[Форум "Пикник на опушке"]  [Книги на опушке]  [Фантазия на опушке]  [Проект "Эссе на опушке"]


Николай Непомнящий

Оглавление

  • «ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ» В ТРЕТЬЕМ РЕЙХЕ (По материалам В. Орлова)
  • ОХОТА НА ФЮРЕРА (По материалам Ю. Соколова)
  • НЕСОСТОЯВШЕЕСЯ ПОКУШЕНИЕ (По материалам Д. Прохорова)
  • ВЗЛЁТ И ПАДЕНИЕ ЭРИКА ХАНУССЕНА
  • «ВОСТОЧНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ» ГЕНРИХА ХАРРЕРА
  • КОПЬЁ ОТТОНА — ЗАВЕТНАЯ МЕЧТА ГИТЛЕРА (По материалам Е. Тверской)
  • ОТТО РАН И КАТАРЫ: МЕЖДУ ТАЙНОЙ И МОШЕННИЧЕСТВОМ
  • ТАЙНЫЙ ИНФОРМАТОР ГИТЛЕРА? (По материалам Г. Польского)
  • ЗАГАДОЧНЫЙ ПЕРЕЛЁТ ГЕССА (По материалам А. Сидоренко)
  • ЛИНЕЙНЫЙ КОРАБЛЬ «ШАРНХОРСТ» — ПРОКЛЯТИЕ КРИГСМАРИНЕ
  • СТРАСТЬ, ЕДВА НЕ СТОИВШАЯ КАРЬЕРЫ ГЕББЕЛЬСУ (По материалам О. Дмитриевой)
  • «ШПИОНКА, КОТОРАЯ ОВЛАДЕЛА ГИТЛЕРОМ?» (По материалам А. Писаревой)
  • ЧТО ПРОИЗОШЛО В ГЛЕЙВИЦЕ?
  • КАТЫНЬ: СТАЛИН ИЛИ ГИТЛЕР?
  • ПОХОД РЕЙДЕРА «АТЛАНТИС»
  • ТАЙНЫЙ ГРУЗ КРЕЙСЕРА «ЭМЕРАЛЬД»
  • КАК ДУРАЧИЛИ ПИЛОТОВ ПРОТИВНИКА
  • ФАШИСТСКИЙ МЕЧ КОВАЛСЯ В СССР? (По материалам А. Писаревой)
  • ПРАВДА О «СВЯЩЕННОЙ ВОЙНЕ»
  • МИФ О «ВНЕЗАПНОСТИ» (По материалам Ю. Басистова)
  • БЫЛ ЛИ УДАР ГИТЛЕРА ПО СССР УПРЕЖДАЮЩИМ?
  • ПРАВДА И ВЫДУМКИ О ЗАГРАДОТРЯДАХ (По материалам А. Щербакова)
  • ПРИКАЗ № 270, ИЛИ РАССТРЕЛЯННЫЕ ГЕНЕРАЛЫ (По материалам полковника юстиции А. Лискина)
  • ЛИНКОР «МАРАТ»: ЖИЗНЬ ПОСЛЕ «ГИБЕЛИ» (По материалам А. Мальцева)
  • КОНЕЦ «СВАНЕТИИ» (По материалам С. Соловьёва и Л. Вяткина)
  • ЗАСЕКРЕЧЕННАЯ КАТАСТРОФА ТРАНСПОРТА «АРМЕНИЯ»
  • ДРАМА ПАРОХОДА «ЛЕНИН»
  • ТАИНСТВЕННАЯ ГИБЕЛЬ КРЕЙСЕРА «СИДНЕЙ»
  • КАК ЧУТЬ НЕ СДАЛИ ЛЕНИНГРАД
  • БЫЛ ЛИ ПОДВИГ НИКОЛАЯ ГАСТЕЛЛО? (По материалам В. Чуприна)
  • ОДИССЕЯ «КАТЮШИ» (По материалам А. Первушина)
  • ОПЕРАЦИЯ «ЛЁТЧИК», ИЛИ ПОЧЕМУ НЕМЦЫ НЕ БОМБИЛИ ЛИПЕЦК? (По материалам газеты «Комсомольская правда»)
  • РУССКИЙ «ТИТАНИК» (По материалам В. Солнцева)
  • ЗАГАДКИ РЖЕВСКОЙ БИТВЫ (По материалам Н. Чарухчевой)
  • САМЫЙ СЕКРЕТНЫЙ АЭРОДРОМ (По материалам Л. Вяткина)
  • КАК СРАЖАЛИСЬ АЭРОСТАТЫ ЗАГРАЖДЕНИЯ (По материалам А. Бернштейна, ветерана воздухоплавания)
  • ИЗ ФАШИСТСКИХ ЛАГЕРЕЙ — В СОВЕТСКИЕ (По материалами М. Вайсмана)
  • РЕСПУБЛИКА КАРАТЕЛЕЙ БРОНИСЛАВА КАМИНСКОГО (По материалам А. Федосова)
  • С ОРДЕНОМ ЛЕНИНА — В СОЮЗНИКИ ГИТЛЕРА (По материалам К. Александрова)
  • ПРИКАЗ № 227. ПРАВДА О ШТРАФНЫХ БАТАЛЬОНАХ (По материалам А. Бернштейна)
  • СВЕРХОРУДИЕ КРУППА, ИЛИ БЕЗВЕСТНЫЙ ПОДВИГ 30-Й БАТАРЕИ (По материалам Л. Вяткина)
  • КРАХ ОПЕРАЦИИ «БЛАУ» (По материалам Г. Ястребца)
  • НЕУДАВШИЙСЯ БРОСОК НА ВОСТОК (По материалам А. Щербакова)
  • ШТРАФНИК, ТРИЖДЫ ПРЕДСТАВЛЕННЫЙ К ЗВАНИЮ ГЕРОЯ (По материалам А. Мальцева)
  • ВОЗДУШНЫЕ БОИ: ГЕРОИ ПОДЛИННЫЕ И МНИМЫЕ (По материалам К. Тарасова)
  • ПРЕДАННЫЙ ЗАБВЕНИЮ: ТРИУМФ И ДРАМА ПОДВОДНИКА ГРИЩЕНКО (По материалам В. Шигина)
  • ТАЙНА «ДИСКА БЕЛОНЦЕ»
  • ТАЙНОЕ ВТОРЖЕНИЕ ГИТЛЕРА В СОЕДИНЁННЫЕ ШТАТЫ
  • СЕРЕБРЯНАЯ ОПЕРАЦИЯ В МАНИЛЬСКОЙ БУХТЕ
  • КАК СОЗДАВАЛСЯ АМЕРИКАНСКИЙ ЯДЕРНЫЙ ПРОЕКТ?
  • «ЛЕДИ, БУДЬТЕ ПОСЛУШНОЙ», ИЛИ ПОСЛЕДНИЙ ПРИЮТ «ЛИБЕРЕЙТОРА»
  • ОПЕРАЦИЯ «ОТРАВЛЕННАЯ КОТЛЕТА»
  • УСТРАНЕНИЕ «ХОЗЯИНА ТИХОГО ОКЕАНА»
  • ПОЧЕМУ НЕ БОМБИЛИ ОСВЕНЦИМ?
  • ЛИКВИДАЦИЯ ГАУЛЯЙТЕРА КУБЕ (По материалам Д. Прохорова)
  • ЗАГАДКА «ПРЕДПРИЯТИЯ БЕРНХАРД»
  • ТАЙНА «ОБОРОТНЯ» (По материалам С. Прокопчука)
  • КАК ИЗ ПАУЛЮСА ВЛАСОВА ДЕЛАЛИ (По материалам газеты «Совершенно секретно»)
  • ДРАМА ВОЛЖСКО-ТАТАРСКОГО ЛЕГИОНА
  • СМЕРТЕЛЬНЫЕ ИГРЫ КИЕВСКОГО «ДИНАМО» (По материалам А. Косарева)
  • ЧЕЛОВЕК, ПЕРЕИГРАВШИЙ ОТТО СКОРЦЕНИ
  • ДЕЛО ШИЛОВА-ТАВРИНА (По материалам Д. Прохорова)
  • ТАЙНА ДЖЕЙН ХОРНИ
  • ЭТОТ НЕПРЕВЗОЙДЁННЫЙ «ЦИЦЕРОН»
  • НАЧАЛО ЭРЫ РАДИОФУГАСОВ (По материалам Т. Самойловой)
  • ЗАДЕРЖАВШАЯСЯ СЛАВА РИХАРДА ЗОРГЕ
  • И ПАЛИ В ПОЛДЕНЬ ТЮРЕМНЫЕ СТЕНЫ… (По материалам С. Первушина)
  • ПОДВИГ РАЗВЕДЧИЦЫ (По материалам А. Калганова)
  • РАДИСТКА МАЙОРА ВИХРЯ (По материалам Л. Карамышева)
  • СУБМАРИНА, КОТОРАЯ САМА СЕБЯ ПОТОПИЛА
  • РАКЕТНОЕ ЧУДОВИЩЕ (По материалам Л. Вяткина)
  • НЕМЕЦКОЕ ЧУДО-ОРУЖИЕ И КАК С НИМ БОРОЛИСЬ (По материалам М. Павлушенко)
  • КОСМОНАВТЫ ТРЕТЬЕГО РЕЙХА? (По материалам А. Данилиной и В. Бумагина)
  • ЛОНДОН ПРОТИВ «НОРСК-ГИДРО»
  • ГРАВИТАЦИОННАЯ ПУШКА ТРЕТЬЕГО РЕЙХА (По материалам В. Псаломщикова)
  • ОПЕРАЦИЯ «ХОД ФЕРЗЯ» (По материалам С. Рябова)
  • ФЕЛЬДМАРШАЛ РОММЕЛЬ: КОНЕЦ ЛЕГЕНДЫ (По материалам Д. Ирвинга)
  • ВЕРОНСКАЯ ТРАГЕДИЯ XX ВЕКА
  • ПОСЛЕДНИЕ МИНУТЫ БЕНИТО МУССОЛИНИ (По материалам И. Кутиной)
  • КАНАРИС: ПРЕДАТЕЛЬ ИЛИ ГЕРОЙ?
  • «БОЖЕСТВЕННЫЙ ВЕТЕР» ДУЛ В ОДНУ СТОРОНУ (По материалам Ф. Перфилова)
  • ЯПОНСКИЕ ДИВЕРСАНТЫ В СИБИРСКОЙ ТАЙГЕ (По материалам Т. Самойловой)
  • АМЕРИКАНСКИЕ ЛЮДИ-ЛЯГУШКИ
  • БЫЛ ЕЩЁ И БЕРЕСТ…
  • НЕДОСКАЗАННАЯ ИСТОРИЯ «КАП АРКОНЫ»
  • ТАЙНА ОТРЯДА № 731 (По материалам А. Клева)
  • УЖАСНЫЙ КОНЕЦ СЕМЬИ ГЕББЕЛЬСА (По материалам А. Калганова)
  • ПОСЛЕДНИЕ ДНИ И ЧАСЫ ГИММЛЕРА (По материалам А. Калганова)
  • СМЕРТЬ — ЕЩЁ ОДНА ТАЙНА ГИТЛЕРА (По материалам Л. Капелюшного и С. Турченко)
  • ЧТО СТАЛОСЬ С ЕВОЙ БРАУН? (По материалам А. Сидоренко)
  • БЛИЦСКАНДАЛ ВОКРУГ «ДНЕВНИКОВ ГИТЛЕРА» (По материалам А. Сидоренко)
  • ПОСМЕРТНАЯ ОДИССЕЯ МАРТИНА БОРМАНА (По материалам Д. Прохорова)
  • ГЕНРИХ МЮЛЛЕР: ЖИЗНЬ ПОСЛЕ «СМЕРТИ» (По материалам А. Пронина и Г. Темненкова)
  • ВАЛЛЕНБЕРГ БЫЛ ДВОЙНЫМ АГЕНТОМ?
  • ЯНТАРНАЯ КОМНАТА (По материалам А. Овсянова)
  • СТРАННАЯ УЧАСТЬ ГЕНЕРАЛА СМЫСЛОВСКОГО (По материалам Н. Швецова)
  • ПОСЛЕВОЕННАЯ ОДИССЕЯ КОРВЕТТЕНКАПИТАНА ФОН РЕТТЕЛЯ (По материалам В. Ильина)
  • СОКРОВИЩА РЕЙХА НА ЗАТОНУВШЕЙ СУБМАРИНЕ? (По материалам Л. Вяткина)
  • БОГАТСТВА НАЦИСТОВ ВСПЛЫВАЮТ ЗА ОКЕАНОМ
  • ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕРТВА ВТОРОЙ МИРОВОЙ

    «ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ» В ТРЕТЬЕМ РЕЙХЕ (По материалам В. Орлова)

    В 1933 году, вскоре после прихода к власти, Гитлер устремился в берлинский пригородный район Куммерсдорф, где размещался танковый полигон. Новоиспечённый рейхсканцлер потребовал продемонстрировать ему оснащение механизированных войск. И хотя техника была слабой — всего лишь мотоциклы с колясками, устаревшие бронемашины и лёгкие танки Т-I, — лязг металла привёл фюрера в восторг. Закончив осмотр, в книге для почётных посетителей полигона он размашисто написал: «Германия будет иметь лучшие в мире танки!»

    Жаждавшие выслужиться армейские льстецы пустили в оборот словечко «панцерфатер», что означало «отец танков». Так в коридорах рейхсканцелярии именовали конструктора Фердинанда Порше, который вместе со своим сыном Ферри заправлял делами проектной фирмы. Создав очень удачный легковой автомобиль «Фольксваген», оба Порше теперь стремились увековечить свои имена, лепя из крупповской стали бронированные чудовища для вермахта. О сохранении тайн фирмы заботилась служба безопасности, секретные чертежи покоились в сейфах с хитроумными замками и автоматической сигнализацией, в дверях лабораторий стояли вооружённые эсэсовцы…

    Тактико-технические данные немецких танков периода Второй мировой войны ныне можно найти в справочниках. А вот закулисные дела фирмы «Порше и К°» и сегодня для многих остаются тайной. Между тем зигзаги конструкторской мысли немецких инженеров в переплетении с буйными фантазиями фюрера весьма поучительны.

    Военные историки не раз писали о дилетантских потугах в пожарном порядке выдать Третьему рейху уже в ходе войны различные виды устрашающего сверхоружия. Как правило, подобные монстры оказывались мертворождёнными, и совершенно справедливо попытки их создателей квалифицировались как проявления технического авантюризма. Специалистов концерна Круппа дилетантами не назовёшь. Однако на примере танковых дел особенно ясно видно, как политический авантюризм нацистских заправил повлёк за собой авантюризм в конструкторских решениях и очень скоро привёл Порше и его коллег к паническому пересмотру всех ранее принятых принципов проектирования, а затем к образцам вооружения, так и не попавшим на фронт.

    Главная установка фашистских планов агрессии хорошо известна — блицкриг, молниеносная война. В соответствии с такой доктриной готовилась и военная техника. Конструкторские разработки нацеливались на решения задач текущего дня или недалёкого будущего. Для немецких концернов и монополий это было очень выгодно, потому что рынок сбыта разнообразных смертоносных орудий был обеспечен, а при налаженном крупносерийном производстве считалось вполне достаточным проводить лишь незначительные усовершенствования, не связанные с большими затратами. Промышленники охотно приняли теоретическую формулу, выданную стратегами агрессии: «Война должна быть выиграна тем оружием, с которым она была начата».

    Со времени первого посещения Гитлером Куммерсдорфского полигона строители бронированных машин преподнесли фюреру три модели танков: лёгкий Т-II, 20-тонные средние Т-III и Т-IV. Их броня не превышала 30 миллиметров, а основным вооружением была скорострельная пушка калибром 37 миллиметров. В расчёте на молниеносную войну выбрали ведущее качество этих машин — повышенную скорость движения. По хорошей дороге Т-III мог выдать 55 километров в час. На грязь и труднопроходимую местность немецкие конструкторы не рассчитывали.

    Оккупация Франции и других европейских государств, казалось, подтверждала эти расчёты. Военные кампании были кратковременными, а танки действительно лучше, чем у противников. Летом 1940 года был отдан приказ прекратить в области вооружения все исследовательские и конструкторские работы, которые нельзя закончить в течение одного года. Начавшееся проектирование танковых пушек повышенной мощности и модели тяжёлого танка приостановилось. Все силы были брошены на то, чтобы заменить в войсках устаревшие танки новыми Т-III и Т-IV. Перед нападением на Советский Союз фашисты сосредоточили на нашей границе 3712 машин.

    О принятых на вооружение в декабре 1939 года Красной армией танках Т-34 и КВ с противоснарядным бронированием, дизель-моторами и 76-миллиметровой пушкой фашисты не имели сколько-нибудь ясного представления. Появление на фронте этих машин явилось для фашистов полной неожиданностью.

    — В районе Вереи, — вспоминал немецкий генерал Г. Блюментритт, — танки Т-34 как ни в чём не бывало прошли через порядки 7-й пехотной дивизии, достигли артиллерийских позиций и буквально раздавили находившиеся там орудия. Понятно, какое влияние оказал этот факт на моральное состояние пехотинцев. Началась так называемая «танкобоязнь».

    Т-III и Т-IV, которыми генштаб был вполне удовлетворён, могли поражать наши «тридцатьчетвёрки» с расстояния не более 500 метров, да и то лишь в бортовую или кормовую часть. Тяжёлый КВ вообще стоял на грани непоражаемого танка. Борьбу с новейшими советскими машинами пришлось возложить на зенитную артиллерию и авиацию, ибо основная немецкая противотанковая пушка калибра 37 миллиметров оказалась для этой цели непригодной.

    Первым очнулся Гудериан, своими глазами видевший, как на полях сражений таяли его механизированные дивизии. Он поставил вопрос об изменении конструкции немецких танков. С принципов «война должна быть выиграна тем оружием, с которым она была начата», пришлось расстаться. Когда стало ясно, что планы блицкрига сорвались, факт технического превосходства советских танковых частей дошёл и до сознания Фердинанда Порше. Для изучения Т-34 на фронт в ноябре 1941 года выехала группа специалистов. От армейских офицеров они услышали предложение: строить на заводах Круппа копию «тридцатьчетвёрки», используя захваченные образцы этих машин. Такой совет оказался глубоко оскорбительным для «крупповского духа», но главная причина крылась, конечно, не в уязвлённом конструкторском самолюбии. Производство многих деталей Т-34, в особенности его дизель-мотора, было невозможно наладить в достаточно короткий срок. От идеи полного копирования пришлось отказаться. Кроме того, хотя армия желала получить манёвренный танк, равноценный Т-34, Гитлер потребовал сделать упор на другом: увеличить пробивную силу снаряда, применив длинноствольную пушку, и одновременно наращивать броню: более лёгкий и быстрый танк должен уступить место тяжёлому, с длинноствольной пушкой калибра 88 миллиметров.

    Проектирование тяжёлой машины, начатое ещё в 1939 году и затем приостановленное, теперь продолжалось с лихорадочной поспешностью. После требований фюрера она прибавила в весе, превратилась в 55-тонную глыбу стали и получила устрашающее название «тигр». Такой вес исключал его выпуск в больших количествах. Управление вооружений было вынуждено заказать ещё один танк, более манёвренный и по весу приближающийся к Т-34. Но вышедшая из фирмы Порше «пантера» из-за утяжелённой брони своими 45 тоннами догнала первоначальный расчётный вес «тигра». Чтобы возместить полное бессилие немецких 37-миллиметровых и 50-миллиметровых пушек против мощных советских танков, решили также заказать самоходное орудие «ягдпанцер».

    Внезапно одолевшая конструкторов страсть к гигантизму сказалась и тут. Они породили неповоротливое чудовище с полным бронированием и 88-миллиметровой пушкой, имевшей малый угол обстрела. Солдаты на фронте прозвали его «слоном».

    Решения, принятые зимой 1941 года после поражения фашистов под Москвой, означали скоропалительный пересмотр прежнего подхода к танковому вооружению. В соответствии с новой доктриной производство лёгких Т-II в 1942 году резко уменьшилось. В ожидании, пока замыслы проектировщиков воплотятся в металл, стали налаживать выпуск Т-III и Т-IV с более толстой бронёй. Но Т-III, которым ещё совсем недавно восхищались за его высокую, почти как у автомобиля, скорость, не спасла и модернизация. Из-за предпринятого дважды утяжеления он потерял проходимость, и через год его выпуск пришлось прекратить.

    В армейской и политической верхушке Германии ждали обещанного Порше непобедимого танка. Наконец в августе 1942 года лучшие мастера собрали первые шесть «тигров», и фюрер лично распорядился испытать их в бою под Ленинградом. О том, что произошло дальше, рассказал в своих мемуарах бывший министр вооружений Третьего рейха Альберт Шпеер: «Всё было напряжено в ожидании результата… Но до генерального испытания дело не дошло. Русские с полным спокойствием пропустили танки мимо батареи и затем точными попаданиями ударили в менее защищённые борта первого и последнего „тигров“. Остальные четыре танка не могли двинуться ни вперёд, ни назад, ни в сторону, и вскоре были также подбиты. То был полнейший провал…» Только что спроектированную машину принялись доводить и улучшать. Выпуск серийных образцов затягивался. Стали подумывать об утолщении брони до 200 миллиметров.

    Чтобы успокоить Гитлера, Фердинанд Порше принял к разработке проект нелепейшего сверхтанка весом около 180 тонн. В целях секретности новое чудовище получило игривое название «маус» («мышонок»). Выдвижение нелепых проектов — это уже не просто поспешный и крутой пересмотр прежних принципов. За чертёжными досками началась настоящая паника, разразилось конструкторское землетрясение…

    23 ноября 1942 года, в тот самый день, когда накрепко замкнулось кольцо окружения под Сталинградом, в ставке фюрера царило необычное возбуждение. Гитлер вызвал Шпеера и потребовал срочно представить расширенную программу выпуска танков. Первая задача: срочно, к 12 мая 1943 года, дать 500 «тигров» и «пантер», 90 «слонов». Выполнить «расширенную программу» к назначенному сроку не удалось. Именно по этой причине летнее наступление под Курском пришлось отложить до 5 июля 1943 года. Накануне Курской битвы Гитлер в своей обычной напыщенной манере обращался к войскам: «До сих пор достигнуть того или иного успеха русским помогли танки. Мои солдаты! Наконец вы имеете теперь лучшие танки, чем они».

    Но наши танкисты уже знали слабое место «тигров». Башня этих мешковатых машин с хищно вытянутыми хоботами пушек поворачивалась медленно. Только успеет бронированный «зверь» дать пристрелочный выстрел, как наша «тридцатьчетвёрка» сразу же делает резкий манёвр и, пока немецкий наводчик разворачивает башню, бьёт по «тигру».

