в первые восемь рангов, причислялись к «лучшему старшему дворянству хотя б они и низкой породы были». Таким образом, служба открывала теперь всем доступ к дворянству. 5 февраля издан был манифест о праве наследования, согласно которому правительствующий государь мог завещать престол по своему желанию кому угодно. В следующие годы много внимания уделено было первой в истории России подушной переписи населения и подготовке к персидскому походу, который состоялся в 1723 г. Война эта тоже была очень успешной для России и завершилась присоединением южных берегов Каспийского моря. Это было последнее крупное деяние царя-реформатора.

    В конце октября 1724 г Петр плавал осматривать учрежденный недавно Сестрорецкий литейный завод. Недалеко от устья Невы он увидел судно с солдатами и матросами, плывущее из Кронштадта и носимое во все стороны ветром и непогодой. На глазах Петра это судно село на мель. Он не удержался, велел плыть на помощь потерпевшим, бросился по пояс в воду и помогал вытаскивать корабль с мели, чтобы спасти находившихся на нем людей. Несколько человек, находившихся рядом с ним, были унесены водой. Сам Петр проработал целую ночь и успел спасти жизнь двадцати людям. Утром он почувствовал лихорадку и больной поплыл в Петербург. После этого здоровье его уже не поправлялось, но становилось со дня на день все хуже у него открылись признаки каменной болезни. Государственными делами Петр занимался вплоть до 16 января 1725 г. Но с этого дня болезнь его усилилась до такой степени, что император слег в постель и кричал от мучительных болей 22-го он исповедовался и причастился. Петр уже не имел силы кричать и только стонал, испуская мочу. 27 января он потребовал перо, бумагу, собираясь назначить наследника, и начертал несколько неясных слов, из которых сумели разобрать только два «отдайте все». Перо выпало из его рук. Петр велел позвать к себе цесаревну Анну, чтобы продиктовать ей. Она вошла, но Петр не мог уже ничего говорить. Присутствующие начали с ним прощаться. Он приветствовал всех тихим взором, а затем отослал от себя, оставшись только со священниками.

    28 января в 6 часов утра он умер.

    ИОСИФ СТАЛИН

    Будущий правитель Советского Союза и один из самых могущественных диктаторов в истории человечества родился в декабре 1878 г в небольшом грузинском городке Гори в семье бывшего крепостного, сапожника Виссариона Джугашвили Его детство и юность были очень бурными В 1888 г родители определили маленького Иосифа в местное духовное училище Он закончил его с отличием в 1894 г, после чего поступил в Тифлисскую православную духовную семинарию Около 1896 г Иосиф примкнул к тайно действовавшему в ней марксистскому кружку, а в 1898 г вступил в нелегальную организацию грузинских марксистов «Месамедаси» В том же году Джугашвили отчислили из семинарии за то, что он не явился на очередной экзамен Тогда он поступил на работу в физическую обсерваторию и с головой окунулся в революционную деятельность Джугашвили (или Коба, как он стал позже именовать себя, перейдя на нелегальное положение) был одним из главных организаторов знаменитой первомайской 1901 г демонстрации тифлисских рабочих В том же году он был избран в тифлисский комитет РСДРП и направлен на работу в Батум Здесь весной 1902 г он тоже организовал забастовку и массовое выступление рабочих Вскоре Коба был в первый раз арестован и после длительного пребывания в тюрьме в 1903 г выслан в Восточную Сибирь Еще находясь в тюрьме, он женился на сестре своего друга Екатерине Сванидзе (она умерла через пять лет от воспаления легких) До места своей ссылки (деревни Новая Да Иркутской губернии) он в этот раз так и не добрался, совершив побег по дороге из пересыльной тюрьмы В 1904 г он перебрался в Баку, а в следуюЩбм, в качестве делегата кавказского союза РСДРП, отправился на первую конференцию РСДРП в Финляндию и здесь впервые встретился с Лениным Вернувшись в 1906 г. в Россию, Коба активно взялся за организацию экспроприации и вскоре стал признанным руководителем большевистских боевиков в Закавказье. Этот период его практически уголовной деятельности до сих пор покрыт мраком тайны. Все, кто мог рассказать о нем, позже погибли. (Одним из первых в 1922 г. при таинственных обстоятельствах ушел из жизни знаменитый Камо — в то время ближайший соратник Кобы.) Однако есть свидетельства, что именно Джугашвили был организатором дерзкого нападения 13 июля 1907 г. в самом центре Тифлиса на казачий конвой, перевозивший 300 тысяч рублей казенных денег, и первым бросил в него бомбу. Он был также причастен к убийству военного губернатора Грузии генерала Грязнова. В марте 1908 г. Коба был арестован и выслан в город Сольвычегодск Вологодской губернии. Вскоре он бежал и в 1909 г. вновь возвратился в Баку, в 1910 г. опять был арестован и выслан в Вологду. В 1912 г., вскоре после Пражской конференции, Джугашвили по личному предложению Ленина был заочно избран в состав ЦК партии.

    Бежав в очередной раз из ссылки, он отправился за границу, встретился в Праге с Лениным, а потом отправился в Австрию и здесь написал одну из своих самых известных работ «Марксизм и национальный вопрос» (вышла отдельной брошюрой в 1914 г. с подписью Сталин) В феврале 1913 г., после недолгого пребывания в Кракове, Коба вернулся в Петербург, где был выдан провокатором Малиновским. На этот раз его выслали в Туруханский край, в Курейку, почти к самому Полярному кругу. Сталин провел там четыре года, быть может, самых трудных в своей жизни. Пережившие вместе с ним ссылку революционеры вспоминали о нем как о мрачном и нелюдимом человеке. По словам Свердлова, Сталин был «большой индивидуалист в обыденной жизни». По свидетельству другого ссыльного, Масленникова, он держался отчужденно от всех остальных и все время оставался «гордым, замкнутым в самом себе, в своих думах и планах».

    В марте 1917 г., уже после Февральской революции, Сталин вместе с Каменевым прибыл в Петроград. По праву старшинства они сейчас же взяли руководство столичным большевистским комитетом и газетой «Правда» в свои руки. Но уже 3 апреля из эмиграции приехал Ленин В мае Сталин был избран в состав бюро ЦК (этот руководящий партийный орган состоял тогда всего из четырех человек: Ленина, Каменева, Зиновьева; потом в него вошел еще Троцкий). После июльского кризиса, когда началась охота за Лениным, Сталин укрыл его у своих друзей Аллилуевых. Вместе со Свердловым он подготовил и провел в конце июля 1917 г. VI съезд РСДРП(б), на котором сделал основной доклад (Ленин скрывался тогда в Финляндии). В организации самого восстания он, правда, активного участия не принимал В созданном после Октябрьской революции Совете народных комиссаров Сталин занял пост наркома по делам национальностей В этом качестве он совместно с Лениным разработал знаменитый декрет «О праве наций на самоопределение», а затем именем нового правительства провозгласил независимость Финляндии. Начавшаяся Гражданская война отвлекла Сталина от прямых обязанностей В те трудные годы он неоднократно выполнял особые поручения Ленина на фронтах. Так, весной 1918 г. вместе со Шляпниковым Сталин был направлен на юг России для организации продразверстки. В Царицыне они застали полную неразбериху и хаос как в продовольственных, так и в военных делах. Сталин немедленно взял власть в свои руки и развернул бурную деятельность. Уже через несколько недель положение на транспорте значительно улучшилось, а в центр потекло зерно. Его мероприятия в военной сфере были не такими успешными. Сталин сместил командовавшего Северо-Кавказским военным округом Снесарева (бывшего генерала) и назначил на его место Климента Ворошилова. Во второй половине июля к Царицыну подступила Донская армия генерала Краснова Ошибки Ворошилова привели к нескольким поражениям красных. Казаки прорвались к самому городу и блокировали его со всех сторон. Однако жесткими методами Сталин восстановил дисциплину и город не сдал. Между прочим, он приказал расстрелять многих бывших офицеров — военспецов, назначенных военным наркомом Троцким. На этой почве, а также из-за того, что Сталин отказывался подчиняться назначенному Троцким Сытину (тоже бывшему царскому генералу), между двумя наркомами началась жестокая распря. Только в октябре Троцкий добился отзыва Сталина в Москву.

    В январе 1919 г. (после того как колчаковцы взяли Пермь) Сталин вместе с Дзержинским вновь был направлен на фронт, на этот раз в Вятку. Красные части были деморализованы поражениями — в них процветали пьянство и мародерство. Беспощадными расстрелами Сталин восстановил порядок и боеспособность. В мае с грозным мандатом «для принятия всех необходимых и экстренных мер» он был направлен в осажденный Юденичем Петроград для подавления готовившегося здесь контрреволюционного мятежа. С прибытием Сталина в Петрограде начались массовые обыски и беспощадные расстрелы «бывших». В июне Сталин подавил восстание, поднятое гарнизонами двух фортов — Красной Горки и Серой Лошади. Во второй половине 1919-го, когда развернула наступление армия Деникина, Сталин в качестве члена Реввоенсовета был определен на Западный, а потом — на Южный и Юго-Западный фронты. В начале 1920 г. под его руководством прошло неудачное наступление красных на Львов.

    Вернувшись в конце 1920 г. в Москву, Сталин перенес тяжелую операцию по удалению гнойного аппендицита, сопровождавшуюся широкой резекцией слепой кишки. Здоровье его было сильно подорвано трудной кочевой жизнью; врачи всерьез опасались, что он умрет прямо на операционном столе. В мае 1921 г. Ленин отправил его в длительный отпуск на Кавказ.

    Постепенный рост сталинского могущества начался после того, как в апреле 1922 г. на XI съезде он был избран на только что созданный пост Генерального секретаря партии (оставаясь при этом членом Политбюро и Оргбюро а также наркомом по делам национальностей) Должность эта первоначально мыслилась как чисто организационная. Секретариат был в партийной иерархии только третьим по значению органом после Политбюро и Оргбюро и создавался для решения текущих технических вопросов. Однако в сфере его Деятельности находился подбор партийных кадров Этот важный и поначалу "еприметный рычаг Сталин немедленно использовал в своих интересах, всюду продвигая своих сподвижников. В Оргбюро (этот орган занимался организационными вопросами) он выдвинул Молотова, а заведующим орготделом ЦК назначил Лазаря Кагановича. В ведении последнего находился аппарат инструкторов ЦК, проверявших работу низовых парторганизаций. Вскоре орготдел получил право назначать партийных руководителей на местах. Меньше чем за год Каганович проверил и утвердил с подачи Сталина сорока трех губернских секретарей, обеспечив генсеку контроль над партийной провинцией, а следовательно — и над всеми местными органами власти. Через этих секретарей Сталин в дальнейшем легко подбирал нужных людей в делегаты партийных съездов, на которых в те годы определялась политика страны, и всегда обеспечивал на них большинство своим сторонникам.

    Еще одно обстоятельство чрезвычайно усилило руководящую роль генсека-в мае того же года Ленин перенес первый инсульт и надолго отошел от реального правления. Вернувшись осенью 1922 г. к работе, вождь был неприятно поражен огромной властью, которая сосредоточилась к этому времени в руках Сталина. Вскоре между ними возникли и прямые разногласия по национальному вопросу в связи с образованием Советского Союза. Суть противоречий сводилась к тому, что Сталин предполагал формально независимые республики — Украину, Белоруссию и Закавказскую федерацию (объединявшую Грузию, Армению и Азербайджан) включить на правах автономий в состав России. Ленин в противовес ему выдвинул идею союза республик, наделенных одинаковыми правами вплоть до права выхода из состава Союза. После резкой критики Ленина, обвинившего Сталина в великорусском шовинизме, тот уступил и подготовил Декларацию об образовании Советского Союза в ленинской формулировке. Ленин этим не удовлетворился и всерьез готовился на XII съезде выступить с обвинениями против Сталина, чтобы сместить его с поста генсека. Однако он не успел ~ в декабре 1922 г. его постиг новый удар, навсегда отстранивший его от рычагов власти. Под предлогом предоставления необходимого покоя Сталин изолировал Ленина от всех дел. Тогда разыгрался первый раунд борьбы за власть, в котором главными противниками были Троцкий и Сталин.

    Лев Троцкий, в то время «человек № 2» в партийной иерархии, имел огромные заслуги перед партией и перед революцией и, несомненно, был как личность ярче и талантливее всех своих оппонентов. Однако пост, который он занимал — нарком обороны, — в мирное время не давал большого влияния.

    Добиться победы над Сталиным на партийном съезде он не мог, поскольку тот имел возможность заведомо обеспечить себе на нем большинство. Принятая на Х съезде резолюция о недопустимости фракционной борьбы внутри партии делала положение Троцкого очень затруднительным. Поэтому в 1923 г. он и его сторонники развернули ожесточенную дискуссию, протестуя против диктата Секретариата и требуя расширения партийной демократии. В октябре они отправили в ЦК свое «Заявление», в котором, в частности, писали: «Режим, установившийся в партии, совершенно нетерпим. Он убивает самодеятельность партии, подменяя партию, подобранным чиновничьим аппаратом».

    Причина разногласий была, впрочем, не только в этом. Один из важнейших вопросов в то время заключался в отношении к НЭПу. (Известно, что в 1921 г.

    Ленин был вынужден пойти на резкое изменение политического курса: вновь допустил в стране свободную торговлю и частное предпринимательство. Эта политика, в отличие от царившего в годы Гражданской войны «военного коммунизма», получила название новой экономической политики, или НЭПа.) Троцкий и его сторонники требовали покончить с НЭПом, усилить давление на зажиточных крестьян (кулаков) и новую буржуазию (нэпманов), твердили о том, что хозяйство должно быть подчинено плановому руководству, требовали «диктатуры промышленности», то есть мощной и немедленной индустриализации. Средства для нее должна была дать деревня. (По словам одного из лидеров «левых», Преображенского, пролетарское государство, как и капиталистическое, должно было для проведения индустриализации пройти через период «первоначального накопления». В этих целях следовало пойти «на эксплуатацию пролетариатом досоциалистических форм хозяйства». Крестьянство рассматривалось Преображенским и Троцким в качестве «внутренней колонии» — главного источника роста промышленности.) Однако проведенная в январе 1924 г. партийная конференция осудила Троцкого и оппозицию по всем пунктам, назвав ее «мелкобуржуазным уклоном».

    Смерть и похороны Ленина стали следующим шагом к диктатуре Сталина.

    Власть в стране фактически перешла к Политбюро, в состав которого в начале 1924 г. входили семь человек: Троцкий, Каменев, Зиновьев, Сталин, Бухарин, Рыков, Томский. Формально все они имели равное влияние на дела, но фактически, по названным выше причинам, власть Сталина, руководившего аппаратом партии, с самого начала была больше. К тому же Троцкий всегда оставался в меньшинстве, так как молодые члены Политбюро — Бухарин, Рыков и Томский, сохраняли нейтралитет, а Каменев и Зиновьев во всем поддерживали Сталина. Прошедший вскоре после смерти Ленина XIII съезд партии вновь избрал Сталина Генеральным секретарем. Троцкий не мог с этим смириться. Осенью 1924 г. он выпустил книгу «Уроки Октября», в которой описал свое видение Октябрьской революции и всюду неумеренно выпячивал свою роль, показывая, что у революции было всего два вождя: покойный Ленин и он, Троцкий. Каменев и Зиновьев, представленные в этой книге в самом неблаговидном виде, немедленно ринулись в бой. Их страстным речам и острым полемическим статьям Сталин в немалой степени был обязан своей, победой: на январском пленуме ЦК 1925 г. Троцкий был снят с поста наркома военных дел.

    Однако Каменев и Зиновьев торжествовали рано — победа не привела их к власти. Вместо того, чтобы разделить влияние со своими прежними союзниками, Сталин вдруг стал демонстрировать близость с Бухариным, главой направления, которое в партии называли «правым». Бухарин, в противовес Троцкому, был энергичным сторонником новой экономической политики и считал, что необходимо всемерно поддерживать свободную торговлю и сельскохозяйственное производство. По его инициативе в деревне был легализован наем батраков, облегчена аренда земли и сняты многие административные ограничения, принятые раньше против кулаков. Вследствие этого уже в 1926 г. валовая продукция сельского хозяйства почти на 20 % превысила уровень предвоенного, очень благополучного для России 1913 г. (Однако вследствие того, что революция уничтожила помещичьи латифундии и крупные кулацкие хозяйства, товарного зерна было получено в два раза меньше, чем в 1913 г.) В апреле 1925 г, Бухарин напечатал в «Правде» статью с лозунгом, обращенным к крестьянам: «Обогащайтесь!». Этот призыв ошарашил старых партийцев.

    Зиновьев и Каменев потребовали объяснений у Сталина, но тот загадочно молчал. Те обрушились с нападками на Бухарина, но вскоре поняли, что за всеми его действиями стоит Сталин. Бывшие союзники стали расходиться все дальше, а в декабре 1925 г. на XIV съезде произошел полный разрыв. Однако силы оказались неравными. Зиновьев, как глава Ленинградской парторганизации, мог контролировать выбор делегатов только в своей губернии. Между тем Сталин, как Генеральный секретарь, с успехом провел своих делегатов во всех остальных губерниях. В результате на съезде Зиновьев и Каменев остались в полном меньшинстве. Выступления их сторонников были встречены топотом и шиканьем других делегатов. Поражение имело для них чувствительные последствия: Зиновьев перестал быть главой Ленинградской парторганизации (его место занял лояльный Сталину Киров), а Каменев лишился поста заместителя председателя Совнаркома и был выведен из членов Политбюро в кандидаты. Сталин ввел в Политбюро своих ставленников Ворошилова, Молотова и Калинина и с этого времени имел твердое большинство во всех главных партийных органах.

    Власть над партией в условиях тогдашней советской действительности означала власть над государством. К тому же в 1925–1926 гг., очень кстати для Сталина, умерли глава ОГПУ Дзержинский и глава военного наркомата Фрунзе. На эти ключевые посты Сталин выдвинул своих людей: Менжинского и Ворошилова. Менжинский постоянно болел, поэтому все дела вел его заместитель Ягода, который был уже не просто сторонником, а преданным слугой Сталина. Противникам Сталина противостояла теперь не только партийная бюрократия, а организованная мощь государственных карательных органов. Однако, потеряв всякое чувство реальности, они не сразу почувствовали это.

    Весь 1926 г. Каменев и Зиновьев, объединившись со своим бывшим врагом Троцким, ожесточенно нападали на Сталина и Бухарина, но неизменно терпели поражение на каждом пленуме. В октябре Троцкий и Зиновьев были исключены из Политбюро. Выбитые из руководящих органов партии, троцкисты и зиновьевцы попытались начать нелегальную борьбу. В 1927 г., накануне десятой годовщины Октябрьского переворота, Троцкий был поставлен перед необходимостью создать подпольную типофафию, чтобы напечатать свою программу. Но советская политическая полиция работала намного лучше царской охранки. О каждом шаге оппозиционеров Сталину докладывали агенты ОГПУ. Троцкий тотчас же был разоблачен и потерял последних сторонников. 7 ноября оппозиционеры попытались организовать свои демонстрации в Москве и Ленинграде, но были разогнаны милицией и агентами ОГПУ. В декабре состоялся XV съезд, на котором Троцкий, Каменев, Зиновьев, Пятаков, Радек и многие другие — около семидесяти известных деятелей оппозиции — были исключены из партии. Так в юбилей Октября Сталин выгнал из партии почти всех ближайших сподвижников Ленина. Вскоре Троцкий был отправлен в ссылку в Алма-Ату, а потом выслан за границу. Это был серьезный противник, и Сталин понимал, что дальше играть с ним опасно. Но его соратников Каменева и Зиновьева он оставил в Советском Союзе и постепенно превратил в политических шутов.

    К тому времени, когда единоличная и бесконтрольная власть окончательно перешла в руки Сталина, он был уже искушенным, сложившимся политиком. Как и многие большевики, он не получил в молодости систематического образования и должен был заполнять пробелы в своих знаниях упорным самообразованием. Во все годы он очень много читал. В 1925 г. по приказу и по личному плану генсека была собрана большая и хорошая библиотека. Судя по этой подборке, интересы Сталина были достаточно односторонними, составные части научного коммунизма (труды Маркса, Энгельса, Ленина, Троцкого и других партийных вождей), история, конкретные знания, связанные с политической деятельностью. Однако все эти направления были проработаны им очень основательно. Он внимательно следил за художественной литературой.

    Специальные люди ежедневно составляли Сталину обзоры и подборки не только из периодической печати, но также из «толстых» литературных журналов. Все «громкие» литературные новинки — романы, повести, пьесы — он если и не читал, то обязательно просматривал. Так же внимательно следил он за белоэмигрантской периодикой.

    Таким образом, хотя Сталин, несомненно, знал очень много, едва ли можно считать его образование фундаментальным, а знания энциклопедическими. В этом отношении он уступал другим членам Политбюро. Зато ему всегда было присуще глубокое понимание сути и механизмов государственной власти. Как никто другой, Сталин умел подбирать себе послушных исполнителей и проводить свою железную волю через созданный им и прекрасно отлаженный государственный аппарат. В этом отношении он не знал себе равных, и все его личные качества как нельзя более соответствовали роли человека, стоявшего во главе такого аппарата. Он отличался феноменальной памятью.

    Многие люди, знавшие его близко, уверяли, что Сталин знал тысячи (возможно — десятки тысяч) имен. Он помнил все высшее командование ОГПУ — НКВД, знал всех своих генералов, лично знал конструкторов вооружения, директоров крупнейших заводов, начальников концлагерей, секретарей обкомов, следователей НКВД и НКГБ, сотни и тысячи чекистов, дипломатов, лидеров комсомола, профсоюзов и пр. За 30 лет своего правления он не разу не ошибся, называя фамилию должностного лица. Ясность и четкость, свойственные его мышлению, умение сразу схватить суть любого явления выпукло проявлялись в его манере выступать и вести беседу. Есть свидетельства, что Сталин был плохим оратором на митингах — он не умел говорить перед случайной толпой: голос был слишком тихим, да и слов нужных не находил. Но зато перед подобранными слушателями, на конференциях и съездах он всегда выступал блестяще: речь его была четкой, логичной, но не сухой. Он был хорошим полемистом, каждая его реплика отличалась емкостью и продуманностью. Представитель американского президента Гарри Гопкинс, общавшийся со Сталиным в 1941 г., вспоминал: «Сталин ни разу не повторился. Он говорил метко и прямо… Казалось, что говоришь с замечательно уравновешенной машиной… Его вопросы были ясными, краткими и прямыми… Его ответы были быстрыми, недвусмысленными, они произносились так, словно были им обдуманы много лет назад». Роберт Конквест отмечал, что сила Сталина состояла в абсолютной ясности его доказательств, а Уинстон Черчилль писал:

    «Сталин обладал большим чувством юмора и сарказма, а также способностью точно выражать свои мысли. Статьи и речи Сталин писал сам, и в них звучала исполинская сила». О том же говорил Жуков: «Я всегда ценил — и этого нельзя было не ценить — ту краткость, с которой он умел объяснять свои мысли и ставить задачи, не сказав ни единого лишнего слова».