    Схватки с первым батальоном серийных «тигров» (44 машины) произошли ещё в конце 1942 года под Сталинградом, когда войска фельдмаршала Манштейна пытались разжать кольцо окружения вокруг группировки Паулюса. Успеха «непобедимые» танки не имели… А через полмесяца, когда наши войска прорвали блокаду Ленинграда, у Синявинских высот выстрел советской 122-миллиметровой пушки разнёс в железную щепу башню ещё одного «тигра». Осколки с такой силой ударили во вторую машину, что её экипаж тотчас открыл люки и в панике бежал. Целёхонький, совсем новый «тигр» своим ходом проследовал в Ленинград, а затем его переправили в Москву.

    Уральские конструкторы, разумеется, не сидели без дела. Ещё летом 1942 года они улучшили боевые качества тяжёлого КВ, а 23 октября того же года Государственный Комитет Обороны принял постановление о налаживании в короткие сроки массового производства самоходных артиллерийских установок. К началу Курской битвы Советская армия уже располагала достаточным количеством таких машин. Это был знаменитый «зверобой» СУ-152, созданный на базе тяжёлого танка КВ. Финал Курского сражения хорошо известен.

    В феврале 1944 года немцы потеряли Никополь, где находились богатые запасы марганца. Лишь после войны выяснилось, что немецкое командование установило окопавшимся на плацдарме солдатам двойной оклад, обещало щедрые награды и отпуска в Германию для наиболее отличившихся. По словам Манштейна, Гитлер ещё в марте 1943 года трагически заявил: «Потеря Никополя означала бы конец войны».

    Если раньше производство танков сдерживали многообразные конструктивные изменения и переходы от одной модели к другой, то теперь сказалась нехватка стратегического сырья. Пока нацистские вожди в подземных бункерах ломали головы в поисках каких-то невероятных шансов, Урал вместе со всей страной опять приготовил фашистам сюрпризы. На фронт пошли вооружённые теперь уже 85-миллиметровой пушкой «тридцатьчетвёрки» и самые мощные танки Второй мировой войны — ИС-2. Немецкие штабы отреагировали ещё одной инструкцией: танкистам вермахта рекомендовали избегать встречных боёв с ИС-2 и вступать с ними в борьбу только из засад и укрытий.

    Фердинанд Порше всё ещё ходил на доклады к фюреру, а затем передавал своим конструкторам очередные его указания. Что ещё можно было сделать? Выход по-прежнему видели в создании новых машин. Трудились над «мышонком», хотя этот 180-тонный колосс не мог пройти ни по одному мосту, чтобы не обрушить его. И всё же бесполезное чудовище стали готовить к серийному производству. Тяга к гигантизму затмила всё. Решили вытянуть и без того длинный «хобот» «тигра». Калибр остался тем же, но длина пушечного ствола выросла до 6,2 метра и почти сравнялась с длиной танка. Весил он теперь 68 тонн и назывался «королевским тигром».

    В августе 1944 года на западном берегу Вислы один из конструкторов фирмы Порше лично повёл в атаку только что сформированный батальон новейших сверхсекретных машин. И снова провал. Первое же столкновение со спрятавшимся в засаде Т-34, которым командовал младший лейтенант А. Оськин, стоило конструктору жизни. Как оказалось, броня «королевских тигров», несмотря на непомерную толщину, была низкого качества и под ударами бронебойных снарядов раскалывалась.

    К концу войны в разработке находился уже «сухопутный броненосец» весом более 500 тонн. На нём предполагали установить крупповское орудие-монстр «Дора» и две 150-миллиметровые пушки, а в качестве двигателей применить дизели с подводных лодок. Для постройки «сухопутного броненосца» в металле не хватило ни времени, ни средств: замысел так и остался на бумаге.

    С тех пор как зимой 1941 года в строго охраняемых апартаментах фирмы Фердинанда Порше разразилось конструкторское землетрясение, там при всём изобилии разработок повторяли, в сущности, один и тот же мотив: пушку подлиннее, танк потяжелее. «Панцерфатер» и его помощники с такой завидной последовательностью проводили в жизнь этот принцип, что, по словам западногерманского историка, «немецкая промышленность в ходе войны никогда не могла даже частично удовлетворить спрос войск на танки всех типов».

    Просчёты немецких конструкторов танков — факт, отмеченный многими военными историками разных стран. Вот, например, что пишет американский публицист У. Манчестер в книге «Оружие Круппа»: «Отставание в технике было немцам в новинку, и они так и не пожелали признать этот факт. Если им не удавалось разрешить какую-либо техническую проблему, большинство из них утешало себя мыслью, что она вообще неразрешима. В первую военную весну в России, поглядев, как крупповские танки вязнут в липкой украинской глине, они просто махнули рукой и дали этому времени название „грязевого периода“. Но советские широкогусеничные Т-34 прекрасно передвигались в тех же условиях…»

    Овладев сырьевыми ресурсами многих европейских стран, Германия произвела в 1941–1944 годах 53 800 танков, а наша промышленность — почти вдвое больше.

    В ходе войны, помимо модернизации Т-III и Т-IV, осваивались совершенно новые машины Т-V («пантера»), Т-VI («тигр»), Т-VIB («королевский тигр»). Самоходная установка «фердинанд» с электроприводом также была отдельной конструкторской разработкой. Отличительными особенностями, вернее, дефектами этих машин были, наряду с недостаточной надёжностью, бензиновые двигатели, неоправданно большой вес, трудность транспортировки и слабая проходимость. В то же время основной советский танк Т-34, принятый на вооружение в декабре 1939 года, выпускался до конца войны, причём в его конструкцию не вносились неоправданные изменения, усложняющие его массовый выпуск. Что касается модернизации, то она для всех типов танков была направлена не только на улучшение тактико-технических характеристик, но и на достижение максимальной технологической простоты, замену дефицитных цветных металлов чёрными, уменьшение трудоёмкости в изготовлении агрегатов и машин в целом. Это дало возможность организовать конвейерное производство танков. Победу в «танковом соревновании» с большим преимуществом одержал Советский Союз.

    ОХОТА НА ФЮРЕРА (По материалам Ю. Соколова)

    Вечером 8 ноября 1939 года три тысячи нацистов собрались в зале мюнхенской пивной «Бюргербройкеллер», чтобы по традиции отметить годовщину путча, начатого здесь в 1923 году Адольфом Гитлером. С тех пор в этот день фюрер собирал своих старых бойцов. Незадолго до 20 часов появился Гитлер — вид у него был озабоченный. Поднявшись на трибуну после бурной овации, он заклеймил Англию и закончил свою речь такими словами:

    — Мы покажем этим господам, что может сила сорока восьми миллионов, спаянных единой волей! Мы победим! За товарищей нашего национал-социалистического движения, за наш немецкий народ и особенно за наш победоносный вермахт! Зиг хайль!

    Присутствующие тотчас встали и исступлённо подхватили этот клич. Духовой оркестр грянул «Хорста Весселя». Речь фюрера продолжалась около 50 минут. Завсегдатаи этого торжества утверждали потом, что обычно Гитлер говорил вдвое дольше. Странным было и другое. Как правило, фюрер задерживался, чтобы поговорить со старыми друзьями и родственниками павших нацистов. Но на сей раз, торопливо пожав несколько рук, он покинул пивную в 21.09. В сопровождении свиты Гитлер отправился на вокзал и в 21.31 отбыл в Берлин.

    Зал «Бюргербройкеллер» опустел за несколько минут. В нём остались только немногие члены партии, десять полицейских и эсэсовцев, а также обслуживающий персонал пивной. Внезапно в 21.20 здание потряс чудовищный взрыв, обрушивший балки потолка и колонны. Из-под обломков извлекли 7 погибших и 63 раненых. Бомба взорвалась в нескольких метрах от того места, где во время речи стоял Гитлер.

    Фюрер узнал о взрыве только во время остановки поезда в Нюрнберге. Дрожащим от волнения голосом он воскликнул: «Если я покинул „Бюргербройкеллер“ раньше обычного, значит Провидению угодно, чтобы я исполнил своё предназначение». Чуть позже, объясняя причину своего внезапного отъезда из пивной, Гитлер заявил: «Я почувствовал властную необходимость сократить речь, чтобы вернуться в Берлин тем же вечером. Я послушался внутреннего голоса, который меня спас».

    Примерно около 22 часов в квартире шефа криминальной полиции Артура Небе раздался телефонный звонок Рейнхарда Гейдриха. Заместитель главы СС Гиммлера приказал Небе возглавить комиссию по расследованию покушения на фюрера и немедленно вылететь в Мюнхен. Сам же Гиммлер позвонил начальнику контрразведки Вальтеру Шелленбергу и сообщил ему приказ Гитлера — завтра же арестовать двух английских шпионов Беста и Стивенса, встретившись с ними в голландском городе Венло под видом борца с нацизмом. Фюрер считал, что за спиной террористов стояли британские спецслужбы…

    Во время полёта в Мюнхен Небе терялся в догадках — кто же нанёс удар? Партийное меньшинство? Противники из армии? Те из генералов, которые не верили в победоносную войну и хотели бы избавиться от Гитлера? Едва прибыв в Мюнхен, Небе связался с гестапо и создал две следственные группы. Первая, которую возглавил сам Небе, занялась расследованием обстоятельств покушения. Вторая группа под началом Генриха Мюллера взялась за поиски террориста.

    Следователям Небе потребовался всего час, чтобы обнаружить в развалинах пивной части адской машины. По заключению экспертов, бомба оказалась самоделкой, хотя механизм был часовым, а взрывчатое вещество было тем же самым, что использовалось при изготовлении мин.

    Вскоре следствие вышло на часовщика, который продал часы для бомбы. Он дал точное описание примет покупателя: молодой человек лет тридцати, продолговатое лицо, тёмные волосы, густые брови, сильный швабский акцент. Поскольку бомба находилась в колонне и была замаскирована пробковым деревом, разыскали и торговца, который его продал. Торговец дополнил показания часовщика. Наконец, нашли и слесаря, который предоставил мастерскую молодому швабу, работавшему над каким-то изобретением. Более того — похожего человека уже несколько недель видели в «Бюргербройкеллер». Владелец пивной припомнил, что как-то в октябре застал молодого шваба после закрытия заведения в туалетной комнате. Незнакомец объяснил, что зашёл в туалет перевязать фурункул и был по ошибке заперт.

    Полученную информацию Небе передал людям Мюллера и запросил шефа гестапо о человеке с подобными приметами. Ответ пришёл незамедлительно. Гестаповцы получили телеграмму с сообщением, что вечером 8 ноября на пограничном посту Лорраха при попытке тайно перейти в Швейцарию был задержан некий Георг Эльзер, столяр-краснодеревщик тридцати шести лет, уроженец Вюртемберга. При обыске у него обнаружили деталь детонатора и почтовую открытку с изображением зала «Бюргербройкеллера», где одна из колонн была помечена красным карандашным крестиком.

    Небе одновременно обрадовался и растерялся. Эльзер был явно причастен к покушению, но вдруг он лишь пешка в руках людей, задевать которых опасно?

    10 ноября Эльзера под конвоем привезли в Мюнхен. Допрос вёл сам Небе. При виде спокойного и умного человека он понял, что Эльзер не из простаков. Задержанный располагал алиби — в день покушения он находился в Констанце. На вопрос, зачем же он пытался бежать в Швейцарию, Эльзер откровенно ответил: «Я не хотел воевать». Ему велели раздеться. Так и есть — колени шваба были красными и распухли. Ведь он много часов провёл стоя на коленях возле колонны.

    Помолчав, Эльзер признался в том, что совершил покушение. Кто же его направлял? Эльзер отрицательно покачал головой: «Никто». Так, значит, он действовал один? «Да, один», — подтвердил Эльзер. Фюрера он решил убить потому, что ненавидит диктаторов. После прихода Гитлера к власти рабочие стали жить хуже, а когда Германия аннексировала Австрию, Эльзер понял, что фюрер на этом не остановится и втянет страну в войну. И тогда осенью 1938 года он решил действовать.

    Поражает упорство, которое проявил Эльзер. Ровно за год до покушения он побывал в «Бюргербройкеллер» сразу же после тогдашней речи фюрера и как следует осмотрел место, на котором стояла его трибуна. Эльзер удостоверился, что каждый год трибуна ставится именно туда. Выходя из пивной, Эльзер знал твёрдо — действовать он будет здесь. В его распоряжении оставался год. Год на подготовку убийства Гитлера.

    И в течение этого времени Эльзер готовился днём и ночью: воровал взрывчатку из оружейной мастерской, где работал, а затем проверял её в саду своего дяди. В августе 1939 года он поселился в Мюнхене. Соблюдая осторожность, Эльзер за три месяца четыре раза менял квартиру. Взрывчатку он перевозил в большом чемодане, а часовой механизм изготовлял из часовой фурнитуры в мастерских слесаря, механика и столяра.

    На допросах Эльзер ничего не скрывал и откровенно рассказывал следователям обо всём. Следователи были поражены: столяр смог самостоятельно изготовить взрывчатое устройство с двумя детонаторами — замедленного действия и электрическим. Нишу в колонне Эльзер начал готовить с начала октября. Вечером он приходил с чемоданом в пивную, перед закрытием шёл в туалетную комнату, а затем работал всю ночь. Мусор Эльзер выносил в чемодане и бросал в реку. На изготовление ниши для бомбы у Эльзера ушло тридцать пять ночей. В ночь с 5 на 6 ноября он установил взрывной механизм с тем расчётом, чтобы взрыв произошёл восьмого числа между 21.15 и 21.30. В ночь с 7 на 8 ноября Эльзер последний раз проверил механизм и утром дня покушения сел в поезд на Кёльн — город, который он заранее наметил для перехода границы.

    Оказавшись в 20.30 около таможенного поста, Эльзер слушает по радиотрансляцию речи фюрера. Вот-вот прозвучит взрыв! Все узнают, что Гитлер мёртв, и мир вздохнёт спокойно. Благоразумие подсказывало швабу, что надо быстрее переходить в Швейцарию. Но Эльзер стоял как заворожённый — он хотел дослушать речь до конца. Вдруг его схватил сзади какой-то таможенник, которому поведение Эльзера показалось подозрительным. Но зачем же Эльзер взял с собой часть детонатора и почтовую открытку? — задали вопрос следователи. «С целью просить политического убежища», — ответил допрашиваемый. Он рассчитывал, что детонатор и открытка с видом зала «Бюргербройкеллер» помогут ему.

    Тем временем Небе продолжали одолевать сомнения. Следствие обнаружило, что Эльзер не был ни коммунистом, ни социалистом, ни анархистом. Он продолжал твердить, что хотел спасти мир от войны. Но как любитель мог изготовить столь точное взрывное устройство? Как мог один человек осуществить всю эту операцию? И всё-таки кто такой Эльзер — одиночка или орудие группы заговорщиков?

    В конце концов по приказу фюрера Небе передал дело Эльзера шефу гестапо Мюллеру. Гитлер по-прежнему был уверен, что покушением руководила «Интеллидженс сервис» и что Эльзер связан с арестованными в Голландии британскими агентами Бестом и Стивенсом. Газеты сообщали о причастности к террористическому акту Отто Штрассера, основателя «Чёрного фронта» (организации, оппозиционной Гитлеру). Скрывавшийся в Швейцарии Штрассер отверг обвинение относительно своей связи с Эльзером.

    Эльзера осматривали трое психиатров, его допрашивали под гипнозом. Показания террориста остались прежними. Правда, добавился любопытный факт: Эльзер показал, что ему помогали доставать взрывчатку ещё двое.

    Вскоре Гиммлер заявил, что фюрер требует организации большого процесса, на котором Англии было бы предъявлено обвинение в причастности к покушению. Однако процесс так и не состоялся. В окружении Гитлера стали поговаривать, что «дело тухлое»…

    До 1941 года Эльзер оставался в Берлине в руках гестапо. Летом его перевели в концлагерь под Ораниенбургом. Эльзера поместили в ту часть лагеря, которая была отведена знаменитостям — например, таким как канцлер Австрии Шушниг, наследный принц Баварии, французские политики Эдуард Эррио и Поль Рейно. Эльзеру разрешили носить обычный костюм, а не полосатую одежду заключённого. Ему даже позволили оборудовать маленькую столярную мастерскую, где он сделал себе цитру, на которой играл вплоть до самой смерти. В лагере Эльзера так и прозвали — Человек с цитрой. В 1944 году Эльзер был переведён в Дахау, где к нему тоже относились как к почётному узнику.

    Между тем в окружении Канариса продолжали считать, что Эльзер действовал не в одиночку и что речь идёт о махинации гестапо. Канарис думал, что Гиммлер или Гейдрих состряпали покушение для того, чтобы поддержать миф о Гитлере, находящемся под защитой Провидения.

    Однако если приглядеться повнимательнее, то версия Канариса теряет свою убедительность. Неужели Гитлер мог пойти на такой огромный риск? Кроме того, на следующее утро после годовщины путча его ждало важное заседание в Берлине. Первоначально Гитлер должен был вернуться в Берлин самолётом, но поскольку погода была нелётной, пришлось срочно ехать поездом. Не выдерживает критики и сомнение людей Канариса в том, что Эльзер мог сам изготовить столь сложное устройство, так как обвиняемый повторно собрал перед следователями свой взрывной механизм.

    Напрашивается вывод — покушение совершено одиночкой. И всё-таки… Нельзя умолчать о странных признаниях Эльзера своим товарищам по несчастью в Дахау — британскому шпиону Бесту и пастору Нимеллеру. Вот как они передают рассказанное Эльзером.

    Летом 1939 года Эльзер как сочувствующий коммунистам был помещён в Дахау. В октябре того же года в лагере появились два незнакомца и потребовали привести Эльзера. В разговоре наедине ему было сказано, что надо уничтожить нескольких предателей из окружения фюрера и с этой целью взорвать бомбу в «Бюргербройкеллере» после ухода Гитлера. Взамен Эльзеру обещали лучшее обращение, вдоволь сигарет, а после выполнения задания — эмиграцию в Швейцарию. В начале ноября Эльзера привезли в пивную, где он поместил бомбу в указанную колонну. Затем, вечером 8 ноября, сообщники Эльзера проводили его до швейцарской границы и, снабдив денежной суммой и той самой почтовой открыткой, исчезли. Почти сразу же Эльзера арестовали.

    Удивительный рассказ, и нет оснований сомневаться в искренности британского агента и пастора. Однако вряд ли стоит так уж слепо поверить Эльзеру — бог весть что рассказывают, сидя в заключении. Вспомним хотя бы свидетельские показания слесаря, механика и столяра. Все они видели Эльзера — тот был один и на свободе. Вспомним показания владельца пивной, заставшего как-то Эльзера в туалетной комнате.

    И тем не менее версия спровоцированного покушения продолжает жить. Считают, например, что двое неизвестных, имевших дело с Эльзером, были гестаповцами, а бомба управлялась по радио, что исключало риск преждевременного взрыва.

    Остаются непонятными привилегии Эльзера в концлагерях. Но эти «награды» были весьма относительны. Не будем забывать про лицо Эльзера в кровоподтёках и его окровавленный костюм после допросов. Из Эльзера хотели выбить правду, но так её и не добились.

    Есть и ещё объяснение хорошего обращения с Эльзером. Связано оно с оккультной атмосферой гитлеровской Германии. Быть может, разгадка кроется в признании немецкого дипломата Гизевиуса — одного из тех, кто был посвящён во многие тайны нацистской верхушки. По мнению Гизевиуса, фюрер считал, что жизнь его неразрывна с жизнью столяра Эльзера, и поэтому убивать его нельзя. Но в апреле 1945 года, когда рушилось всё, сохранять жизнь Эльзеру больше не имело смысла. 5 апреля Георг Эльзер был расстрелян и сожжён в лагерной печи по приказу Гиммлера.

    НЕСОСТОЯВШЕЕСЯ ПОКУШЕНИЕ (По материалам Д. Прохорова)

    Как известно, в годы Великой Отечественной войны советская разведка провела большое количество операций по устранению генералов и старших офицеров вермахта, а также высших партийных и гражданских чинов фашистской Германии. Так, 24 февраля 1942 года в Анкаре было совершено покушение на германского посла в Турции фон Папена, 22 сентября 1943 года в Минске взорвали в собственной постели гауляйтера Белоруссии Вильгельма Кубе, а 16 ноября 1943 года ликвидировали верховного судью Украины Функа. При этом главным объектом акций, планируемых спецслужбами СССР, был канцлер Германии Адольф Гитлер.

    Идея провести спецоперацию, направленную на физическое уничтожение Гитлера, возникла в Кремле осенью 1941 года, когда немецко-фашистские войска рвались к Москве. Советское руководство не исключало возможности захвата противником столицы, в связи с чем Управлению НКВД по Москве и 2-му (диверсионному) отделу НКВД СССР поручили организовать подполье и заминировать главные административные и хозяйственные объекты города. Выполняя приказ, начальник 2-го отдела Судоплатов поставил перед будущими подпольщиками задачу: в случае, если Москва падёт под натиском врага и Гитлер прибудет в город, необходимо попытаться организовать на него покушение. Например, во время предполагаемого парада немецких войск на Красной площади. Вот что сам Судоплатов писал по этому поводу:

    «Берия приказал нам организовать разведывательную сеть в городе после захвата его немцами. В Москве мы создали три независимые друг от друга разведывательные сети. Одной руководил мой старый приятель с Украины майор Дроздов. В целях конспирации его сделали заместителем начальника аптечного управления Москвы. Он должен был в случае занятия Москвы поставлять лекарства немецкому командованию и войти к нему в доверие. Очень большую работу по подготовке московского подполья и по мобилизации нашей агентуры для противодействия диверсиям немцев в Москве проводил Федосеев — начальник контрразведывательного отдела Управления НКВД по Москве. По нашей линии за эту работу отвечали Маклярский и Масся. Помимо этих двух агентурных сетей, мы создали ещё одну автономную группу, которая должна была уничтожить Гитлера и его окружение, если бы они появились в Москве после её занятия. Эта операция была поручена композитору Книпперу, брату Ольги Чеховой, и его жене Марине Гариковне. Руководить подпольем должен был Федотов — начальник Главного контрразведывательного управления НКВД».

    Как вспоминает Зоя Рыбкина, в начале войны прикомандированная ко 2-му отделу, оставляемые в Москве разведгруппы маскировались под семью: дед (руководитель группы), бабка (его заместитель), внук или внучка (радист-шифровальщик). «Деды и бабушки — старые большевики, лет под шестьдесят и старше, с огромным опытом подпольной работы и партизанской борьбы во время Гражданской войны. По возрасту и здоровью они освобождены от военной службы, должны ехать в эвакуацию вместе с семьями, но наотрез отказались». Весьма интересные подробности о подготовке подпольных групп поведал в своих воспоминаниях сотрудник 4-го отдела Кирилл Хенкин, племянник известного эстрадного артиста Владимира Хенкина, находившийся в непосредственном подчинении Михаила Маклярского: «В октябре 1941 года Москву могли сдать. Для оперативных групп, которым предстояло остаться в столице, нужно было срочно готовить явочные квартиры, склады аппаратуры, оружия, боеприпасов, питания для рации, продуктов. Известные соседям явочные квартиры НКВД для этого не всегда подходили. Маклярский посылал меня что-нибудь подыскать, обращаясь лишь к людям, далёким от органов, и порядочным, чтобы не предали и не обворовали. Я сразу подумал об одной паре теософов. Муж, преподаватель математики, был другом моего покойного брата, жена — учительница химии. Нищие святые люди. Но как уговорить их пользоваться в известных пределах доверенными им продуктами? Эти бессребреники могли, чего доброго, умереть с голоду, охраняя наши консервы. Бежать из Москвы они не собирались, заранее принимая свою карму. Хитрить с ними я не смел. Пришёл в форме, с маузером в деревянной кобуре и сразу сказал, где служу и о чём прошу. Они только замахали руками… Они сделают всё что надо… Эти милые московские интеллигенты, осведомители с большим стажем, тут же настрочили на меня донос: Хенкин приходил к ним с пораженческими разговорами, говорил о возможной сдаче Москвы!»

    Но фашисты были отброшены от советской столицы и больше о парадах на Красной площади не помышляли. Однако во 2-м отделе, в 1942 году преобразованном в 4-е (разведывательно-диверсионное) управление НКВД, замысел уничтожить Гитлера не оставили. Внимательно отслеживая перемещения фюрера, разведчики установили, что со второй половины июля по октябрь 1942 года Гитлер находился в полевой ставке «Вервольф» под Винницей. Оттуда он руководил боевыми действиями, периодически вылетая в Берлин или в свою баварскую резиденцию «Бергхоф».

    Владея этой информацией, на Лубянке решили попытаться ликвидировать Гитлера во время очередного посещения ставки. Так как действующие в районе Винницы партизанские отряды были малочисленны и недостаточно вооружены, для выполнения операции привлекли специальный диверсионный отряд «Победители» под командованием Дмитрия Медведева. Осенью 1943 года бойцы Медведева захватили немецкие документы, среди которых оказался подробный план полевой ставки фюрера. Но операцию пришлось отменить, так как в 1943 году Гитлер приехал в «Вервольф» лишь один раз, да и то ненадолго.

    Впрочем, главные события разворачивались не под Винницей, а в самой Германии. Именно там, по замыслу Судоплатова и его заместителя Эйтингона, следовало нанести фюреру смертельный удар. Разумеется, для этого было необходимо направить в рейх человека, который мог бы, не вызывая подозрений гестапо, организовать покушение. И такой человек нашёлся. Звали его Игорь Миклашевский. Он родился в 1918 году в семье известной актрисы Августы Миклашевской, в которую одно время был влюблён Сергей Есенин. Сестра мужа Августы, танцора Льва Лащилина, Инна незадолго до войны вышла замуж за артиста Всеволода Блюменталь-Тамарина. Будучи личностью неординарной, Блюменталь-Тамарин ни в одном театре долго не задерживался, блестяще играл трагические роли и пользовался репутацией неуравновешенного человека, склонного к загулам. Осенью 1941 года, когда немцы подошли к Москве, он остался на своей даче в Новом Иерусалиме, а затем при невыясненных обстоятельствах перешёл на сторону врага. Вскоре немцы начали использовать его в пропагандистских операциях — выступая по радио, артист призывал бойцов Красной армии сдаваться в плен.

    Кроме того, Блюменталь-Тамарин создал цикл игровых передач о заседаниях Политбюро, сам озвучивал диалоги, говорил голосом Сталина, издевательски изображая разговоры вождя с кремлёвскими соратниками, командирами Красной армии, руководителями органов НКВД, интеллигенцией, рабочими, крестьянами и даже с бывшими товарищами по партии из числа «троцкистско-зиновьевского блока». Как утверждает полковник КГБ в отставке Виктор Баранов, Сталин пришёл в бешенство, когда впервые услышал сатирические передачи Блюменталь-Тамарина. Красным карандашом (знак распоряжения особой важности) он наложил резолюцию: «Тов. Берия Л. П. — принять меры к глушению этой пакости, изучить возможности ликвидации радиоцентра». Однако выполнить указание Сталина оказалось затруднительным, поскольку Блюменталь-Тамарин в конце 1941 года был переведён немцами в Берлин. Там он продолжал выступать по радио, а потом стал одним из руководителей так называемого Русского комитета, занимавшегося вербовкой советских военнопленных для немецкого Восточного легиона.

    Начальник 4-го управления Судоплатов решил использовать предательство Блюменталь-Тамарина для внедрения в Германию своего агента. К артисту-перебежчику решили направить его племянника Игоря Миклашевского. Зимой 1941 года красноармейца Миклашевского, служившего в войсках ПВО Ленинградского фронта, неожиданно вызвали в штаб. Майор НКВД долго расспрашивал его о службе, семье, а затем предложил выполнить ответственное задание в тылу противника. После недолгого раздумья Миклашевский согласился. Его немедленно отправили в Москву, где он начал готовиться к поездке в Германию. В начале 1942 года Миклашевский в сопровождении спецгруппы под командованием полковника Ломидзе выехал на Западный фронт. Там во время одного из ночных боёв он перешёл на сторону немцев, которым заявил, что давно искал случая сдаться в плен. Разумеется, на слово ему не поверили. Последовали многочисленные проверки в контрразведке — к нему подсаживали провокаторов, а один раз даже инсценировали расстрел. Но Миклашевский выдержал испытание. Ему стали доверять, а весной 1942 года освободили из концлагеря и зачислили в Восточный легион.

    Не остался в стороне и Блюменталь-Тамарин. Узнав о том, что его племянник перешёл на сторону немцев, он добился встречи с ним, а потом забрал к себе в Берлин. Там Миклашевский вступил в Русский комитет, но политикой занимался мало — гораздо больше его интересовал бокс. Однажды, во время одного из боёв, на него обратил внимание знаменитый Макс Шмелинг — чемпион мира и гордость нацистского спорта, лично знакомый с вождями Третьего рейха. Он подарил Игорю свою фотографию с автографом. Учитывая популярность Шмелинга в Германии, для советского разведчика она стала своего рода визитной карточкой.

    Освоившись в Берлине, Миклашевский дал знать в Москву, что готов приступить к выполнению задания. Вскоре из Югославии прибыла группа в составе трёх опытных разведчиков, в прошлом офицеров Белой армии, обладавших навыками подпольной и диверсионной деятельности. Именно они под руководством Миклашевского и должны были, по замыслу Судоплатова, начать подготовку покушения на фюрера. А для того чтобы получить возможность проникнуть в ближайшее окружение Гитлера, Миклашевский установил контакт с немецкой актрисой Ольгой Чеховой, человеком яркой и необычной судьбы.

    Первый раз Миклашевский попытался установить контакт с Чеховой, поджидая её с огромным букетом роз у входа в театр. Но поговорить им не удалось. Тогда агент попросил своего дядю Блюменталь-Тамарина взять его с собой на один из приёмов, где будет Чехова. В результате в середине 1942 года связь была установлена. Однако возможности Чеховой в предстоящей операции оказались весьма ограничены, и Миклашевский направил в Москву сообщение о том, что использовать её для организации покушения на Гитлера нельзя. Правда, в другом донесении он писал о возможности организовать покушение на Геринга, однако такая перспектива советскую разведку не особо интересовала. А в 1943 году Миклашевский получил неожиданный приказ из Центра: разработку операции по ликвидации Гитлера прекратить.

    Отменить такую операцию ни руководство разведки, ни даже Берия самостоятельно не могли. Приказ об этом последовал лично от Сталина, которому регулярно докладывали о ходе подготовки операции. О причинах отказа от покушения на фюрера Судоплатов пишет следующее: «Сталин боялся: как только Гитлер будет устранён, нацистские круги и военные попытаются заключить сепаратный мир с союзниками без участия Советского Союза. Подобные страхи не были безосновательными. Мы располагали информацией о том, что летом 1942 года представитель Ватикана в Анкаре по инициативе папы Пия XII беседовал с немецким послом Франции фон Папеном, побуждая его использовать своё влияние для подписания сепаратного мира между Великобританией, Соединёнными Штатами и Германией. Помимо этого сообщения от нашего резидента в Анкаре, советская резидентура в Риме сообщала о встрече папы с Майроном Тейлором, посланником Рузвельта в Ватикане, для обсуждения беседы кардинала Ронкалли (позднее он стал папой Иоанном XXIII) с фон Папеном. Подобное сепаратное соглашение ограничило бы и наше влияние в Европе, исключив Советский Союз из будущего европейского альянса. Никто из кремлёвских руководителей не хотел, чтобы подобный договор был заключён».

    Судоплатов выполнил приказ Сталина, хотя к тому времени Миклашевскому удалось наметить план ликвидации Гитлера в одном из берлинских театров. В 1944 году Судоплатов и нарком НКГБ Меркулов вновь подняли перед вождём вопрос об убийстве нацистского лидера, но и на этот раз получили отказ. В результате покушение на Гитлера так и не состоялось, хотя, по утверждению Судоплатова, разрабатываемая Миклашевским операция имела все шансы на успех.

    В конце 1944 года Миклашевский бежал во Францию, где присоединился к бойцам Сопротивления. Вместе с ними он участвовал в диверсиях на военных объектах вермахта, во время операции по взрыву подземного завода был тяжело ранен, но остался жив. В конце 1945 года он вернулся в Москву, где его наградили орденом Красного Знамени, и продолжил спортивную карьеру. А вот Ольга Чехова летом 1953 года снова была востребована советской разведкой. По замыслу Берии её связи на Западе следовало задействовать для начала переговоров по объединению Германии. Для этого в Берлин вылетела начальник германского отдела внешней разведки полковник Зоя Рыбкина. Но 26 июня 1953 года Берию арестовали, идею объединения Германии похоронили, а к Чеховой советская разведка окончательно утратила всякий интерес.

    ВЗЛЁТ И ПАДЕНИЕ ЭРИКА ХАНУССЕНА

    6 апреля 1933 года, ещё задолго до начала представления, у кассы знаменитого берлинского мюзик-холла «Скала» появилась табличка: «Все билеты проданы». Впрочем, никого эта табличка не удивила, так как во время выступления знаменитого на всю страну ясновидца и гипнотизёра Эрика Яна Хануссена, именуемого ещё «Пророком Третьего рейха», попасть в мюзик-холл было крайне трудно. Аншлаг на его сеансах — дело обычное.

    Удивило посетителей другое: невероятная паника среди дирекции этого весьма солидного заведения. Приближалось время выступления знаменитого мага и волшебника, а его огромного серого «мерседес-бенца» у подъезда не было. В роскошном особняке на Литценбургштрассе, где совсем недавно справил новоселье Хануссен, никто не отвечал на бесконечные телефонные звонки. Даже Исмет-Ага, руководитель секретариата Хануссена, не подходил к телефону. Такого никогда не бывало — либо Исмет-Ага, либо его заместитель Франц всегда были у телефона…

    Не появился Эрик Ян Хануссен и на следующий день. А 8 апреля в центральном органе национал-социалистской рабочей партии Германии «Фёлькишер беобахтер» было опубликовано сообщение, которое повергло в изумление всех читателей газеты. Они узнали, что 44-летний гипнотизёр и ясновидец «убит злоумышленниками». Его тело, изрешечённое пулями, найдено в глухой части леса, окружавшего пригород Берлина — Потсдам. Что же произошло в этом аккуратно ухоженном, необыкновенно чистом лесу? Для ответа на этот вопрос надо восстановить в памяти некоторые факты из жизни этого человека.

    …Когда началась Первая мировая война и в Австро-Венгрии объявили мобилизацию, на призывном пункте появился худощавый паренёк Герман Штайншнайдер. Первое время он ничем не выделялся среди таких же молодых людей, но чем ближе подходил день отправки на фронт, тем сильнее беспокоился Герман. И тогда произошло нечто неожиданное: у Германа открылось весьма редкое качество гипнотизёра! Его первые опыты прошли удачно, и вскоре состоялся первый сеанс в офицерском клубе. И тогда у командира призывного пункта родилась гениальная мысль: использовать редкие способности Германа Штайншнайдера и проводить регулярное гипнотическое «облучение» призывников для поднятия их патриотического духа. Молодой гипнотизёр энергично поддержал эту идею и с головой ушёл в систематическую, гипнотическую обработку призывников.

    После войны он переменил имя и фамилию на Эрика Яна Хануссена и появился в Вене, где сразу же обратил внимание посетителей цирка на свой необычный номер. В самом деле, представьте себе худую, тщедушную женщину — его партнёршу, которая в гипнотическом состоянии легко поднимала огромные, тяжеленные гири! У зрителей этот номер пользовался огромным успехом. А вот у личного врага Хануссена — силача Брайберта он вызывал возмущение. И тогда, не выдержав, он публично разоблачил шарлатана, наглядно продемонстрировав изумлённым зрителям… пустые гири!

    Кончилось дело тем, что Хануссен распрощался с цирком и поспешно исчез из Вены. Вскоре он объявляется в Праге, где вновь берётся за гипноз и преподавание оккультных наук. Немного поправив свои дела, Хануссен неожиданно попадает под суд. Против него было выдвинуто обвинение в 34 мошеннических деяниях. Но на этот раз Хануссен сделал ловкий ход. Он обратился к суду с просьбой провести научную экспертизу его «выдающихся способностей». Суд пошёл ему навстречу: пригласили учёных, которым Хануссен продемонстрировал весь свой репертуар. Двое учёных заявили, что он — мошенник чистой воды, а двое других колебались. Судья пришёл к выводу, что Хануссена нужно освободить из-под стражи и даже выдать ему свидетельство, косвенно подтверждающее его уникальные способности.

    Имея в кармане столь ценный документ, он направился на покорение столицы Германии. Осенью 1925 года на последние деньги Хануссен снял особняк и широко оповестил жителей Берлина, что здесь, на Курфюрстендамм, открывается центр гипноза, телепатии, астрологии и оккультных наук. Прошло несколько месяцев, и Хануссен стал знаменитостью. Деньги потекли рекой. И тогда «великий маг» начинает издавать газету — «Хануссен цайтунг» (её тираж вскоре достиг 150 000 экземпляров), а затем и журнал для узкого круга читателей — «Иной мир». Ошеломляющий успех позволил ясновидцу купить типографию и там печатать газету и журнал. Кроме того, он приобрёл феодальный замок, несколько роскошных автомобилей, скаковых лошадей и, наконец, яхту на озере Ванзее…

    Немецкие левые обвиняли Хануссена в шарлатанстве, но эти нападки были для оракула как нельзя кстати — лучшей рекламы в глазах нацистов трудно себе представить. Ведь его преследуют коммунисты за преданность идеалам «национального возрождения», то есть именно за то, что так мило сердцу гитлеровцев. И чем больше набирало силу движение национал-социалистов, тем больше апломба и уверенности появлялось у Хануссена.

    Нужно, однако, учесть ещё одно обстоятельство. Борец за национальное возрождение уверял, что он может «читать чужие мысли». Его сеансы телепатии привлекли внимание не только бюргеров и экзальтированных берлинских представительниц высшего света, но и… гестаповцев. Они очень заинтересовались умением Хануссена «заглядывать под черепную коробку» своего собеседника.

    Будет несправедливо, если мы не найдём в его характере каких-нибудь особых черт, кроме отменных коммерческих способностей и умения обводить вокруг пальца всех и каждого. Он был очень тонким психологом. Хануссен чрезвычайно внимательно следил за развитием событий на политической арене Германии. Ему приносили все крупные газеты Германии, и он их штудировал, в особенности аналитические статьи, а также материалы, посвящённые закулисной жизни многих политических деятелей. Его помощники (а их, по данным парижского журнала «Лю» за апрель 1933 года, было не менее 12 толковых, образованных молодых людей) шныряли по Берлину и вынюхивали все слухи и сплетни, заводили знакомства, пытаясь проникнуть в семьи высокопоставленных гитлеровцев, не представляясь, конечно, что они работают на Хануссена.

    Всего этого было достаточно, чтобы умный человек, каким безусловно являлся Хануссен, мог сделать более или менее правильные выводы о том, как дальше будут развиваться события прежде всего в политической сфере, чьё положение пошатнулось, а кто идёт вверх по служебной лестнице. Хануссен очень тонко чувствовал атмосферу неустойчивости в обществе, неуверенности в завтрашнем дне, что неудивительно в стране, переживающей глубокий политический, экономический и моральный кризис. И ещё: он очень хорошо знал психологию малообразованных людей, среди которых так долго вращался. А ведь именно эти маргиналы и составляли основную массу штурмовиков и эсэсовцев. Многие из них бывали в салоне Хануссена, и слава о нём двигалась, так сказать, снизу вверх, к нацистским бонзам. Разговоры о необыкновенных способностях Хануссена достигли ушей окружения всесильного Генриха Гиммлера.

    Зная склонность своего шефа к мистицизму, его веру в предсказателей и гипнотизёров, они посоветовали ему посетить салон Хануссена. Гиммлер был потрясён уникальными способностями оракула. Весьма возможно, что по подсказке Гиммлера ясновидца представили Гитлеру, и в течение нескольких лет этот человек с весьма тёмным прошлым был его персональным астрологом. Говорили, что Хануссен настолько сблизился с будущим фюрером, что они были на «ты». Этому можно поверить, ибо, во-первых, Хануссен был, как и Гитлер, из Австрии и говорил с соответствующим акцентом, а во-вторых, и это самое важное, только с близким человеком главарь нацистов мог репетировать свои выступления и прежде всего отрабатывать жестикуляцию.

    В конце 1932 года смерть любимой матери, неудачи в политике оказали крайне отрицательное воздействие на психическое состояние Гитлера. Будущее выглядело настолько мрачным, что по совету друзей он снова обратился к Хануссену. Тот поспешил составить гороскоп, из которого следовало, что после полосы препятствий восхождение к власти начнётся 30 января 1933 года. Как известно, Адольф Гитлер именно тогда стал канцлером Германии!

    Когда фашисты пришли к власти, положение Хануссена настолько укрепилось, что казалось, ничто не способно столкнуть предсказателя с вершины его славы. Тем более что 26 февраля 1933 года он поразил всех своей прозорливостью. В этот день Хануссен пригласил к себе в новый дом на новоселье избранное общество, которое стало свидетелем сеанса предсказания. Потушили свет, в луче красного прожектора возник Хануссен и после долгой паузы начал произносить странные слова. Вначале их трудно было разобрать, но потом голос его стал крепнуть и зрители услышали: «Я вижу большой зал. На его стене висят портреты знаменитых людей, вершивших судьбами Германии. Это канцлеры?.. Да! Но что я вижу? Я… Я вижу пламя… ужасное пламя… Пожар… Он возгорается… Преступники совершили поджог… Они хотят ввергнуть Германию в бездну… Они хотят помешать победе Гитлера! Германию спасёт только железный кулак». Через день, в ночь с 27 на 28 февраля 1933 года, загорелся Рейхстаг…

    Итак, предсказание сбылось, и да здравствует ясновидец! История с пророчеством Хануссена о пожаре в Рейхстаге произвела в Берлине ошеломляющее впечатление. Все только и говорили об удивительном успехе предсказателя. Однако нашлись люди, отнюдь не из низших слоёв общества, у которых возникли серьёзные сомнения в том — предсказание это или… осведомлённость? Говорили, что его дружок полицай-президент Потсдама граф Хелльдорф, перед сеансом незаметно передал Хануссену какую-то записку. Может быть, в ней содержалась необходимая для того информация о предстоящем поджоге? Особое беспокойство проявили в гестапо. Если Хануссен такой уж ясновидец, то, неровён час, он сможет предсказать нечто совсем уж нежелательное. Если же это результат его осведомлённости, то ещё хуже…

    Гестапо заинтересовалось личностью ясновидца, а также обстоятельствами его появления в Берлине. Впрочем, это неудивительно, ибо Хануссен оказался в непосредственной близости к фюреру, а что он за человек, откуда — толком никто не знал. Вскоре обнаружилось, что пророк попал в национал-социалистскую партию по подложным документам. Существует версия, что в гороскопе, который Хануссен составил для Гитлера в конце 1932 года и где указывалось, что 30 января 1933 года он станет канцлером, в его заключительных строках имелся намёк на то, что через определённое время Гитлера постигнет трагический конец. Это могло стоить головы прорицателю. Правда, практически никто из тех, кто ссылался на гороскоп, его не видел, и поэтому такая версия выглядит недостаточно обоснованной. Однако это можно предугадать исходя из того, что потом произошло с Хануссеном.

    Наконец, известно точно, что к ясновидцу подослали гестаповского провокатора, который потом донёс: Хануссен собирает секретное досье на главарей Третьего рейха. Он намерен в скором времени удрать в Прагу и там опубликовать все эти материалы вместе с подлинной историей «поджога» Рейхстага.

    Это уже было слишком. Вечером 5 апреля 1933 года в особняк Хануссена нагрянули вооружённые гестаповцы и увезли его в неизвестном направлении. Всё? Нет, ещё не конец. Хануссен сумел каким-то совершенно невероятным образом выкрутиться из этого, казалось бы, безнадёжного положения и остаться живым, хотя и с большими синяками. Он укрылся в одной частной клинике на окраине Берлина, спрятавшись в подсобном помещении. Но кто-то об этом донёс, и на другой день опять появились гестаповцы. Хануссена выволокли из подвала клиники и увезли. Но теперь великому проходимцу выкрутиться не удалось. Его тело, изрешечённое пулями, нашли в лесу близ Потсдама.

    Так закатилась звезда одного из талантливых проходимцев Третьего рейха.

    «ВОСТОЧНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ» ГЕНРИХА ХАРРЕРА

    Конец августа 1939 года. Генрих Харрер поднялся на Нанга-Парбат, одну из самых высоких вершин Гималаев, в качестве члена экспедиции, проводившейся под покровительством рейха. Экспедиции удалось открыть новый путь наверх, и в Карачи участников ждало судно, которое должно было отвезти их в Германию. Оставались считанные дни до начала Второй мировой войны, и напряжение чувствовалось повсюду. 29 августа экспедиция привлекла внимание одной из частей английской колониальной армии…

    1 сентября 1939 года немецкие войска перешли границу с Польшей и Англия объявила войну Третьему рейху. «Через пять минут после объявления войны двадцать пять солдат-индусов, вооружённые до зубов, ворвались в комнату, где мы находились, и увели нас с собой», — сообщает сам Харрер. С этого момента начались его подлинные «восточные приключения», которые продолжались до самой оккупации Тибета китайскими коммунистами.