    Кроме того, Сталин обладал исключительной работоспособностью. Каждый день ему как главе государства приходилось разрешать множество самых разнообразных вопросов. При этом он никогда не чуждался черновой работы, никогда не страдал верхоглядством — каждая проблема прорабатывалась им с глубочайшей основательностью и методичностью. Сталина справедливо упрекали за то, что он всю страну заставил трудиться в поте лица. Но не надо забывать, что для себя он не делал никакого исключения. Его рабочий день обычно затягивался до раннего утра. После полуночи он и его ближайшие советники обычно делали перерыв и отправлялись ужинать на сталинскую дачу в Кунцево. Здесь за трапезой продолжали заниматься делами. Хотя конечное решение зависело исключительно от него, Сталин всегда давал высказаться по обсуждавшемуся вопросу каждому из присутствующих, внимательно выслушивал их, а потом резюмировал. Если требовалась какая-то справка, нужно было уточнить детали, статистические данные, Сталин тут же по «вертушке» звонил наркому или другому высокому должностному лицу и коротко справлялся о деле. Почти не бывало случая, чтобы на другом конце провода не оказывалось нужного человека — ночные бдения в конце 30-х гг. стали обычным явлением для всего государственного аппарата. Деловое застолье у Сталина продолжалось обычно до четырех утра. После отъезда советников он еще работал в кабинете или саду (Сталин любил ночью срезать цветы). Под утро он ложился отдохнуть. Летом — на топчане, закрыв лицо фуражкой, чтоб не тревожило утреннее солнце. Зимой любил по ночам ездить в санках по аллеям. Во время отпуска и в выходные распорядок дня мало менялся.

    Всю жизнь Сталин жил очень скромно. В 20-х гг. (как это видно из сохранившейся переписки с женой) его семья жила на одну небольшую зарплату.

    Сохранились расписки, по которым Сталин получал из партийной кассы небольшие суммы по 25–75 рублей в счет будущей получки. Денег порой не хватало, так что жена должна была пойти работать. Хотя в 30-е гг. положение изменилось, присущий ему аскетизм Сталин сохранил до самой смерти. В великолепной кремлевской квартире он почти никогда не жил, предпочитая ей дачи, обставленные очень простой недорогой мебелью. Когда он умер, оказалось, что после него не осталось никаких дорогих личных вещей, никакого антиквариата или «настоящих» дорогих картин. На стенах висели бумажные репродукции в деревянных простеньких рамочках. На полу — два ковра.

    Из всех комнат дачи он жил практически только в одной. Спал там же — на диване под простым солдатским одеялом. Ел на краешке стола, заваленном бумагами и книгами, отдавая предпочтение самым простым кушаньям, а пил грузинское вино. Он очень любил кино и театр, внимательно следил за всеми новинками кинематографа, постоянно бывал в Большом театре, а «Лебединое озеро» смотрел не меньше двадцати раз. Также очень нравились ему «Дни Турбиных» Булгакова.

    Личной жизни для Сталина фактически не существовало, может быть поэтому она у него и не сложилась. В 1918 г., находясь в Царицыне, он женился на своей машинистке Надежде Аллилуевой, но особой душевной близости между супругами, кажется, никогда не было. 8 ноября 1932 г. та покончила с собой. После гибели жены Сталин остался один, и в Кремле наступило мужское царство. Его приближенные теперь появлялись в правительственной ложе Большого театра одни, без жен, на встречах Нового года все Политбюро сидело вместе за мужским столом, а жены — поодаль, за отдельными столиками.

    Есть, впрочем, глухие известия, что с 1935 г. и до самой смерти Сталин жил с одной из своих горничных — Валентиной Истоминой, но об этой связи знали только самые близкие к вождю люди.

    После смерти жены Сталин сделал хозяйкой дома свою дочь Светлану, которую обожал. По свидетельству близко знавшей его Марии Сванидзе, «Светлана все время терлась около отца. Он ее ласкал, целовал, любовался ею, кормил со своей тарелки, любовно выбирая кусочки получше». Но позже, когда дочь выросла, прежней близости между ними уже не было. Старшего сына от первого брака, Якова, Сталин почему-то недолюбливал, а младшим, Василием, почти не занимался. Яков погиб во время войны. Василий вырос пустым и никчемным человеком.

    Дать оценку Сталину-политику очень трудно. Как и у любого коммунистического диктатора, слова у него сплошь и рядом расходились с делами. Очевидно, что официально провозглашаемые цели социалистического строительства: рост благосостояния советских людей, развитие гражданских свобод, мирное сосуществование народов и т. п. были для Сталина не более чем пропагандой. Он никогда всерьез не следовал этим целям и очень мало сделал для их достижения. Поэтому оценивать его тридцатилетнее правление с этой точки зрения было бы неверно. В реальной политике Сталина отдельные люди и целые народы были только средством или материалом для достижения самой возвышенной и самой важной для любого ортодоксального коммуниста цели — победы мировой революции. Ради этой цели он готов был пойти (и действительно шел, не задумываясь) на величайшие жертвы и преступления, и оценивая, как много ему удалось сделать на этом пути, нельзя не отдать должное его мрачному гению.

    При подготовке грандиозного коммунистического переворота, как и во всей своей революционной деятельности, Сталин был великим практиком.

    Собственной теории построения социализма он не имел. Но хорошо усвоив идеи Маркса, Ленина и Троцкого, он, кажется, никогда не колебался в выборе того пути, по которому следует вести страну. Известно, что революция возникает обычно в результате войны. Война обостряет противоречия, разоряет хозяйство, приближает нации и государства к роковой черте, за которой ломая привычный уклад жизни. Великой Революции должна была предшествовать Великая Мировая война, к которой Сталин начал готовиться с 1927 г.

    Особую роль в развязывании этой войны он с самого начала отводил фашистской Германии. По многим косвенным свидетельствам можно заключить, что Сталин предвидел приход фашистов к власти и считал такое развитие событий желательным. В своей речи на объединенном пленуме ЦК и ЦКК в августе 1927 г. он сказал: «Именно тот факт, что капиталистические правительства фашизируются, именно этот факт ведет к обострению внутреннего положения в капиталистических странах и к революционным выступлениям рабочих». Сталину нужны были европейские кризисы, разруха и голод. Все это мог сделать Гитлер. Официально отмежевавшись от фашистов, Сталин в течение многих лет оказывал им тайную поддержку и исподволь постоянно подталкивал их к войне. Чем больше Гитлер совершал преступлений, тем больше было оснований у Сталина выступить против него в качестве освободителя.

    Вслед за тем он рассчитывал «разгромить фашизм, свергнуть капитализм, установить советскую власть, освободить колонии от рабства». Но для того, чтобы сыграть эту роль в финале мировой драмы, Советский Союз должен был иметь многомиллионную, первоклассную армию, оснащенную сверхсовременным оружием: танками, самолетами, машинами и кораблями. Создать такую армию без мощной, развитой индустрии было нереально. Поэтому первым этапом в сталинском плане стала сверхбыстрая супериндустриализация страны, к которой он и приступил в 1927 г., после того как все рычаги власти оказались в его руках.

    Идея такой индустриализации, как уже говорилось выше, исходила от Троцкого и его сторонников, которые предлагали провести ее в кратчайшие сроки, изъяв необходимые средства из деревни. Сталин без колебания взял на вооружение идеи своего бывшего идейного врага и железной рукой претворил их в жизнь. Индустриализация была куплена огромной ценой. Изыскивая средства, необходимые для основания и оснащения сотен современных промышленных предприятий, Сталин продал на внешний рынок огромные запасы золота, платины, алмазов. На экспорт были брошены иконы, драгоценные книги, коллекции великих мастеров Возрождения, сокровища музеев и библиотек. За границу гнали все, чем богата Россия: лес, уголь, никель и марганец, нефть и хлопок, икру, пушнину, хлеб и многое другое. Первые два года первой пятилетки проходили очень трудно. Западные кредиты были ничтожны, экспортные ресурсы СССР — недостаточны. Из-за мирового экономического кризиса цены на сырье упали. Продажа зерна давала тогда пятую часть необходимых средств. Стараясь выжать из этой статьи дохода максимальные прибыли, советское государство стало систематически занижать закупочные цены.

    Однако уже осенью 1927 г. большая часть крестьян отказалась продавать свой хлеб за бесценок. План хлебозаготовок был сорван, вскоре образовался большой дефицит хлеба, который стал серьезно сказываться на снабжении городов. Реакция коммунистических лидеров на это глухое сопротивление своей политике была жесткой: по предложению Сталина большинство членов ЦК проголосовало за применение чрезвычайных мер против зажиточных крестьян, «скрывающих» излишки зерна. В разные районы страны отправились ближайшие сторонники генсека, среди них Микоян, Каганович, Жданов, Андреев, а 15 января покинул столицу и он сам. На специальном поезде Сталин отправился в Сибирь, где на каждой станции выступал на совещаниях местных партийных руководителей, требуя «придавить» кулаков, привлечь их к суду по обвинению в спекуляции и конфисковать у них укрываемое зерно.

    Чтобы реализовать эти требования, в деревню, как во времена Гражданской войны, были двинуты вооруженные отряды. Они стали проводить реквизиции и аресты, разгоняли местные органы власти и закрывали рынки. Все это фактически означало конец новой экономической политики, защитниками которой были «правые» — Бухарин и его сторонники (Рыков, Томский и другие).

    По возвращении в Москву между ним и Сталиным начались резкие столкновения. Победа далась Сталину не легко. Позиции Бухарина были очень сильны в Московской парторганизации, за ним было большинство членов Совнаркома и Госплана, он сам был главным редактором «Правды», а его сподвижники стояли во главе многих крупных партийных органов печати. Однако сторонники Бухарина не воспользовались своими преимуществами. Вместо того, чтобы развязать широкую внутрипартийную дискуссию, они ограничились жаркими дебатами внутри Политбюро. Не только в партии, но даже в ЦК спорные вопросы почти не обсуждались.

    Все это было на руку генсеку. Он начал против своих противников сложные аппаратные игры, в которых не имел себе равных. Уже через несколько месяцев положение в корне изменилось: сторонники Бухарина потеряли свои посты в редакциях «Ленинградской правды» и журнала «Большевик», сталинские ставленники заняли ведущее положение в редакции «Правды». В октябре Сталину удалось сместить главу Московского обкома Угланова, заменив его своим протеже Молотовым, точно так же сталинские ставленники пришли к руководству в профсоюзах, которыми руководил Томский. Ослабив таким образом своих оппонентов, Сталин перешел в наступление. В апреле 1929 г. на пленуме ЦК он неожиданно выступил против «правых» с грубым и резким докладом. Вслед за тем развернулась организованная травля их по всей стране. В ноябре Бухарин был исключен из Политбюро. В следующем году потеряли свои посты Рыков и Томский. Сталин установил полный контроль как над партией, так и над правительственными органами. Власть его с этого времени фактически стала неограниченной.

    Между тем грубый нажим на крестьян в 1928–1929 гг. привел к тому, что резко сократились посевные площади. Заготовка зерна весной 1929 г, шла еще хуже, чем в предыдущие годы. По всей стране и даже в Москве ощущались перебои с продажей хлеба. В городах и рабочих поселках было введено нормированное распределение продуктов питания. Сталин понял, что без кардинальной перестройки сельскохозяйственных отношений продолжать индустриализацию прежними темпами невозможно. На место строптивых единоличников в деревню должны были прийти послушные и зависимые от государства колхозники. Начало новой политики положила написанная осенью 1929 г. статья «Год великого перелома», в которой Сталин выдвинул лозунг «сплошной коллективизации». В декабре на конференции аграрников-марксистов он объявил о ликвидации кулачества как класса и о том, что раскулачивание должно стать составной частью коллективизации. В январе 1930 г. было принято соответствующее постановление ЦК. После этого государство, используя всю мощь своего карательного аппарата, стало загонять крестьян в колхозы.

    Во многих областях выдвинули лозунг: «Кто не идет в колхозы, тот враг Советской власти». Так как понятие «кулак» было довольно растяжимое, репрессии обрушились не только на зажиточных крестьян, но и на всех тех, кто не желал добровольно передавать свое добро в коллективное пользование — их лишали имущества и вместе с семьями высылали из деревень. Масштабы развернувшегося террора были огромны. В нетопленых вагонах сотни тысяч мужчин, женщин, детей были вывезены в отдаленные районы Урала, Казахстана, Сибири, где были созданы тысячи кулацких спецпоселений. Очень многие погибли в пути от голода и болезней. Общее число раскулаченных и выселенных семей составляло не меньше 1 млн. (то есть всего около 5 млн. человек).

    К 1 марта 1930 г. в колхозы было насильно объединено 55 % крестьянских хозяйств. А 2 марта Сталин совершил политический трюк, который он проделывал потом неоднократно: публично отмежевался от проводимой им политики. В этот день в газете «Правда» появилась его статья «Головокружение от успеха», в которой он обрушился с резкой критикой на местные советы и партийные организации, «запрещая» силой загонять крестьян в колхозы. Через два месяца половина крестьян уже вышла из колхозов, но «обработка» их продолжалась, так что к лету 1931 г. в колхозах было вновь объединено до 60 % единоличников. Очень многие при этом порезали свой скот и лошадей. В целом по стране к 1934 г. количество лошадей сократилось с 32 млн. до 15,5 млн, а поголовье крупного рогатого скота — с 60 до 33,5 млн. Но что значили эти жертвы по сравнению с достигнутыми результатами? Ведь в ходе коллективизации Сталин получил послушную деревню, из которой мог теперь брать столько хлеба, сколько ему требовалось.

    Государственные заготовки непрерывно возрастали, достигнув к 1934 г. 40 % собираемого зерна. При этом закупочные цены были настолько низкими, что почти не превышали себестоимости. Колхозникам, которые не сразу поняли суть своего нового положения, пришлось объяснять это путем новых репрессий. В первой половине 30-х гг. практиковалась такая мера воздействия как прекращение подвоза товаров в районы, не выполнявшие плана хлебозаготовок или сокращавшие посевные площади. Если это не помогало, то иногда в северные края поголовно выселяли жителей целых деревень и станиц Заготовки во многих местах сопровождались насилиями. Так, например, Шолохов в одном из своих писем 1933 г. писал о пытках, избиениях и надругательствах, сплошь и рядом сопутствовавших этому «плановому» мероприятию. Чтобы пресечь воровство с колхозных полей, Сталин в августе 1932 г. лично написал знаменитый драконовский закон, согласно которому «лица, покушающиеся на общественную собственность, должны быть рассматриваемы как враги народа». На 1 января 1933 г. согласно этому закону уже было осуждено на большие сроки 55 тысяч человек и 2 тысячи расстреляно. Следствием жестоких изъятий хлеба стал страшный голод, охвативший в 1932–1933 гг. Украину, Поволжье, Кавказ и Казахстан. Крестьяне вымирали целыми деревнями. Кое-где процветало людоедство. Никакой помощи этим бедствующим районам оказано не было. Напротив, продажа хлеба за границу продолжалась. Голодающие пытались бежать в города, но расставленные всюду воинские заставы не выпускали их из охваченных голодом районов. Предполагают, что за два с небольшим года здесь вымерло не меньше пяти миллионов человек.

    На таком фоне проходила сталинская индустриализация, в подлинном смысле слова изменившая облик страны. Несмотря на огромные трудности за десять лет в СССР были реконструированы сотни старых и построены тысячи новых предприятий, составивших костяк советской тяжелой промышленноети. Параллельно строились десятки мощных электростанций и создавалась новая энергетическая база. Особое внимание в годы первых пятилеток уделялось черной металлургии. В европейской части СССР выросли металлургические комбинаты «Запорожсталь» и «Азовсталь», а в Западной Сибири — Новокузнецкий (плановая мощность 1,2 млн. т чугуна в год) и Магнитогорский комбинаты (плановая мощность 2,5 млн. т чугуна в год). Быстрыми темпами развивалась цветная металлургия. (В 1927 г. был введен в строй свинцовый завод в Казахстане, в 1938 г. заработал гигантский Балхашский медеплавильный завод, построенный в совершенно пустынной местности. В 1939 г. в Заполярье был пущен гигант «Североникель».) Наряду с этим были заложены основы таких отраслей промышленности, каких не знала царская Россия: станкостроение (кроме станкозавода им. Орджоникидзе в Москве, в 1933 г. был пущен знаменитый Уралмаш, а в 1934 г. еще более мощный Новокраматорский завод тяжелого машиностроения), автомобилестроение (в 1932 г. с конвейера Московского автомобильного завода имени Сталина сошли первые 15 тыс. грузовиков АМО, вскоре дал продукцию другой гигант — Горьковский автомобильный завод), тракторостроение (основу его составили гигантские тракторные заводы в Сталинграде, Харькове и Челябинске), химическая (в том числе химические комбинаты в Бобриках, Березниках, а также в Хибинах на Кольском полуострове, где вырос завод «Апатит») и авиационная промышленность. Было налажено производство мощных турбин и генераторов, качественных сталей, ферросплавов, азота и др Впервые в мире была создана промышленность синтетического каучука (заводы-гиганты в Ярославле, Воронеже и Ефремове, давшие первую продукцию в 1932 г.). Были введены в строй тысячи километров новых железных дорог (среди них Туркестане-Сибирская дорога протяженностью в полторы тысячи км) и проведена грандиозная реконструкция старых: легкие рельсы заменялись тяжелыми, одноколейные железные дороги превращались в двухколейные, усиливалась конструкция железнодорожных мостов, обновлялся парк локомотивов и вагонов (в середине 30-х гг. дали продукцию мощный Луганский паровозостроительный и гигантский Нижнетагильский вагоностроительный заводы). Параллельно было прорыто несколько стратегических каналов (в том числе печально знаменитый Беломорканал, вырытый руками тысяч заключенных). Была создана новая нефтяная база в Поволжье и новая металлургическая база в Западной Сибири.

    Все эти успехи стали возможны благодаря колоссальному напряжению жизненных сил всей страны. На новостройках рабочие годами ютились в бараках и землянках, работали по добровольно-принудительному методу по 10 и 12 часов в сутки, нуждаясь буквально во всем. Широко практиковались принудительные займы (то есть фактическое изъятие в пользу государства части заработанных денег). Из-за денежной эмиссии росли цены. Поскольку основные средства вкладывались в тяжелую и оборонную промышленность, ощущался постоянный дефицит товаров народного потребления. Впрочем, на эти ТРУДНОСТИ тогда обращали меньше внимания. Великий энтузиазм, охвативший массы и умело подогреваемый государственной пропагандистской машиной, заставлял смотреть на все бытовые проблемы как на временные и проходящие.

    Однако далеко не все закрывали глаза на творимые в стране преступления.

    Во второй половине 30-х гг. Сталин, чутко прислушивавшийся к настроениям партийных руководителей, уловил опасные симптомы неповиновения. В 1934 г. состоялся XVII съезд партии, на котором было официально объявлено о победе социализма в СССР. За бравурными речами и неслыханным славословием в адрес Сталина скрывалось недовольство, проявившееся в попытке сместить его с руководящего поста. По свидетельству Хрущева, несколько старых большевиков во главе с Шеболдаевым в перерыве между заседаниями предложили пост Генерального секретаря главе Ленинградской партийной организации Кирову. Киров отказался. Но когда начались выборы в ЦК, оказалось, что из 1225 делегатов 292 подали свои голоса против Сталина (официально было сообщено, что против Сталина — 3 голоса). Сталин не забыл этого ни Кирову, ни делегатам съезда. Считается, что именно тогда он принял решение провести в рядах партийных и советских руководителей грандиозную чистку.

    На это же подвигали его и другие соображения. Профессиональные революционеры, совершавшие вместе с Лениным Октябрьский переворот и сделавшиеся во второй половине 30-х гг. высокими начальниками, не подходили для тех замыслов, которые Сталин намеревался осуществить в ближайшем будущем. Они очень мало понимали в технике, экономике и современной военной науке. Достаточно сказать, что в 1937 г. 70 % секретарей обкомов и 80 % секретарей райкомов не имели даже среднего образования. За двадцать лет власти они сильно постарели, обросли семьями, родственниками, любовницами и не годились для нового революционного броска, намеченного Сталиным. Эта правящая верхушка, проявившая желание «отдохнуть», должна была сойти с исторической сцены и освободить место для нового поколения.

    Начало репрессиям положило убийство Кирова. 1 декабря 1934 г. его прямо в Смольном застрелил молодой партиец Леонид Николаев. В обстоятельствах этой темной истории очень много загадок. Но даже при поверхностном знакомстве с ней невольно напрашивается мысль, что если НКВД и не организовало прямо это покушение, то оно сделало все, чтобы направить Николаева. Смерть Кирова и поднятая вокруг нее газетная шумиха дали Сталину удобный повод для расправы со своими бывшими врагами. В день покушения он лично продиктовал постановление ЦИК СССР «О порядке ведения дел о террористических актах против работников Советской власти». Сроки следствия по подобным делам отныне не должны были превышать десяти дней, дела рассматривались без прокурора и адвоката, подача кассационных жалоб и ходатайств о помиловании не допускалась. Приговор к высшей мере должен был приводиться в исполнение в течение суток. Введение в действие этого закона открыло путь неслыханному со времен средневековья правовому произволу. Позже (в марте 1935 г.) был принят «Закон о наказании членов семей изменников Родины», по которому всех ближайших родственников «врагов народа» должны были выселять в отдаленные районы страны, даже в том случае, когда они не имели никакого отношения к совершенному преступлению. Затем (в апреле 1935 г.) был принят указ ЦИК СССР, разрешавший привлекать к уголовной ответственности детей 12-летнего возраста. При этом на них распространялись все предусмотренные Уголовным кодексом наказания, вплоть до расстрела. Одновременно были ужесточены меры воздействия на арестованных. В обкомы была разослана секретная телеграмма за подписью Сталина: «ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практику НКВД допущено с 1937 г. с разрешения ЦК… Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей пролетариата. Спрашивается: почему социалистическая разведка должна быть гуманнее в отношении заклятых врагов рабочего класса?»

    Где находятся эти «заклятые враги», Сталин, похоже, знал с самого начала.

    Он прямо указывал чекистам: «Ищите убийц среди зиновьевцев». Но нарком внутренних дел Ягода испытывал слишком большой пиетет по отношению к «ленинской гвардии» и действовал нерешительно. Сталин подключил к нему своего ставленника Николая Ежова. Этот грубый, ограниченный и совершенно ничтожный человек как нельзя более подходил на задуманную для него роль: сначала палача, а потом козла отпущения. Руководимое таким образом НКВД вскоре напало на след заговорщиков. После нескольких допросов Николаев признал, что «убил Кирова по заданию троцкистко-зиновьевской группы». Вслед за тем его расстреляли. 16 декабря Зиновьев и Каменев были арестованы в Москве. В январе 1935 г. они уже признались, что тайный зиновьевский центр существовал на самом деле. На суде Зиновьев получил десять, а Каменев — пять лет тюрьмы. Всю зиму и весну 1935 г. шли массовые аресты их сторонников. В июне того же года было раскручено «кремлевское дело», по которому прошла волна новых арестов — 110 человек были осуждены на различные сроки. В 1936 г. на закрытом совещании верхушки НКВД было объявлено, что раскрыт гигантский заговор, во главе которого стоят Троцкий, Каменев и Зиновьев. В Москву из ссылок и тюрем срочно доставили несколько сотен бывших зиновьевцев. Все они попали в застенках НКВД в жесткую «обработку». Каменев и Зиновьев вскоре дали нужные Сталину показания, признав, что стояли во главе контрреволюционного центра. В августе вместе с 14 другими обвиняемыми они были приговорены к расстрелу и казнены. Однако перед смертью зиновьевцы успели указать на своих «сообщников» — бывших лидеров «левых», в том числе Радека, Серебрякова, Пятакова и др.

    Так начался процесс над «параллельным троцкистским центром».

    В сентябре 1936 г. Сталин решил форсировать ход репрессий и выпустил на сцену главного исполнителя своих тайных планов. Ягода был снят с поста наркома внутренних дел и вскоре арестован. Поставленный на его место Ежов провел кровавую чистку органов НКВД, во время которой были арестованы и расстреляны все заместители и ближайшие помощники прежнего наркома.

    Одновременно произошло стремительное усиление карательных органов. К 1937 г. НКВД превратился в огромную армию со своими дивизиями и сотнями тысяч работников охраны. В их руках сосредотачивалась огромная власть.

    Управленцы НКВД в провинциях становятся абсолютно бесконтрольными.

    Прокуроры подписывают чистые бланки, в которые следователи НКВД могут заносить любые фамилии. При всех крупных управлениях НКВД создаются особые «тройки». В них входят: местный руководитель НКВД, местный партийный лидер и местный глава советской власти или прокурор. «Тройки» имели право выносить смертный приговор, не считаясь с нормами судопроизводства. Подсудимый при решении своей судьбы не присутствовал. Как правило, все разбирательство занимало не более десяти минут Под контроль всесильного наркомата попадают все партийные и государственные учреждения. На всех крупных предприятиях, во всех учебных заведениях создаются спецотделы. Гигантская сеть осведомителей охватывает всю страну. Особый отдел НКВД надзирает за всеми органами партии вплоть до ЦК.

    В январе 1937 г. состоялся суд над «параллельным троцкистским центром».

    Одним из главных обвиняемых на нем был Юрий Пятаков, заместитель наркома промышленности Орджоникидзе. Обвиняемые, как и ожидалось, оговорили себя по всем пунктам и дали показания на многих других партийных лидеров, в том числе на Бухарина и Рыкова. В начале 1937 г. те были сняты со всех постов и арестованы. В мае начались аресты командного состава Красной Армии, принявшие вскоре колоссальный размах. Были сняты с занимаемых постов и расстреляны многие легендарные герои Гражданской войны, в том числе маршалы Тухачевский, Егоров и Блюхер. Вслед за ними репрессировали почти всех командующих военными округами, командующих корпусами и армиями, командующих флотами и флотилиями, многих командиров дивизий и половину всех командиров полков. За два года командный состав армии был фактически полностью обновлен. Последним громким процессом над ленинской когортой большевиков стал суд над Бухариным, Рыковым и их сторонниками, начавшийся в марте 1938 г. (по этому же делу проходил и бывший нарком НКВД Ягода). Все обвиняемые признались в возводимых на них обвинениях и в том же месяце были расстреляны.

    Параллельно с этими громкими делами раскручивалось множество других, постепенно вбиравших в свою орбиту все новые и новые жертвы. О невиданном разгуле террора свидетельствует тот факт, что только в Центральной тюрьме НКВД на Лубянке каждый день приводилось в исполнение до 200 смертных приговоров. Тяжелый удар был нанесен по Центральному Комитету ВКП(б).

    К началу 1939 г. было расстреляно две трети кандидатов и членов ЦК, избранных XVII съездом. Та же судьба постигла многих ответственных работников аппарата ЦК, Ревизионной комиссии, инструкторов и технических работников центральных партийных учреждений. Была арестована большая часть членов Президиума ЦИК и ВЦИК, разгромлен аппарат Госплана, расстреляны многие наркомы, после чего жесткой чистке подверглись подчиненные им аппараты. Мощная волна репрессий прокатилась по всем областям и республикам. Так, например, в РСФСР было разгромлено до 90 % всех обкомов и облисполкомов партии, а также большинство окружных и районных партийных и советских организаций. Та же судьба постигла руководителей профсоюзов и комсомола. В ходе этой Великой чистки сошла со сцены почти вся «ленинская гвардия». На руководящие посты в государстве и партии выдвинулось полмиллиона новых работников. К примеру, из 333 секретарей обкомов и крайкомов сменилось 293. 90 % новых руководителей были моложе 40 лет.

    От внимания Сталина не ушли и лидеры «братских» компартий, которым в его планах отводилась чрезвычайно важная роль. Весь 1937 г. продолжались чистки в Коминтерне: шли бесконечные аресты членов германской, испанской, югославской, венгерской, эстонской и прочих рабочих партии. Были уничтожены руководители компартий Индии, Кореи, Мексики, Турции, Ирана. Из 11 лидеров компартии Монголии остался один Чойбалсан. Из руководителей германской компартии уцелели лишь Пик и Ульбрихт. В результате родился новый Коминтерн, вымуштрованный и абсолютно послушный. По сути он превратился в придаток сталинской бюрократической машины.

    В конце 1938 г. террор обрушился на самих исполнителей репрессий. В 1938 г. на заседании ЦК Ежов был неожиданно подвергнут резкой критике: его обвинили в том, что по его вине погибло множество невинных людей.

    Сталин поручил Лаврентию Берии проверить деятельность НКВД. В декабре 1938 г. он был поставлен во главе этого ведомства. В марте 1939 г. на XVIII съезде Сталин уже прямо сказал о «серьезных ошибках» НКВД, а в апреле 1939 г. Ежов был арестован. Вскоре он сам, его заместители и подручные, а также многие начальники концлагерей были расстреляны. Как и в случае с коллективизацией, Сталин продемонстрировал таким образом свою «доброту». Было реабилитировано 327 000 человек, в том числе около 12 тыс. офицеров и генералов.

    Но это была лишь очень незначительная часть пострадавших в ходе чистки. Крупные процессы влекли за собой более мелкие. Известно, что в 1936–1939 гг. из партии было исключено более 1 млн. человек и большинство из них потом арестовано. Террор, направленный главным образом против коммунистов, мгновенно сделался массовым. Семьи «врагов народа», их знакомые, знакомые их знакомых — бесконечные цепочки людей один за другим превращались в заключенных. Всего за два года было репрессировано порядка 5 миллионов человек, пятая часть из них расстреляна, а остальные приговорены к крупным срокам заключения. На севере, в Казахстане и Сибири за несколько лет выросли сотни концлагерей. Режим в них был чрезвычайно суровый — это была настоящая каторга. Заключенные работали до полного истощения по 12–14 и даже по 16 часов в сутки. Местные лагерные власти имели право наказывать и расстреливать заключенных без согласования с Москвой.

    В распоряжении Сталина оказалась гигантская масса физически крепких зэков, сведенных его системой до уровня настоящих рабов, труд которых широко использовался в народном хозяйстве. Таким образом, террор решал не только политические, но и экономические задачи — стало возможным дешево осуществлять самые невозможные проекты: строить великие каналы, прокладывать в непроходимых местах железные дороги, воздвигать за полярным кругом заводы, добывать в немыслимых природных, условиях медную руду, золото, уголь и древесину.

    С окончанием Великой чистки советское общество было готово к началу Большой войны. Оно было цельным, однородным, закаленным в невзгодах и крепко спаянным господствующей коммунистической идеологией. На всех руководящих постах находились энергичные молодые люди, воспитанные сталинским режимом, готовые беззаветно служить Вождю и Коммунистической партии. Вместе с тем уже была создана тяжелая индустрия и мощная оборонная промышленность. Дело оставалось за малым — начать войну и направить ее течение в нужное русло.

    В конце 30-х гг. Сталин сосредоточил свое внимание на внешней политике. Здесь, как и во многом другом, он показал себя изощренным и коварным Дипломатом. Суть его замыслов сводилась к тому, чтобы втравить фашистскую Германию в войну с Францией и Англией, а потом, когда они достаточно ослабнут от взаимного истребления, двинуть в Европу свою многомиллионную армию и разжечь пожар мировой революции. События поначалу разворачивались в выгодном для СССР русле: в августе 1939 г. Гитлер, готовясь напасть на Польшу, предложил Сталину подписать пакт о ненападении. Сталин прекрасно осознавал, что война с Польшей неизбежно приведет Германию к войне с Англией и Францией, и охотно пошел навстречу желаниям фюрера. В своей речи на Политбюро 19 августа 1939 г. он, не скрывая больше своих планов, сказал: «В интересах СССР — Родины трудящихся, чтобы разразилась война между рейхом и капиталистическим англо-французским блоком.

    Нужно сделать все, чтобы эта война длилась как можно дольше в целях изнурения обеих сторон. Именно поэтому мы должны согласиться на заключение пакта, предложенного Германией, и работать над тем, чтобы эта война, объявленная однажды, продлилась максимальное количество времени… Опыт двадцати последних лет показывает, что в мирное время невозможно иметь в Европе коммунистическое движение, сильное до такой степени, чтобы большевистская партия могла захватить власть. Диктатура этой партии становится возможной только в результате большой войны. Мы сделаем свой выбор, и он ясен. Мы должны принять немецкое предложение…» Через четыре дня после этой речи был подписан пакт Молотова-Риббентропа. К официальному договору о ненападении был предложен секретный протокол, в котором Германия признала «особые интересы» СССР в Западной Украине, Западной Белоруссии, Прибалтике и Бессарабии. Такова была плата за советский нейтралитет в тот момент, когда все силы германской армии отвлечены на Запад. Это было самое выдающееся достижение советской дипломатии за всю ее историю й самая блистательная победа Сталина во всей его необычайной карьере. 1 сентября немецкая армия перешла польскую границу, что послужило причиной Второй мировой войны. Сталин сразу оказался в очень выгодном положении: напав на Польшу, Гитлер должен был вступить в войну с Великобританией и Францией. Весь Запад уже втянулся в войну, а Сталин, оставаясь нейтральным, мог выжидать удобного момента для нападения и постепенно, одну за другой прибирать к рукам территории, уступленные ему по условиям пакта. 17 сентября советская армия вступила в Польшу и к середине октября оккупировала Западную Украину и Западную Белоруссию. В ноябре она уже вступила в войну с Финляндией. После ожесточенной приграничной битвы финское правительство было вынуждено уступить СССР Карелию с Выборгом. В 1940 г. были оккупированы прибалтийские страны: Латвия, Литва и Эстония, а у Румынии отобрана Бессарабия.

    Одновременно шла подготовка к вступлению в европейскую войну. Советская промышленность стремительно перестраивалась на военные рельсы. Об этом прежде всего свидетельствует третий пятилетний план, целью которого был выпуск военной продукции в гигантских количествах и очень высокого качества. Ассигнования на военные нужды возрастали с каждым годом. В 1939 г. на них была израсходована четверть всего бюджета, в 1940 г. — треть, в 1941 — 43,4 %. В 1939 г. Наркомат оборонной промышленности разделился на четыре самостоятельных наркомата: авиационной промышленности, судостроения, производства вооружения и боеприпасов. Под их контроль перешли сотни крупных предприятий и мощных КБ. Выпуск мирной продукции резко сократился. Зато разрабатываются и немедленно запускаются в производство разнообразные образцы военной техники: первоклассные истребители Лавочкина и Яковлева, штурмовик Илюшина и пикирующий бомбардировщик Петлякова. Выпускаются высокоскоростные маневренные легкие танки БТ, приспособленные для наступательной войны, средние танки Т-34 и тяжелые КВ. Быстро растет численность советской армии. Если в 1937 г. она составляла 1,1 млн. человек, в 1938 г. -1,513 млн. человек, к середине 1939 г. — 2 млн. человек, то к началу 1941 в ее рядах было уже 4,207 млн. человек, а к 22 июня 1941 г. — 5,5 млн. Вместе с тем было подготовлено огромное количество резервистов, так что в дополнение к уже имевшимся миллионам только в первую неделю войны под ружье могло встать еще 5,3 млн. солдат и офицеров, и все это были люди, прошедшие военную подготовку. Летом 1940 г.

    Сталин принял решение о формировании одиннадцати новых армий — десять из них дислоцировались на западном направлении (против Германии), а одна — на восточном (против Японии). Большинство из них должны были иметь в своем составе танковые корпуса, то есть были ударными, а не оборонительными.

    Концентрация таких колоссальных сил на западных границах СССР в конце концов стала тревожить Гитлера. Занятый войной на западе, севере и юге, он начал всерьез опасаться коварного удара с востока. Особенно опасным для Германии был захват Красной Армией Бессарабии, в результате чего советская граница вплотную приблизилась к румынским нефтяным месторождениям — главному источнику сырья для германской топливной промышленности. Вскоре в этом районе начала формироваться мощная группировка советских войск, в состав которой входили воздушно-десантный корпус, гигантская 9-я армия (планировалось, что она будет включать в себя шесть танковых корпусов — более 3000 танков) и Дунайская флотилия. Все это заставило Гитлера отложить нападение на Британские колонии и стянуть все свои силы к границам СССР.

    В Советском Союзе тоже шла форсированная подготовка к войне. 15 мая 1941 г. Генеральный штаб во главе с Жуковым предоставил Сталину «Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками». По существу, это был план внезапного нападения на Германию. На первых страницах Жуков прямо говорил о том, что для успеха войны очень важно упредить ее удар и напасть первыми. Далее он подробно излагал порядок развертывания армий.

    Главный удар должны были нанести силы Юго-Западного фронта в направлении Краков — Катовицы. Целью этого наступления было отрезать Германию от ее южных союзников и источников нефти. В середине июня 1941 г. началась переброска из глубины страны к западным границам пяти дополнительных армий. Нападение планировалось на первую декаду июля. Однако на рассвете 22 июня Гитлер нанес сокрушительный опережающий удар по неразвернутым советским армиям, которые в течение нескольких дней были рассечены на части, окружены и разгромлены. В первые же часы войны СССР лишился почти всей своей авиации (она была выдвинута на приграничные аэродромы и стала первой мишенью немецких бомбардировщиков). Сотни тысяч солдат и тысячи танков были истреблены губительным вражеским огнем. Отступающие в беспорядке части должны были бросить огромное количество боевой техники и целые эшелоны боеприпасов. Война началась с чудовищного поражения.

    Известие о внезапном нападении немцев и о сокрушительном поражении советских войск было для Сталина тяжелым ударом. Три дня: с 28 по 30 июня он безвыездно провел на даче, не отвечая на звонки и не прикасаясь к делам.

    Наконец, обеспокоенный Молотов собрал членов Политбюро и сам поехал к нему в Кунцево. Исхудавший, осунувшийся Сталин встретил их хмуро и намекнул на то, что может уйти с руководящих постов. «Могу ли я дальше оправдывать надежды, довести страну до победного конца? — спросил он. — Может, есть более достойные кандидатуры?» Ворошилов первым возразил, что об этом не может идти и речи. Другие поддержали его, и 1 июля Сталин вернулся в Кремль. Во всей его жизни это, наверно, была единственная минута, когда он позволил себе показать слабость. Больше этого никогда не повторялось. В тот же день был создан возглавленный им Государственный Комитет обороны, которому передана была вся полнота власти в государстве. Через десять дней Сталин встал также во главе Ставки верховного командования.

    Началась трудная и методичная работа по восстановлению армии и перестройке промышленности. К счастью, советская военная машина уже была хорошо отлажена. Даже бесчисленные потери и утрата западных областей с их колоссальным промышленным потенциалом не стали смертельными для сталинской государственной системы. Экономика не впала в коллапс, напротив, эвакуированные на восток предприятия стали медленно наращивать производство. Красная Армия не прекратила сопротивление, но продолжала ожесточенно обороняться. Через несколько месяцев немецкое наступление застопорилось — началась упорная затяжная война на истощение.

    В годы войны Сталин по-прежнему много работал. Кроме управления промышленностью он осуществлял и общее руководство боевыми действиями.

    На первых этапах его приказы не всегда бывали грамотны и оборачивались новыми кровавыми жертвами (окружение наших армий под Киевом в 1941 г., прорыв немцев в излучину Дона и к Сталинграду в 1942 г. — вот лишь некоторые из просчетов Сталина-стратега). Но постепенно он освоился и с этой ролью. В отличие от своих соратников по Гражданской войне — Ворошилова и Буденного — Сталин в конце концов все-таки сумел стать современным военачальником. Позже Жуков писал о нем: «Во время беседы он производил сильное впечатление: способность четко сформулировать мысль, природный ум и редкая память… Поразительная работоспособность, умение быстро схватывать на лету суть дела позволяли ему просматривать и усваивать за день такое количество материала, которое было под силу только незаурядному человеку… Могу твердо сказать, он владел основными принципами организации фронтовых операций и групп фронтов. И руководил ими со знанием дела, хорошо разбирался в больших стратегических вопросах Он был достойным Главнокомандующим».

    К 1943 г. Сталин уже имел в своем распоряжении величайшую военную машину из когда-либо существовавших в мире. Его план принести революцию в Европу, хотя и не в том масштабе, который планировался в конце 30-х гг., все же осуществился: разбитая немецкая армия откатилась к стенам Берлина, страны Восточной Европы одна за другой попали в зону оккупации советских войск. 9 августа СССР вступил в войну с Японией. За несколько дней советские войска буквально растерзали Квантунскую армию, после чего Сталин не только вернул Курилы и Южный Сахалин, отомстив Японии за победу над царской Россией, но и оккупировал всю Маньчжурию, что позволило ему поддержать китайскую коммунистическую армию Мао Цзэдуна. На завоеванных территориях Сталин открыто и грубо сформировал лагерь социализма, противостоящий капиталистическому Западу. С 1946 по 1949 г. в Чехословакии, Венгрии, Румынии, Польше, ГДР, Болгарии и Югославии к власти пришли послушные коммунистические правители. Тогда же советские военные специалисты и военная техника помогли Мао захватить Северный и Центральный Китай.

    Границы социалистической системы значительно расширились, но все же мировой революции не произошло. Планировал ли Сталин еще один «рывок на запад», который должен был последовать за новой, на этот раз уже ядерной войной? Ответить на этот вопрос трудно. По крайней мере никакого ослабления системы в послевоенные годы не произошло. Уже в 1946 г. СССР оказался в состоянии жестокой конфронтации со своими прежними союзниками — Англией и США. Правительства этих стран с тревогой наблюдали за возрастающей мощью советского монстра. Восстановление разрушенной промышленности, на которое западные советологи отводили десять-пятнадцать лет, произошло в кратчайшие сроки. Имея на востоке мощную индустриальную базу, Советский Союз справился с этой задачей всего за одну пятилетку. Одновременно огромные средства были затрачены на перевооружение армии, которая получила в эти годы новые современные танки, реактивную авиацию, ракеты и ядерное оружие. Как и в 30-е гг., внешней войне предшествовала чистка армии и правительственного аппарата. Десятки тысяч офицеров, возвратившихся из плена, были лишены воинских званий и посланы в лагеря. С 1946 г. начались выборочные аресты и расстрелы генералов. Из них выбивали показания против Жукова. В начале 1949 г. развернулась кампания против «безродных космополитов», направленная прежде всего против евреев и интеллигенции. Одновременно раскручивалось «ленинградское дело», начатое расстрелом высокопоставленных чиновников Вознесенского и Кузнецова.

    Но во всех этих акциях уже не было размаха прежних лет. Сталин старел.

    Зимой 1953 г. у него усилился ревматизм, болели ноги, и он стал очень раздражителен. В ночь на 1 марта с ним случился удар. Утром охрана нашла Хозяина лежащим на полу, в луже мочи, безголосого и парализованного. Произошло всеобщее замешательство. Медицинскую помощь умирающему вождю начали оказывать только через 13 часов после кровоизлияния. Все попытки спасти его оказались тщетны: ни речь, ни сознание к нему больше не вернулись. Сталин умирал долго и трудно. Лицо его потемнело, изменилось и стало неузнаваемым. Агония была страшной. Вечером 3 марта его не стало.

    Иван Федоров — Николай Новиков — Иван Сытин

    По словам Ключевского, типография и книжная лавка это еще не само просвещение, но его действенные и могущественные орудия. Ив самом деле — книгоиздательство в громадной степени способствует распространению грамотности и культуры. Поэтому справедливо мнение тех, кто смотрит на издателей как на просветителей народа и считает их благое дело достойным самой высокой оценки. Среди русских «мастеров книги», подвизавшихся на этом поприще, особой известностью пользуются трое: первопечатник Иван Федоров, знаменитый книгоиздатель XVIII века Николай Новиков и один из крупнейших отечественных книгоиздателей рубежа XIX и XX веков Иван Сытин. С каждым из них связана целая эпоха в истории русского просвещения: Федоров своими изданиями поддержал православие в украинских и белорусских землях в то время, когда там началась католическая реакция, Новиков приложил огромные усилия к тому, чтобы привить высокую культуру русскому дворянству, а Сытин своими дешевыми изданиями сумел донести ее до самых низов общества. Таким образом, дело, начатое в еще очень незначительных и скромных размерах в середине XVI века основателем первой русской типографии и с размахом продолженное «Типографической компанией» Новикова, получило столетие спустя величественное завершение в многомиллионных тиражах «Товарищества Сытина».