    Одной из групп, которая большей частью слилась с нацистским движением, была «Вандерфогель», или «птицы-скитальцы». Речь идёт о молодёжном движении, которое призывало к возврату на лоно природы и жизни вдали от городской суеты. Многие из «птиц» были альпинистами и скалолазами. В середине 1930-х годов «вандерфогели» верили, что их идеи превосходства, силы и дисциплины совпадают с идеалами нацистов и соответственно охотно вступали в партию.

    История австро-немецкого альпинизма с 1939 по 1945 год совпадала с путём нацизма. В Третьем рейхе субсидировали экспедиции, лучших альпинистов эпохи принимали в СС, а в Орденских замках техника скалолазания считалась такой же обязательной для изучения, как военная тактика, германская мифология и руны.

    Генрих Харрер, преисполненный духа «вандерфогелей», посвятил восхождениям на горные вершины 18 лет. Он считался спортсменом высшего уровня и за это получил право вступить в СС. В 1938 году, когда он уже был в составе СС, Харрер и трое других альпинистов из той же группы впервые взобрались на вершину Эйгер в Швейцарии по её северному склону. Это было признано настоящим подвигом.

    В течение всех трёх дней, что длилось восхождение, Гитлер следил за сообщениями о продвижении экспедиции и, когда она успешно завершилась, пожелал познакомиться с её участниками. Хроника повествует, что фюрер встретил их очень взволнованным вопросом: «Товарищи, а что вы сделали?» Харрер отвечал: «Мы поднялись на вершину Эйгер ради нашего фюрера».

    В 1942 году группа альпинистов СС поднялась на Эльбрус — на Кавказе — чтобы установить на вершине нацистское знамя со свастикой. Полное значение этой акции можно понять, вспомнив, что древние персидские учёные считали Эльбрус священной горой арийской космогонии.

    В начале 1939 года члены экспедиции на Тибет, которую вёл Эрнст Шефер, член СС и чиновник Института Аненэрбе, получили аудиенцию далай-ламы и в течение нескольких месяцев жили в священных городах Лхасе и Шигацзе. Различные сведения касательно этой экспедиции, переданные пятью исследователями и двадцатью солдатами СС, хранятся в виде микрофильмов в Национальном архиве Вашингтона.

    Хотя официальной целью экспедиции было изучение флоры и фауны этого региона, ходят слухи, что Шефер и его люди добыли для Гитлера некоторые документы такой важности, что он держал их в сейфе берлинского бункера. Есть сведения, что фюрер чуть ли не ежедневно размышлял над одним из этих «документов». Скорее всего, речь идёт о символическом изображении, или мандале, весьма распространённом в тибетском буддизме. Также кое-кто считает, что члены экспедиции на Тибет привезли документ, в котором далай-лама признаёт Гитлера мировым главой всех арийских народов. Но все эти сведения плотно прикрыты завесой слухов и легенд. Одно ясно: приказы Шеферу исходили непосредственно от Гиммлера, настоящего маньяка во всём, что касалось оккультизма.

    Можно с уверенностью сказать, что экспедиция СС привезла одно настоящее сокровище, которого до тех пор никто на Западе не видел: «Канджур», свод священных текстов в 108 томах на тибетском языке. Говорят, что верхушка СС особенно была заинтересована ритуалом Тантра Калачакра. Эта Тантра — одна из высших посвящений в тибетском буддизме, но что парадоксально, она может быть передана даже профанам, правда, после некоторой предварительной подготовки. Принявшему это посвящение гарантируется перерождение в Шамбале в момент последнего сражения между злом и добром. Посвящение в Тантру Калачакру даже сегодня даётся некоторыми религиозными авторитетами тибетцев, и в 1995 году далай-лама провёл эту церемонию в Барселоне. Речь идёт о воинском посвящении.

    На заре гитлеризма один отдел СС, с Гиммлером во главе, занимался поисками новой мудрости, которую можно было бы привить к нордическо-германской традиции для её возрождения. И искали её там, где существовала живая воинская традиция ариев: на Тибете. Тибетская и германская традиции имеют кое-что общее: обе говорят о тайном священном центре, Шамбале или Валгалле; о последней битве (Рагнерёк — у германцев), во время которой только элита воинов сможет встретить завершение нынешнего исторического цикла и подготовить наступление Нового Порядка. Ритуал Тантры Калачакры, в который был посвящён Шефер и некоторые из его людей, подтверждал прямую передачу живой традиции и таким образом возможность возрождения нордическо-германской традиции.

    В 1937 году немецкое посольство в Калькутте поддерживало движение за независимость Чандра Босса, соперника Ганди, и даже финансировало антибританский еженедельник, выпускавшийся членами высшей индийской касты. Посол фон Зальцман в предвоенное время установил тесные контакты с кастой браминов, поддерживая их антиколониальную борьбу. Отто Ран, другой высокопоставленный член СС, который за год до того глубоко исследовал движение катаров во французской Окситании, в 1941 году направился в Ирак, чтобы стимулировать там антиколониальное восстание, а затем переехал в Италию.

    Нет прямых подтверждений тому, что Генрих Харрер был одним из таких немецких интеллигентов, но он определённо пользовался поддержкой режима на высшем уровне, и с началом войны вёл себя как солдат своего правительства.

    С того момента, как он попал в плен 1 сентября 1939 года, его единственным стремлением было бежать. Такая возможность ему представлялась дважды и дважды он пускался в почти месячный путь к Тибету. Заключённый в карцер, он снова пытался бежать, два раза подряд, и, наконец, ему повезло. В своей книге «Семь лет в Тибете» он дотошно описывает, как готовил побег, продумывал всё в мельчайших деталях и вёл себя вовсе не как член элитного отряда альпинистов, а настоящий тайный агент.

    17 мая 1944 года он наконец добрался до Тибета. С помощью немецкой делегации, бывшей в Лхасе, Харрер нашёл понимание у тибетских чиновников и в конце концов стал доверенным лицом самого далай-ламы. Он оставался в Тибете вплоть до китайского вторжения. Войну он пробыл в плену или жил высоко в Гималаях, и большинство документов, которые могли бы пролить свет на его участие в операциях СС, были уничтожены, поэтому после войны Харрер не был привлечён к суду.

    * * *

    Карл Хаусхофер вошёл в историю как один из самых известных теоретиков геополитики. Считается, что он был посвящён в члены некоего секретного общества во время своего пребывания на Ближнем Востоке в качестве военного советника. Впоследствии он был не только одним из первых членов нацисткой партии, но и профессором и самым близким другом Рудольфа Гесса, заместителя Гитлера. Некоторые историки полагают, что это он вдохновил Гесса лететь в Англию и, наконец, что его сын и помощник Альбрехт участвовал в заговоре против Гитлера и был расстрелян нацистами. Через Гесса Хаусхофер проводил свои геополитические идеи к самой вершине Третьего рейха. Он утверждал, что в Азии, за хребтом Гималаев, между Тибетом и Сибирью, существует особая зона, которая с точки зрения геополитики может рассматриваться как «центр мира». Этот район защищён от нападений с моря и, таким образом, весьма безопасен. Любое движение народов, проживающих там, неизбежно отзывается на их ближайших соседях и, подобно цепной реакции, передаётся в весьма отдалённые места планеты. Оттуда исходили различные нашествия, которые захватывали в своём движении другие азиатские народы, один за другим, и вели их на Запад.

    Хаусхофер считал, что стратегия наступления на этот район может сдержать натиск сибирских народов, то есть русского коммунизма, на Запад. Именно поэтому для Третьего рейха имело жизненное значение установление контактов с народами этой области, которая географически совпадает с той, где буддисты тибетской и других — бурятской и монгольской — традиций поддерживают вечное царство Шамбалы, место обитания Царя Мира.

    Изучение Генрихом Харрером доктрин тибетского буддизма, таким образом, не было случайным в истории нацистской Германии… Тут многое ещё предстоит открыть.

    КОПЬЁ ОТТОНА — ЗАВЕТНАЯ МЕЧТА ГИТЛЕРА (По материалам Е. Тверской)

    Захват Австрии был для Гитлером мечтой жизни. Этот несостоявшийся художник и отставной ефрейтор, а позже — вождь нации мечтал овладеть… Нет, не Польшей, не Францией и не Россией, а невзрачным чёрным куском железа. Точнее — наконечником древнего копья, который считался одной из главных христианских реликвий и хранился в бывшем дворце Габсбургов — венском музее Хофбург. Экспонат носил название «Копьё Оттона III» — императора Священной Римской империи.

    Ещё в 1909 году начинающий живописец Адольф Гитлер ежедневно, как на работу, приходил в Зал Сокровищ этого музея и часами простаивал перед витриной, за которой на алом бархате чернело Копьё Оттона. Будущий фюрер молился на него, вожделел его, грезил, как в один прекрасный миг возьмёт священный предмет в свои руки. Он кожей, оголёнными нервами, всем своим естеством ощущал, как от этого неприметного куска металла исходят незримые волны какой-то неземной, всесокрушающей мощи. И верил: когда-нибудь эта мощь вольётся в него самого и поможет покорить мир.

    А в 1917 году это вожделение перешло совсем уже в открытую манию. Тогда молодой Адольф совместно с Альфредом Розенбергом и ещё двумя «братьями по духу» проводил спиритический сеанс, и вызванный Гитлером дух некоего немецкого князя напророчил: новым предводителем Германии станет тот, кто завладеет Копьём! И вот через полтора десятилетия, утвердившись во главе «Новой Германии», этот мечтательный мистик ещё более окреп в своей решимости захватить Копьё Оттона. Нетерпение переполняло «арийца № 1»! Сколь велико оно было, можно судить по такому факту. Шёл 1935 год, рейх ещё только набирался сил, чтобы вторгнуться в Австрию. И вот — знаменательное событие: здесь открылся так называемый Центр нацистской религии, которому предназначалось впоследствии вырасти в некий «Ватикан СС». Так вот один из главных залов этого фашистского пантеона получил известность как «Комната Копья»: центральное место в нём занимала копия Копья Оттона III!

    Но копия не могла удовлетворить сгоравшего от нетерпения фюрера. И прежде чем его войска вторглись в Австрию, он дал указание обеспечить сохранность Копья, пока танки с крестами не возьмут под свою «опеку» дворец Габсбургов.

    В марте 1938 года гитлеровские стальные клинья впились в тело суверенной альпийской республики, президент Австрии Миклас распорядился сделать всё возможное, чтобы уберечь исторические реликвии от немецких интервентов. Тотчас полицейские подразделения отправились к Хофбургу. Но там их встретил отряд австрийских эсэсовцев, и земляки эти оказались настроены весьма агрессивно. Доблестная полиция сочла за благо не выполнить распоряжения своего президента и отступила.

    И вот наступил, возможно, самый счастливый миг за всю жизнь Адольфа Гитлера: бросив дела государственные, военные и партийные, он самолично заявился в австрийский дворец, который к тому времени был уже окружён частями 8-го армейского корпуса немецкой армии, и наконец уединился с вожделенной реликвией.

    Спустя полгода после этого трогательного свидания, 13 октября 1938-го, Копьё Оттона со всеми возможными почестями было переправлено специальным бронепоездом в Германию и помещено в Нюрнбергскую церковь Святой Екатерины. Вместе с Копьём сюда перебрались из Хофбурга лоскут скатерти, покрывавший стол во время Тайной Вечери, кошель святого Этьена, зуб Иоанна Крестителя и другие христианские реликвии.

    Заполучив долгожданное Копьё, Гитлер стал прибирать к рукам Европу — перекраивать карту мира и ваять контуры «Нового Рима»…

    Почему фюрер столь маниакально рвался к обладанию именно этой реликвией? Почему так безоговорочно верил, что она позволит ему вершить судьбы государств и народов? Да потому, что вся предыстория священного Копья (а она насчитывает несколько тысяч лет!) убедительно доказывала: тот, кто владеет им, — владеет всем миром.

    Копьё было выковано с соблюдением сакрально-мистических ритуалов по приказу третьего первосвященника Иудеи Финееса, известного своими незаурядными способностями в сфере магии и каббалистики. Согласно замыслу Финееса, Копьё символизировало магические силы крови иудеев как избранного народа (об этом факте, глубоко оскорбительном для всякого арийца, Гитлер, вероятно, предпочитал не вспоминать). С той поры началось триумфальное шествие Копья по всему миру.

    Это путешествие сопровождались победным пением фанфар и потоками крови, гибелью целых государств и рождением новых могущественных империй.

    Легендарный военачальник Иисус Навин, потрясая этим Копьём, бросился на мощные укрепления осаждённого Иерихона, и надёжнейшие стены внезапно рухнули. Побывало Копьё и в руках Ирода Великого, приказавшего изничтожить всех младенцев мужского пола Иудеи, чтобы не дать взрасти будущему «царю Иудейскому». С каждым новым владельцем это Орудие Власти обрастало всё большей славой, целые народы благоговели перед ним. Кажется, никто уже не сомневался: Копьё наделяет своего обладателя сверхчеловеческими возможностями, позволяющими ему вершить судьбы мира, творить Великое Добро или же Беспримерное Зло. Среди владельцев Копья Власти исторические хроники называют Оттона Великого — императора Священной Римской империи, Генриха I Птицелова — основателя Саксонской королевской династии, римского императора Константина Великого, провозгласившего христианство официальной религией. С Копьём в руках могущественный король остготов Теодорих разгромил орды доселе непобедимого Аттилы, император Юстиниан вновь отвоевал у варваров земли бывшей Римской империи, а предводитель франкского воинства Карл Мартелл разбил арабов, предотвратив их вторжение в Западную Европу. Карл Великий — объединитель и властитель всей Европы, одержавший победы в 47 военных походах, постоянно держал Копьё подле себя. Хозяевами священной реликвии объявляли себя Фридрих Барбаросса и свыше сорока других германских императоров. Фридрих II использовал Копьё в своих крестовых походах и сражениях, которые постоянно вёл против итальянских государств и армии папы.

    Именно это Копьё и свершаемые с его помощью подвиги вдохновили крестоносцев на создание могущественного Тевтонского Ордена. И впоследствии, на протяжении столетий, наследники тевтонских рыцарей, терпя военные поражения и исторические унижения, возвращались своими чаяниями к чудодейственной силе Копья.

    Не стал исключением и Адольф Гитлер, особенно склонный к мистическим исканиям и вере в сверхъестественное. Впрочем, Копьё не было безусловной принадлежностью одних лишь немцев. Им обладали и французские Меровинги. Да и Наполеон буквально дневал и ночевал с Копьём Власти. Правда, у великого корсиканца этот талисман выкрали именно в тот момент, когда он двинулся на Москву…

    Отчего же это Копьё особо почитается поклонниками Христа и причислено к главным реликвиям христианства? Потому что, согласно преданию, на нём запеклась кровь Спасителя, распятого на кресте.

    В тот период оно принадлежало Гаю Кассию — капитану стражи, который был наделён особыми полномочиями при осуществлении государственных церемоний, правосудия и казней. Он наблюдал и за ходом казни Христа на Голгофе. Когда казалось, что Иисус уже мёртв, Кассий подъехал к его кресту и уколол своим (тем самым!) копьём распятое тело. Из раны заструилась кровь, показавшая, что Христос ещё жив. В историю христианства Гай Кассий вошёл под именем Лонгин. А само Орудие Власти, обагрённое кровью Христа, сделалось священной реликвией и получило новое имя — Копьё Лонгина (среди многочисленных названий Копья это стало наиболее распространённым).

    Интересно, что в мире имеется несколько артефактов, претендующих на звание и роль Копья Лонгина. Об одном из них мы только что рассказали. Но есть и его двойник, хранящийся в Ватикане. А помимо этого ещё и в Кракове существует некое копьё-реликвия.

    Впрочем, большинство исследователей склоняются к мнению, что истинным Копьём Лонгина является именно то, что хранилось во дворце Габсбургов и олицетворяло сокровенную мечту Гитлера, жаждавшего властвовать над миром.

    А чем же завершился «Гитлеровский период» в жизни Копья Лонгина? После массированных английских бомбардировок Копьё было укрыто в подземную галерею, упрятанную под Нюрнбергской крепостью: там для него специально оборудовали бронированный бункер. Но в октябре 1944 года бомбы союзной авиации перепахали Нюрнберг до основания и открыли доступ в хранилище священных ценностей.

    С той поры начинается агония «Тысячелетнего рейха». Армии Жукова пробиваются всё ближе к Берлину, а с Запада наступают войска союзников. И главная забота фюрера — спасти в первую очередь не Германию, не немецкую нацию, а драгоценную реликвию: «Сохраним Копьё, и Германия возродится!» Он распоряжается тайно вывезти Копьё и другие предметы мистического поклонения из разрушенного подземелья и спрятать их в специальной камере, оборудованной внутри скалы. Одновременно, чтобы сбить со следа разведки противников, проводится операция прикрытия: колонна грузовиков тайно вывозит некий якобы засекреченный груз из нюрнбергских подземелий и доставляет к австрийскому озеру Целль, неподалёку от Зальцбурга, где таинственные ящики благополучно погружают в озёрные воды. И тут в операции, блестяще подготовленной и организованной с истинно немецкой скрупулёзностью, неожиданно происходит сбой. Ошибка. Выполняя приказ Гитлера, исполнители акции вывозят и надёжно захоранивают в скале, как и планировалось, все особо ценные экспонаты из Нюрнберга. Все, кроме самого главного, ради которого и разыгрывалась эта сложнейшая, многоходовая комбинация! Копьё Лонгина в списках предметов на вывоз было обозначено одним из наименее известных своих имён — «Копьё святого Маврикия». Но малосведущая в исторических ценностях солдатня спутала его с также хранившимся в экспозиции Мечом святого Маврикия и, бережно завернув в стекловату, а затем, укрыв в футляр из чистой меди, вывезла именно его. А Копьё Лонгина осталось беспризорно валяться среди третьестепенных экспонатов, оставшихся «на разграбление американским варварам».

    30 апреля 1945 года они наткнулись на вход в подземелье и обнаружили там, помимо прочего, Копьё Лонгина. Но не придали ровным счётом никакого значения этой невзрачной «железяке». И неизвестно, как сложилась бы дальнейшая его судьба, если бы о металлическом наконечнике случайно не прослышал находящийся вдали от Нюрнберга генерал Паттон. В отличие от своих коллег он нешуточно увлекался историей, мифологией, древними мистериями и был в этих вопросах подлинным знатоком. А потому, услышав краем уха о наконечнике копья, он тотчас примчался в Нюрнберг. После чего «непонятная железяка» была восстановлена в своём высочайшем статусе, а спустя несколько месяцев, согласно приказу Дуайта Эйзенхауэра, генерал Кларк в торжественной обстановке передал её бургомистру освобождённой Вены.

    Копьё Лонгина и поныне хранится под витринным стеклом во дворце Хофбург. Впрочем, вот уже десятки лет не затихают упорные слухи, будто бы прагматичные американцы передали австрийцам искусно выполненную копию Копья. А сам оригинал решили не выпускать из собственных рук.

    ОТТО РАН И КАТАРЫ: МЕЖДУ ТАЙНОЙ И МОШЕННИЧЕСТВОМ

    Нашли ли нацисты чашу Грааля? Этот весьма каверзный и, казалось бы, праздный вопрос, однако, всерьёз и весьма живо интересовал немецкий народ во время гитлеровского господства. Загадочная археологическая экспедиция, финансированная Третьим рейхом, отправилась на поиски драгоценного полумифического предмета во Францию, которую вскоре после этого оккупировали немцы — а точнее, в то самое место, на которое много веков назад пала легендарная тень катаров. Что же представлял собой этот «исторический поход» на самом деле?

    Многие из тех, кто собирается углубиться в историю катаров, самой распространённой и жестоко подавленной ереси средневековой Европы, изучив источники этой подлинной религиозной революции, развернувшейся в Аквитании и на севере Италии, рано или поздно наткнутся на книгу, которая стала уже почти классикой для тех, кто изучает средневековье: «Крестовый поход за Граалем» немца Отто Рана.

    Отто Ран родился в Михельштадте, графство Оденвальд, в 1904 году. В 1929-м, став лиценциатом права, он всерьёз увлёкся чтением немецких поэтов-трубадуров средневековья и больше всего — духовной ересью миннезингеров и их неоязыческой мифологией, возникшей, правда, в недрах христианства и собранной в «Парсифале» Вольфрама фон Эшенбаха. Из сочинений певца Грааля Ран, без сомнения, почерпнул глубокий символизм, который заключается в Священной причастной чаше и уходит далеко за рамки традиционного церковного, относящегося к таинству эвхаристии. Но Ран возжелал материального воплощения своего духовного образца и бросился на поиски этой реликвии, которая, как он вынес из чтения текстов Эшенбаха, должна была находиться в том самом месте, где поэт черпал своё вдохновение: там же, где зародилась «весёлая наука» — в катарской Аквитании.

    С собой в дорогу Ран взял поверхностное и весьма поэтическое представление о катарстве и завидную трудоспособность. Ран встретил множество людей, готовых помочь ему в его устремлениях. Основная его идея заключалась в том, что таинственная и неуловимая чаша Грааля, которую искали рыцари короля Артура и которую привёз из Святой Земли Иосиф Аримафейский, могла быть спасена и заботливо сохранена катарами, почитавшими её как самое ценное из сокровищ на земле. Вскоре Ран располагал добровольными гидами, которые провели его по всем главным местам катарской географии. Он проник в руины крепости Монсегюр, где местный эрудит, Антонин Гадаль, одержимый катарами, усердно разыскивал альбигойское сокровище: рукопись Евангелия от Иоанна. И в сопровождении этого знатока и других случайных проводников Ран направился в пещеры Сабарты, особенно уповая на грот Ломбривес как возможное хранилище доказательств того, что именно здесь скрывались катары, избежавшие преследования доминиканцев из Святой службы, и что именно здесь они спрятали свои самые ценные реликвии.

    Эти пиренейские пещеры и средневековые крепости действительно хранили множество исторических и доисторических сокровищ для археологов, но ещё до того, как началось их изучение настоящими специалистами, всё было основательно разграблено искателями разных эпох, обуянными идеей, что катары превратили эти места в кладовую своих секретов и главных литургических святынь. И можно было надеяться, что среди всех этих вещей (а Ран был просто в этом убеждён) и находится чаша Грааля, которая, по легенде, была вывезена из Монсегюра незадолго до того, как крепость пала под натиском королевских войск.