    ИВАН ФЕДОРОВ

    Сведения о раннем периоде жизни русского первопечатника Ивана Федорова очень скудны Родился он, по всей вероятности, в начале 20-х гг XVI века в Москве и происходил из среды посадских людей — ремесленников Еще в детстве Федоров обучился грамоте, а впоследствии стал очень образованным человеком Об этом свидетельствуют предисловия и послесловия к напечатанным им книгам, в которых чувствуется большая начитанность В молодости он числился диаконом кремлевской Гостунской церкви Впоследствии, овдовев, он должен был для сохранения сана постричься в монахи, но вместо того женился вторично, поэтому церковный сан с него был снят.

    Известно, что начало книгопечатанию на Руси было положено в царствование Ивана Грозного, который в первые годы своего правления очень заботился о заведении в Москве типографии и для этого решил вызвать знающих мастеров-печатников из Германии и Дании Когда это не удалось, он начал «изыскивати мастеров печатных книг» в собственном государстве Об этих печатниках почти не сохранилось известий Установлено, что еще до Федорова, в период с 1551 по 1563 г, в Москве были выпущены четыре анонимных печатных книги два «Евангелия», «Псалтырь» и «Триодь» В двух письмах Ивана Грозного от 1556 г вскользь говорится о «мастере печатных книг» Маруше Нефедьеве.

    Имя Ивана Федорова впервые упомянуто под 1564 г, когда он выпустил свой «Апостол» Но едва ли это была его первая печатная книга, поскольку качество этого издания стоит на очень высоком уровне Кроме того, едва ли во главе вновь организуемой государственной типографии могли поставить совсем неопытного и неизвестного в своей среде мастера Из послесловия Ивана Федорова к «Апостолу» известно, что типография в Москве была создана по приказу царя Ивана Грозного, с одобрения митрополита Макария Грозный, как это следует из того же Послесловия, не поскупился на траты и «нещадно даяше от своих царских сокровищ» В день открытия типографии 19 апреля 1563 г царь лично посетил ее В тот же день Федоров и его помощник Петр Мстиславец приступили к набору Первый тираж «Апостола» был закончен в марте следующего года Книга эта делалась с большой любовью, что видно по многим деталям Рукописный текст «Апостола» предварительно был тщательно выверен и отредактирован — очищен от многочисленных ошибок и искажений Устаревшие старославянские слова заменены более понятными, что приблизило язык федоровского «Апостола» к живому московскому языку XVI века За основу печатного шрифта был взят крупный полуустав с небольшим наклоном влево, который широко применялся тогда в рукописных книгах Он отличается четкостью, простотой и изящным очертанием букв, но в то же время был стилизован под рукописный Изготовление литер и печатание происходили с большой тщательностью рисунок букв четкий, их наклон вправо строго соблюден, величина букв везде одинакова, строчки ровные и стройные Строго выдержано одинаковое расстояние между буквами Начальные буквы всех глав выполнены в виде больших красочных инициалов Оглавление книги напечатано нарядной вязью это сплошной узор из причудливо сплетенных крупных букв Крайние линии справа и слева строго выдержаны, длина строк везде одинакова Книга была богато украшена кроме нарядной вязи в ней размещалось сорок восемь заставок — чудесных рисунков, отпечатанных с гравировальных деревянных досок и представляющих собой причудливое переплетение пышных широколистных трав с плодами в виде кедровых шишек, стручков и маковых головок. Все украшения книги: заставки, узорные буквы, вязь выполнены в одном стиле. Замечательным произведением граверного искусства можно считать фронтиспис, изображающий евангелиста Луку. Итальянец Рафаэль Барберини, видевший эту книгу, с большой похвалой отозвался о ней в своем письме на родину. И в самом деле — по своему совершенству «Апостол» нисколько не уступал лучшим зарубежным образцам печатной продукции.

    Вслед за «Апостолом» Федоров взялся печатать «Часовник», представлявший собой в то время не только богослужебную книгу, но и учебник, по которому учились читать. Книга была закончена в сентябре 1565 г., а в конце октября было выпущено ее второе издание.

    Но в следующем году положение Федорова ухудшилось. Его покровитель, митрополит-книжник Макарий, умер в 1563 г Последующие митрополиты не оказывали Федорову никакой поддержки и вообще отрицательно смотрели на печатание церковных книг. Сам Грозный, увлеченный опричниной, тоже перестал интересоваться делом, которому сам положил начало. В эти нелегкие годы, по словам самого Федорова, ему пришлось испытать гонения «от многих начальник и священноначальник», вследствие чего он и должен был в конце концов «в иные страны незнаемы пресели». В 1566 г. Федоров навсегда покинул Москву и отправился вместе с Мстиславцем в Литву. Здесь он нашел Приют у покровительствующего православной вере гетмана Григория Ходкевича. В июле 1568 г. в имении Ходкевича Заблудове Федоров и Мстиславец приступили к печатанью «Евангелия». Оно было закончено в марте следующего года. В предисловии к этой книге прямо указывалось, что цель ее в том, чтобы «научение людем закону греческаго ширилося», поскольку «оскуде сих книг на многоразличных местех». После этого Федоров печатает вторую книгу — «Псалтырь» с «Часословцем» (закончена в марте 1570 г.).

    В 1569 г. после Люблинской унии (объединения Литвы с католической Польшей) Ходкевич должен был отказаться от поддержки печатанья православных книг. Чтобы вознаградить Федорова, он подарил ему одно из своих имений. «Весь (деревню) немалую даровал ми на упокоение мое, — вспоминал об этом Федоров, — повеле нам работания сего перестати, и художество рук наших нивочтоже положите, и в веси земледеланием житие мира сего препровождати». Но Федоров после долгих размышлений со «множицею слезами» решил отказаться от этого предложения, «дабы не скрыл в земли таланта, от Бога дарованного ми». Так он остался верен своему призванию и «вместо житных семен духовная семена по вселенной рассевати».

    В 1572 г. из Белоруссии через охваченные чумным поветрием земли Федоров отправился на Украину — во Львов. Здесь на чужбине ему пришлось пройти через многие унижения в поисках богатого покровителя. Долгое время никто не проявлял интереса к его ремеслу. С большим трудом ему удалось собрать сумму на устройство новой типографии В феврале 1574 г вышло второе издание «Апостола», почти во всем повторявшее московское. Однако коммерческих надежд, возлагаемых на нее издателем, эта книга не оправдала Купцы, взявшиеся торговать ей, не раз его обманывали, обсчитывали и задерживали положенные деньги. Федорову то и дело приходилось судиться с ними, тратя на это свои последние сбережения. Он влез в долги и был принужден заложить свою типографию. Дело его, очевидно, клонилось к печальному концу, но тут пришла неожиданная помощь: один из могущественных православных князей, Константин Острожский, прослышал о его мытарствах и предложил устроить типографию в одном из своих имений. В 1576 г. в Остроге Федоров открыл свою четвертую по счету типографию и стал готовиться к новому важному делу — изданию православной Библии.

    Рукописный текст так называемой Геннадиевской Библии уже был получен из Москвы. Однако стараясь избежать упреков в искажении Священного писания, князь Острожский велел тщательно сверить его с другими списками на старославянском и греческом языках. На это ушло несколько лет. В 1580 г. вышли из печати две первые части Библии — «Новый завет» и «Псалтырь» с приложенным к ним алфавитным указателем, а в 1581 г. была напечатана собственно Библия. Это книга стала самой крупной работой Федорова. Она включала в себя 1256 страниц, напечатанных в два столбца, причем в каждом столбце содержалось по 50 строчек убористого текста. Набирали Библию шестью различными шрифтами и печатали в две краски. Кроме мастерски выполненных заставок и инициалов, в ней размещалось много мелких украшений. Как и все издания Федорова, эта книга отличалась четкостью и изяществом шрифта, а также чистотой печати.

    По окончании работы Федоров покинул Острог и вновь поселился во Львове.

    Как видно, работа на князя не принесла ему богатства. По крайней мере, недостаток в средствах по-прежнему преследовал его. Он опять залез в большие долги, но наладить выпуск книг так и не успел, так как в 1583 г. тяжело заболел. Его последние дни были омрачены притязаниями ростовщиков, домогавшихся возвращения долгов. На его имущество был наложен арест. Умер Федоров в декабре 1583 г. и был погребен во Львове.

    НИКОЛАЙ НОВИКОВ

    Николай Новиков родился в мае 1744 г. в подмосковном селе ТихвиноАвдотьино в семье небогатого помещика. Первоначальное образование его было весьма скудным: всем премудростям науки обучал его деревенский дьячок. В конце 1750-х гг. Новикова зачислили в дворянскую гимназию при Московском университете, где он, как это видно из сохранившейся росписи, находился во французском классе. Однако уже в 1760 г. за лень и «нехождение в классы» он был исключен из нее вместе с некоторыми другими воспитанниками (среди них оказался также Григорий Потемкин, будущий всесильный фаворит Екатерины II). На этом официальное образование Новикова завершилось. Вскоре он переехал в Петербург, где поступил на военную службу в гвардейский Измайловский полк. Но и здесь он задержался ненадолго — вышел через несколько лет в чине поручика в отставку и поступил переводчиком в Коллегию иностранных дел. В 1767 г. Новиков принимал участие в работах созванной Екатериной II Комиссии по составлению нового уложения Тогда же началась его издательская деятельность. В те годы императрица была исполнена либеральных намерений и готовилась проводить в России реформы. Она не только не препятствовала развитию свободной печати и журналистики, но даже призывала открыто обсуждать наболевшие социальные вопросы В связи с этим в 1769 г только в Петербурге выходило около десяти различных сатирических журналов, и заметное место среди них занимал «Трутень», издававшийся Новиковым В 1772–1773 гг. Новиков издавал другой сатирический журнал — «Живописец», а в 1774 г. — «Кошелек»

    Однако, с началом Пугачевского восстания выход сатирических журналов в России прекратился. Новиков всецело сосредоточился на издательской деятельности. В начале 70-х гг. он подготовил и выпустил в свет несколько капитальных книг, в числе которых видное место занял «Опыт исторического словаря о российских писателях» (1772) и «Древняя Российская Вивлиофика».

    Последнее уникальное десятитомное издание, вышедшее в 1773–1775 гг., включало в себя множество старинных документов: грамоты удельных князей, наказы воеводам, договорные грамоты, записки, манифесты и т. д. По сути это было первое систематическое собрание российских исторических дикумеитов; «Вифлиотека» оказала большое влияние на развитие русской исторической науки и не потеряла своего значения до наших дней. В 1773 г. вместе с книгопродавцем Миллером Новиков организовал «Общество старающегося о напечатании книг». В короткий срок оно выпустило 18 названий книг, среди которых были «Путешествие Гулливера» Свифта, комедии Гольдони, «Записки о Галльской войне» Цезаря, «Географическое, историческое, хронологическое, политическое и физическое описание Китайской империи» и др. Однако книги эти сбывались очень плохо, в связи с чем деятельность «Общества» в следующем году прекратилась. Главная причина неудачи крылась в том, что у Новикова и Миллера не было своей сети для реализации книжной продукции. Приходилось прибегать к помощи купцов-посредников, которые, стараясь извлечь из книжной торговли неумеренные барыши, продавали книги по таким ценам, что они становились недоступны небогатым провинциальным дворянам.

    В 1775 г. произошло событие, сыгравшее в жизни Новикова огромную роль, — он вступил в масонскую ложу. Благодаря своим блестящим способностям, старанию и энергии он сделал вскоре быстрые успехи в познании масонских таинств и ритуалов и уже в 1776 г. встал во главе ложи «Латона».

    Новый период издательской деятельности Новикова начался в 1779 г., когда он арендовал на десять лет типографию Московского университета, считавшуюся убыточным предприятием. Вместе с типографией Новикову перешла университетская книжная лавка и газета «Московские ведомости» Весной того же года он переехал в Москву и поселился в здании типографии над Воскресенскими воротами (в 1782 г. типография и магазин были переведены в купленный Новиковым дом на Лубянской площади). Типографию Новиков принял в крайне запущенном состоянии: оборудование было изношено, шрифты однообразны и неполны, рабочие невежественны. Но выдающиеся предпринимательские и организаторские способности помогли ему в короткий срок преодолеть все затруднения. Он быстро нашел необходимые средства и всего за год полностью реконструировал типографию, так что она, по свидетельству современников, стала лучшей в России и ни в чем не уступала хорошо поставленным типографским предприятиям Европы. Вслед за тем Новиков значительно усовершенствовал систему распространения книг Он завел комиссионеров, вступил в сношения с книгопродавцами и чрезвычайно оживил книжную торговлю в России. Его усилиями впервые были организованы книжные лавки в Архангельске, Вологде, Казани, Киеве, Полтаве, Пскове, Рязани, Риге, Симбирске, Смоленске, Тамбове, Твери, Ярославле. Он организовал лавки даже в некоторых селах. Благодаря хорошей постановке сбыта книга стала проникать в самые отдаленные захолустья, и скоро не только Европейская Россия, но и Сибирь стала читать. Но прежде всего пример Новикова вызвал сильное оживление книжной торговли в Москве и Петербурге. По свидетельству Карамзина, в 1775 г. в Москве были только две книжные лавки, ежегодный оборот которых едва достигал 10 000 рублей А уже в начале 1780-х гг. в столице насчитывалось около двадцати лавок, а ежегодный оборот одного только Новикова составлял несколько десятков тысяч рублей. Современники писали, что его книжная лавка у Воскресенских ворот по спросу на свой товар соперничала с модными магазинами на Кузнецком мосту.

    С каждым годом предприятие Новикова ширилось. В 1782 г. московские масоны организовали филантропическое просветительское «Дружеское ученое общество». В 1784 г. «Общество» образовало «Типографическую компанию» и устроило свою типографию на 19 печатных станках. В 1785 г. «Компания» приобрела для своих нужд громадный Гендриковский дом на Садовой улице, где кроме типографии было размещено общежитие для типографских рабочих, аптека, больница и пр. К исходу 80-х гг. капитал компании составлял 200 000 рублей. По тем временам это было колоссальное предприятие. Чистый ежегодный доход его никогда не бывал менее 40 тыс. руб., а в иные годы доходил до 80 тыс. Это давало Новикову возможность платить своим авторам и переводчикам неслыханные прежде авторские гонорары. Заботясь о художественных достоинствах своих изданий, он обыкновенно заказывал или покупал сразу два-три перевода одного и того же сочинения, печатал лучший из них и уничтожал остальные. Он обращал большое внимание на качество и характер издаваемых книг. При его типографиях постоянно работали талантливые художники и граверы. Правда, настоящих иллюстраций в книгах Новикова почти не было — он ограничивался аллегорическими гравюрами и виньетками. Шрифты всегда были крупные и четкие, переплеты прочные, большей частью кожаные.

    Чтобы понять значение Новикова в истории русского просвещения, надо в общих чертах представлять себе, в каком состоянии находилось оно во второй половине XVIII века. Вообще печатная книга получила в русском обществе более или менее широкое распространение лишь во времена Петра I. Однако книги, издаваемые в то время, едва ли могли приохотить публику к чтению: большей частью это были сухие учебники, которые читали по долгу службы.

    Художественная литература открылась русской публике только в царствование Елизаветы, когда появились любовные песенники, мещанские трагедии и сентиментально-пикантные романы, в изобилии изготовлявшиеся на Западе.

    Все эти сочинения, заполнявшие во времена Новикова книжный рынок, волновали воображение и чувства, но ничего не давали уму и сердцу. В 1772 г. в одной из своих статей Новиков скорбел о том, что пустые романы раскупаются вдесятеро быстрее наилучших переводных книг серьезного содержания.

    Став во главе типографии, Новиков ни в коей мере не собирался потакать сложившимся взглядам, хотя широкий выпуск романов сулил ему верную прибыль. Свою цель как издателя он видел в воспитании у публики подобающего вкуса. Поэтому он старался печатать прежде всего высокохудожественные и серьезные произведения. Современники, оценивая деятельность Новикова, утверждали, что он не распространял, а создавал в русском обществе любовь к наукам, терпеливо прививая ему охоту к чтению. Он мечтал сделать чтение ежедневной потребностью грамотного человека и в значительной мере достиг этого. (В 1780 г. при университетском книжном магазине в Газетном переулке Новиков основал первую в Москве общедоступную библиотеку.) Благодаря ему русское общество впервые получило огромное количество ценных и полезных книг, а также пособий по самым разным направлениям знаний, практическим наукам, искусству и художественной литературе. Он впервые издал ряд словарей по экономике, юриспруденции, агрономии, медицине, ботанике, географии, математике и т. д., чем способствовал широкой популяризации этих наук. Кроме того он напечатал большое количество специальных пособий (к концу 1785 г. им было выпущено более 30 учебников, разноязычных букварей, словарей, грамматик и т. п.). Всего же за десять лет им было издано около 1000 названий книг, каждая из которых вышла тиражом до 2000 экземпляров. Это было неслыханно для России. Достаточно сказать, что в 1781–1785 гг. Новиков издавал треть всех выпускавшихся в России книг, а в 1788 г. еще больше — 41 %.

    Благодаря Новикову русский читатель впервые получил хорошие переводы многих знаменитых западноевропейских классиков, в том числе Клопштока, Юнга, Голдсмита, Руссо, Вольтера, Шекспира, Филдинга, Бомарше, Тассо, Монтескье, Фенелона, Коменского, Мольера, Лессинга, Дидро, Свифта, Ричардсона, Камоэнса, Смоллетта, Стерна, Сервантеса, Мильтона, Апулея, Гомера и т. д. Много и охотно издавал Новиков известных русских писателей.

    Им, например, было подготовлено и выпущено 10-томное (по сей день самое полное) собрание сочинений Сумарокова. Неоднократно издавал он книги Майкова, Хераскова, Эмина, Комарова, Веревкина и др. Он выпустил шеститомное «Собрание российских песен» и другие многотомные издания, вроде «Исторического описания российской коммерции» Чулкова (в 21 томе) и «Деяний Петра Великого» Голикова (в 12 томах).

    За всем этим Новиков не забывал и о периодической печати. Руководимые им «Московские ведомости» превратились из казенной и скучной газеты в интересное издание, в котором каждый факт подавался живо и занимательно.

    Уже в 1780 г. количество подписчиков газеты увеличилось в шесть раз. В качестве приложения к «Московским ведомостям» стал выходить журнал «Экономический магазин» — своеобразный сборник различных агрономических советов на самые разные случаи жизни. В 1785 г. Новиков наладил издание первого русского детского журнала «Детское чтение для сердца и разума».

    Кроме того, в разные годы выходили другие приложения к «Московским ведомостям»: специальный женский журнал «Библиотека для дамского туалета», «Городская и деревенская библиотека», а также первый научно-популярный журнал «Магазин натуральной истории химии и физики». Выпускал Новиков и масонские журналы под разными названиями, в которых печатались религиозные и нравственные сочинения. Он очень серьезно относился к идеалам масонства и провозглашаемой им цели нравственного совершенствования и исправления человека.

    Между тем деятельность масонских лож, окруженная таинственностью и глубоко законспирированная, стала вызывать большое беспокойство в правительственных сферах. Это беспокойство усилилось, когда открылась связь масонов с иностранными политическими деятелями и в особенности когда было установлено, что масоны пытались привлечь в свой орден наследника престола Павла. Екатерина II, зорко следившая за кружком Новикова, начала постепенно стеснять его издательскую деятельность. В 1785 г. по указанию императрицы специально назначенным светским и духовным цензорам было поручено просмотреть выпущенные Новиковым книги. При этом 40 названий были запрещены к печатанью и распространению, а 6 масонских конфискованы. В июле 1787 г. был издан указ, запрещавший частным издательствам продажу книг «до святости касающихся». Под это определение подходила вся духовная и религиозно-нравственная литература. Вскоре духовная цензура изъяла из книжных лавок Новикова и уничтожила огромное количество книг — 168 названий. В их число попали даже такие совершенно невинные сочинения, как «Житие Сергия Чудотворца», «Краткий Катехизис», «Духовные сочинения» Ломоносова, несколько произведений архиепископа Платона и др.

    Ущерб, понесенный Новиковым в результате этой акции, был очень значительным. С этого времени начинается постепенной упадок «Типографической Компании». В 1789 г., когда истек десятилетний срок аренды университетской типографии, Екатерина II особым указом запретила продлевать его. В распоряжении Новикова осталась типография «Типографической компании», которая с трудом сводила концы с концами. В 1790 г. здесь было выпущено всего 16 названий книг, а в 1791-м — только 8.

    В том же году «Типографическая компания» была ликвидирована. Новиков принял на себя ее долги — около 300 тыс. рублей. Несмотря на постигшие его удары он надеялся в скором времени поправить свои дела. Но в апреле 1792 г. был издан указ об аресте Новикова. Официально издателя обвинили в том, что в 1788 г. он анонимно выпустил раскольничью книгу «История о страдальцах Соловецких». Обыски в его типографии, книжных лавках и имений Авдотьино не дали никаких материалов для подтверждения выдвинуто! обвинения. Зато было обнаружено 20 названий скрытно продававшихся масонских и других книг, запрещенных указами 1786 и 1787 годов, и еще 48 книг, отпечатанных без разрешения цензуры По своему духу и направлению это были совершенно невинные сочинения, не заключавшие в себе никакой угрозы для православия или монархии, но императрица была в гневе и решила наказать Новикова по всей строгости закона. Арестованного тайно доставили в Петербург и заключили в Шлиссельбургскую крепость. Следствием руководила сама Екатерина. Сохранившиеся протоколы допросов свидетельствуют, что ее интересовала совсем не издательская деятельность Новикова Все ее вопросы касались масонских лож, их политических целей и связей В августе того же года Екатерина приговорила Новикова к 15-летнему заключению в крепость. Любопытно, что такую исключительную строгость она применила только к нему. Остальные московские масоны, привлеченные к следствию, отделались легкими наказаниями. И дело было не в том, что Новиков оказался «виноватее всех», в этом приговоре выразилась застарелая личная неприязнь Екатерины к известному и талантливому издателю. Вскоре рукой палача было сожжено около 20 тысяч конфискованных у Новикова книг В 1795 г. был подписан указ о продаже его имущества. Всего Новиков провел в тюрьме около четырех лет. Екатерина II умерла б ноября 1796 г. Уже на другой день император Павел распорядился выпустить Новикова на свободу. В течение нескольких последующих лет Новиков употребил значительные усилия на то, чтобы распутать свои финансовые дела и рассчитаться с кредиторами. К 1798 г, продав часть своего имущества, он вернул долги казне. Однако за ним оставались еще большие долги разным частным лицам. К 1805 г. Новиков сумел расплатиться и с ними и тогда же попытался вновь взять в аренду университетскую типографию. Но сделка не состоялась. Последние годы жизни Новиков провел безвыездно в своем имении Авдотьино, занимаясь сельским хозяйством Умер он в августе 1818 г.

    ИВАН СЫТИН

    В истории русского книжного дела не было фигуры более популярной и более известной, чем Иван Дмитриевич Сытин. Каждая четвертая из изданных в России перед Октябрьской революцией книг была связана с его име нем, так же как и самые распространенные в стране журналы и газеты Всего за годы своей издательской деятельности он выпустил не менее 500 млн. книг цифра огромная даже по современным меркам Поэтому без преувеличения) можно сказать, что его знала вся грамотная и неграмотная Россия Миллионы) детей учились читать по его азбукам и букварям, миллионы взрослых в самых дальних уголках России по его дешевым изданиям впервые знакомились с произведениями Толстого, Пушкина, Гоголя и многих других русских классиков. Даже в крестьянской избе, никогда не видевшей печатную книгу, имя Сытина было известно, так как здесь висел или яркий праздничный календарь, или лубочная картинка, изданные его фирмой и отпечатанные в его типографии. Так что к началу XX века в народном сознании имя Сытина и понятие «русское книгоиздание» слились в единое нерасторжимое целое.

    Родился будущий книгоиздатель в январе 1851 г. в селе Гнездниково Костромской губернии в семье волостного писаря, происходившего из экономических крестьян. Позже он писал в своих записках: «Мои родители, постоянно нуждаясь в самом необходимом, мало обращали на нас внимания. Учился я в сельской школе здесь же при правлении. Учебниками были: славянская азбука, часовник, псалтырь и начальная арифметика. Школа была одноклассная, преподавание — полная безалаберность… Я вышел из школы ленивым и получил отвращение к науке и книге». На этом кончилось его образование — до самого конца своих дней Сытин оставался полуграмотным человеком и писал, пренебрегая всеми правилами грамматики. Зато он имел неисчерпаемый запас знеріии, здравый смысл и замечательную деловую хватку. Эти качества помогли ему, преодолев все препятствия, добиться громкой славы и нажить огромное состояние.

    В сентябре 1866 г Сытина определили в учение к московскому купцу Петру Шарапову, но не в меховую торговлю, которой тот в основном занимался, а в книжную, доставшуюся Шарапову по наследству от брата Это обстоятельство, случайно связавшее Сытина с книжной торговлей, навсегда решило его судьбу. Редкостное трудолюбие и смекалка мальчика покорили старого купца.

    Со временем Сытин стал доверенным лицом хозяина, самостоятельно вел его торговлю на Нижегородской ярмарке и значительно расширил обороты московского книжного магазина.

    Двадцати пяти лет от роду Сытин женился на дочери московского кондитера Евдокии Соколовой, получив за ней в приданое 4 тыс. рублей. На эти деньги, а также на 3 тыс. рублей, занятых у Шарапова, он открыл в декабре 1876 г свою литографию близ Дорогомиловского моста Предприятие поначалу размещалось в трех небольших комнатах и имело всего одну литографическую машину, на которой печатались лубки Квартира располагалась поблизости. Каждое утро Сытин сам разрезал картины, складывал их в пачки и увозил в лавку Шарапова, где по-прежнему продолжал работать Ничем особенным эта литография не отличалась от множества других, располагавшихся в столице.

    Подняться над уровнем подобных ему владельцев лубочных издательств Сытину помогла русско-турецкая война 1877–1878 гг. «В день объявления войны, — вспоминал он позже, — я побежал на Кузнецкий мост, купил карту Бессарабии и Румынии и велел мастеру в течение ночи скопировать часть карты с обозначением места, где наши войска перешли через Прут. В 5 часов утра карта была готова и пущена в машину с надписью «Для читателей газет.

    Пособие». Карта была моментально распродана В дальнейшем, по мере движения войск, изменялась и карта В течение трех месяцев я торговал один.

    Никто не думал мне мешать». Благодаря этой удачной выдумке предприятие Сытина начало процветать — уже в 1878 г. он рассчитался со всеми долгами и стал полновластным владельцем литографии.

    В следующем году Сытин приобрел собственный дом на Пятницкой улице, перевез туда свое предприятие и купил еще одну литографическую машину. С этого времени его дело стало быстро шириться. Постоянно общаясь со своими покупателями в лавке и на ярмарках, Сытин хорошо изучил вкусы потребителя и добился того, что его лубочные картинки стали самыми ходовыми. «Купцы торговались со мной в количестве, а не в цене, — писал он позже. — Для всех товару не хватало». В 1882 г. Сытин образовал книгоиздательское и книготорговое товарищество «Сытин и K°» с капиталом в 75 тыс. рублей, а в следующем году открыл на Старой площади собственную книжную лавку. В 1885 г. у него уже была вторая лавка на Никольской улице и собственная типография с пятью станками. Годовой оборот «Товарищества» приблизился к 300 тысячам рублям, а к концу 80-х гг Сытин распространял ежегодно не менее 8 млн. экземпляров дешевых народных изданий из 25 млн. расходившихся на рынке. Только дешевых календарей он выпускал около 1,5 млн. экземпляров, а ассортимент его магазинов насчитывал более 580 названий.

    Не жалея средств, Сытин модернизирует произволе гво практикует создание гальванопластических копий с набора, позволяющих легко и быстро делать переиздания, заводит цинкографию и переплетную мастерскую. В 1890 г. он перевел типографию во вновь построенное здание на Валовой улице, значительно увеличив число типографских и литографических машин, завел свою словолитню В последующие годы была приобретена еще фототипия и фотография. Таким образом, типография Сытина превратилась в настоящий полиграфический комбинат. В 1900 г. на нем работало 1000 рабочих. К этому времени ежегодный тираж «Товарищества Сытина» составлял 3,7 млн. экземпляров книг и 4,6 млн. картин. Чтобы привлечь новые капиталы, Сытин в 1891 г. преобразовал свое паевое «Товарищество» в акционерное общество, в котором ему принадлежало чуть больше трети акций Мобильная и агрессивная фирма Сытина быстро завоевывала российский рынок Обычной практикой его стало снижение цены на продукцию при повышении тиража. Так, например, стараясь внедрить издаваемый им «Всеобщий русский календарь», Сытин в течение нескольких месяцев продавал его по себестоимости. Наводнив все магазины этими календарями, он вскоре вытеснил с рынка своих конкурентов. Когда же конкурентов не осталось, он вновь поднял цену и нажил на издании календаря огромные деньги. Таким же образом он разорил или скупил через подставных лиц многие соперничавшие с ним издательства. В начале XX века «Товарищество Сытина» поглотило одно за другим известные на всю Россию издательства Коноваловой, Казецкого, «Московское издательство» и некоторые другие Перед самой революцией Сытину удалось купить одну из крупнейших российских издательских фирм «Товарищество Маркса», которое много лет было его главным конкурентом.

    Так же стремительно росла принадлежащая ему сеть магазинов и ларьков.

    Однако своей известностью Сытин обязан не редкому везению и даже не тому обстоятельству, что, начав бедным приказчиком, он превратился в миллионера и одного из самых богатых российских предпринимателей. С именем Сытина справедливо связывают целую эпоху в деле широкого народного просвещения. В то время когда молодой Сытин только основал свое дело, печат' ная продукция российских издательств резко делилась на две неравные части.

    Литература в подлинном смысле этого слова, связанная с именами Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского, Тургенева и других замечательных писателей, была известна лишь незначительной, образованной прослойке русского общества. Их книги стоили очень дорого и продавались только в городских книжных магазинах. Подавляющая масса крестьян и слыхом не слыхивала о таких писателях. Ее читательские вкусы питала литература совсем другого сорта. Среди дешевых книжек, доставляемых в деревни коробейниками-офенями, на первом месте стояли поминания заздравные и заупокойные, молитвенники и жития святых. Затем шла духовно-нравственная литература вроде «Смерти закоренелого грешника», «Толкования Апокалипсиса», «Страшного суда», «Потерянного и возвращенного рая» и прочих в том же духе. Большой популярностью пользовались сказочные повести и сказки: «Еруслан Лазаревич», «Бова Королевич», «Арабские сказки» и «Конек-Горбунок» Ершова.

    Находили сбыт исторические романы: «Гуак», «Битва русских с кабардинцами», «Параша-сибирячка», «Юрий Милославский» и пр. Кроме того, нарасхват шли песенники, письмовники, сонники, гадания и календари. Вся эта так называемая «лубочная» литература имела перед настоящей то немалое достоинство, что была очень дешева и доступна.

    Культурные люди не раз выражали свое возмущение по поводу чтива, каким потчевали народ лубочные издательства. «Какая страшная масса всякого печатного хлама разносится и развозится по всем концам России, — писал крестьянин-самоучка Голышев. — Но служит ли этот печатный хлам к просвещению, развитию народа?» Заслуга Сытина заключалась именно в том, что ему, единственному из лубочных издателей, удалось в конце концов привить народу вкус к настоящей большой литературе и в значительной степени уменьшить культурный разрыв между ним и образованной публикой. Благодаря жизненному опыту он глубоко прочувствовал необходимость просвещения народа. «Хотя работа над лубочной книгой и составляла мою профессию с детских лет, — писал Сытин, — но все изъяны Никольского рынка я очень хорошо видел. Чутьем и догадкой я понимал, как далеки мы были от настоящей литературы и как переплелись в нашем деле добро и зло, красота и безобразие, разум и глупость».

    Причины, из-за которых произведения больших писателей не доходили до иіирокого читателя, во многом носили экономический характер. Для того чтобы находить сбыт в народной среде, книга должна была оставаться очень Дешевой. Доход лубочного издателя с рубля обычно не превышал 10–15 %.

    При таких размерах прибыли о привлечении профессиональных литераторов и художников к изданию книг для народа не могло быть и речи. Гонорар здесь колебался в пределах от 3 до 5 руб. за лист, в то время как известные писатели получали порядка 100 руб. Для того чтобы увеличить гонорары в 10–20 раз, требовалось многократно поднять тиражи изданий. Такая задача казалась нереальной, но тем не менее она была успешно разрешена, и не малую (если не главную) роль в этом сыграл Сытин.

    Впрочем, сама идея дешевых изданий для народа принадлежала не ему, а другу и единомышленнику Льва Толстого Владимиру Григорьевичу Черткову «В один прекрасный день, — вспоминал Сытин, — в мою лавку зашел молодой человек в изящной дохе и предложил: не хочу ли я издавать для народа более содержательные книжки. Посредничество между авторами и издателями он берет на себя. Книжки эти будут произведения лучших авторов — Толстого, Лескова, Короленко, Гаршина и других. Издателю обойдутся они дешево. Но издавать их обязательно в одну цену с дешевыми народными книжками… Они должны иметь дешевого потребителя и идти взамен существующих пошлых изданий. Предлагавший эти условия был Владимир Чертков».

    Сытин с охотой откликнулся на это предложение, хотя и понимал, что замена привычной для народа литературы новыми изданиями может заметно снизить его доходы. Вскоре Чертков при поддержке Толстого основал издательство «Посредник». Гонорары авторам в первое время предполагалось выплачивать из собственных средств Черткова и помогавшего ему мецената Сибирякова, но значительная часть произведений отдавалась писателями без всякого вознаграждения, поскольку они понимали важность начинания Черткова. Публика также отнеслась к нему с большим сочувствием. Лучшие русские писатели считали своим долгом писать специально для «Посредника» (в их числе были Гаршин, Лесков, Эртель, Григорович, Короленко, Станюкович, Успенский, Чехов и многие другие).

    В 1885 г. Сытин напечатал первые четыре книжки: «Чем люди живы», «Бог правду видит», «Кавказский пленник» Толстого и «Христос в гостях у мужика» Лескова. Дело пошло не сразу. Первые два года книги «Посредника» явно проигрывали в народном мнении по сравнению с привычной ему литературой. За два года Сытину и Черткову удалось выпустить только 37 названий.

    Ограниченный спрос сказывался на тиражах и, следовательно, на финансовых возможностях издательства. В целом выпуск этих книг почти не покрывал затрат на них (а в некоторых случаях был и прямо убыточен). Тем не менее Сытин продолжал начатое дело и вскоре почувствовал положительные сдвиги В 1887 г., в юбилейный год смерти Пушкина, он выпустил несколько десятков его сочинений общим тиражом около 1 млн. экземпляров, в том числе дешевое, восьмидесятикопеечное однотомное собрание всех его сочинений объемом в 975 стр. Современники свидетельствовали, что простой народ, только сейчас открывший для себя этого великого поэта, с огромным интересом читал его произведения. Этот успех вдохновил Сытина, и он сделал еще несколько подобных опытов, например, издал сочинения Гоголя объемом 819 стр. (том стоил 50 коп.), сочинения Никитина и некоторые другие. Эти книги печатались мелким шрифтом на плохой бумаге, но зато были одеты в твердые переплеты и могли верно служить нескольким поколениям своих владельцев. Можно с полной уверенностью сказать, что это были первые собрания сочинений русских классиков, в значительном числе попадавшие в деревню. В 1891 г. программа «Посредника» была расширена: издательство начало серию дешевых книг для бедных разночинцев, а также серию репродукций картин русских художников, распространявшихся в комплекте (по мысли издательства, они должны были выработать у крестьян художественный вкус и потеснить лубок).

    В последующие годы Сытин постоянно наращивал ассортимент просветительской литературы. Он открыл при своем «Товариществе» специальное отделение «Народно-школьных библиотек», которое в большом количестве издавало книги для создаваемых земствами народных библиотек-читален. Кроме художественных произведений отдел выпускал множество научно-популярных и детских книг. Параллельно было выпущено несколько десятков названий книг для самообразования, причем по самым разным направлениям: по истории, философии, экономике и естествознанию (все они писались известными учеными и подготавливались к печати талантливым популяризатором Рубакиным). Наряду с этим издательство Сытина наладило выпуск дешевых учебников для деревенских школ. Только за десять лет (с 1899 по 1909 г.) «Товарищество» выпустило более четырехсот различных названий учебников и пособий общим тиражом 18,7 млн. экземпляров. Все учебные книги Сытина были очень дешевы, общедоступны, но при этом отличались высокими методическими достоинствами. По ним выучилось не одно поколение русских детей. В 1909 г. только азбук и букварей Сытин выпустил более 2 млн. штук, и все они нашли сбыт. Трудно переоценить значение, которое эти книги имели для народного просвещения. Наряду с учебной и научно-популярной литературой Сытин выпустил несколько изданий многотомных энциклопедий, так же рассчитанных на небогатого читателя из народа. (Особенно важным было издание «Народной энциклопедии научных и прикладных знаний», «Военной энциклопедии» и «Детской энциклопедии».) Результатом всей этой огромной просветительской деятельности стало то, что вкусы народа заметно изменились. Так, в 1892 г. один из журналистов писал: «По рассказам офеней-книгонош, раньше… крестьяне весьма падки были до покупок разных книжек с заглавиями «позабористее», — теперь они стали меньше обращать внимания на названия, выбирая «что поскладнее»..

    Теперь книгоноши хорошо торгуют изданиями книжного склада «Посредник», дешевыми отдельными брошюрами сочинений Пушкина, Толстого и др. «Теперь, почитай, ими и торгуешь, а разные сказки про Бову и Еруслана теперь хоть и не носи совсем…»

    В 90-е гг., когда спрос на дешевые книги в народной среде резко возрос, «Товарищество Сытина», раньше других утвердившееся на этом рынке, стало получать большие доходы. К началу Первой мировой войны оборотный капитал «Товарищества» превысил 14 млн. руб, а паевой достиг 3,4 млн. Даже трудности военного времени не поколебали его положения. В 1915 г. доходы Сытина более чем вдвое превысили общую прибыль четырех крупнейших московских типографских предприятий, хотя еще в 1913 г. оно им заметно в этом уступало.

    Конец росту сытинского могущества положила только Октябрьская революция. Хотя Сытин, единственный из всех прежних издателей, пошел на сотрудничество с новой властью, это не избавило его от жестоких ударов — уже в ноябре-декабре 1917 г. несколько его крупных типографий, многие магазичы и склады с книгами были национализированы советской властью. Однако, оставшиеся в его распоряжении типографии продолжали выпускать книги, несмотря на начавшуюся разруху, голод, дефицит бумаги, мобилизацию рабочих и жесткий гнет большевистской цензуры. В тяжелый 1918 г. Сытин выпустил около 30 названий учебников, причем тираж некоторых из них достигал 100 тыс. экземпляров. Но постепенно объем изданий стал сокращаться. Летом 1919 г. Моссовет национализировал принадлежавшую Сытину типографию Коноваловой, а зимой 1920 г. та же судьба постигла типографию «Товарищества Маркса» в Петрограде. Потеря двух больших типографий была для Сытина очень чувствительна. К тому же контроль над его деятельностью со стороны государства постоянно возрастал. Сытин писал, что с конца 1919 г. он перестал быть самостоятельным издателем, а превратился в «подотчетного исполнителя» Госиздата, который указывал «что печатать, в каком количестве и какого качества». Несколько оживилась его деятельность с началом НЭПа, однако о том, чтобы вернуться к прежним масштабам изданий, конечно, не могло быть и речи. Все частные издательства по-прежнему напрямую зависели от Госиздата, а оно не спешило их поддерживать. Между тем устройство и модернизация типографий, издание новых книг требовали больших капиталов, которых у стареющего издателя уже не было. Большой ущерб нанесло Сытину петроградское наводнение 1924 г., уничтожившее весь запас его бумаги. Он с грустью понял, что пришло время отойти отдел. Некоторое время он еще работал консультантом Госиздата по вопросам снабжения, но болезни и старческая немощь постепенно брали над ним верх. В 1927 г. Совнарком «в виду заслуг Сытина в области издательского дела и народного просвещения» назначил ему персональную пенсию. Умер великий русский издатель в ноябре 1934 г.

    Ермак — Степан Разин

    На протяжении долгого периода времени казачество было неотъемлемой частью русской общественной жизни. В XVI–XVIII веках российская цивилизация представляется сложным симбиозом двух взаимосвязанных, но глубоко противоположных по духу общественных систем: с одной стороны мы видим историческое ядро страны с деспотической централизованной властью и сложившейся феодальной системой, а с другой — казацкие окраины с присущим им духом вольницы, с выборным демократическим управлением и полным равенством всех членов общины. В противоречивом процессе слияния и взаимного отторжения двух этих частей общества следует, по-видимому, искать истоки многих важнейших исторических событий. Казаки, как известно, были отважными защитниками русских рубежей. Они же были теми бесстрашными мореходами и землепроходцами, теми «русскими конкистадорами», которые, начиная с похода Ермака, за сто с небольшим лет сумели обследовать, покорить и привести под руку московского царя бескрайние просторы Сибири, простиравшиеся от Урала до Тихого океана. Это важное и грандиозное дело было совершено казачеством во многом на свой страх и риск. своими силами, без прямой поддержки, хотя и с одобрения московского правительства. Таким образом, казачество внесло важную лепту в формирование и освоение территории современной России. Но взаимоотношения центра с казачьими окраинами далеко не всегда носили такой согласованный характер. В разгульной казацкой среде не раз зарождались и разгорались могучие мятежи, до самых основ потрясавшие русское государство (достаточно вспомнить великую смуту начала XVII века и бунт Стеньки Разина). И правы, по-видимому, те историки, которые видят в этих событиях не только классовую или антифеодальною борьбу, но и глубинное столкновение двух разных обществ и двух жизненных укладов, из которых государственный в конце концов (но далеко не сразу) сумел возобладать над казацким. Однако это нисколько не преуменьшает значения проигравшей стороны — роль, сыгранная казачеством в общей драме русской истории, была огромна, и собрание жизнеописаний великих россиян будет конечно неполным без включения в него биографии хотя бы двух знаменитых героев казацкой вольницы, двух «Тимофеевичей» — покорителя Сибири Ермака и знаменитого бунтаря Степана Резина.

    ЕРМАК

    В XVI веке на окраинах российского, государства стал образовываться особый 1 класс «казаков». Уже в первой половине I этого столетия источники упоминают ка1 заков в разных частях русского мира: на Днепре, в восточной Руси, на отдаленном севере и на юге. По разрушении Золотой орды и по раздроблении ее на множество кочевых орд, привольные степи Дона представляли заветную приманку для многих русских людей; удалые головы не боялись опасностей, а напротив, находили в них особую прелесть жизни. Смельчаки удалялись туда, селились и образовывали воинские братства по образу того, которое уже сложилось на Днепре под именем Запорожской Сечи. И там и здесь выборными начальниками были атаманы.

    Братства имели свой суд, свою казну и строили свою жизнь на принципах строго товарищества. Менее чем за век донские степи оказались густо заселены этим отважным и предприимчивым народом. Московские цари, начиная с Ивана Грозного, оценив казачью силу, стали оказывать поддержку пограничному воинству, награждая его то подарками, то милостивым словом, а позже — и царским жалованием, принимая часть казаков под свою руку. Эти «списочные» или реестровые казаки, попадая в разряд служилых людей, получали в пользование от государства земли, за которые не платили податей, но обязывались отбывать воинскую службу. Однако очень долго казачья обшина тяготела не к государственности, требовавшей крепких сдерживающих начал, а к «вольнице». Помимо государственных казаков во все это время на окраинах продолжали умножаться «гулящие» люди, которые управлялись сами собой и считали себя независимыми от царя. Здесь же находило приют множество опальных и беглых. В то время побеги были самым обычным и глубоко укоренившимся явлением русской жизни. Отягощенные тяжелыми поборами жители легко снимались с мест, перебегали под руку других хозяев или отправлялись на окраины страны, туда, где уже не было для них никаких государственных повинностей. Такие буйные ватаги из беглых людей со своими атаманами само правительство называло «воровскими» казаками.

    В большом количестве шайки таких казаков нашли себе приют на Волге.

    Они нападали на послов и купцов, не щадили и царские суда, отбирая казну и товары. Грабежи возрастали с каждым годом. Правительство посылало против разбойников воинские отряды с приказанием хватать и вешать их без суда.

    Однако повеления эти было нелегко исполнить — заслышав о приближении царских сил, казаки спешили укрыться в укромных местах. В 1579 г. несколько казачьих шаек под предводительством атаманов Ивана Кольцо, Барбоши и других напали на ногайский город Сарайчик и разорили его до основания. По жалобе ногаев Иван Грозный осудил Ивана Кольцо с товарищами на смерть.

    Но те, ловко избежав наказания, явились вскоре в пермской стране.

    В это время на северо-востоке Руси ярко проявили себя купцы Строгановы, которые варили соль, вели большой торг мехами с инородцами и привлекали к себе отовсюду переселенцев. Один за другим на берегах Камы и Чусовой они ставили свои городки и крепостицы. Продвигаясь все дальше на восток, Строгановы вскоре вошли в столкновение с зауральским краем. На берегах реки Тобола, Иртыша и Туры существовало тогда татарское царство, носившее название Сибири, с главным городом того же имени. Около 1556 г. у власти здесь утвердился хан Кучум. Он покорил остяков, вогуяичей и усиленно заботился о распространении в своем государстве магометанской веры.