    Сегодня мы можем сказать, и с весьма большой долей уверенности, что немногие катары, которым удалось избежать расправы, подались через север Италии, Лигурию, к землям арагонской короны, благодаря тайной помощи рыцарей-тамплиеров. Ценные документы, найденные недавно, определяют месторасположение тайных альбигойских колоний в Маестразго — со ссылкой на преподобного Белибаста, который тоже нашёл там убежище.

    Но существует и другая история, история предвзятых идей, сфабрикованная специально для распространения среди мечтателей и закоренелых искателей разных мифических истин. И эта история, которую Ран так любил и увлёкшись которой начал своё расследование, привела его, как и многих других мечтателей ранее, путём явно подлаженных под его убеждения трактовок и даже скрытых подмен археологических объектов, к совершенному, казалось бы, подтверждению его любимой теории. Она и завела его на холмы пиренейской Аквитании. Повсюду он видел фальшивые альбигойские знаки, которые в действительности начертали розенкрейцеры. Здесь и родилась книга «Крестовый поход за Граалем».

    Катарство было крайней формой христианской ереси. Оно зародилось на земле, отмеченной сильной духовностью и утончённой культурой, каких было мало в средневековой Европе, и вышло из целого потока противоречивых религиозных учений, от присциллианской мистики до визиготского арианства, попав под косвенное влияние богумильских миссионеров первых веков второго тысячелетия. Исходя из стремления вернуть христианству его изначальную чистоту, не загрязнённую земной властью, которую присвоила себе римская церковь, катары — а «катарос» значит «чистый» — дошли до самой крайности в своей трактовке Добра и Зла, объявив, что Творение было делом рук не Бога, а Демиурга, который замыслил его несовершенным и полным ошибок, и тем самым намеренно вверг человечество в грех и оставил его жить в нём. Этот неправильный мир должен был, по их мнению, исчезнуть. И настоящий, чистый, совершенный мессия должен способствовать этому исчезновению, делая так, чтобы его собственная жизнь закончилась сознательным уходом и объединением с Богом, который его и создал.

    Эта последняя практика называлась «Терпение», и хотя вовсе не все верующие были обязаны ей следовать, тот, кто выбрал смерть, рассматривался как святой, достойный величайшего почитания. Поэтому многие катары, вместо того чтобы спасаться от огня инквизиции, принимали его с радостью, убеждённые, что такое мученичество приблизит их к вечной жизни вместе с Богом.

    Читая книгу Рана, понемногу замечаешь, как её автор подбирал документы, из попавших ему в руки отыскивая те, что были способны поддержать идею, давно и прочно утвердившуюся в его голове. Он сортировал всю информацию, извлекая данные, относящиеся к легенде о Граале, которая и так была не чем иным, как прикрытым некоторым флёром символизма пангерманизмом, выраженным ещё Эшенбахом. И конечно же, легенда была как нельзя кстати политическому движению, которое зарождалось, пока Отто Ран находился в Аквитании, и к которому он присоединился, едва узнал о его успешном распространении: национал-социализму.

    Сохранился документ-поручительство, который Отто Ран выпросил лично у Генриха Гиммлера, едва был опубликован его «Крестовый поход», что в скором времени он будет принят в СС — элитные отряды нацизма. Личные свидетельства и письма к одному из друзей вроде бы защищают Рана от обвинения в добровольности такого политического выбора, указывая на немалое жалованье, которое ему предложили и на его экономические трудности в то время, но некоторые пассажи его труда, неожиданные намёки на конкретную символику и явный политический уклон в самых ключевых вопросах, могущих помочь разобраться в катарстве, указывают на то, что Ран манипулировал историей, когда факты не вписывались в его идеологическую схему.

    Так было с его отстаиванием как катарских доисторических граффити в пещерах Сабарты, с поддержкой гипотез о подземных культах и эзотерических обрядах катаров, которые так и остались бездоказательными; равно как и явное избегание других важных вопросов, как, например, о еврейской общине Лангедока (аквитанские иудеи и были создателями мистической каббалы), с которой поддерживали контакт еретики. Катарскую историю он поставил на службу своему стремлению перейти в ряды «индогерманцев» — вершины, как считалось, духовного и физического развития людей Земли.

    И одним из символов их была чаша Грааля. Но не та, которую держал в руках Иисус, и даже не та, которую искало рыцарство «круглого стола», но Грааль чистого государства как универсальный символ знания и власти: тот самый, в котором, как и в Копье Судьбы, так нуждался нацизм и лично Гитлер.

    Остаётся признать, что Отто Ран, начавший свою исследовательскую деятельность с разгадывания скорее всего фальшивой тайны, закончил тем, что сам превратился в загадку, и манипулировал своим образом точно так же, как он раньше манипулировал реальностью, которую изучал. Его жизнь, начиная с активного участия в нацистском движении, превратилась в ряд поступков столь же подозрительных, как и его выводы из всей этой аквитанской авантюры, с самого предположительно случайного написания его второй и последней опубликованной книги «Двор Люцифера», вплоть до его собственной смерти, случившейся по официальной версии 13 марта 1939 года, в возрасте 35 лет, при особых обстоятельствах, заставляющих вспомнить катарское «Терпение».

    После отказа от своих привилегий как члена СС и нескольких месяцев активной службы в концентрационном лагере Дахау Ран отправляется в Альпы, в местечко Куфштайн. Там он оставляет всю свою свиту в отеле, а сам углубляется в горы Вильден-Кайзер. После того как он не появился в течение нескольких дней, его якобы нашли сидящим на склоне, заледенелым и с мирной улыбкой на устах. Официальные бумаги, сохранившиеся с того времени, оповещают о его смерти и погребении в Дармштадте, хотя последующие тщательные изыскания не смогли их подтвердить, что даёт повод подозревать очередное мошенничество, проделанное для того, чтобы сменить личину.

    Существует устойчивое мнение, что Ран и само нацистское правительство инсценировали его смерть, чтобы освободить его от бремени еврейских предков, находившихся в опасной близости к нему на генеалогическом древе, и затем воспользоваться его услугами уже в качестве совершенно другого, вымышленного лица.

    ТАЙНЫЙ ИНФОРМАТОР ГИТЛЕРА? (По материалам Г. Польского)

    Как известно, за четыре с половиной года фактически весь европейский континент оказался под пятой германского фашизма, причём с минимальными потерями. Причины поражения противников известны, и не о них сейчас речь. Нас интересует миф об «удивительной интуиции фюрера», которая якобы позволяла ему предугадывать все ходы противной стороны и тем самым обеспечивать ошеломляюще быстрые победы.

    Гитлер был тонким психологом. Он хорошо знал и понимал специфику презираемого им «демократического» строя, ему были прекрасно известны мощные антивоенные настроения, царившие в умах европейцев, совсем недавно переживших кошмары Первой мировой войны с её чудовищными разрушениями, газовыми атаками и миллионами погибших.

    Известно, что для принятия правильного решения государственному деятелю необходимо учитывать множество факторов, в том числе и данные разведки. Гитлеру эту информацию поставляли разные ведомства: МИД, военная разведка (абвер), гестапо и другие. Но вот что удивительно — по свидетельству многих авторов (прежде всего Л. Мосли в книге «Утраченное время»), фюрер демонстративно не обращал внимания на их сообщения. Даже когда глава внешней разведки гестапо Вальтер Шелленберг доложил о том, что его агентам удалось завербовать слугу английского посла в Анкаре и с его помощью узнать точную дату вторжения союзников на континент, Гитлер отмахнулся от него: «Это всё уловки союзников». Пренебрежение данными разведки, судя по всему, должно было показать окружению Гитлера, что он как «сверхчеловек» способен видеть то, что не видит никто. «Ясновидящий» фюрер может, мол, легко предугадывать каждый ход противника и опережать его без данных разведки. Это особенно ярко видно на примере отношений с Великобританией.

    Гитлер как-то бросил с обидой окружающим его советникам: «Нас отделяет от Англии канава с водой шириной всего лишь 36 километров, но мы ничего не знаем, что там делается». Действительно, немецких шпионов в Великобритании осталось мало — их практически всех переловили, а те, кому удалось избежать ареста, мало что могли сообщить на континент. Ряд выдающихся немецких шпионов были перевербованы.

    Поскольку Гитлер не верил в способности разведывательных органов Германии добыть достойную внимания информацию «через канаву», возникает ряд вопросов. В частности, как писал Мосли, несмотря на неспособность немцев дешифровывать телеграммы посла Великобритании в Берлине Гендерсона, Гитлер с поразительной точностью предопределял и раскрывал ход мышления Чемберлена во время кризисов; что касается разведывательных сводок, которые регулярно представлялись фюреру абвером, то Гитлер их вообще никогда не читал. Получал ли фюрер информацию из какого-то отлично законспирированного источника, тесно связанного с британским кабинетом или «Форин офисом», или он был ясновидцем?

    По-видимому, источников было несколько, но один из них, похоже, можно установить с некоторой долей достоверности. В июле 1938 года Гитлер послал в Лондон своего адъютанта капитана Видемана на неофициальную встречу с министром иностранных дел Галифаксом. В его задачу входило выяснить возможность официального визита в Лондон Геринга и одновременно сообщить англичанам, что Берлин не может смириться с дискриминацией судетских немцев. Адъютант успешно выполнил задание и на обратном пути, сидя в самолёте, тщательно обдумывал свой предстоящий доклад Гитлеру, не сомневаясь, что тот будет очень доволен своим адъютантом. Из Берлина он поездом поехал в Бергхоф, где в то время находился фюрер. Но там Видеману сообщили, что его шеф занят очень важной беседой с одной фройляйн. Наконец они появились, и Гитлер, тепло попрощавшись с молодой, стройной шатенкой, пошёл в дом, а она села в свой автомобиль, украшенный флагами со свастикой и «Юнион Джеком», и уехала. Видеман её знал: это была Юнити Митфорд, дочь английского лорда Ридесдейла.

    Наконец Видеману удалось зайти к Гитлеру, но тот перебил его сразу же, как только тот открыл рот: «Хватит, больше не надо». Всё говорило о том, что он получил какую-то очень важную информацию и обдумывал её, не желая отвлекаться. Гитлер и раньше встречался с этой энергичной, жизнерадостной девушкой, ярой нацисткой, и каждый раз их разговор происходил без свидетелей: Юнити блестяще знала немецкий язык и даже говорила с заметным баварским акцентом. И каждый раз она без всяких затруднений попадала к нему на приём вне всякой очереди!

    Кто же была столь приближённая к Гитлеру девушка? Родители Юнити Митфорд были вхожи в самые привилегированные дома. А сама она, как, впрочем, и другие дети этой знатной семьи, была представлена ко двору, очень близко знакома с такими выдающимися деятелями Англии, как Черчилль, Иден и многими другими. В семье Митфордов росли дети самых разных политических взглядов: сторонница консерваторов Дебора (впоследствии герцогиня), коммунистка Джессика, поклонница фашистов — Диана (вторым браком вышедшая замуж за главаря английских фашистов Освальда Мосли) и безоглядная последовательница немецких нацистов — Юнити.

    Она чуть ли не с детских лет была сторонницей крайне правых взглядов. Когда подросла, поспешила переехать в Германию, только время от времени наезжая в Лондон. В первый раз она увидела Гитлера осенью 1933 года, когда в составе английской делегации приехала на съезд нацистской партии. Она буквально упивалась голосом фюрера и пожирала его глазами. Существуют две версии её знакомства с фюрером. По первой, самой распространённой, она, по совету герцогини Гогенлоэ, специально ходила обедать в маленький итальянский ресторанчик «Остерия Бавария», где в определённое время любил бывать и Адольф Гитлер. Кстати, вспоминая об этом периоде своей жизни, он признал, что, посещая «Остерию», он любил обедать там в обществе представительниц прекрасного пола. И вот однажды Гитлер заметил молодую красивую девушку, которая, не отрываясь, смотрела на него. В конце концов он пригласил её за свой столик.

    По другой версии они познакомились в доме вдовы композитора Вагнера. Муж дочери Вагнера, англичанин Хьюстон Стюарт Чемберлен, написал книгу «Основоположение XX века», в которой он обосновывал расовые теории и антисемитизм. Введение в этот «труд» написал… отец Юнити лорд Ридесдейл. Гитлер был частым гостем в этом доме и к тому же старательным читателем книги Чемберлена.

    Как бы то ни было, Юнити с её антисемитизмом и восторженной преданностью нацизму быстро завоевала расположение Гитлера. Можно с полным основанием утверждать, что она стала даже близким другом фюрера. Ей, иностранке, Гитлер торжественно вручил фашистский значок со свастикой, который она с гордостью носила на отвороте жакета. У девушки был портрет фюрера в серебряной рамке с тёплой дарственной надписью. Она буквально следовала по пятам за Гитлером и его вермахтом. Её видели на улицах Праги, когда туда входили фашистские войска, на приёмах в Берхтесгадене, в пивных Мюнхена, когда там собирались «старые борцы».

    За что Юнити заслужила такое внимание фюрера? Видимо, у неё были какие-то особые заслуги перед нацистской Германией. Впрочем, о некоторых из них она говорила во всеуслышание. Так, она открыто хвасталась, что именно при её непосредственном содействии были заключены: знаменитый Мюнхенский договор, а также очень выгодный для Германии договор о процентном соотношении морских сил Великобритании и Германии. Но тогда разве нельзя предположить, что при её содействии в руки Гитлера попадала такая информация, о которой она предпочитает не говорить? Вот пример. «24 июля 1939 года, — пишет уже упоминаемый историк Л. Мосли, — кто-то информировал Гитлера о том, что английское и французское правительства согласились послать на переговоры в Москву военную делегацию». И только через 4 дня — 28 июля — посол во Франции граф фон Вельчек передал в МИД Германии как сенсационную новость сообщение о намечаемом визите. Кто же опередил германскую разведку и доложил фюреру эту новость? Не Юнити ли Митфорд?

    Но то, что произошло позже, не оставляет сомнения, что эта девушка была очень ценным информатором Гитлера. 3 сентября 1939 года Юнити пыталась покончить жизнь самоубийством, выстрелив в висок из маленького дамского пистолета. Пуля пробила череп и застряла в мозгу. Девушку положили в лучшую частную больницу Мюнхена. Гитлера немедленно информировали об этом. Несмотря на то что в данный момент шли ожесточённые бои в Польше, фюрер покинул командный пункт и 10 сентября прибыл в Мюнхен и сразу же направился в больницу. Несмотря на просьбы врачей, он зашёл в палату, но Юнити была без сознания. По его распоряжению каждый день в палату ставили новый букет цветов. Когда к Юнити вернулось сознание, она попросила передать Гитлеру, чтобы её отправили в Англию. По его приказу экспресс Мюнхен — Цюрих пересоставили так, что к нему добавили два вагона, причём в одном ехала Юнити в сопровождении врача Райзера и соответствующего медицинского персонала, а во втором — походная операционная на случай, если больной станет хуже и потребуется неотложная операция. Из Цюриха, где её ждал английский представитель, Юнити отправили на родину.

    Специальный санитарный поезд для студентки? Некоторые авторы, правда, пытались приписать фюреру какую-то личную привязанность к Юнити, предполагая даже их интимную связь. Но это полностью исключается. Для тех, кто давно и серьёзно изучает личность фюрера, известна его исключительная щепетильность, с которой он подходил к своим увлечениям. И тогда остаётся предположить одно — Юнити Митфорд являлась важнейшим тайным информатором Гитлера. Конечно, это всего лишь предположение, так как, по словам Л. Мосли, «мы, вероятно, никогда не узнаем истины, поскольку даже при тщательном исследовании всех немецких документов не было обнаружено никакого ключа к этой загадке…».

    ЗАГАДОЧНЫЙ ПЕРЕЛЁТ ГЕССА (По материалам А. Сидоренко)

    Вечером 10 мая 1941 года над северо-восточным побережьем Англии был обнаружен неизвестный самолёт. На его перехват вылетели два английских истребителя, но встретиться с нарушителем им не удалось: вторгшийся в воздушное пространство Британии самолёт летел слишком быстро. Однако уже через час стало известно, что на территории Шотландии упал немецкий «Мессершмитт-110», а сельскохозяйственному рабочему Дэвиду Маклину удалось задержать его пилота, выпрыгнувшего из самолёта с парашютом. Захваченный немецкий пилот, назвавшийся Альфредом Хорном, оказался на самом деле Рудольфом Гессом, заместителем Гитлера.

    Почему же Рудольф Гесс совершил такой невероятный перелёт? Считается, что «наци № 2» самостоятельно пришёл к мысли о необходимости мирных переговоров с Англией, а подходящую дату ему подсказали звёзды в лице его личного астролога, доктора Людвига Шмидта, который предрёк на конец мая — начало июня 1941 года критическое расположение созвездий, грозящее опасностью для Гитлера. Якобы пытаясь спасти фюрера и Германию, Гесс и решился на столь необычный поступок. Любопытно, что в Англии за день до явления с небес Рудольфа Гесса британский астролог, выступавший под псевдонимом Цыганский Петуленгро, предсказал, что Гитлер скоро потеряет своего ближайшего соратника. Так в деле Гесса ещё раз прозвучала тема астрологии.

    В Германии перелёт новоявленного «миротворца» объяснили приступом сумасшествия на почве увлечения астрологией. Судя по реакции нацистской верхушки, Рудольф Гесс действительно совершенно самостоятельно принял столь роковое для себя решение. Но так ли это было на самом деле?

    В деле Гесса есть некоторые обстоятельства, которые позволяют предположить, что в акции с перелётом в Британию принимали участие и другие действующие лица. «Мессершмитт» Гесса не имел дополнительных топливных баков, поэтому не мог покрыть расстояние от Аугсбурга (Германия) до Шотландии без дополнительной дозаправки горючим, значит, он где-то совершил посадку. Известно также, что друг Гесса, Альбрехт Хаусхофер, который посоветовал ему обратиться в Англии к герцогу Гамильтону, поддерживал тесную связь с руководителем абвера адмиралом Канарисом. О том, что перелёт Гесса отнюдь не был сумасбродным поступком, свидетельствует и загадочная смерть «наци № 2» в тюрьме Шпандау в 1987 году. Кто-то явно боялся, что преступника-долгожителя могут помиловать, и он на свободе расскажет, что на самом деле им двигало, когда он совершал свой невероятный перелёт.

    В тюрьме Шпандау Гесс оказался по приговору Нюрнбергского трибунала. Практически каждый шаг заключённого № 7, как называли Гесса, контролировался многочисленной охраной тюрьмы, поэтому известие о самоубийстве Гесса на 94-м году жизни вызвало определённые сомнения не только у Вольфа Рюдигера Гесса, сына знаменитого заключённого, но и у ряда журналистов и политиков. Правда, никто, кроме сына Гесса, выпустившего книгу «Убийство Рудольфа Гесса?», не стал поднимать шум по поводу странной смерти старого нациста.

    Как же Гесс умудрился совершить самоубийство? По официальным данным, во время прогулки 17 августа 1987 года Гесс соорудил из электрического шнура-удлинителя петлю, привязал шнур к оконной щеколде и удавился в садовой беседке, повалившись на пол. Перед смертью он написал письмо, копию текста которого сыну Гесса удалось получить через месяц. Именно это странное письмо и вызвало сомнения относительно добровольного ухода из жизни заключённого № 7. Дело в том, что в своём послании Гесс просил прощения у своей бывшей секретарши за то, что отказался признать её на Нюрнбергском процессе, но эти извинения он уже давно передал ей на словах, после того как ему разрешили свидания. Короче, письмо по ряду характерных эпизодов больше соответствовало концу 1960-х, когда у Гесса были большие проблемы со здоровьем. Похоже, именно тогда оно было написано Гессом, перехвачено охраной и отложено до «лучших» времён. Как вспоминает сын Гесса, во время свиданий его отец абсолютно не был похож на человека, собирающегося свести счёты с жизнью. Против версии о самоубийстве говорит и то обстоятельство, что Гесс в последние годы особенно заботился о своём здоровье: он надеялся на помилование и собирался окончить свою жизнь в кругу семьи. Маловероятным кажется сам факт сооружения Гессом петли из электрошнура для самоубийства, ведь из-за сильного артрита он был просто не в состоянии её сделать. Кроме того, в день своей смерти Гесс надиктовал своему санитару А. Мелауи большой список покупок.

    В своей книге сын Гесса, Вольф Рюдигер, пишет, что один южноафриканский юрист по его просьбе вошёл в контакт с представителем израильских спецслужб, который сообщил ему об обстоятельствах убийства Рудольфа Гесса по заданию министерства внутренних дел Великобритании. Оказалось, что убийство Гесса было вызвано слухами о его возможном помиловании. Кого-то очень сильно испугала предполагаемая возможность бесконтрольного общения Гесса с представителями прессы.

    В день смерти Гесса около беседки, где было обнаружено тело, А. Мелауи заметил двух незнакомцев в американской военной форме. По словам санитара, в беседке на земляном полу явно были видны следы борьбы. Когда А. Мелауи предложил сделать Гессу массаж сердца, один из незнакомцев принялся за это с таким зверским усердием, что, даже если узник и был ещё жив, такая «помощь» его сразу убила бы. Как показало вскрытие, при «массаже» Гессу сломали девять рёбер!

    Убийство Гесса перечеркнуло неправдоподобную версию о том, что в Шпандау сидел только двойник «наци № 2», а сам Рудольф Гесс был убит ещё в 1941 году, когда стало известно о его намерении лететь на переговоры с англичанами.

    Что же говорит о причине убийства своего отца сын Рудольфа Гесса? Во-первых, он уверен, что Гитлер был в курсе намерений Гесса и перелёт осуществлялся с его санкции. Всего за пять дней до перелёта Гитлер и Гесс беседовали наедине около четырёх часов, а именно за сутки до вылета состоялась секретная встреча с Альфредом Розенбергом, о результатах которой было сразу доложено фюреру. Вольф Рюдигер полагает, что на переговорах в Англии речь могла идти даже об общеевропейской мирной конференции. Во-вторых, сын узника Шпандау считает, что власти Великобритании до сих пор скрывают все документы по делу Гесса из-за компрометирующих английские власти обстоятельств. Не исключено, что кто-то в Англии был готов пойти на сговор с фашистами, и Гесс имел все основания надеяться на успешное окончание своего необыкновенного вояжа. Похоже, именно желание сохранить в тайне эти факты и привело к убийству 93-летнего узника. Английские власти не стремятся рассекретить документы по делу Гесса: согласно «Правилу ста лет», оберегающему репутацию ныне живущих людей, они не будут обнародованы до 2041 года.