    Со Строгановыми у Кучума были постоянные столкновения, в особенности после того как те получили от Ивана Грозного позволение нанимать ратных людей, строить свои городки во владениях хана на реке Тобол и заселять тамошнюю страну русскими.

    В 1579 г. на Каму, как уже говорилось выше, явилась казачья ватага, бежавшая с Волги от преследования царских войск. Строгановы пригласили всех этих разбойников к себе на службу, и те с радостью согласились.

    Всего их было 540 человек, и начальствовал над ними атаман Ермак Тимофеевич. Другие атаманы были: Иван Кольцо, Яков Михайлов, Никита Пан и Матвей Мещеряк. До сентября 1582 г. казаки составляли гарнизоны строгановских городков и помогали им защищаться от нападений туземцев. В сентябре 1582 г., благополучно отбившись от врагов, Строгановы отпустили Ермака и его людей в поход за Уральские горы. Всего под началом Ермака было 840 человек — 540 казаков и 300 строгановских ратников.

    Это маленькое войско, имевшее в своем распоряжении в избытке разные припасы, оружие и даже пушки, поплыло вверх по Чусовой до ее притока реки Серебряной. Отсюда казаки перетащили свои струги в Туру и стали спускаться по ней вниз. По пути им встретился городок, в котором правил данник Кучума Епанча. Люди этого князька никогда не видели огнестрельного оружия, и как только казаки дали по ним залп, разбежались. Победители разграбили город и отправились дальше к низовьям Тобола, повсюду устрашая и разгоняя выстрелами туземное население. Некоторые из беглецов поспешили к Кучуму и принесли ему весть о нашествии русских. По свидетельству летописей, они говорили хану: «Пришли воины с такими луками, что огонь из них пышет, а как толкнет, словно гром с небеси. Стрел не видно, — а ранит и на смерть бьет, и никакими сбруями нельзя защититься! И панцири и кольчуги наши навылет пробивают».

    Кучум оценил угрозу, собрал свое войско и стал на берегу Иртыша недалеко от устья Тобола, на горе, называемой Чувашево. Вперед он послал царевича Махметкула, который во главе десятитысячного конного войска внезапно напал на казаков на берегу Тобола вблизи урочища Бабасан. Казаки встретили татар огнем из пушек и пишалей. Нескольких залпов оказалось достаточно для того, чтобы обратить вражеское воинство в бегство. Вслед за тем должна была произойти решительная битва с главными силами Кучума. Спустившись 'к устью реки, казаки увидали против себя такое множество врагов, что на одного казака приходилось тридцать сибиряков. Тогда собрался казачий круг и стал рассуждать, что им делать дальше. Некоторые советовали уклониться от боя, другие же, в том числе и сам Ермак, говорили: «Куда нам бежать? Уже осень; реки начинают замерзать. Не положим на себя худой славы. Вспомним обещание, что мы дали честным людям перед Богом. Если мы воротимся, то срам нам будет и преступление слова своего; а если Всемогущий Бог нам поможет, то не оскудеет память наша в этих странах и слава наша вечна будет». Все единогласно решили пострадать за православную веру и послужить государю до смерти. Сражение началось утром 23 октября 1582 г. Татары скрывались в засеке. Заметив приближение казаков, они засыпали их тучей стрел, а затем сделали вылазку. Однако стрелы оказались бессильны против беглого огня ружей и пушек. Хотя сибиряки дрались с отчаянной храбростью, они потерпели полное поражение и после упорного рукопашного боя бежали. Кучум скрылся в ишимских степях, едва успев захватить часть своей казны. Казаки потеряли в этом бою сто семь человек. 26 октября Ермак вступил в столицу Сибирского царства город Искер или Сибирь и захватил там большой запас мехов, азиатских тканей и разных драгоценностей. В городе не осталось тогда ни одного сибиряка: быстрый успех русских навел всеобщий страх на подданных Кучума. Потом татары, остяки и вогуличи со своими князьями стали приходить в столицу и бить челом о принятии их в русское подданство. Таким образом, огромный край покорился горстке храбрецов. Ермак всех приводил к присяге на имя государя и обращался с побежденными ласково. Своим казакам он строго запретил чинить туземцам хоть малейшее насилие.

    Наступившая зима не позволила Ермаку продолжить завоевание Сибири.

    Он оставался в Искере. О Кучуме не было никакого слуха. Весной 1583 г. царевич Махметкул стал подбираться к Искеру, но Ермак узнал об этом заранее, послал против него 60 человек, которые неожиданно напали на сонных татар, схватили Махметкула и привезли его к своему предводителю, Ермак обошелся с ним очень ласково. Весь год он продолжал подчинять данников Кучума и между прочим взял остяцкий город Назым. Но вскоре счастье начало изменять отважному атаману: стал ощущаться недостаток в съестных припасах, распространились болезни. Один из местных князей Карача-Мурза притворился верным слугой русского царя и просил у Ермака помощи против ногайцев. Ермак послал ему атамана Ивана Кольцо с небольшой дружиной в сорок человек, но татары вероломно напали на них и перебили всех до последнего. Другой атаман, Яков Михайлов, отправился искать пропавших товарищей, но сам был захвачен врагами и убит. Вслед за тем Карача с большой татарской силой осадил Ермака и атамана Мещеряка в самом Искере, думал принудить их к сдаче голодом, но казаки сделали вылазку и рассеяли осаждавших. Ермак перешел в наступление, совершил поход вверх по Иртышу и счастливо покорил несколько улусов. Незначительные военные действия продолжались в течение всего 1584 г.

    В августе 1585 г. Ермак узнал, что в Сибирь идет бухарский караван, и сам Кучум хочет перерезать ему путь, чтобы захватить товары. Ермак поспешил со своей дружиной на устье реки Вагая, впадающего в Иртыш, с тем, чтобы дать каравану свободный путь по Иртышу. Целый день он ожидал караван, не дождался его и, утомившись, расположился с казаками на отдых вблизи реки.

    Ночь была дождливая и бурная. Все казаки заснули глубоким сном. Никто не ждал нападения. Между тем татары во главе с самим ханом внезапно напали на лагерь и начали резать сонных. Ермак, ища спасения, бросился в Иртыш.

    Он хотел добраться до своей лодки, но струг стоял далеко от берега. Тяжелая броня потянула Ермака ко дну, и он утонул. Погибли также почти все его товарищи.

    После этой победы татары двинулись на Искер. Атаман Мещеряк не в состоянии был при малом числе воинов держаться против Кучума. С остатками казаков он поплыл вниз по Иртышу с тем, чтобы войти в Обь, а оттуда через югорские горы пробраться в Печору. Сибирь была покинута. Но дело Ермака не пропало зря: его дерзкий поход сокрушил мощь Сибирского ханства и открыл русским дорогу за Урал. По его следам двинулись другие воеводы, которые в течение нескольких следующих лет довершили разгром Кучума и окончательно присоединили его владения к Русскому царству. Так было положено начало вековой эпопее завоевания Сибири.

    СТЕПАН РАЗИН

    Знаменитый казачий атаман Степан Разин родился около 1630 г. в семье домовитого донского казака Тимофея Рази. Мать его, по преданию, была пленной турчанкой; от нее он научился турецкому и татарскому языкам. О молодых годах и характере Разина известно немного. Сообщают, что он имел крепкое телосложение и был по натуре человеком предприимчивым, деятельным и удалым. От природы он имел яркий дар красноречия, а личности его была свойственна какая-то непреодолимая внутренняя сила, перед которой не могла устоять даже самая буйная толпа — он смирял ее одним словом, если не взглядом. В 1658 г. в составе донской станицы Разин некоторое время нес службу в Москве, а в 1663 г. во главе отряда донцев принимал участие в большом походе против крымских татар и бился с ними при Молочных Водах на Крымском перешейке. Но широкая известность пришла к Разину четыре года спустя, когда, собрав вокруг себя казацкую голытьбу со всего Дона, он предпринял дерзкий поход в Персию.

    Началось все с того, что в апреле 1667 г. разинцы на четырех стругах направились вверх по Дону, туда, где он сближается с Волгой. Перебравшись в Волгу, они напали на весенний караван с хлебом, идущий в Москву. Начальника стрелецкого отряда казаки изрубили, а приказчиков повесили. Остальным Разин сказал: «Идите себе, куда хотите… а кто хочет идти со мною, тот будет вольный казак. Я пришел бить бояр да богатых господ, а с бедными и простыми готов, как брат, всем поделиться».

    После этой речи все рабочие и простые стрельцы пристали к нему.

    Разин завладел судами и всем имуществом, какое было на них, и двинулся вниз по течению уже на тридцати стругах. По пути казаки проплыли под стенами Царицына. Со стен города по ним палили из пушек, но не причинили никакого вреда. Спустившись до устья Волги, казаки вдоль северных берегов Каспийского моря добрались до Яика и подступили к Яицкому городку. Сил для штурма его укреплений у них не было, и Разин решил действовать хитростью.

    Спрятав неподалеку свою ватагу, он с сорока товарищами попросился в город на ночлег, а ночью напал на стражу и отворил ворота. Овладев городом, казаки казнили стрелецкого голову Яцина и всех начальных людей (всего 170 человек), а остальным предложили влиться в их войско.

    Когда прошел слух об успехах Разина, к нему стали собираться разбойничьи ватаги с Днепра, Дона, Терека и со всей южной Руси. Среди прочих пришел на Яик атаман Сережка Кривой, за ним явился Алешка Протакин с двумя тысячами конных, а с Украины прибыли четыре сотни запорожцев во главе с каким-то Бобой. Войско Разина достигло внушительных размеров. Весной 1668 г. он вышел в море и ограбил все персидские города и деревни от Дербента до Баку. В июле разинцы достигли Гилянского залива и тут узнали, что против них готовится выступить персидский флот. Разин пустился на новую хитрость: он объявил персам, будто бежал со своими людьми от московского государя и желает теперь поступить в подданство шаха. Выдумка удалась: казакам дозволили отправить свое посольство в Испаган. Пока персы ждали исхода переговоров, казаки внезапно напали на богатый город Фарабат, взяли его, разграбили и сожгли до основания, разорили увеселительные шахские дворцы, выстроенные на берегу моря, перебили множество жителей и набрали без счета пленньїх. Затем Разин заложил на полуострове против Фарабата деревянный городок и остался тут зимовать. В начале 1669 г. он подался к восточным берегам моря и принялся опустошать их. В июле явился персидский флот из семидесяти судов. Разинцы напали на персов и после жестокой битвы обратили их в бегство, однако сами потеряли в этом деле до пятисот человек. Вследствие этого, а также из-за начавшихся болезней, атаман принужден был вести свой флот в устье Волги. Воевода князь Львов с отрядом стрельцов стерег реку, однако согласился пропустить Разина на Дон при условии, что он возвратит захваченные в позапрошлом году струги и пушки, а также отпустит всех бывших у него служилых людей. Разин отдал часть пушек и послал астраханским воеводам богатые подарки. После этого всякие враждебные отношения с астраханцами прекратились. Пробыв в городе десять дней и распродав награбленное, казаки отправились на Дон.

    Здесь на одном из островов Разин устроил городок Кагальник и остался в нем зимовать. Со всего Дона, с Хопра, Волги и Днепра к нему толпами стекалась всякая голытьба. Разин всех щедро оделял имуществом и брал в свое войско. Жил он, как и все, в земляной избе, показывая этим, что ничем не хочет выделять себя среди прочих казаков. В это время он уже перестал скрывать свои замыслы и говорил, что хочет идти против бояр на Волгу. В мае 1670 г., собрав большое войско, он двинулся на Царицын. Тамошний воевода Тургенев запер городские ворота и приготовился к защите. Но жители пустили казаков в город. Овладев без боя Царицыном, Разин ввел там казацкое устройство. Весть о его легкой победе произвела в Астрахани сильный переполох. Воевода Львов с тремя тысячами войска немедленно двинулся против мятежников. Однако при встрече с казаками большинство стрельцов перешло на их сторону. Оставшийся в Астрахани воевода князь Прозоровский заперся в городе. Казаки пошли на штурм. Стрельцы вместо того, чтобы биться с ними, подавали разинцам руки и втаскивали их на стену.

    Чернь бросилась бить бояр и дворян. Прозоровского и с ним еще 450 человек Разин приказал казнить. Три недели он пробыл в Астрахани, проводя время в пирах и расправах. Каждый день по его приказу или сама по себе чернь казнила кого-нибудь из бывшей знати. Как и Царицын, город получил казачье устройство.

    Все нижнее Поволжье было теперь во власти разинцев. Оставив в Астрахани атамана Ваську Уса, Разин с десятитысячным войском выступил в поход вверх по Волге, взял Саратов и Самару. Стараясь поднять как можно больше народу, он повсюду рассылал свои письма, в которых писал, что идет бить бояр, дворян и приказных людей, истреблять всякое чиноначалие и власть, чтобы всяк был всякому равен. О себе он писал: «Не хочу быть царем, — хочу жить с вами как брат». Все пространство между Окой и Волгой на юг до саратовских степей и на запад до Рязани и Воронежа было охвачено волнением. Везде бродили шайки возмутителей. Крестьяне побивали своих господ, приказчиков и начальных людей. Даже в самой Москве стали поговаривать, что «Стенька вовсе не вор». На север от Симбирска по всему протяжению нагорной стороны поднялась мордва, чуваши и черемисы. Мощные волнения начались под Нижним Новгородом и Тамбовом. Корсунь, Саранск, Ломов и Пенза были захвачены мятежниками В сентябре казаки подступили к Симбирску, легко овладели городом, но кремль взять не смогли: это была сильная крепость, защищаемая многочисленным гарнизоном во главе с боярином Иваном Милославским. На помощь осажденным подошел из Казани большой отряд во главе с князем Юрием Барятинским. Разин выступил против него и дал стрельцам жаркий бой. Но На этот раз удача покинула его: несмотря на большой численный перевес казаки были разбиты хорошо организованным и обученным войском. Разин был ранен в ногу и получил удар саблей по голове, ближе к ночи восставшие в беспорядке отступили. 3 октября Барятинский подошел к кремлю и высвободил Милославского из осады. Разин, увидев, что полного поражения уже не избежать, тайком ушел из лагеря со своими казаками и бежал на Дон. Утром Барятинский напал на мятежников и устроил кровавую бойню Более 600 человек было взято в плен и в тот же день казнено Весь окрестный берег был покрыт рядом виселиц После этой победы восстание стало быстро утихать Московские отряды ратных людей объезжали Поволжье, побивали нестройные толпы мятежников, всюду творили скорый суд и жестокую расправу Главным местом казней стал Арзамас Современники вспоминали, что в этот город было страшно въезжать — предместье его казалось совершенным адомстояли виселицы, на каждой из которых висело до пятидесяти трупов, валялись разбросанные головы, торчали колья, на которых по два и по три дня в неописуемых страданиях испускали свой дух преступники Между тем Разин, стараясь поднять на Дону казаков, приступил к Черкасску Однако штурм был отбит атаманом Корнилой Яковлевым, и Разин вынужден был отступить в свой городок Кагальник Весной 1671 г донцы пошли на него походом, разорили городок, а Степана Разина и его брата Фрола взяли в плен. В июне их доставили в Москву в земский приказ Здесь начались пытки и допросы Разина поднимали на дыбу, клали на тлеющие уголья, жгли тело раскаленным железом, но на все вопросы он отвечал лишь презрительным молчанием 6 июня его вместе с братом вывели на Лобное место и предали мучительной казни сперва палач по локоть отрубил ему правую руку, потом отсек по колено левую ногу. Но Разин до конца сохранил великую твердость и не показал даже знака, что чувствует боль Палач отрубил ему голову, затем рассек его туловище на части и воткнул их на копья, а внутренности скормил собакам

    Патриарх Гермоген — Патриарх Филарет — Патриарх Никон

    Семнадцатый век в русской истории был временем напряженной религиозной жизни. Ни в одну другую эпоху Церковь не оказывала такого огромного влияния на политику государства, и никогда религиозные вопросы не волновали до такой степени общество, как в эти сто лет.

    В первые десятилетия века русский народ благодаря охватившему его религиозному воодушевлению сумел обуздать разрушавшую государство смуту и освободиться от власти иноверцев, середина столетия была отмечена спорами вокруг никоновской реформы, завершившимися великим расколом. И не случайно именно XVII век, весьма скудный на даровитых политиков, выдвинул целую плеяду замечательно ярких церковных деятелей, среди которых особую роль довелось сыграть трем московским патриархам: Гермогену, Филарету и Никону.

    ПАТРИАРХ ГЕРМОГЕН

    В те времена, когда идея национального единства еще не достаточно укрепилась в сердцах россиян, православная вера служила не просто синонимом всего «русского» и «национального» — она воплощала в себе эти понятия со всей полнотой Именно поэтому в годину тяжелых национальных бедствий русский народ всегда обращал взоры на своих православных святителей От них ожидали слов воодушевления, в их проповедях черпали энергию и утешение, в их твердости обретали мужество, а их советы воспринимали как руководство к действию Русская история дает множество примеров этого «православного патриотизма» Церковь не раз выдвигала из своих рядов достойных проповедников, которых с полным правом можно назвать Духовными лидерами своей эпохи Во времена Дмитрия Донского таковым был троицкий игумен Сергий Радонежский, а при Иване III — ростовский архиепископ Вассиан. В тяжелые годы Смуты, охватившей русское государство в начале XVII века, эта нелегкая, но славная роль легла на плечи патриарха Гермогена.

    Ранняя жизнь Гермогена неизвестна, равно как его происхождение и место рождения. Историческая деятельность его началась в 1589 г. при утверждении в России патриаршества, когда он был поставлен казанским митрополитом. Находясь в этом сане, Гермоген заявил о себе исключительной ревностью к православию. В казанской земле были крещеные инородцы, только по имени считавшиеся христианами; они чуждались русских, водились со своими единоплеменниками татарами, чувашами, черемисами, жили по-язычески, не крестили младенцев и не отпевали мертвецов, а при заключении браков справляли свадебные обряды по своим обычаям. Гермоген начал созывать таких лжехристиан к себе, но поучения его не действовали, и, начиная с 1593 г., митрополит прибег к другим средствам: велел собирать со всего Казанского уезда новокрещенных, населил ими особую слободу, устроил церковь и крепко наблюдал за тем, чтобы новокрещенные соблюдали православные обряды и посты. Непокорных сажали в тюрьму, держали в цепях и били.

    Свою репутацию неуступчивого ревнителя веры Гермоген вполне подтвердил в годы Смуты. С восшествием в 1605 г. на престол «царя Дмитрия Ивановича» (Лжедмитрия І) в столице был устроен сенат, где надлежало заседать и знатному духовенству. Гермоген был членом этого сената. Строгий противник всякого общения с иноверцами, Гермогеи не мог долго оставаться в хороших отношениях с новым царем, заводившим при московском дворе не виданные прежде европейские обычаи. Поводом к разрыву между ними послужил вопрос о браке Лжедмитрия с польской дворянкой Мариной Мнишек, с которой тот связал себя обещанием еще в Польше, Сам царь не придавал значения различиям между католичеством и православием. Он желал только одного: чтобы его будущая жена не выражала явно своего пренебрежения к греческой вере и совершала католические обряды тайком. Многие бояре не видели в католичестве будущей царицы большой беды и хотели лишь соблюсти внешние приличия. Но этой сделкой нельзя было удовлетворить Гермогена, который фомко заявил, что без перехода невесты в православие и самый брак ее с царем будет считаться незаконным. Чтобы избавиться от несговорчивого митрополита, Дмитрий велел удалить его в свою епархию и там заключить в монастырь.

    Но эта твердость вскоре была поставлена Гермогену в заслугу: в июне 1606 г., после убийства Самозванца, на московском престоле утвердился знатный боярин князь Василий Шуйский. Он вызвал Гермогена в Москву, и вскоре тот был поставлен в патриархи. Однако, если Шуйский надеялся заслужить этой милостью поддержку Гермогена, он сильно просчитался. Гермоген служил не людям, а убеждениям и вообще не принадлежал к числу тех, кто покупается на ласку. Он был чрезвычайно упрям, жесток, груб, неуживчив и чересчур строг, но при всем этом отличался прямотой, честностью и непоколебимостью взглядов. С самого начала он не скрывал своего неудовольствия к Шуйскому и обращался с ним подчеркнуто недружелюбно. Но, находясь в постоянных столкновениях с царем, он, однако, не только не подавал руки его многочисленным врагам, но всегда изобличал их как крамольников и смутьянов. В июле 1610 г. заговорщики во главе с Захаром Ляпуновым вопреки воле Гермогена все же свели Шуйского с престола и насильно постригли в монахи. Патриарх не признал этого пострижения и называл монахом князя Тюфякина, произносившего за царя монашеские обеты.

    Как и ожидал Гермоген, с падением Шуйского дела в Московском государстве пошли еще хуже. В августе того же года к столице подступило польское войско во главе с гетманом Жолкевским. Он потребовал, чтобы москвичи признали царем королевича Владислава, сына польского короля Сигизмунда.

    Боярская дума, к которой перешла теперь верховная власть, не имела ни средств, ни желания бороться против этих притязаний. Но сторонники польской партии встретили в лице патриарха грозного и непримиримого противника. Гермоген осуждал намерение призвать на польский престол иноплеменника и соглашался на это лишь в крайности, с тем непременным условием, чтобы Владислав крестился в православную веру. Когда стороны пришли в этом пункте к соглашению, Жолкевский потребовал впустить его солдат в Москву. Гермоген опять же сильно этому противился и возбуждал ропот среди москвичей, но в конце концов должен был уступить перед дружным напором бояр. В сентябре польский гарнизон занял Кремль.

    Однако Смута после этого не только не утихла, а наоборот, разгорелась с новой силой. Король Сигизмунд вскоре явно показал, что не думает сажать сына на московский престол, а помышляет сам царствовать в Московском государстве. Он раздавал на Руси поместья, должности, вводил своих ставленников в Боярскую думу. Он двинул в русские пределы свою армию, осадил Смоленск и потребовал, чтобы московские послы, прибывшие в его стан по делу об избрании Владислава, принудили смолян сдаться королю. В декабре 1610 г. бояре во главе с князем Милославским принесли патриарху написанную ими для русских послов грамоту. Составлена она была в том смысле, что следует во всем положиться на королевскую волю. Патриарх отвечал: «Пусть король даст своего сына на московское государство и выведет своих людей из Москвы, а королевич пусть примет греческую веру. Если вы напишите такое письмо, то я к нему свою руку приложу. А чтоб так писать, что нам всем положиться на королевскую волю, то я этого никогда не сделаю и другим не приказываю так делать. Если же меня не послушаете, то я наложу на вас проклятие. Явное дело, что после такого письма нам придется целовать крест польскому королю. Скажу вам прямо: буду писать по городам — если королевич примет греческую веру и воцарится над нами, я им подам благословение; если же воцарится, да не будет с нами единой веры и людей королевских из города не выведет, то я всех тех, кто ему крест целовал, благословлю идти на Москву и страдать до смерти». Боярам очень не понравились слова патриарха.

    Они стали возражать ему. Слово за слово спор дошел до того, что Михайло Салтыков замахнулся на Гермогена ножом. «Я не боюсь твоего ножа, ~ сказал Гермоген, — я вооружусь против ножа силою креста святого. Будь ты проклят от нашего смирения в сем веке и в будущем!» На другой день Гермоген собрал народ в соборной церкви и уговаривал стоять за православную веру и сообщать о своей решимости в другие города. После такой проповеди поляки приставили к патриарху стражу.

    Твердость патриарха вдохновляла патриотов и подымала их на решительные действия против захватчиков. В одной из грамот, отправленной из Ярославля в Казань, говорилось: «Совершилось нечаемое: святейший патриарх Гермоген стал за православную веру неизменно и, не убоясь смерти, призвавши всех православных христиан За православную веру всем велел стоять и помереть, а еретиков при всех людях обличал, и если б он не от Бога был послан, то такого дела не совершил бы, и тогда кто бы начал стоять9 И в города патриарх приказал, чтоб за православную веру стояли, а кто умрет, будут новые страстотерпцы: и слыша это от патриарха и видя своими глазами города все переслались между собой и пошли к Москве» Действительно, в городах началось сильное движение: собранные для очищения государства ратные люди получали благословение от духовенства и выступали из городов при пушечной и ружейной пальбе. Узнав, что патриарх благословил восстание на богохульных ляхов, за оружие взялись даже те города, которые прежде оставались глухи к бедам отечества. На Москву двинулись полки из Рязани, из Мурома, с Низовой земли, из Вологды и поморских городов, из Галича, из Ярославля, с Костромы. Откликнулись даже прежние тушинские бояре князь Трубецкой и атаман Заруцкий. Во главе всего предприятия стал рязанский дворянин Прокопий Ляпунов.

    Когда в начале 1611 г. стало известно, что к Москве движутся отряды Первого ополчения, бояре явились к Гермогену и сказали: «Ты писал по городам; видишь, идут на Москву. Отпиши им, чтоб не ходили». Патриарх отвечал:

    «Если вы, изменники, и с вами все королевские люди выйдите из Москвы вон, тогда отпишу, чтоб они воротились назад. А не выйдите, так, смиренный, отпишу им, чтоб они совершили начатое непременно Истинная вера попирается от еретиков и от вас, изменников, Москве приходит разорение, святым Божьим церквам запустение; костел латаны устроили на дворе Бориса Не могу слышать латинского пения'» Когда Москва была осаждена ополченцами, бояре и польские паны опять принялись за патриарха. «Если ты, — говорил ему Салтыков, — не напишешь Ляпунову и его товарищам, чтоб они отошли прочь, то сам умрешь злою смертью» — «Вы мне обещаете злую смерть, — отвечал Гермоген, — а я надеюсь через нее получить венец и давно желаю пострадать за правду. Не буду писать — я вам уже сказал, и более от меня ни слова не услышите». Строптивого патриарха препроводили в Чудов монастырь, не позволяли ему переступать через порог его кельи, дурно содержали и неуважительно обращались с ним.

    Но надежды, возлагавшиеся на Первое ополчение, не оправдались Ляпунов, Трубецкой и Заруцкий не смогли сплотить вокруг себя всех патриогов Вскоре между ними начались распри Казаки заманили Ляпунова на свой круг и изрубили саблями. Затем они стали насильничать над дворянами и горожанами, так что те разбежались из-под Москвы по своим домам. Ополчение распалось, и к осени 1611 г под Москвой остались одни казачьи таборы, в которых сидело до десяти тысяч казаков. Они продолжали осаду, но не имели сил взять город. Вскоре Заруцкий вошел в сговор с женой двух первых самозванцев Мариной Мнишек и присягнул со своими казаками на верность ее сыну Ивану («воренку», как его называли в народе) Гермоген знал обо всем, что происходило у стен столицы, и скорбел всей душой.

    Несмотря на строгости заключения он сумел переслать из Москвы несколько грамот В одной из них, отправленной в Нижний Новгород, патриарх увещевал горожан, чтоб во всех городах отнюдь не признавали царем «Маринкина сына» под угрозой «проклятья от святого собора и от нас» Это письмо, по свидетельству некоторых летописцев, подвигло старосту Кузьму Минина начать сбор нового, второго, ополчения. Подобные письма были разосланы и по многим другим городам, подготовляя русских людей к следующему восстанию. Едва поляки услышали, что в Нижнем собирается ополчение во главе с Мининым и Пожарским, они опять стали добиваться от патриарха грамот в пользу королевича Владислава. Но старец резко и твердо отвечал «Да будет над нами милость от Бога и благословение от нашего смирении! А на изменников да излиется гнев Божий и да будут они прокляты в сем веке и в будущем». За эти слова Гермогена стали морить голодом. 17 февраля 1612 г он умер, как говорят современники, голодной смертью. Но семена, посеянные им, уже дали обильные всходы — по всей русской земле пересылались его гневные письма, под влиянием которых поднимались города и стекались в ополчение Минина и Пожарского ратные люди.

    ПАТРИАРХ ФИЛАРЕТ

    Патриарх Филарет, в миру боярин Федор Никитич Романов, был сыном известного в XVI веке боярина Никиты Романовича и племянником царицы Анастасии, первой и любимой жены Ивана Грозного. Близкое свойство детей Никиты с царским домом и добрая память, которую оставил по себе Никита, поставили подозрительного Бориса Годунова во враждебные отношения к его детям.

    Он решился уничтожить этот род и всех сыновей Никиты разослал в 1601 г в тяжелое заключение. Александр, Василий и Михаил Никитичи не пережили царской опалы. Летописцы говорят, что Александра удавили в ссылке, у берегов Белого моря. Василий и Иван были посланы в Пелым. Борис велел содержать их строго, однако не мучить Но слуги Бориса показали более усердия, чем он, повидимому, от них требовал. Василий вскоре умер от дурного обращения приставов Михаила Никитича держали в земляной тюрьме в Ныробской волости в окрестности Чердыни.

    Более всех братьев выказывал ума и дарований Федор Никитич Он отличался приветливым обращением, был любознателен, изучил даже латинский язык. Никто лучше его не умел ездить верхом; никто в Москве не одевался так нарядно и щеголевато, как он. Современник голландец говорит, что если портной, сделавши кому-нибудь платье и примерив, хотел похвалить, то говорил своему заказчику: теперь ты совершенный Федор Никитич. Этого-то первого московского щеголя, человека красивого, ловкого, чрезвычайно любимого народом, насильно постригли в Сийском монастыре под именем Филарета и приставили к нему пристава Воейкова, который должен был наблюдать за каждым его шагом, прислушиваться к каждому его слову и обо все доносить Годунову. Филарет, как следует из его писем, сильно грустил и тосковал о семье. Но в 1605 г., когда разгорелась борьба Годунова с Самозванцем, Филарет вдруг изменился и стал смело отгонять от себя палкою тех монахов, которые приходили следить за ним. Воейков доносил на него в таких словах: «Живет старец Филарет не по монастырскому чину, неведомо чему смеется; все говорит про птиц ловчих, да про собак, как он в миру живал. Старцев бранит и бить хочет и говорит им: Увидите, каков я вперед буду».

    В самом деле, воцарение царевича Дмитрия избавило оставшихся в живых двух братьев Романовых от тяжелой ссылки и сделало их вновь знатными людьми в государстве. Иван Романов возведен был в боярское звание, а Филарет получил сан ростовского митрополита. Несколько лет он провел в своей епархии в Ростове. Здесь узнал он о смерти первого Самозванца, о воцарении Василия Шуйского и о появлении второго Лжедмитрия, прозванного в народе «тушинским вором». Этот новый претендент на русский престол набрал при помощи поляков большое войско, подступил к Москве и начал осаду.

    Когда русские города из ненависти к Шуйскому один за другим стали признавать Тушинского вора, Филарет некоторое время удерживал Ростов в повиновении московскому правительству. Вор узнал об этом, приказал достать Филарета и привезти в свой стан. 11 октября 1608 г. переславцы с некоторыми из тушинцев напали врасплох на Ростов. Филарет облачился в архиерейские одежды и стал в церкви с народом. Когда переславцы ворвались в церковь, Филарет начал уговаривать их не отступать от законной присяги.

    Но переславцы не послушались, перебили множество людей, надругались над святынями, сорвали с митрополита святительские одежды, надели на него сермягу, покрыли ему голову татарской шапкой и повезли в Тушино, в насмешку посадив с ним какую-то женщину. Лжедмитрий, впрочем, принял его с почетом и даже нарек патриархом. Филарет должен был из Тушино рассылать грамоты по своему патриаршеству, то есть по областям, признававшим Самозванца. «Филарет, — писал позже Аврамий Палицын, — был разумен, не склонялся ни направо, ни налево». Он отправлял богослужение и поминал Тушинского вора Дмитрием. Патриарх Гермоген, строгий к другим изменникам, старался оправдать Филарета и в своих воззваниях к народу писал о ростовском митрополите, что тот не своей волею, а по нужде находится в Тушине, и не порицал его за это, а молил за него Бога. В конце 1609 г. тушинский стан стал разваливаться, а сам вор бежал в Калугу. Филарет некоторое время оставался с поляками, а после низложения Шуйского летом 1610 г. отправился в Москву. Во время переговоров с Жолкевским он поддерживал патриарха и очень неодобрительно относился к избранию на русский престол королевича Владислава, но мнение его не было принято в расчет А короткое время спустя Филарет, по просьбе бояр и по благословению Гермогена, вместе с князем Василием Голицыным был поставлен во главе большого русского посольства. Послы должны были ехать под Смоленск и уговариваться с Сигизмундом о том, чтобы тот отправил своего сына на московский престол. Здесь-то Филарету и предстояло выдержать трудный подвиг.

    Сначала поляки приняли русское посольство очень любезно, но потом стали требовать, чтобы послы от себя приказали смолянам сдать их город королю. Споры об этом продолжались долгое время. Филарет с товарищами доказывал, что это противно заключенному договору, а более всего указывал на то, что посольство не имеет права поступать так без совета с патриархом и со всею русскою землей. Никакие принуждения и угрозы поляков не заставили посольство исполнить волю короля; Филарет более всего призывал своих товарищей быть стойкими. Тогда поляки перестали совещаться с послами и на их глазах возобновили приступы к Смоленску. В феврале 1611 г. паны получили от московских бояр грамоту, в которой послам приказывалось сдать Смоленск и присягать на имя короля вместе с сыном. Послы, однако, отказались ее исполнять. «Эта грамота писана без патриаршего согласия, — сказал Филарет, — хотя бы мне смерть принять, я без патриаршей грамоты о крестном целовании на королевское имя никакими мерами ничего не буду делать». 26 марта канцлер Лев Сапега, узнав о том, что города русской земли по призыву Прокопия Ляпунова ополчаются против поляков, приказал взять послов под стражу. В апреле их отправили в Польшу, все имущество пограбили, а слуг перебили. Несколько лет Филарет прожил в доме Сапеги на положении пленника. Между тем в России происходили бурные события По призыву нижегородского старосты Кузьмы Минина начало формироваться новое ополчение, во главе которого встал князь Дмитрий Пожарский. Летом 1612 г. ополчение взяло Москву. Польский гарнизон, заключенный в Кремле, не выдержав голода, капитулировал. По призыву вождей ополчения в Москве собрался Земский собор и в начале 1613 г. избрал в цари шестнадцатилетнего сына Филарета — Михаила Федоровича Романова.

    Весть об избрании Михаила не столько обрадовала, сколько встревожила Филарета. Он говорил русскому послу в Варшаве Желябужскому: «Вы нехорошо сделали — меня послали от всего государства послом просить Владислава в цари, а сами избрали государем моего сына. Могли бы выбрать и другого, кроме моего сына. За это вы передо мной не правы, что сделали так без моего ведома». Только в июле 1619 г. после заключения Деулинского перемирия Филарет был отпущен в Москву. Царь встретил его за городом при бесчисленном множестве народа и поклонился ему в ноги, а Филарет поклонился в ноги Царю, и оба лежали на земле, проливая слезы. В то время в Москве гостил патриарх Иерусалимский Феофан. По царскому прошению он 24 июля посвятил Филарета в сан московского патриарха.

    С возвращением Филарета в Москву положение новой династии сразу укрепилось. До сих пор царь Михаил, человек очень кроткого характера и мягкосердечный, был самодержцем только по имени. Окружавшие его бояре позволяли себе всякие своевольства. Все управление государством зависело от них. Филарет же сразу взял всю власть в свои руки. Он имел очень большое влияние не только на духовные, но и на светские дела Без его воли ничего не решалось и ничего не совершалось Иностранные послы являлись к нему как к государю Сам он, как и сын, носил титул великого государя, ы По свидетельству одного современника, не очень расположенного к патриарху, Филарет был роста и полноты средних, Божественное писание разумел только отчасти, нравом был опальчив и мнителен, так что и сам царь его боялся. Бояре и все думные и близкие к царю люди находились у него в повиновении, он был грозен для тех, кто решался идти против него, и тотчас отправлял строптивых в ссылку. Во всей патриаршей епархии монастыри со всеми их имениями были отданы в его управление Важные указы царя писались не иначе как со слов его отца. По другим известиям, отношения между сыном и отцом во все годы их совместного правления отличались большой нежностью и всегда носили характер почтительного уважения. Филарет участвовал в принятии большинства решений. Если какое-либо из них не встречало его предварительного согласия, оно или отменялось, или исправлялось Если патриарх отсутствовал, Михаил всегда спрашивал его мнение и постоянно сообщал ему о текущих делах.

    Одной из первых забот Филарета был созыв Земского собора, который должен был представить полное изображение разоренного состояния государства и сообщить меры, «чем московскому государству полниться, и устроить московское государство так, чтобы пришли все в достоинство» То, что было положено на соборе, Филарет исполнял потом с большой твердостью и настойчивостью Важнейшим государственным делом было налаживание финансовой системы. Заняв престол, Михаил убедился, что казна пуста, а податей никто не платит. Поначалу Романовым помогли Строгановы, давшие деньги в долг Потом стали взиматься некоторые налоги. Но еще долгие годы новый царь ощущал острую нужду в деньгах, ведь масса прежнего тяглого населения снялась с места и скиталась по всей стране, а пахотные земли лежали в запустении. Первым Романовым пришлось заботиться о возрождении земледелия и укреплении (по сути, создании заново) класса служилых людей По необходимости пришлось отступиться от прежней разборчивости в этом вопросе Верстали в службу дворянскую, не считаясь «с отечеством», годных людей даже из казаков, «которые от воровства отстали». Всех наделяли поместьями из дворовых и черных земель. С восстановлением поместного землевладения стало постепенно возрождаться земледелие. Но дело сильно замедлялось тем, что не хватало рабочих рук. Много сил потратили на закрепление массы гулящего люда и обращение его в тяглое население. На это ушло почти сто лет, но при Филарете и Михаиле тому было заложено важное основание Не случайно многие историки считают, что крепостное право сложилось как государственный институт именно в это время, и виной тому был не какой-то злой умысел, а податная политика государства Прошло много лет прежде, чем подати худобедно стали поступать в казну, а вместе с тем возродилось и дворянское войско. Царская власть, таким образом, получила реальные рычаги управления государством.

    К концу жизни Филарета Московское государство окрепло уже настолько, что ни внешние опасности, ни внутренние язвы не могли расшатать воздвигнутого из развалин политического здания. Огромная заслуга в этом важном созидательном деле принадлежала патриарху. Умер Филарет в октябре 1633 г

    ПАТРИАРХ НИКОН

    Патриарх Никон, один из самых известных и могучих деятелей русской истории, родился в мае 1605 г. в селе Вельеманове близ Нижнего Новгорода в семье крестьянина Мины и был наречен при крещении Никитой. Мать его умерла вскоре после рождения Отец женился во второй раз. Злонравная мачеха превратила жизнь мальчика в настоящий ад: морила его голодом, колотила почем зря и несколько раз даже пыталась убить.

    Когда Никита подрос, отец отдал его учиться грамоте. Выучившись читать, Никита захотел изведать всю мудрость Божественного писания, которое, по тогдашнему строю понятий, было важнейшим предметом Он удалился в монастырь Макария Желтоводского, нашел какого-то ученого старца и прилежно занялся чтением священных книг. Вскоре один за другим умерли его мачеха, отец и бабка. Оставшись единственным хозяином в доме, Никита женился, но его неудержимо влекли к себе церковь и богослужение Будучи человеком грамотным и начитанным, он начал искать себе места и вскоре был посвящен в приходские священники. Ему тогда было не более 20 лет от роду. От жены он имел троих детей, но все они умерли один за другим еще в малолетстве. Это обстоятельство сильно потрясло впечатлительного Никиту Он принял смерть детей за небесное указание, повелевающее ему отрешиться от мира, и решил удалиться в монастырь Жену он уговорил постричься в московском Алексеевском монастыре, дал за нею вклад, оставил ей денег на содержание, а сам ушел на Белое море и постригся в Анзерском ските под именем Никона. Ему было тогда 30 лет Житие в Анзерском ските было трудное Братия, которой было не более Двенадцати человек, жила в отдельных избах, раскинутых по острову, и только по субботам вечером сходилась в церковь. Богослужение продолжалось целую ночь; братия выслушивали весь псалтырь, с наступлением дня совершалась литургия, потом все расходились по своим избам. Над всеми был начальный старец по имени Елеазар. Некоторое время Никон покорно подчинялся ему, Но потом между ними начались ссоры и несогласия. Тогда Никон перебрался в Кожеозерскую пустынь, находившуюся на островах Кожеозера, и по бедности отдал в монастырь (туда не принимали без вклада) свои последние богослужебные книги. По своему характеру Никон не любил жить с братией и предпочитал свободное уединение. Он поселился на особом острове и занимался там рыбной ловлей. Спустя немного времени тамошняя братия избрала его своим игуменом. На третий год после своего поставления, а именно в 1646 г., он отправился в Москву и здесь явился с поклоном к молодому царю Алексею Михайловичу, как вообще в то время являлись с поклонами к царям настоятели всех монастырей. Алексею до такой степени понравился кожеозерский игумен, что он тотчас велел ему остаться в Москве, и, по царскому желанию, патриарх Иосиф посвятил его в сан архимандрита Новоспасского монастыря. Место это было особенно важно, и архимандрит этого монастыря скорее, чем другие, мог приблизиться к государю: здесь была родовая усыпальница Романовых; набожный царь часто приезжал туда молиться за упокой своих предков и давал на монастырь шедрое жалование. Во время каждой из таких поездок Алексей подолгу беседовал с Никоном и чувствовал к нему все более расположения. Известно, что Алексей Михайлович принадлежал к разряду таких людей, которые не могут жить без сердечной дружбы, и легко привязывался к людям. Он велел Никону каждую пятницу ездить к нему во дворец. Беседы с архимандритом западали ему в душу. Никон, пользуясь расположением государя, стал просить его за утесненных и за обиженных. 1 Алексей Михайлович дал ему поручение принимать просьбы от всех тех, которые искали царского милосердия и управы на неправду судей. Никон отнесся к этому поручению очень серьезно, с большим тщанием исследовал все жалобы и вскоре приобрел славу доброго защитника и всеобщую любовь в Москве.

    В 1648 г. скончался новгородский митрополит Афанасий. Царь, избирая ему преемника, предпочел всем другим своего любимца, и бывший тогда в Москве иерусалимский патриарх Паисий по царскому желанию рукоположил Новоспасского архимандрита в сан новгородского митрополита. Этот сан был вторым по значению в русской иерархии после патриаршего. Сделавшись новгородским владыкой, Никон впервые показал свой суровый властолюбивый нрав. Тогда же он сделал первые шаги к исправлению богослужения. В те годы церковная служба отправлялась на Руси нелепо: боясь пропустить что-нибудь из установленного ритуала, в церкви для скорости разом читали и пели в дватри голоса разное: дьячок читал, дьякон говорил ектению, а священник возгласы, так что слушающим ничего нельзя было понять. Никон велел прекратить этот обычай, не взирая на то, что его распоряжение не понравилось ни духовным, ни мирянам: с установлением правильного порядка службы удлинялось богослужение, а многие русские того века, хотя и считали необходимым бывать в церкви, не любили оставаться там долго. Для благочиния Никон заимствовал киевское пение. Каждую зиму он приезжал в Москву со своими певчими, от которых царь был в искреннем восторге.

    В 1650 г. во время новгородского бунта горожане показали сильную нелюбовь к своему митрополиту: когда тот вышел уговаривать мятежников, его принялись бить и закидывать камнями, так что едва не забили до смерти.

    Никон, однако, просил царя не гневаться на виновных. В 1652 г. после смерти патриарха Иосифа духовный собор в угоду царю избрал Никона патриархом.

    Никон упорно отказывался от этой чести до тех пор, пока сам царь в Успенском соборе на виду бояр и народа не поклонился Никону в ноги и не умолил его со слезами принять патриарший сан. Но и тогда он посчитал нужным обговорить свое согласие особым условием. «Будут ли меня почитать как архипастыря и отца верховного, и дадут ли мне устроить Церковь?» — спросил Никон. Царь, а за ним власти духовный и бояре поклялись в этом. Только после этого Никон согласился принять сан.

    Просьба Никона не была пустой формальностью. Он занял патриарший престол, имея в голове сложившуюся систему взглядов на Церковь и государство и с твердым намерением придать русскому православию новое, не виданное прежде значение. Вопреки явно обозначившейся с середины XVII века тенденции к расширению прерогатив государственной власти за счет церковной (что должно было в конце концов привести к поглощению Церкви государством), Никон был горячим проповедником симфонии властей. В его представлении светская и духовная сферы жизни ни в коей мере не смешивались друг с другом, а напротив — должны были сохранять, каждая в своей области, полную самостоятельность. Патриарх в религиозных и церковных вопросах должен был стать таким же неограниченным властителем, как царь в мирских.