    ЛИНЕЙНЫЙ КОРАБЛЬ «ШАРНХОРСТ» — ПРОКЛЯТИЕ КРИГСМАРИНЕ

    История линкора «Шарнхорст» очень напоминает жуткие легенды эпохи викингов. Слишком уж много совпадений, чтобы считать произошедшее простой чередой неудач. Ещё будучи достроенным только до половины, корабль по загадочным причинам перевернулся в сухом доке. При этом более сотни рабочих были задавлены и ещё около двух сотен получили тяжёлые увечья.

    «Шарнхорст» был закован в цепи, сдерживающие его крепче тисков. Каждая деталь его проверялась знатоками корабельного дела, однако неприятности продолжались. Шпангоуты гнулись, балки и такелаж срывались и калечили людей. Главнокомандующему пришлось даже повысить плату судостроителям, некоторых мастеров пришлось удерживать почти насильно. Почти каждую неделю проводились расстрелы паникёров и разносчиков слухов.

    В 1936 году под пристальным оком самого фюрера проводился спуск линкора на воду. Неожиданно семидюймовый трос порвался, и «Шарнхорст» рухнул на две береговые баржи, одна из которых вместе с экипажем тут же пошла ко дну, а на другой погибла почти вся команда, собравшаяся на палубе и наблюдавшая спуск корабля. В немецком военном флоте не было кораблей, подобных «Шарнхорсту». Именно он должен был стать во главе флотилии, которой полагалось, обрушившись на портовые города Англии, привести гордую страну к покорности. Но всё сложилось иначе.

    Через три года после трагического спуска при обстреле Данцига корабль сражался с судном соперника. Во время боя взорвалось носовое орудие. Цена катастрофы — 19 человек. Погибли не простые матросы, а опытные артиллеристы, как назло собравшиеся возле злополучной пушки. На следующие сутки система подачи воздуха в башне ещё одного носового орудия вышла из строя. Двенадцать человек погибли от удушья.

    Линкор, не получивший ни одного повреждения от союзных войск, оборвал жизни нескольких сотен немцев и был изранен, будто после тяжёлого и долгого сражения.

    Год спустя несчастья продолжились. При обстреле Осло норвежская торпеда попала в двигательный отсек линкора. Двигатель взорвался, и корабль стал мишенью для противника. В устье Эльбы «Шарнхорст» был доставлен с тяжелейшими повреждениями и полностью выведенным из строя турбинным отсеком. Дорогое первоклассное оборудование беспричинно отказывало, унося также жизни мастеров, пытавшихся устранить неполадки.

    На стоянке в устье Эльбы линкор столкнулся с пассажирским лайнером «Бремен», который в результате этого намертво застрял на мели. Буксиры не смогли его стащить, а через сутки британские бомбардировщики уничтожили беззащитный лайнер. При этом погибла вся команда, а также и пассажиры, которых не успели эвакуировать.

    «Карьера» корабля стала настолько зловещей, что в рейхстаге даже был обнародован вопрос о переводе судна в другую акваторию. Командование грешило почему-то на загрязнённые воды Северного моря, из-за которых двигатель корабля засоряется и по цепочке выводит все компоненты механизма.

    За очевидными фактами прослеживалась наглядная тенденция: корабль уничтожал своих создателей и обслугу, а враги от него не страдали. Участник десятков боёв и стычек с врагом, он не потопил ни одного иноземного судна. «Шарнхорст» стал одним из самых дорогих кораблей флота — сумма, затраченная на него, увеличивалась почти каждую неделю. На корабле всё время что-то ломалось или выходило из строя. Что же касается мелких неприятностей, они происходили каждый день.

    О проклятом судне перестали шептаться, а заговорили вслух, когда на «Шарнхорсте» вышел из строя радар, и его никакими способами не удавалось восстановить, — настолько серьёзной и нелепой оказалась поломка. Худшее, однако, ждало корабль впереди. Через несколько месяцев, когда линкор вновь вернулся к боевой службе, его локаторы каким-то образом «проглядели» беспомощный катер британской береговой охраны. Под покровом темноты катер прошёл почти под самым боком немецкого тяжеловеса. Через несколько часов целая эскадра, поднятая по тревоге, окружила ничего не подозревающий «Шарнхорст». Увидев английскую флотилию, капитан линкора тут же решил спасаться бегством. Хотя огневая мощь нацистского корабля могла припугнуть кого угодно даже одним выстрелом.

    Ближе к утру «Шарнхорст» нагнала одиночная торпеда, пущенная почти наугад. Пробоина оказалась ниже ватерлинии, корабль получил течь, потерял скорость. Пробоина тем временем начала загадочным образом увеличиваться, вода хлынула в трюмы, и «Шарнхорст» осел. После этого линкор стал совсем уж беззащитен, и целая группа торпед, пущенных по горячим следам, попала в цель. Прямо в центральную часть трюма.

    В артпогребе начался пожар — затем прогремел взрыв. Огромное судно почти взлетело к небесам, рассыпавшись на сотни метров дьявольским фейерверком. К утру от одного из лучших кораблей Третьего рейха не осталось ничего. Из 1968 человек, бывших на борту судна, выжили лишь 36 человек, да и те, кроме двоих, все попали в английский плен и погибли в заточении.

    Двое же «счастливчиков» сумели вплавь достичь норвежского берега. Ощутив под ногами твёрдую почву, люди вознесли молитвы и только тогда почувствовали себя в безопасности от проклятия чудовищного корабля.

    Как бы не так! Едва они принялись готовить пищу на спасённой с «Шарнхорста» горелке с аварийным запасом бензина, устройство взорвалось, убив обоих наповал. Мощность взрыва была такова, что для похорон не удалось собрать все фрагменты тел.

    И только после этой последней жертвы проклятие «Шарнхорста» потеряло силу.

    СТРАСТЬ, ЕДВА НЕ СТОИВШАЯ КАРЬЕРЫ ГЕББЕЛЬСУ (По материалам О. Дмитриевой)

    Время от времени по чешскому телевидению крутят старые, ещё довоенные фильмы, и на экране можно увидеть темноволосую, смуглолицую женщину с раскосым разрезом красивых, совсем не славянских глаз и томным выражением мелодраматической героини.

    Сегодня (1993) чешка Лида Баарова, урождённая Людмила Бабкова, — одинокая бездетная вдова, забытая миром актриса, которая скоро отметит своё 80-летие. Соотечественники, впрочем, вспомнили о ней, показав в канун юбилея Победы над фашизмом в документальном цикле «Галерея элиты нации» фильм о Лиде Бааровой. Эта передача, впрочем, понравилась не всем: для многих чехов Баарова осталась коллаборационисткой, предательницей, отогревавшейся в постели Геббельса в то время, когда её соотечественников гноили в концентрационных лагерях.

    Сама же Лида Баарова предательство не признаёт. Она была верна своей родине, она отказалась принять германское гражданство, она никогда не делила постель с нацистскими главарями. В автобиографической исповеди она утверждает, что невиновна.


    …Гитлер вошёл в студию берлинской УФА, когда там заканчивались съёмки «Баркаролы», одного из мировых довоенных хитов, где Баарова играла красавицу венецианку, дочь гондольера. Это была её первая заграничная роль: чешскую актрису привёз в Германию немецкий менеджер Вильям Кэролл, собиравший по Европе молодые таланты.

    Обратил внимание на Баарову и министр пропаганды: «маленькая чешка», как прозвали Лиду в Германии, зацепила и его сердце. С Геббельсом они оказались соседями: вилла её приятеля, кинозвезды и кумира немецкой публики Густава Фрёлиха, находилась рядом с домом Геббельса. Последовали соседские приглашения на вечеринки, на прогулки по озеру, катания на министерской яхте.

    К очередному дню рождения министр пропаганды получил в подарок от Берлина домик у озера, в этом домике Баарова стала частой гостьей. Для неё Йозеф Геббельс вдохновенно музицировал на рояле, зажигался, преображался, становился другим, совсем не тем, каким она видела его на партийной трибуне. С Лидой он был откровенен. Иногда Геббельс впадал в депрессию, начинал сомневаться в предназначении нацизма, боялся, что всё кончится катастрофой.

    На УФА снимали «Летучую мышь» по оперетте Штрауса. Баарова, прочно воцарившаяся в немецком кино после оглушительного успеха «Баркаролы», играла Розалинду. На середине съёмок иссякли постановочные деньги. Продюсер бросился к Лиде в ноги: вся надежда на тебя — проси у Геббельса! Она попросила, Геббельс скривился, но дал. Позже, в домике у озера, упрекнул её: вот видишь, люди убеждены в нашей связи, а ты мне отказываешь…

    Скоро в бульварной прессе появилось сенсационное сообщение: Баарова — любовница министра Геббельса. Между тем Геббельс, как уверяет она в своих воспоминаниях, так и не был возведён в ранг любовника, оставаясь всего лишь безответным воздыхателем. Баарова получила потрясающее предложение от Голливуда: контракт на 7 лет и сказочные гонорары. Она отказалась: что будет в Голливуде — вопрос, а в Берлине была проторённая дорожка.

    Между тем министр пропаганды обрывал Лидин телефон и беззастенчиво требовал явки на свидания. Подзывая её к телефону, он представлялся господином Мюллером…

    Наступила осень 1938-го, а с ним — катастрофическая для Чехословакии встреча в Мюнхене Гитлера, Чемберлена, Даладье и Муссолини: Германия отсекла от Чехословакии Судеты, и это было началом конца. В жизни актрисы Бааровой началом конца стал телефонный звонок обезумевшего от любви Йозефа Геббельса, весело сообщившего ей, что он «всё сказал своей жене».

    Она чувствовала ужас, предвкушая реакцию этой женщины — красавицы Магды, бывшей жены миллионера Квандта, властной, себялюбивой, «истинной арийки»… По бредовой идее Геббельса, им — возлюбленной и жене — надлежало встретиться и поговорить по душам. Они встретились. Магда Геббельс предложила Лиде чай, ликёр и — перейти на «ты». К вящему изумлению провинциальной чешки, блистательная первая дама рейха предложила ей заключить взаимовыгодный контракт: Лида становится любовницей Геббельса, Магда остаётся его женой. Фрау Геббельс боялась, что в случае, если Лида отвергнет «разумный компромисс», Йозеф может пойти на всё. И тогда она потеряет мужа, отца четверых детей. Лида «разумный компромисс» отвергла. Тогда «на всё» пошла Магда Геббельс: спустя несколько дней Лиде позвонил министр. Голос его дрожал. Он сказал, что его жена — дьявол и что она обратилась с жалобой к вождю. Министра ждал вызов на ковёр.

    Из воспоминаний Л. Бааровой:

    «Утром он позвонил снова. Я схватила трубку и услышала прерывистые всхлипывания. Он плакал:

    — Была страшная сцена, — скорее догадалась, нежели услышала я. — Вождь кричал.

    Настала долгая пауза. Я ждала, затаив дыхание.

    — Он вынудил меня дать ему честное слово».

    Некоторое время спустя от полицай-президента Берлина графа фон Хелльдорфа, присутствовавшего вместе с четой Геббельсов на историческом примирении супругов у вождя, она узнала, что Геббельс пытался отстоять свою возлюбленную и даже заготовил прошение о разводе. Он предложил Гитлеру выйти из щекотливого положения, отправив его, Геббельса, послом в Японию. Гитлер хватил кулаком по столу: «Народ этого не захочет!» На робкое замечание министра пропаганды о праве на личную жизнь фюрер величественно ответил: «Тот, кто делает историю, не имеет права наличную жизнь».

    Собственно, граф фон Хелльдорф вызвал Лиду Баарову также для объявления ей высокого вердикта: отныне ей запрещались публичные выступления, включая сцену театра и кино, а также участие в общественной жизни. Покидать территорию Германии запрещалось также.

    На премьере её последнего берлинского фильма по «Игроку» Достоевского Бааровой устроили обструкцию: с галёрки кричали «министрова шлюха»! Все фильмы с её участием были изъяты из проката, имя Бааровой запрещено было упоминать в печати. Позднее она узнала, что была занесена в списки подозрительных особ. За ней стало следить гестапо.

    Из Германии она бежала ночью, ускользнув из дома через заднее окно: перед входом неотлучно дежурили гестаповцы. В Праге её ждали старые друзья и предложения от киностудии. Но счастье было недолгим: Чехия стала германским протекторатом. Запрет снимать Баарову в кино таким образом распространялся и на Прагу. Не смог помочь даже её ближайший и самый верный друг Милош Гавел, дядя будущего чешского президента, в то время возглавлявший чехословацкий «Люцерна-фильм» и студию «Баррандов».

    На короткое время она выскользнула в Италию, где ей предложили роль в фильме. Познакомилась с Роберто Росселлини, сыграла у Витторио де Сика. Но немцы настигли её и в Риме: выдворение в 24 часа. Нескончаемый бег.

    В самом конце войны она бежала из Праги, боясь прихода русских: как она объяснит им своё немецкое прошлое? Попала к американцам. Полгода спустя они вернули её в Прагу, предварительно продержав в двух тюрьмах и психиатрической лечебнице. В Праге её снова ждала тюрьма. Унизительные допросы: шпионила на немцев? Грозили народным судом и повешением. После одного из допросов в камере следователя скончалась от инфаркта её мать.

    Через полтора года Лиду отпустили — следствие по делу Бааровой за отсутствием улик зашло в тупик. Ещё через год она нелегально, ползком, пересекла государственную границу: к власти в Чехословакии пришли коммунисты. Друзья передали ей, что заготовлен ордер на её арест.

    Несколько безрадостных лет в Аргентине. Снова Италия — и ещё один, на сей раз последний всплеск актёрского счастья — съёмки у Феллини. Она получила роль продавщицы антиквариата. Феллини сказал ей, что она слишком красива для его фильмов.

    Последние четверть века (до 1993 года) Лида Баарова жила в австрийском Зальцбурге, получая пенсию за своего покойного мужа, австрийского врача. Зальцбург она ненавидит. В Праге она побывала единственный раз со дня своего бегства — в 1990-м. После событий 1989-го всё ждала, что хоть словом отзовётся президент Гавел, с чьим дядей она столько лет дружила… С надеждой слушала его выступления, где он говорил о понимании и прощении, о будущем без обид на прошлое. Верила: это относится и к ней… Вацлав Гавел не отозвался.

    «ШПИОНКА, КОТОРАЯ ОВЛАДЕЛА ГИТЛЕРОМ?» (По материалам А. Писаревой)

    Пока никто не смог разобраться в хитросплетениях судьбы Ольги Константиновны Чеховой. Афишировать свою шпионскую деятельность она не желала. Сейчас остаётся только сопоставлять факты, догадываться.

    Природа наградила Ольгу Чехову классически правильными чертами лица. Это плюс красота, ум и выдержка помогли ей стать звездой экрана. Свой первый брак Ольга в мемуарах называет авантюрой и с ужасом вспоминает годы жизни со злобной свекровью. Михаил Чехов не отличался ни красотой, ни порядочностью. Жизнь эта не задалась. Ольга оставила себе знаменитую фамилию и дочь Аду.

    Второе замужество — с бельгийским миллионером Марселем Робинсом — хоть и состоялось в зрелом возрасте, также было неудачным. Муж надеялся, что жена всегда будет рядом, станет обычной женщиной, «покинет эту ужасную страну» (имеется в виду Германия). Но об Ольгиной одержимости профессией ходили легенды, и такие условия для неё были неприемлемы. Брак был расторгнут.

    Единственная действительно эмоциональная часть мемуаров — рассказ о романе с лётчиком Йепом. История произошла во время войны, капитан погиб. Останься он в живых — неизвестно, как дальше сложилась бы судьба Ольги Чеховой. Выходит, любовь не стала в жизни этой женщины главным. Стала профессия.

    В семнадцать лет уехать в чужую страну, оставив в России маленькую дочь, — это поступок. Для такого шага нужна недюжинная решительность. Актриса пишет о том, что благодаря связям своей тёти Оли (Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой) она в январе 1921-го получает разрешение на полуторамесячную поездку в Германию и остаётся там навсегда. Случай сводит её с Эрихом Поммером — выдающимся немецким кинопродюсером. И она, театральная актриса, говорящая на немецком с сильным акцентом, получает главную роль в фильме «Замок Фогельод». Так началось её восхождение на кинематографический олимп.

    Ольга много снимается, играет в театре, ей удаётся вывезти из России маму, сестру, дочку. Всех их кормит профессия актрисы. Родные избавили её от бытовых проблем и позволили делать то, что она хотела. До войны Чехова успела сняться в Голливуде и ещё в трёх картинах в Париже. С лёгкой руки режиссёра Шюнцеля за Чеховой закрепляется прозвище Секс-Ольга. Хотя сама она в отношении своей внешности и актёрского таланта была достаточно самокритична. Шумиха вокруг Ольги Чеховой впервые была поднята в октябре 1945 года в английском журнале «Пипл», поместившем статью под громким заголовком «Шпионка, которая овладела Гитлером». В статье, в частности, утверждалось, что Ольга снискала особую благосклонность фюрера и, пользуясь своим влиянием на фашистского лидера, оказывала содействие в решении разных вопросов представителям германского генералитета и крупным промышленникам. С другой стороны, она работала на СССР, передавая добытую информацию через своего личного шофёра в Москву. Существует даже версия организации покушения на Гитлера с участием актрисы в 1941 году. Исполнителем должен был стать советский агент Игорь Миклашевский.

    Подобные публикации появлялись до конца 1945 года в немецких, французских и американских газетах. Не обошлось и без курьёзов. Газета «Курьер» опубликовала статью под названием «Орден для Ольги Чеховой», в которой писали о её награждении орденом Ленина, хотя в действительности получила его Ольга Леонардовна Книппер-Чехова за заслуги в области искусства и в честь 75-летия. Ольга Чехова обратилась к советской военной администрации в Германии с просьбой защитить её от измышлений и добилась опровержения скандальной статьи.

    Гитлер действительно любил Ольгу Чехову. Существует знаменитая фотография, облетевшая чуть ли не все издания мира. Они сидят рядом в креслах первого ряда в большом зале. По собственному признанию Чеховой, их знакомство состоялось на приёме у министра народного просвещения и пропаганды доктора Йозефа Геббельса. Приглашения на подобные приёмы не очень радуют актрису. Более того, она не хочет принимать навязанные ей правила игры и вместе со своими коллегами уходит с одного из торжеств, где партийные функционеры «разражаются непотребными нападками на иностранных и еврейских коллег». Реакция не заставила себя долго ждать — Ольге Чеховой не дают ролей. Она пытается реанимировать свои заграничные связи. После съёмок в Париже у Альфреда Хичкока Чехова всё-таки возвращается в Германию. И тут происходит удивительное: она снова обласкана властью, ей присваивают звание «государственная актриса». Она снимается без перерыва, играет в театре. Её не любят Геббельс и Геринг, но поклонение Гитлера делает Чехову неуязвимой для недоброжелателей.

    В конце войны Ольга Чехова с дочерью Адой и внучкой Верой жила в собственном доме в Кладове (район Берлина). Когда русские входили в город, она, как и большинство немцев, готовилась к худшему, зарыла драгоценности в саду, но выставила в доме русские иконы. К слову сказать, по воспоминаниям её близких, в доме всегда соблюдались православные обычаи. После нескольких довольно опасных инцидентов Ольга оказывается в советской комендатуре, её допрашивают, подозревают в шпионаже и приговаривают к смертной казни через расстрел. Но дальше начинаются удивительные вещи: актрису сопровождают домой с охраной, переправляют в ставку Красной армии — предместье Берлина Карлсхорст, откуда везут в Москву.

    Историк Владимир Гуржий пишет, что Ольгу Чехову задержала контрразведка СМЕРШ 1-го Белорусского фронта 29 апреля 1945 года. Он также приводит выдержки из допроса Чеховой начальником отдела контрразведки 47-й армии полковником Шкуриным, который, видимо, состоялся ещё в Ставке. В Москве Ольга Чехова живёт под домашним арестом, видеться ей ни с кем не дают, но и вреда не причиняют. Верить ей не захотели. За актрисой даже после войны продолжали охотиться (американская разведка) и провоцировать (советские органы). «Однако, — пишет Гуржий, — правопреемники СМЕРШ — ГРУ ГШ МО России, ФСБ и СВР не подтверждают причастности Чеховой к деятельности советской разведки».

    Тем не менее о благополучии актрисы в разрушенной войной Германии лично заботился начальник Главного управления СМЕРШ — Виктор Абакумов. По его распоряжению ей помогали с продовольствием, бензином для автомобиля, строительными материалами для ремонта дома. Известный театровед Виталий Вульф свидетельствует, что сохранились письма Ольги Чеховой на имя Абакумова, в которых она называет его «дорогой Виктор Семёнович» и спрашивает: «Когда встретимся?» Дело в том, что Ольга жила вместе с семейством в местечке Гросс-Глинике, которое находилось в американской оккупационной зоне. Сохранилась и «Докладная записка о Чеховой О. К.», подписанная начальником контрразведки СМЕРШ Группы советских оккупационных войск в Германии генерал-лейтенантом Вадисом и адресованная Абакумову. В этом документе подтверждается тот факт, что советские оккупационные власти заботились о семье Ольги Чеховой и содействовали ей в переезде в советскую оккупационную зону — район Берлина Фридрихсхаген. Здесь она была «поселена на жительство по улице Шпрее, дом 2».

    В её воспоминаниях описываются события 1955 года, когда она основала свою фирму «Косметика Ольги Чеховой» в Мюнхене. Этот город находился на территории ФРГ. В эпоху железного занавеса и его символа — Берлинской стены, разделявшей Германию на две части, на социалистический и капиталистический лагерь, — такая свобода передвижения была очень большой привилегией. За какие, спрашивается, заслуги советские власти так полюбили Чехову? Когда Ольга в 1921 году уезжала в Германию, она была всего лишь молодой, начинающей актрисой, для советского искусства ничего не сделавшей. Говорят, что во время войны именно Ольга Чехова способствовала тому, чтобы не был разграблен дом-музей её дяди — великого русского писателя Антона Павловича Чехова.

    В книге Серго Берии «Мой отец Лаврентий Берия» имя Ольги Чеховой упоминается в одном ряду с именами таких выдающихся советских разведчиков, как Рихард Зорге, Лев Маневич, Ким Филби, Джордж Блейк… По предположению Серго Берии, «тогда в Москве талантливая актриса просто играла и с военной контрразведкой СМЕРШ, и с органами безопасности». Сын Берии утверждает, что Ольга работала в некой «системе советской стратегической разведки». Отсюда и отсутствие документов, которые подтверждали бы причастность Чеховой к разведывательной деятельности. Серго Берия пишет в этой связи: «Мой отец ни тогда, в 45-м, ни позднее решил её не раскрывать». Когда Лаврентий Берия узнал, что СМЕРШ не располагает какими-либо основаниями для ареста Ольги Чеховой, он распорядился отпустить её в Германию. Отсюда Серго Берия делает вывод, что СМЕРШ просто влез не в своё дело. Внешне все факты сходятся.