    В предисловии к служебнику 1655 г. Никон писал, что Бог даровал России «два великих дара» — царя и патриарха, которыми все строится как в Церкви, так и в государстве. Впрочем, и на светскую власть он смотрел через призму духовной, отводя ей только второе место. Архиерейство он сравнивал с солнцем, а царство — с месяцем и пояснял это тем, что церковная власть светит душам, а царская — телу. Царь, по его понятиям, был призван от Бога удержать царство от грядущего антихриста, и для этого ему надлежало снискать Божию благодать. Никон, как патриарх, должен был стать учителем и наставником царя, ибо, по его мысли, государство не могло пребывать без высших, регулирующих его деятельность, церковных идей.

    Вследствие всех этих соображений Никон без малейшего смущения, как должное, принял офомную власть, которую Алексей Михайлович охотно предоставил ему в первые годы его патриаршества. Сила и влияние Никона в это время были огромны. Отправляясь в 1654 г. на войну в Малороссию, Алексей Михайлович доверил патриарху свою семью, столицу и поручил ему наблюдение за правосудием и ходом дел в приказах. Во время двухлетнего отсутствия царя Никон, официально принявший титул великого государя, единолично управлял всеми государственными делами, причем знатнейшие бояре, ведавшие различными государственными приказами, должны были ежедневно являться к нему со своими докладами. Нередко Никон заставлял бояр долго ждать своего приема на крыльце, хотя бы в это время был сильный холод; принимая их, он выслушивал доклады стоя, не сажая докладчиков, и заставлял их делать ему земной поклон. Все боялись патриарха — ничего важного не делалось без его совета и благословения, В церковных делах Никон был таким же неограниченным самовластием, как в государственных. В соответствии со своими высокими представлениями о значении Церкви в жизни общества, он принимал строгие меры к поднятию Дисциплины духовенства. Он всерьез хотел сделать из Москвы религиозную голицу, подлинный «третий Рим» для всех православных народов. Но чтобы Русская Церковь отвечала своему назначению, она должна была стать в уровень с веком относительно просвещения. Никон очень старался о повышении культурного уровня духовенства: он завел библиотеку с сочинениями греческих и римских классиков, мощной рукой насаждал школы, устраивал типографии, выписывал киевских ученых для перевода книг, устраивал школы художественной иконописи и наряду с этим заботился о благолепии богослужения. Вместе с тем он стремился восстановить полное согласие русской церковной службы с греческой, уничтожая все обрядовые особенности, которыми первая отличалась от второй. Это была застарелая проблема — о ней уже несколько десятилетий вели разговоры, но никак не могли приступить к ее разрешению. Дело на самом деле было очень сложным. Испокон веков русские православные пребывали в полной уверенности, что сохраняют христианское богослужение в полной и первозданной чистоте, точно таким, каким оно было установлено отцами церкви. Однако восточные иерархи, все чаще наезжавшие в Москву в XVII веке, стали укоризненно указывать русским церковным пастырям на многочисленные несообразности русского богослужения, могущие расстроить согласие между поместными православными церквами. В русских богослужебных книгах они замечали многочисленные разночтения с греческими. Отсюда возникала мысль о вкравшихся в эти книги ошибках и о необходимости найти и узаконить единообразный правильный текст.

    В 1653 г. Никон собрал с этой целью духовный собор русских иерархов, архимандритов, игуменов и протопопов. Царь со своими боярами присутствовал на его заседаниях. Обратившись к собравшимся, Никон прежде всего привел грамоты вселенских патриархов на учреждение московского патриаршества (как известно, это произошло при царе Федоре Ивановиче в самом конце XVI века). Патриархи указывали в этих грамотах на некоторые отклонения в русском богослужении от тех норм, что установились в Греции и других восточных православных странах. После этого Никон сказал: «Надлежит нам исправить как можно лучше все нововведения в церковных чинах, расходящиеся с древними славянскими книгами. Я прошу решения, как поступать:, последовать ли новым московским печатным книгам, в которых от неискусных переводчиков и переписчиков находятся разные несходства и несогласия с древними греческими и славянскими списками, а прямее сказать, ошибки, — или же руководствоваться древним, греческим и славянским текстом, так как они оба представляют один и тот же чин и устав?» На этот вопрос собор дал ответ: «Достойно и праведно исправлять, сообразно старым харатейным и греческим спискам».

    Никон поручил исправление книг киевскому монаху-книжнику Епифанию Славинецкому и греку Арсению. Всем монастырям было дано указание собирать старые харатейные списки и присылать их в Москву. Арсений, не жалея издержек, привез с Афона до пятисот рукописей, из которых некоторым приписывали глубокую древность. Вскоре собрали новый собор, на котором было постановлено, что отныне следует креститься тремя, а не двумя перстами, а на тех, кто крестится двумя перстами, было возложено проклятие.

    Затем был издан новый служебник с исправленным текстом, тщательно сверенным с греческим. В апреле 1656 г. созвали новый собор, утвердивший все внесенные изменения. Впрочем, уже здесь явились ярые противники реформы, с которыми Никон начал непримиримую борьбу: их лишили сана и сослали. Протопоп Аввакум, самый яростный противник нововведений, был отправлен вместе с женой и семьей в Даурию. Но оказалось, что это были только первые признаки неповиновения. Когда новые богослужебные книги вместе со строгим приказом креститься тремя перстами дошли до местных священников, ропот поднялся сразу во многих местах. В самом деле, кроме того, что двоеперстие заменилось троеперстием, все богослужебные чины стали короче, причем оказались выброшенными многие песнопения и формулы, которым придавался особенный магический смысл. Литургия вся была переделана, хождение на крестных ходах установлено против солнца, имя Исус исправлено в Иисус. Подвергся правке даже текст символа веры. В то время, когда обрядовой стороне религии придавалось огромное значение, такая перемена не могла показаться пустым делом. Многие рядовые монахи и попы пришли к убеждению, что прежнюю православную веру пытаются заменить другой. Новые книги отказывались принимать к действию и служили по старым. Соловецкий монастырь, исключая немногих старцев, одним из первых воспротивился этому нововведению. Его пример придал силы противникам Никона.

    Патриарх обрушил на ослушников жестокие репрессии. В ответ со всех сторон к царю пошли жалобы на своеволие и лютость патриарха, его гордыню и своекорыстие. Он мог, например, дать приказ собрать со всех церквей Московского государства 500 голов лошадей и преспокойно разослать их по своим вотчинам; он ввел новый оклад патриаршей пошлины, повысив ее до таких пределов, что, по свидетельству одного челобитчика, «татарским абызам жить гораздо лучше», помимо этого Никон требовал экстренных взносов на затеянную им постройку Нового Иерусалима и других монастырей. О его гордом и жестоком обращении с клириками, приезжавшими в Москву, ходили негодующие рассказы — для него ничего не стоило посадить священника на цепь за какую-нибудь незначительную небрежность в исполнении своих обязанностей, мучить его в тюрьме или сослать куда-нибудь на нищенскую жизнь.

    Возле Алексея Михайловича также было много бояр — недругов Никона.

    Они негодовали на патриарха за то, что он постоянно вмешивался в мирские дела, и твердили в один голос, что царской власти уже не слыхать, что посланцев патриарших боятся больше, чем царских, что великий государь патриарх не довольствуется уже равенством власти с великим государем царем, но стремится превысить ее, вступает во все царские дела, памяти указные и приказы от себя посылает, дела всякие без указа государя из приказов берет, многих людей обижает. Усилия недоброжелателей не остались тщетны: не ссорясь открыто с Никоном, Алексей Михайлович начал постепенно отдаляться от патриарха. По мягкости характера он долго не решался на прямое объяснение, однако на место прежней дружбы пришли натянутость и холодность.

    Летом 1658 г. наступила уже явная размолвка — царь несколько раз не пригласил патриарха на придворные праздники и сам не присутствовал на его богослужениях. Потом он послал к нему своего спальника князя Ромодановского с повелением, чтобы Никон больше не писался великим государем.

    Уязвленный этим Никон отрекся от патриаршей кафедры, вероятно, рассчитывая. что кроткий и набожный царь испугается и поспешит примириться с первосвятителем. Отслужив литургию в Успенском соборе, он снял с себя мантию и ушел пешком на подворье Воскресенского монастыря. Там он пробыл два дня, быть может ожидая, что царь позовет его или захочет с ним объясниться, но Алексей хранил молчание. Тогда Никон, будто забыв о патриаршестве, стал деятельно заниматься каменными постройками в Воскресенском монастыре: копал пруды, разводил рыбу, строил мельницы, рассаживал сады и расчищал леса, во всем показывая пример рабочим и трудясь наравне с ними.

    С отъездом Никона в Русской Церкви наступила смута. Вместо ушедшего со своего престола патриарха следовало избрать нового. Но поведение Никона не допускало этого. По прошествии некоторого времени он уже раскаивался в своем поспешном удалении и опять стал предъявлять претензии на патриаршество. «Я оставил святейший престол в Москве своею волею, — говорил он, — московским не зовусь и никогда зваться не буду; но патриаршества я не оставлял, и благодать Святого Духа от меня не отнята». Эти заявления Никона сильно смутили царя и должны были смутить многих, даже и не врагов Никона: теперь нельзя было приступить к избранию нового патриарха, не решив вопроса: в каком отношении он будет находиться к старому? Для рассмотрения этой проблемы в 1660 г. был созван собор русского духовенства. Большинство архиереев были против Никона и постановили лишить его сана, но меньшинство доказывало, что поместный собор не имеет такой власти над патриархом. Царь Алексей согласился с доводами меньшинства, и Никон сохранил сан. Но это так запутало дело, что оно могло быть разрешено только международным советом.

    В начале 1666 г. в Москве собрался «великий собор», на котором присутствовало два греческих патриарха (Александрийский и Антиохийский) и 30 архиереев, русских и греческих, от всех главных церквей православного востока.

    Суд над Никоном длился более полугода. Собор сначала ознакомился с делом в его отсутствие. Затем призвали самого Никона, чтобы выслушать его объяснения и оправдания. Никон сначала не хотел являться на судилище, не признавая над собой власти александрийского и антиохийского патриархов, потом, в декабре 1666 г., все же приехал в Москву, но держал себя гордо и неуступчиво: вступал в споры с обвинителями и самим царем, который в слезах и волнении жаловался собору на многолетние провинности патриарха. Собор единогласно осудил Никона, лишил его патриаршего сана и священства. Обращенный в простого инока, он был сослан в Ферапонтов монастырь близ Белого озера.

    Здесь его несколько лет содержали с большой строгостью, почти как узника, но в 1671 г. Алексей велел снять стражу и позволил Никону жить без всякого стеснения. Тогда Никон отчасти примирился со своей судьбой, принимал от царя содержание и подарки, завел собственное хозяйство, читал книги и лечил больных. С годами он стал постепенно слабеть умом и телом, его стали занимать мелкие дрязги: он ссорился с монахами, постоянно был недоволен, ругался без толку и писал царю доносы. После смерти в 1676 г. Алексея Михайловича положение Никона ухудшилось — его перевели в Кирилле-Белозерский монастырь под надзор двух старцев, которые должны были постоянно жить с ним в келий и никого к нему не пускать. Только в 1681 г., уже тяжелобольного и дряхлого, Никона выпустили из заточения. По дороге в Москву на берегу Которосли он умер. Тело его привезли в Воскресенский монастырь и там похоронили. Царь Федор Алексеевич присутствовал при этом.

    Никоновские преобразования оказали сильное влияние на общество. Следствием их стал великий раскол в Русской Православной Церкви, который быстро, словно пожар, распространился по всей России. К расколу как к знамени примкнули все недовольные светскими и духовными властями. Многие десятилетия эта жестокая религиозная и социальная распря оставалась главным мотивом внутренней русской истории.

    Кузьма Минин — Дмитрий Пожарский

    История второго ополчения в эпоху русской Смуты начала XVII века представляется явлением совершенно исключительным как в русской, так и мировой истории.

    Достаточно вспомнить обстоятельства его образования, чтобы согласиться с этим. Ополчение собралось на восьмой год Смуты в стране, дотла разоренной и обессиленной бесконечной гражданской распрей, в тот момент, когда, казалось, уже невозможно было найти никакой объединяющей идеи. И именно тогда, когда среди национальной элиты не осталось ни одного авторитетного лица, когда не только отдельные личности, но целые слои общества показали свою неспособность овладеть ситуацией, начинается движение снизу — города и земства пересылаются и договариваются между собой; не бояре, дворяне или казаки, а простые посадские люди берутся за спасение Отечества. «Черная кость», нижегородский купец Кузьма Минин вдруг оказывается в центре событий. Именно он, вслед за патриархом Термогеном, высказывает простую и понятную каждому русскому идею о спасении веры и православных святынь. И вокруг этой идеи начинаются кристаллизоваться все патриотические силы. В разоренной стране он находит деньги, оружие, провиант и таким образом подводит под все предприятие прочный экономический фундамент.

    А когда ополчение уже формируется и возникает нужда в военном вожде, на кого обращается взор земских людей? На князя Пожарского! — представителя захудалого и небогатого рода, никогда не игравшего в русской истории значительной роли. Почему же такое предпочтение? Быть может, Пожарский был отмечен какиминибудь личными достоинствами? Да, отмечен — правда, всего одним, но немаловажным — он был честный служака, никогда не кривил душой и всегда был верен долгу. Во всем остальном он совершенно ординарная личность — не трибун, не блещет способностями и даже полководец довольно посредственный. И все же земские люди не ошиблись в своем выборе — Пожарский, подобно Минину, не гнушаясь каждодневной черновой работы, стал служить земскому ополчению так же верно и честно, как прежде служил Годунову, Дмитрию или Шуйскому. Несмотря на полученную им диктаторскую власть, в его поступках нет никакой личной интриги, никакого выпячивания своего «я», никакого стремления тем или иным способом закрепить свое исключительное положение. Эта скромность, быть может, есть самая поразительная черта в вождях второго ополчения. Минин и Пожарский собрали ратных людей, освободили от поляков столицу, созвали Земский собор, положивший конец Смуте, дали взрасти новой государственности и, сделав свое дело, отступили в сторону, отдав власть другим.

    Конечно, они получили награды, но не слишком большие.

    Им даровали чины и звания, но не очень высокие. Они скромно стушевались в толпе знатных бояр и князей, явившихся вокруг нового царя и окруживших его плотным кольцом. (Точно так же — заметим в скобках — повело себя и выдвинувшее их сословие — сыграв свою роль, оно тихо сошло со сцены). Ничем особым современники не воздали Минину и Пожарскому, да, наверно, и не могли воздать. Но тем большей была их посмертная слава у последующих поколений, для которых сами имена их стали символом скромного, неброского, самоотверженного патриотизма, такого патриотизма, который в России всегда умели ценить и отличать.

    КУЗЬМА МИНИН И ДМИТРИЙ ПОЖАРСКИЙ

    Дмитрий Пожарский родился в ноябре 1578 г в семье князя Михаила Федоровича Пожарского Предками Пожарских были удельные князья Стародубские (младшая ветвь Владимиро-Суздальских князей), но им мало чего перепало от их прежнего величия С течением времени небольшая Стародубская волость оказалась поделенной на множество маленьких вотчин между многочисленными представителями обособившихся и обедневших семей, так что, несмотря на свое происхождение от Рюрика и Юрия Долгорукого, Пожарские числились в ряду захудалых фамилий и даже не попали в Разрядные книги Отец Дмитрия умер, когда ему было всего девять лет Мать — Мария Федоровна, урожденная Берсенева-Беклемишева — переехала вскоре после этого в Москву, где у Пожарских был свой дом на Сретенке С 1593 г князь Дмитрий начал службу при государевом дворе царя Федора Ивановича Поначалу он был «стряпчим с платьем», в обязанности которого входило под присмотром посгельничего подавать туалетные принадлежности при облачении Царя или принимать одежду с прочими вещами, когда царь раздевается В те же годы, еще в очень молодых летах, он женился В начале царствования Бориса Годунова князя Пожарского перевели в стольники Он получил поместье под Москвой и затем был отправлен из столицы в армию на литовский Рубеж.

    После смерти Годунова Пожарский присягнул царевичу Дмитрию. В продолжение всего его короткого царствования он оставался а тени. Только при следующем царе — Василии Шуйском — Пожарского назначили воеводой, и он получил под начало конный отряд. Верность его в боях с; тушинцами вскоре была замечена. За исправную службу царь пожаловал ему в Суздальском уезде село Нижний Ландех с двадцатью деревнями.

    В жалованной грамоте между прочим говорилось: «Князь Дмитрий Михайлович, будучи в Москве в осаде, против врагов стоял крепко и мужественно, и к царю Василию и к Московскому государству многую службу и дородство показал, голод и во всем оскудение и всякую осадную нужду терпел многое время, а на воровскую прелесть и смуту ни на какую не покусился, стоял в твердости разума своего крепко и непоколебимо безо всякие шатости». В 1610 г. царь назначил Пожарского воеводой в Зарайск. Прибыв в эту крепость, он узнал о низложении Шуйского заговорщиками во главе с Захарием Ляпуновым и поневоле вместе со всем городом целовал крест польскому королевичу Владиславу.

    Памятник К. Минину и Д. Пожарскому в Москве Но вскоре прошел слух, что московские бояре во всем предались полякам и делают все по их указке, что король Сигизмунд сына своего в Россию не отсылает, а хочет сам царствовать над Русью, двинулся на русские пределы со своей ратью и осадил Смоленск. Тогда по всем русским городам стало подниматься волнение и возмущение. Повсюду говорили, что пора вставать за Отечество и православную веру. Общие настроения выразил рязанский дворянин Прокопий Ляпунов, который писал в своих воззваниях: «Встанем крепко, примем оружие Божие и щит веры, подвигнем всю землю к царствующему граду Москве и со всеми православными христианами московского государства учиним совет: кому быть на московском государстве государем. Если сдержит слово король и даст сына своего на московское государство, крестивши его по греческому закону, выведет литовских людей из земли и сам от Смоленска отступит, то мы ему государю, Владиславу Жигимонтовичу, целуем крест и будем ему холопами, а не захочет, то нам всем за веру православную и за все страны российской земли стоять и биться. У нас одна дума: или веру православную нашу очистить или всем до одного помереть».

    В скором времени между Пожарским и Прокопием Ляпуновым установилась крепкая связь. В 1611 г. Пожарский из Зарайска даже ездил выручать Ляпунова, осажденного в Пронске московским войском и запорожскими казаками. Затем он отбил московского воеводу Сунбулова, который ночью попытался захватить Зарайск и уже овладел посадами. После победы, оставив крепость на помощников, Пожарский тайком отправился в захваченную поляками Москву, где начал подготовлять народное восстание. Оно началось стихийно 19 марта 1611 г. Зная, что к столице направились большие силы, прослышав о продвижении Ляпунова из Рязани, князя Василия Мосальского из Мурома, Андрея Просовецкого из Суздаля, Ивана Заруцкого и Дмитрия Трубецкого из Тулы и Калуги, ополченцев из Галича, Ярославля и Нижнего Новгорода, москвичи не стали дожидаться освободителей, а сами взялись за дреколье. Схватка завязалась в торговых рядах Китай-города и быстро распространилась по Москве. На улицах вырастали завалы, закипели кровавые бои на Никитинской улице, на Арбате и Кулишках, на Тверской, на Знаменке и в Чертолье. Чтобы остановить мятеж, поляки были принуждены поджечь несколько улиц. Раздуваемое сильным ветром, пламя к вечеру охватило уже весь город. В Кремле, где заперся польский гарнизон, ночью было светло как днем.

    В таких условиях, среди огня и дыма, Пожарскому пришлось сражаться с поляками, имея под началом всего лишь кучку верных ему людей. Рядом со своим домом на Сретенке, на собственном дворе он приказал построить острожец, надеясь продержаться в Москве до прихода Ляпунова. В первый день восстания, соединившись с пушкарями из расположенного поблизости Пушечного двора, Пожарский после ожесточенного боя заставил отступить наемников-ландскнехтов в Китай-город. На второй день поляки подавили восстание во всем городе. К полудню держалась только Сретенка. Не сумев взять острожец штурмом, поляки подпалили окрестные дома. В завязавшемся последнем бою Пожарский был тяжело ранен в голову и ногу и потерял сознание.

    Его вынесли из Москвы и переправили в Троице-Сергиеву обитель на лечение.

    За три дня боев большая часть Москвы сгорела. Торчали только стены Белого города с башнями, множество почерневших от дыма церквей, печи уничтоженных домов и каменные подклети. Поляки укрепились в Кремле и Китай-городе. Уже после подавления восстания к Москве стали подходить запоздавшие рати первого ополчения. Они осадили Кремль и Китай-город и начали ожесточенные схватки с поляками. Но с первого же дня между вождями ополчения возникли раздоры. Казаки, недовольные строгостями Ляпунова, 25 июля убили его. Предводителями ополчения после этого стали князь Дмитрий Трубецкой и казачий атаман Иван Заруцкий, которые провозгласили наследником престола «воренка» — сына Марины Мнишек и Лжедмитрия II.

    Кузьма Минин был старше князя Пожарского на десять или пятнадцать лет. Детство его прошло в двадцати верстах от Нижнего Новгорода, в городке Балахне на Волге. Кузьма рос в многодетной семье балахнинского соледобытчика Мины Анкудинова. Отец его считался состоятельным человеком — имел за Волгой три деревни с 14 десятинами пахотной земли и 7 десятинами строевого леса. Кроме того, хороший доход давал ему соляной промысел. Никаких достоверных сведений о детстве и юности Минина до нас не дошло. В зрелые годы он владел лавкой на нижегородском торгу, «животинной бойницей» под стенами кремля и слыл богатым и почитаемым горожанином. В 1611 г., в самый разгар Смутного времени, нижегородцы избрали его земским старостой. Сообщают, что незадолго до выборов Минину явился во сне чудотворец Сергий Радонежский и повелел собирать казну для войска, чтобы идти на очищение Московского государства. Сделавшись старостой, Минин сразу стал вести с горожанами разговоры о необходимости объединяться, копить средства и силы для освобождения Отечества. От природы у него был дар красноречия, и он нашел среди сограждан немало сторонников. Собрав нижегородцев в Спасо-Преображенском соборе, Минин горячо убеждал их не оставаться в стороне от тягот России. «Буде нам похотеть помочи Московскому государству, — говорил он, — ино не пожалети животов своих; да не токмо животов своих, ино не пожалеть и дворы свои продавать, и жен и дети закладывать; и бити челом, кто бы вступился за истинную православную веру, и был бы у нас начальником». Нижегородцы, тронутые его словами, тут же всенародно приговорили начать сбор средств на ополчение. Первым внес свою долю Минин, по словам летописца, «мало что себе в дому своем оставив». Его примеру последовали другие. Минину поручили ведать сбором добровольных пожертвований — не только с горожан, но и со всего уезда, с монастырей и монастырских вотчин.