    Волну интереса к секретной стороне жизни Ольги Чеховой вызвали мемуары генерала Павла Судоплатова, в которых он утверждает, что актриса была завербована в 1933 году. Она сообщила о дате и планах нападения Германии на Советский Союз, передала информацию о подготовке наступления гитлеровских войск на Кавказ и Сталинград. Эти сообщения были расценены Сталиным как дезинформация. Поверили ей лишь в третий раз, когда она сообщила о дате гитлеровского танкового удара под Курском.

    «Актриса», такую кличку ей дали в Центре, была патриоткой России и работала отнюдь не за денежное вознаграждение. В мемуарной литературе утверждается, что во время своего приезда в Москву Ольга встречалась на конспиративной квартире с Берией, который вёл её в Германии. Берия, чтобы не поднимать шум, позволил Абакумову допросить Чехову.

    Ольгу Чехову не расстреляли, не отправили в лагерь, а лишь продержали на конспиративной квартире три месяца и в июле 1945-го отправили в Германию. «Она не была агентом, — утверждает сегодня двоюродный брат Чеховой Владимир Книппер. — Сталин и Берия её пощадили, потому что уважали её как личность».

    ЧТО ПРОИЗОШЛО В ГЛЕЙВИЦЕ?

    15 июня 1939 года генерал фон Браухич представил фюреру свой секретный план, касающийся военных операций против Польши. Каждая строка этого плана отражала личное мнение Адольфа Гитлера. Мир неумолимо катился к войне. Как ни странно, единственным среди немецких руководителей, кто предпринимал последние попытки предотвратить катастрофу, был Герман Геринг.

    17 августа генерал Франц Гальдер вписал в свой журнал такую фразу: «Канарис подписал Секцию VI (Операция). Гиммлер, Гейдрих, Оберзальцберг: 150 польских униформ с аксессуарами для Верхней Силезии». Речь шла о подготовке к предстоящей операции, которая, в случае нападения Германии на Польшу, позволила бы переложить ответственность за развязывание войны на поляков.

    Новый проект имел кодовое название «Операция Гиммлер». Для его осуществления адмирал Канарис, шеф абвера, получил от Гитлера персональный приказ снабдить Гиммлера и Гейдриха 150 комплектами униформы и лёгким оружием польского производства. 17 августа Канарис попросил разъяснений у генерала Кейтеля. Шеф ОКБ ответил, что приказ дан Гитлером и, следовательно, обсуждению не подлежит. Канарис исполнил то, что от него требовалось.

    Для руководства операцией шеф СД Рейнхард Гейдрих выбрал Альфреда-Гельмута Науйокса. Он родился в Киле, в семье лавочника, в 1931 году вступил в СС и входил в СД со дня её основания. На Нюрнбергском процессе, 20 ноября 1945 года, Науйокс расскажет о беседе с Гейдрихом: «Около 10 августа, — заявит он, — глава СД, Гейдрих, приказал лично мне имитировать атаку польских формирований на радиостанцию Глейвиц, вблизи польской границы. „Нам необходимо материальное доказательство того, что атака была делом поляков не только перед лицом иностранной прессы, но и для внутренней пропаганды“, — сказал мне Гейдрих. Я получил инструкции захватить радиостанцию и удержаться там достаточно долго, чтобы позволить „немце-полякам“, которые поступят в моё распоряжение, передать по радио воззвание. Гейдрих сказал мне также, что Германия атакует Польшу в ближайшие дни».

    Аккуратно развешанные по шкафам, перед Альфредом Науйоксом были выставлены униформы, присланные Канарисом. В них можно было вырядить по меньшей мере роту. Рядом стояли коробки, набитые пачками польских сигарет и спичек, письмами и документами, составленными по-польски, которые должны были быть распределены по карманам форм. Люди, которые должны были одеть эти формы, были немцами, бегло говорящими на польском, или же имели двойное гражданство. Чтобы операция оставалась в секрете, необходимо, чтобы о ней знало как можно меньше людей. По мнению Науйокса, не больше семи. Эту цифру он предложил Гейдриху, и тот согласился.

    Первых четырёх Науйокс выбрал сам. Это были надёжные люди. Из СС. Двое других были рекомендованы Гейдрихом; им будет поручена радиопередача ложного сообщения. Один из них — радиоспециалист, другой — диктор, бегло говорящий по-польски. Перед отъездом на место Науйокс ещё раз побывал у Гейдриха. Он торжественно произнёс клятву хранить молчание об «Операции Гиммлер». Около тридцати человек были посвящены в курс дела.

    Из двух чёрных фордов «V8» вышло семеро человек, семеро штатских. У каждого при себе был чемодан. Перед ними красивое, новое, белое здание — «Обершлейзишер Хоф», лучший отель Глейвица. На бланках, которые заполнили эти семь путешественников, они зарегистрировались как инженеры из Майнца. Их номера были забронированы за два дня до этого. Хозяину гостиницы, который вышел их встретить, они объяснили, что в Глейвице хотят произвести геологические изыскания. И действительно, в течение всего своего пребывания в Глейвице «инженеры» собирали горные породы и образцы почвы. «В Глейвице, — скажет Науйокс в Нюрнберге, — я оставался четырнадцать дней… Между 25 и 31 августа я поехал на встречу с Генрихом Мюллером, который находился в окрестностях Оппельна». Там он встретил не только Мюллера, здесь находился также некто Мельхорн. При Науйоксе эти два человека изучали план ещё одного инцидента на границе, имитирующего нападение польских солдат на немецкие части. Из рассказа Науйокса в Нюрнберге: «Мюллер заявил, что у него есть двенадцать-тринадцать осуждённых уголовников, которых можно вырядить в польских солдат и их трупы оставить на земле так, как будто они были убиты во время боя. Врач, купленный Гейдрихом, предварительно введёт им смертельную инъекцию, и в то же время на трупах оставят следы пулевого ранения. После инцидента на место будут привезены журналисты и другие заинтересованные лица. Мюллер предупредил, что по приказу Гейдриха одного из этих осуждённых, с подходящим прозвищем „консервы“, он предоставит мне».

    На следующее утро Мельхорн отказался от задания, которое ему хотели доверить. Жестокий приступ желудочной болезни делал невозможным его прямое участие. Что касается Науйокса, то он и не думал уклоняться. Он обдумывал слова Мюллера. Вопрос теперь не стоял о двенадцати или тринадцати трупах. Мюллер уточнил, что его сотрудничество ограничивается доставкой одного трупа.

    — Я расскажу вам, что сделаю для вас, — продолжал Мюллер. — Через две минуты после начала действий, в 19 часов 30 минут, вечером 31 августа, я проследую мимо радиостанции Глейвица в чёрном «Опеле» и оставлю перед входом труп, одетый, как и договаривались, в униформу польской армии; я не буду вмешиваться в вашу работу и тотчас исчезну. По поводу жертвы не волнуйтесь. Мы уже выбрали заключённого в еврейском концлагере.

    31 августа 1939 года. 4 часа после полудня. В седьмом номере отеля «Обершлейзишер Хоф» Альфред Науйокс собрал шестерых человек своей диверсионной группы. Они разместились, как смогли: двое на кровати, трое на стульях, последний встал напротив камина. Несколько лет спустя Науйокс будет помнить слово в слово то, что он сказал тогда:

    — Ну вот, мы все здесь. В моей машине находятся два ящика. В первом семь униформ польской армии. Сегодня вечером мы будем в лесу Ратибор, в нескольких километрах от нашей цели, и там переоденемся.

    Он повернулся к радиоспециалисту, привлечённому Гейдрихом:

    — Карл, вы настроите радио, которое находится в другом ящике, и дождётесь сигнала, который прозвучит чуть ранее 19 часов 30 минут и позволит нам приступить к операции. Позже я вам сообщу длину радиоволн. В 19 часов 30 минут ровно мы приедем на станцию и захватим её персонал — там будет не более пяти-шести человек служащих. Вы не произнесёте ни слова — пусть думают, что мы — поляки. После этого со мной останутся только Карл и Генрих.

    Генрихом звали диктора, говорящего по-польски, также рекомендованного Гейдрихом. Науйокс продолжал:

    — Карл, вы должны будете подключиться к линии Бреслау, вы это знаете. Генрих, для вас у меня есть текст небольшой речи, которую вы прочитаете в микрофон. Предупреждаю, что во время передачи сообщения я сделаю несколько выстрелов в воздух. Постарайтесь не обращать на них внимания… Как только всё будет сделано, мы должны бежать. Если кто-либо из вас будет пойман, он должен утверждать, что является поляком. В Берлине предвидят такую возможность и попросят отдать пленного. Комиссар спецотдела немедленно вышлет за пленным самолёт. Запомните: сегодня вечером, в 19 часов 30 минут, вы станете солдатами польской армии и будете стрелять в любого, кто попытается преградить вам дорогу. Даже если вы убьёте кого-нибудь, ни расследования, ни преследования не будет. Таков приказ!

    Две большие чёрные машины остановились на опушке леса Ратибор. В молчании люди вынесли два ящика. В первом лежало семь револьверов системы «Люгер-9», на них — сложенные польские униформы. Также молча все семеро переоделись. «Ни одна униформа не пришлась по размеру, — расскажет потом Науйокс Гюнтеру Пейсу, — но никто не казался смешным в своём наряде». В другом ящике была радиостанция. Карл настроил её и, надев наушники, стал ждать. Внезапно раздался сигнал. Было ровно 19 часов 27 минут.

    В темноте наступившей ночи показалась радиостанция Глейвица. Две машины, проскрипев колёсами, резко затормозили. Большая застеклённая дверь, к которой ведут шесть ступенек. Справа — светящееся окно: здесь должен находиться персонал станции. Науйокс взлетел по ступенькам и толкнул входную дверь, за ним — Карл и Генрих. В холле служащий в тёмно-синей форме подался вперёд, но, увидев польских солдат, тут же остановился с приоткрытым от изумления ртом. Генрих бросился на него, схватил за плечи и два раза ударил головой об стену. Без единого звука тот соскользнул на пол, как сломанная кукла.

    Науйокс уже устремился по коридору направо и ворвался во вторую комнату, окно которой было освещено.

    Прежде чем служащий успел отреагировать, Науйокс оглушил его ударом приклада. В этот момент раздался крик Карла:

    — Сюда, скорей!

    Науйокс, устремившись на зов, ворвался в студию, где у микрофона уже стоял Генрих, приготовившись читать сообщение.

    Карл был в соседней комнате, где находился передатчик, с помощью которого можно было выйти в эфир радио Бреслау и оттуда по всей Германии. Через стекло Науйокс и Генрих увидели, как Карл суетился, опуская и поднимая один за другим все рычаги. Казалось, он не в себе. Науйокс вышел из студии и присоединился к абсолютно растерянному Карлу:

    — Что случилось? — спросил он.

    — Я не могу найти рычаг подключения…

    Это была катастрофа. «Передача должна была состояться, так или иначе, — рассказывал Гюнтер Пейс. — По другую сторону стекла Генрих жестикулировал, повторяя свой текст. Он также потерял обычное самообладание и казался напуганным».

    — Вы можете, по крайней мере, сделать локальную передачу? — спросил Науйокс у Карла.

    — Да, но только на местных длинах волн. Этого недостаточно. Её не услышат нигде, кроме Глейвица.

    — Хорошо, сделайте это! Читайте громко, потому что я буду шуметь и стрелять.

    Историк СС Луи Сорель рассказывает, что по сигналу Карла Генрих начал читать свой текст очень быстро, почти крича. Несмотря на предупреждение, при первом выстреле из револьвера он вздрогнул и, уронив микрофон, прервал чтение. По властному жесту Науйокса Генрих, заметно нервничавший, справился с собой и закончил передачу. Как только дело было сделано, командир операции, Карл и Генрих покинули студию, тотчас наполнившуюся дымом.

    В сопровождении сообщников Науйокс выбежал из здания радиостанции Глейвица. Спускаясь по ступенькам, «он заметил своего… седьмого невольного помощника: тело грузного, высокого мужчины, одетого в форму польского солдата».

    1 сентября 1939 года в семь часов утра Науйокс вошёл в кабинет Гейдриха. Он был небрит. Он не спал двое суток. В течение всего обратного путешествия он твердил себе, что «Операция Гиммлер», проведённая под его руководством, в конечном счёте потерпела провал. Всё было рассчитано на то, чтобы о пресловутой атаке поляков через несколько минут узнала вся Германия. На деле получилось, что только владельцы радиоприёмников города Глейвица смогли услышать о предприятии, которое потребовало столько внимания и забот. Гейдрих молча наблюдал за своим сотрудником. Потом произнёс:

    — Сожалею о помехах, но допускаю, что ничего нельзя было сделать. Должен сознаться, что я забеспокоился, когда прошлой ночью в 19 часов 30 минут ничего не услышал. Но не волнуйтесь. Важно, что передача состоялась, и никто не был пойман. Вы читали утренние газеты? Вот, взгляните: «Фёлькишер беобахтер». На первой странице вы найдёте очень интересную статью.

    Науйокс взял газету, которую протянул ему шеф, и развернул её. Под крупным заголовком: «Агрессоры атакуют радио Глейвица» было напечатано:

    «Группа польских солдат прошлой ночью, чуть ранее 20 часов, захватила здание радиокомитета Глейвица. В этот час на службе находилось всего несколько человек. Как оказалось, напавшие поляки хорошо знали место. Они атаковали персонал станции и ворвались в студию, оглушив тех, кто попался им на дороге.

    Агрессоры прервали ретрансляцию на линии Бреслау и прочитали в микрофон пропагандистскую речь, приготовленную заранее на польском и немецком языках.

    Они объявили, что город и радиостанция находятся в руках поляков, упоминая в своей речи „польский Бреслау“ и „польский Данциг“… они тем самым нанесли оскорбление Германии».

    Несколькими часами позже Адольф Гитлер объявил в рейхстаге, что вооружённые силы вторглись в Польшу. Он сослался на происшествие в Глейвице. «Операция Гиммлер» достигла цели.

    КАТЫНЬ: СТАЛИН ИЛИ ГИТЛЕР?

    Громадный грузовой немецкий самолёт летел в направлении Белостока. Пассажиры, все гражданские, дремали. За иллюминаторами — ночь. Ночь с 30 апреля на 1 мая 1943 года. Странный это был груз. Врачи, тринадцать врачей. И ещё одна его особенность: все они были разных национальностей. Профессор офтальмологии университета в Ганде, бельгиец доктор Шпелер; болгарин доктор Марков, преподаватель кафедры криминологии и судебной медицины Софийского университета; датчанин доктор Трамсен, ассистент Института судебной медицины в Копенгагене; финн доктор Саксен, профессор-патологоанатом Хельсинкского университета; голландец доктор Бурле, профессор анатомии Гронингенского университета; венгр доктор Орсос, профессор кафедры судебной медицины и криминологии Будапештского университета; итальянец доктор Пальмиери, профессор кафедры судебной медицины и криминологии Неапольского университета; румын доктор Биркле, судебно-медицинский эксперт румынского министерства юстиции; швейцарец доктор Навиль, профессор кафедры судебной медицины Женевского университета; француз доктор Костедо, военный врач; два чеха — доктор Гаек, профессор кафедры судебной медицины Пражского университета, и доктор Зюбик, профессор-патологоанатом Братиславского университета; югослав Милошевич, профессор кафедры судебной медицины и криминологии Загребского университета. Если кто-то и заснул, не выдержав изнурительного физического напряжения последних трёх дней, то и во сне его преследовали картины недавно увиденного: тысячи трупов в огромных ямах. Трупы поляков, офицеров. Почти все — с небольшим круглым отверстием в затылочной части. Трупы расстрелянных. Эти врачи возвращались из Катыни.

    Официально всё началось семнадцать дней назад. 13 апреля 1943 года обычная трансляция передач немецкого радио была прервана сообщением, которое потрясло весь мир: «Нами получено срочное сообщение из Смоленска (в апреле 1943 немцы ещё занимали Смоленск. — Прим. сост.). Жители области указали немецким властям место, где большевики проводили акции массового уничтожения, и где ГПУ ликвидировало 10 000 польских офицеров».

    Катынь — русская деревня недалеко от Смоленска. Это также и название леса, в котором произошла страшная трагедия.

    Гитлер быстро «разобрался» с Польшей. Москва приняла участие в четвёртом разделе польских территорий: запад отошёл к нацистской Германии, восток — к СССР. Сложно представить более страшный для Польши вариант. Несчастные поляки были вынуждены биться на два фронта и гибли тысячами. Пленных отправляли в немецкие лагеря, в советские лагеря.

    Но началась Великая Отечественная война. 30 июля 1941 года в Лондоне было подписано польско-советское соглашение, по которому, в случае победы союзников, Россия обязалась вернуть Польше занятые в 1939 году территории. Генерал Сикорский, глава польского правительства в изгнании, и М. Майский, посол СССР в Великобритании, договорились о создании в России польской армии. Она должна была быть сформирована из пленных, военных и гражданских, депортированных в Россию из Польши после сентября 1939 года. Сформировать эту армию и принять над ней командование должен был генерал Андерс. Своего рода дьявольская ирония заключается в том, что в этот момент он натуральным образом находился на Лубянке.

    После того как Андерсу с большим трудом удалось покинуть эти страшные стены, возник резонный вопрос — где? Где именно на необъятных российских просторах следует искать польских заключённых, чтобы воссоздать армию? Началось расследование, и оно продолжалось очень долго. Майор Кжепский посвятил себя этому целиком. О своём расследовании в СССР Юзеф Кжепский написал книгу, к сожалению, сейчас совершенно недоступную.

    Когда советские войска оккупировали Польшу в 1939 году, около 180 000 поляков, в том числе 12 000 офицеров, были отправлены в Россию. Весь командный состав польской армии без суда и следствия оказался на Лубянке. Остальных расформировали по трём лагерям — лагерь Козельска № 1, 4500 офицеров, лагерь в Старобельске № 1, 3920 офицеров и лагерь в Осташкове, 6500 офицеров, солдат и охраны. Остальные солдаты разделили судьбу русских политических заключённых. Их рассылали в лагеря по всей стране, использовали на самых тяжёлых работах, и они тысячами гибли в невыносимых для них климатических условиях, без медицинской помощи, часто просто от голода. И вот они должны были вернуться в строй по призыву генерала Андерса. Заключённые прибывали отовсюду — из республики Коми, Архангельска, Воркуты, Сибири, Караганды. Армия Андерса собиралась в городке Тоцке, это между Самарой и Оренбургом, в бывшем летнем лагере. Туда ежедневно прибывали новые и новые заключённые, по 50, 200, 500 человек. Однажды привезли 1500. Все в одинаковом состоянии: «В лохмотьях, на ногах — подобие обуви из тряпок, изнурённые трудовыми лагерями, голодом, многодневным переездом».

    Судьба офицеров стала навязчивой идеей Юзефа Кжепского. Тем более что он сам вначале был в Старобельске, и многие его друзья там и остались. А его и ещё шестьдесят офицеров в начале 1940 года внезапно перевели в Грязовец. Там он пробыл вплоть до создания армии Андерса. В этом лагере Кжепский встретил около четырёхсот польских офицеров, которые, как и он, были переведены в Грязовец из Старобельска, Козельска и Осташкова.

    Но из всех переведённых никто и никогда больше не видел тех, кого оставили в Старобельске, Козельске и Осташкове.

    «Шла запланированная ликвидация польских офицеров», — итак, слова были произнесены, злодеяние названо. Комиссия получила свидетельства от двух женщин (независимо одно от другого): они уверяли, что в 1940 году в Белом море были затоплены две огромные баржи с 7000 польскими офицерами и лейтенантами на борту. Это было невообразимо по своей чудовищности. Очень долго в Тоцке в это отказывались верить. Тем более что появилась обнадёживающая новость: в районе Земли Франца-Иосифа, а также на Колыме обнаружилось присутствие польских заключённых, работающих на золотодобыче и строительстве аэродромов. Лейтенант С. и капитан З. приводили точные подробности.

    Слова З. приобретают больший вес в сочетании со свидетельством другого военного. Он говорит, что «суровую зиму 1940–1941 годов пережили только 70 из каждой сотни заключённых в трудовом лагере». И уверял, что «начиная с апреля 1940 года из бухты Находка было отправлено от 6000 до 10 000 поляков». Это именно тот момент, начиная с которого от польских офицеров из трёх лагерей перестали поступать какие бы то ни было известия. «Эта дата, — отмечает Юзеф Кжепский, — является датой ликвидации лагерей Старобельска, Козельска и Осташкова».

    * * *

    Реакция советского правительства на сообщение о Катыни последовала через несколько дней. 15 апреля в 7 часов 15 минут утра по московскому радио прозвучало: «Уже два или три дня ведомство Геббельса распространяет подлую клевету о том, что массовое уничтожение польских офицеров в районе Смоленска весной 1940 года, — дело рук советской власти. Выдвигая это чудовищное обвинение, немецко-фашистские подонки грязно лгут и не остановятся ни перед чем в своём стремлении замаскировать истинного виновника преступления, так как стало известно, что это их рук дело».

    Из дальнейшего можно было узнать, что найденные трупы на самом деле принадлежат к «историческим кладбищам села Гнездово», где до войны уже были подобные «археологические находки».

    Расчёт Геббельса оправдался. Температура в польских кругах Лондона была близка к точке закипания. После формирования польской армии в СССР Андерс провёл её через Персию в Египет; там они присоединились к англичанам, сражающимся против Роммеля. В апреле 1943 года Андерс воевал в Италии. Помня об «ужасном просчёте», о котором ему говорили советские функционеры, он связался с Лондоном: «Мы располагали информацией, что некоторых из наших офицеров утопили в океане. Вполне возможно, что тех, кого увезли в Козельск, убили под Смоленском… Фактом является то, что в нашей армии нет ни одного из 8300 офицеров Козельска и Старобельска, как нет ни одного лейтенанта из Осташкова и ни одного гражданского или военного полицейского. Несмотря на предпринятые усилия, мы ничего не знаем о них. Мы давно подозреваем, что их уже нет в живых, а их гибель была запланирована. Тем не менее немецкое сообщение произвело на нас неизгладимое впечатление, и мы испытываем глубокое возмущение. Я считаю необходимым для правительства вмешаться в это дело и потребовать от Советов официальных объяснений. Тем более что наши солдаты убеждены, что тех из наших, кто остался в России, постигнет та же участь».

    Печальное совпадение: накануне польское правительство в Лондоне тоже отправило в международный Комитет Красного Креста просьбу принять участие в расследовании по Катыни. Они не хотели, чтобы об этом кто-либо знал. Но после телеграммы от 16 апреля обходить молчанием эту тему стало невозможным. 17 апреля польские информационные агентства опубликовали официальное заявление: «Мы глубоко скорбим в связи с недавним открытием, сделанным немецкими властями. Польские офицеры, исчезнувшие на территории СССР, стали жертвой чудовищного преступления, и их трупы обнаружены в общей могиле возле Смоленска. 15 апреля представителю польского правительства в Женеве были даны последние инструкции. Он должен обратиться в международный Комитет с просьбой отправить комиссию на место преступления с целью полного расследования фактов. Мы заинтересованы в том, чтобы результаты расследования, проведённого этой гуманитарной организацией, с целью прояснить все обстоятельства и установить виновных, немедленно стали достоянием мировой общественности».

    * * *

    В сентябре 1943 года советские войска заняли Смоленск. Западных журналистов, работавших в то время в Москве, больше всего удивляло то, что советские власти на протяжении трёх месяцев обходили молчанием все вопросы, связанные с Катынью. В первой половине января 1944 года всё изменилось. Западным журналистам объявили, что желающие могут принять участие в расследовании и 15 января отправиться в Смоленск вместе с советской комиссией.

    Путешествие оказалось показательным. Западных журналистов было человек 20. В их числе — молодая женщина, Кэти Гарриман, дочь американского посла в Москве Аверелла Гарримана. Им показали несколько сотен недавно эксгумированных трупов.

    Потом журналистов собрал третий секретарь американского посольства в Москве мистер Милби, и им представили членов советской комиссии по расследованию. Среди них были ключевые фигуры советской медицины: профессор Прозоровский, начальник комиссариата здравоохранения СССР и директор Института судебной медицины; доктор Смолянинов, декан факультета судебной медицины в Московском медицинском институте; профессор патологоанатомии Воропаев; зав. отделением танатологии Государственного научно-исследовательского института по судебной медицине от наркомата здравоохранения СССР; зав. отделением судебной химической медицины профессор Ставайкова; ассистент профессора Швайкова.

    По своему уровню и авторитету этот состав комиссии не уступал предыдущему, собранному немцами год с четвертью назад. В комиссию вошли ещё восемь человек: академик Бурденко, писатель Алексей Толстой, митрополит Московский Николай, министр образования Потёмкин. Их присутствие должно было придать происходящему «респектабельность».

    Советская позиция по этому вопросу выяснилась сразу. Возможность участия СССР в этом преступлении абсолютно исключена. Комиссия опубликовала свои выводы, и для Москвы и «стран народной демократии» вопрос был закрыт. Многочисленные представители недавно освобождённых стран были счастливы повесить на бывших оккупантов ещё одно преступление. Поэтому степень достоверности советского расследования даже не обсуждалась. Тем более что даже американские дипломаты, побывавшие в Катыни, официально признали вину немцев. Но все попытки советской стороны вставить пункт о Катыни в обвинение на Нюрнбергском процессе потерпели крах.

    И лишь после распада СССР и падения коммунистического режима российское правительство открыло материалы секретных архивов и официально признало то, от чего открещивалось почти 60 лет, — польские офицеры в Катыни были расстреляны органами НКВД по прямому указанию Москвы.

    ПОХОД РЕЙДЕРА «АТЛАНТИС»

    Стоял май 1940 года, шла война, армии нацистской Германии победоносно продвигались на запад, и когда вперёдсмотрящий британского лайнера «Сити оф Эксетер», бороздившего воды Южной Атлантики, доложил о замаячившей на горизонте мачте, капитан насторожился. Но полчаса спустя он с облегчением идентифицировал приближающегося незнакомца как 8400-тонный корабль «Касии Мару» — японский, следовательно, нейтральный.

    На его палубе женщина качала коляску, рядом с ней, лениво облокотившись о поручни, стояло несколько членов команды, полы их незаправленных, как у всех японских матросов, рубашек развевались на ветру. Два судна разошлись, не останавливаясь и не подавая никаких сигналов. На самом деле коляска была пустой, а «женщина» вовсе не являлась таковой. Облокотившихся же о поручни «японских» моряков звали Фриц, Клаус и Карл. Остальные члены команды — матросы, комендоры, торпедисты, всего 350 человек — скрылись внутри корабля. Под фанерными вентиляторами, брезентовыми трубами и краской скрывался немецкий рейдер «Атлантис», один из самых опасных хищников, когда-либо выходивших поохотиться на океанские просторы.

    За всю войну немцы снарядили девять таких рейдеров, которые утопили в общей сложности 136 судов. Но «Атлантис» имел наибольшее число побед и трофеев на своём счету, наибольшее количество пройденных миль за кормой и одного из самых выдающихся капитанов. Он сошёл со стапелей как «Гольденфельс», 7800-тонное быстроходное торговое судно. Когда началась война, на него скрытым образом поставили шесть 5,9-дюймовых орудий, большое количество пушек меньшего калибра, торпедные аппараты, гидросамолёт и груз мин. Для большего сходства с безобидным торговцем на нём во множестве были установлены всякие опоры, поддержки, растяжки.

    В марте 1940 года «Атлантис», находившийся под командой Бернгарда Рогге, сорокалетнего импозантного капитана германского военно-морского флота, прокрался мимо норвежских берегов, прикинувшись советским пароходом, и выскользнул в Северную Атлантику. Данный ему приказ гласил: поражать с максимальной неожиданностью все корабли, проплывающие мимо африканского мыса Доброй Надежды.

    После пересечения экватора 25 апреля «Атлантис» спустил советский флаг и убрал фальшивую трубу, превратившись в «японский» теплоход, встреченный «Сити оф Эксетер», который капитан Рогге не стал атаковать из-за большого числа пассажиров на его борту.

    Первой жертвой «Атлантиса» стало британское судно «Сайентист». Приказ лечь в дрейф и не передавать радиограмм оказался для британских моряков полной неожиданностью. Радист сохранил присутствие духа и послал сигнал означающий «меня пытается остановить вражеское вооружённое торговое судно». С «Атлантиса» открыли огонь, поразив «Сайентист» в среднюю часть и уничтожив радиорубку. 77 членов команды повреждённого корабля, двое из которых были ранены, один смертельно, погрузились в лодки. Все они были взяты на борт рейдера как военнопленные, а сам «Сайентист» потоплен. Немцы двинулись дальше мимо мыса Доброй Надежды.

    Две недели спустя капитан Рогге перехватил переданное британцами предупреждение, что в Индийском океане мог появиться немецкий вспомогательный крейсер, замаскированный под японское судно. Немедленно «Атлантис» сбросил своё «кимоно» и превратился в нидерландский теплоход «Аббекерк».

    Второй его жертвой стал норвежский теплоход «Тирранна», гружённый припасами для австралийских войск в Палестине. Капитан Рогге послал на него призовую команду и несколько недель возил за собой, используя как плавучую тюрьму. Через месяц после «Тирранны» жертвами рейдера один за другим стали ещё три судна, а в следующем месяце целых пять.

    Сообщения, найденные в мусорной корзине одного корабля, открыли немцам морские торговые коды британцев. После этого Адмиралтейство отдало приказ всем своим кораблям сообщать по радио о подозрительных судах, невзирая на последствия. Как следствие этого, «Атлантис» получил приказ сначала открывать огонь, потом вести переговоры. Радиограммы успевали послать примерно с каждого второго атакованного рейдером корабля, большая часть которых обстреливалась из орудий и иногда со значительными повреждениями. Впрочем, следует отметить, что капитан Рогге вёл свою морскую войну настолько «цивилизованно», насколько было возможно в тех условиях. Он содержал пленников в каютах и брал на борт всё, что можно было спасти. За 20 месяцев, проведённых Рогге в плавании, был момент, когда он держал более тысячи пленников всех возрастов, обоих полов и 20 национальностей. Им всем выдавался тот же рацион, который получала команда. Днём им позволялось выходить на палубу, если только «Атлантис» не вёл бой, и купаться в брезентовом бассейне. Капитаны потопленных судов имели отдельные каюты. Когда пленников предстояло переводить на другие корабли, капитан Рогге устраивал в честь капитанов прощальные обеды.

    Первая половина осени 1940 года оказалась для «Атлантиса» крайне скудной на добычу: всего один корабль за сорок дней. Зато в ноябре в течение двух суток ему попались сразу три судна. Норвежский танкер «Оле Якоб», до краёв заполненный высокооктановым бензином, был без сопротивления захвачен двумя подплывшими на моторной лодке офицерами «Атлантиса», переодевшимися британскими офицерами. Норвежский же танкер «Тедди» горел несколько часов, превратившись в огромный факел, видимый за несколько миль. А британский корабль «Аутомедон», перевозивший важные документы, включая совершенно секретный отчёт военного кабинета и почту для британского дальневосточного главного командования, сдался после того, как выпущенный с рейдера снаряд убил всех, кто находился на мостике.

    1941 год начался для «Атлантиса» неважно — всего четыре судна за несколько месяцев. Одним из них был египетский лайнер «Зам зам», перевозивший 140 американских миссионеров. И пассажиры, и команда «Зам зама» — всего 309 человек — были благополучно переведены на «Атлантис». На следующий день другой немецкий корабль — «Дрезден» — освободил рейдер от всех пленников и через некоторое время доставил их в Бордо. От ужаса, который внушал рейдер, союзники страдали, пожалуй, не меньше, чем от потери своих судов. Британцам пришлось послать свои боевые корабли, крайне необходимые в других районах, на юг на его розыски; капитаны транспортных судов были вынуждены вести их обходными маршрутами, тратя попусту время и горючее; стало труднее набирать команды, и приходилось выплачивать надбавку за «опасную зону».

    Большую часть лета «Атлантис» бороздил южные просторы Индийского океана, не встречая никого, кроме чаек. Наконец, 10 сентября 1941 года он захватил свою 22-ю — и последнюю — добычу, норвежское судно «Силваплана». 21 ноября, совершая посадку после утреннего полёта, разведывательный самолёт «Атлантиса», получив повреждения, вышел из строя, и произошло это как раз в то время, когда он был больше всего нужен. На следующий день рейдеру предстояло встретиться с подводной лодкой U-126, чтобы взять на борт горючее. Это была довольно сложная операция, во время которой «Атлантис» становился очень уязвимым. Рандеву состоялось на полпути между Бразилией и Африкой, и ко времени завтрака перекачка горючего началась. В моторном катере рядом с подводной лодкой сидело несколько членов команды рейдера, а капитан U-126 поднялся на борт «Атлантиса», у которого машины левого борта были разобраны для ремонта.

    Неожиданно вперёдсмотрящий, вглядывавшийся в залитый солнечным светом горизонт, заметил верхушку мачты. Несколько минут спустя немцы установили, что к ним приближается тяжёлый британский крейсер «Девоншир», которым командовал капитан Р. Д. Оливер. Мгновенно связывающие два судна тросы были сняты, и U-126 ушла под воду, оставив своего капитана на борту «Атлантиса». Успели ли британцы увидеть подводную лодку? Из поспешно отсоединённого рукава по воде вокруг рейдера радужным пятном разлилось горючее. «Атлантису» оставалось одно: начать переговоры и, затягивая время, постараться ввести противника в заблуждение и заманить его в зону, где его смогут достать торпеды U-126.

    Но капитан Оливер был очень осторожен. За исключением вентиляторов и ещё кое-каких частей этот разливший вокруг себя горючее корабль соответствовал данному Адмиралтейством описанию неуловимого рейдера. Поэтому, попеременно меняя курс и держась за пределами досягаемости торпед, он приблизился к «Атлантису» и двумя выстрелами захватил в артиллерийскую вилку.

    С рейдера радировали, что судно называется «Полифем». Капитан крейсера послал запрос главнокомандующему в Южной Атлантике: мог ли встретившийся им корабль оказаться настоящим «Полифемом»? Почти целый час «Атлантис», лёжа в дрейфе и мягко покачиваясь на волнах, тянул переговоры. Капитана Рогге не оставляла надежда, что U-126 подкрадётся к крейсеру и выпустит торпеду. Но старший офицер на подводной лодке вместо этого приказал оставаться около рейдера. В 9.34 был получен ответ главнокомандующего в Южной Атлантике: «Нет — повторяю — нет!» Минуту спустя «Девоншир» открыл огонь. После третьего залпа восьмидюймовок, накрывшего «Атлантис», капитан Рогге отдал приказ установить взрывные часовые механизмы и покинуть судно.

    За минуту до 10 часов взорвался носовой артиллерийский погреб, и через несколько минут «Атлантис» под аплодисменты и прощальные крики моряков, для которых он был домом на протяжении 20 месяцев, ушёл под воду. Капитан Рогге, находившийся в одной из шлюпок вместе со своим шотландским терьером Ферри, стоя отдал честь.

    Капитан Оливер, как он объяснил в своём рапорте Адмиралтейству, не мог подойти и подобрать уцелевших «из-за риска быть торпедированным», поэтому вскоре «Девоншир» скрылся за горизонтом. В результате обстрела на «Атлантисе» погибло только семь человек, не меньше ста плавали в воде и цеплялись за обломки. Всплывшая подводная лодка подобрала раненых и незаменимых специалистов, 200 человек поместились в спасательных шлюпках, а 52, снабжённые спасательными поясами и одеялами, примостились на палубе U-126, а в случае её погружения должны были подплыть к шлюпкам. До ближайшей земли, Бразилии, было 950 миль.

    Странная флотилия — шесть шлюпок, которые тащила за собой подводная лодка — отправилась в своё плавание в полдень, сразу после затопления рейдера. Два раза в день при помощи вытаскиваемой из субмарины резиновой лодки производилась раздача горячей пищи.

    На третий день им повстречалось немецкое транспортное судно снабжения подводных лодок «Питон». Моряки «Атлантиса» были подняты на его борт — чтобы вскоре опять очутиться в воде, так как «Питон» был встречен и потоплен другим британским крейсером «Дорсетширом», известным тем, что он нанёс «Бисмарку» последний удар в морском бою полгода назад.

    В конце концов, на немецких и итальянских подводных лодках члены команды «Атлантиса» добрались до Сен-Назера и оттуда отправились в Берлин, куда и прибыли сразу после наступления нового 1942 года. Капитан Рогге получил чин контр-адмирала и был назначен возглавлять подготовку морских курсантов. Но позднее, когда обнаружилось его антинацистское настроение, его перевели на какую-то маловажную должность.

    ТАЙНЫЙ ГРУЗ КРЕЙСЕРА «ЭМЕРАЛЬД»

    Эта удивительная история принадлежит к числу наиболее долго сохранявшихся секретов Второй мировой войны — возможно, благодаря тому, что из многих принимавших в ней участие людей лишь некоторые знали её всю от начала до конца. Трём взявшимся рассказать об этом деле исследователям предстояло собрать разрозненные фрагменты и сложить их в единое целое. Сидни Перкинз, прежде служивший в Канадском банке, впервые раскрыл информацию об этом деле, касающуюся его участия в нём. Писатель А. Стамп привёл в соответствие данные им сведения с рассказами других людей, а Лиленд Стоу, зарубежный корреспондент и лауреат Пулитцеровской премии, проведя несколько недель в Канаде и Англии, разузнал там кое-какие некогда секретные подробности.

    2 июля 1940, через 17 дней после того, как немецкие войска вошли в Париж, в 5 часов вечера на станцию Бонавентура в Монреале пришёл поезд специального назначения. На перроне его встречали Дэвид Мансур, исполняющий обязанности управляющего Канадским банком, и Сидни Перкинз из отдела валютного контроля. Оба эти человека были осведомлены, что поезд привёз секретный груз, имеющий кодовое название «рыба». Но лишь один Мансур знал, что им предстоит принять участие в крупнейшей финансовой операции, когда-либо осуществляемой государствами в мирное или военное время.

    Как только состав остановился, из вагонов вышла вооружённая охрана и оцепила его. Мансура и Перкинза провели в один из вагонов, где их ожидал худощавый невысокий человек в очках — Александер Крейг из Английского банка, сопровождаемый тремя помощниками.

    — Мы привезли с собой большой груз «рыбы». «Рыба» — это огромное количество ликвидных активов Великобритании. Мы опорожнили наши хранилища на случай вторжения, вы понимаете. Скоро прибудет и остальное.

    Сидни Перкинз начал усиленно соображать, что такое «ликвидные активы» и «остальное». Видимо, всё это должно было означать, что Канадский банк собирался принять все принадлежавшие Великобритании средства, которые могли быть обращены в доллары.

    Две недели назад, когда пала Франция и над Великобританией нависла угроза гитлеровского вторжения, Уинстон Черчилль собрал свой кабинет на секретное совещание, на котором было принято рискованное решение о переправке государственного золота и ценных бумаг граждан на сумму семь миллиардов долларов в Канаду. Осуществление этой операции стало возможным благодаря предусмотрительному шагу, сделанному в начале войны: всем гражданам Соединённого Королевства было предписано зарегистрировать в государственном казначействе все принадлежавшие им иностранные ценные бумаги. Эту часть вложений Черчилль и его кабинет и решили теперь реквизировать. Никогда прежде государство не изымало вклады частных лиц на нужды обороны, не получив прежде согласия на то их владельцев. Но в июне 1940 года правительство Черчилля сочло возможным пойти на этот шаг.

    «В течение десяти дней, — вспоминал один из участников этой операции, — все отобранные для перемещения вклады в банках Соединённого Королевства были собраны, сложены в тысячи коробок размером с ящики от апельсинов и свезены в региональные центры сбора». Всё это были богатства, принесённые Великобритании поколениями её торговцев и мореплавателей. Теперь вместе с накопленными тоннами золота Британской империи им предстояло переправиться через океан.

    Для перевозки первой партии секретного груза был назначен крейсер «Эмеральд», которым командовал капитан Френсис Сирилл Флинн, 24 июня он должен был выйти из гавани Гринока в Шотландии. 23 июня поездом до Глазго из Лондона выехали четыре лучших специалиста по финансовым вопросам из Английского банка с Александером Крейгом во главе. Тем временем усиленно охраняемый специальный поезд привёз в Гринок последнюю партию золота и ценных бумаг для погрузки на стоявший в заливе Клайд крейсер. Ночью на скорости 30 узлов, рискуя в густом тумане наскочить на камни, пришёл эсминец «Коссак», чтобы присоединиться к эскорту «Эмеральда».

    К шести часам вечера 24-го крейсер был загружен ценностями так, как ещё ни один корабль до него. Его артиллерийские погреба были наполнены 2229 тяжёлыми ящиками, в каждом из которых лежало четыре золотых бруска. (Груз золота оказался таким тяжёлым, что по окончании плавания были обнаружены погнутыми угольники полов этих погребов.) Тут же лежали коробки с ценными бумагами, всего их было 488 на общую сумму более 400 миллионов долларов. Таким образом, в первой перевозке превратностям войны в Северной Атлантике оказались предоставленными ценности на сумму более полумиллиарда долларов.

    С ухудшением погоды ухудшались шансы на успех. С усилением шторма стала падать скорость эсминцев сопровождения, и капитан Вайан, командовавший эскортом, просигналил капитану Флинну идти между эсминцами зигзагами, чтобы «Эмеральд» сохранял свою более высокую и, значит, более безопасную скорость. Но океан бушевал всё сильнее и сильнее, и в конце концов эсминцы отстали так, что капитан Флинн решил дальше плыть в одиночку. На четвёртый день погода улучшилась, а вскоре, 1 июля, где-то после 5 часов утра, на горизонте появились берега Новой Шотландии. Теперь по спокойной воде «Эмеральд» шёл к Галифаксу, делая 28 узлов, и в 7.35 благополучно встал в док.

    На подходящей к доку железнодорожной ветке ожидал специальный поезд. Тут же находились представители Канадского банка и железнодорожной компании «Кэнэдиэн нэшнл экспресс». Перед началом разгрузки были приняты чрезвычайные меры предосторожности, причал тщательно перекрыт. Каждый ящик при выносе с крейсера регистрировался как сданный, после чего заносился в список при погрузке в вагон, причём всё это происходило в ускоренном темпе. В семь часов вечера состав с золотом отправился. В Монреале вагоны с ценными бумагами были отцеплены, а золото поехало дальше, в Оттаву.

    Именно этот поезд и встречали Дэвид Мансур и Сидни Перкинз. Теперь бумаги переходили под их опеку, и им предстояло куда-то поместить эти тысячи упаковок. Дэвид Мансур уже сообразил куда.

    24-этажное гранитное здание страховой компании «Сан лайф», занимавшее целый квартал в Монреале, было самым большим коммерческим зданием на территории британских доминионов. Оно имело три подземных этажа, и самый нижний из них в военное время предполагалось как раз отводить под хранилище ценностей типа этого «Вклада ценными бумагами Соединённого Королевства», как его назвали.

    Вскоре после часа ночи, когда движение на улицах Монреаля стихло, полиция оцепила несколько кварталов между сортировочной станцией и небоскрёбом «Сан лайфа». После этого между вагонами и задним въездом в здание начали курсировать грузовики, сопровождаемые вооружёнными охранниками «Кэнэдиэн нэшнл экспресс». Когда последняя коробка упокоилась на своём месте — что было соответствующим образом зарегистрировано, — ответственный за депозит Крейг от лица Английского банка взял у Дэвида Мансура расписку в получении от лица Канадского банка.

    Теперь предстояло быстро оборудовать надёжное хранилище. Но изготовление камеры 60-футовой длины и ширины и 11-футовой высоты требовало огромного количества стали. Где её взять в военное время? Кто-то вспомнил о неиспользуемой, заброшенной железнодорожной ветке, две мили путей которой имели 870 рельсов. Из них-то и были изготовлены стены и потолок толщиной в три фута. В потолке установили сверхчувствительные микрофоны звукоулавливающих приборов, фиксирующих даже слабейшие щелчки выдвигаемых из железного шкафа ящиков. Для того чтобы открыть двери хранилища, требовалось набрать две различные цифровые комбинации на запирающем устройстве. Двум банковским служащим сообщили одну комбинацию, двум другим — вторую. «Другая комбинация мне была неизвестна, — вспоминал один из них, — и каждый раз, когда требовалось войти в камеру, мы должны были собираться парами».

    В течение трёх летних месяцев по железной дороге в Монреаль прибыло три дюжины грузов ценных бумаг. Для размещения всех сертификатов потребовалось почти 900 четырёхстворчатых шкафов. Спрятанные под землёй ценности круглосуточно охраняли 24 полицейских, которые там же ели и спали.

    Поход «Эмеральда» был только первым в череде «золотых» трансатлантических переходов британских кораблей. 8 июля из портов Великобритании вышли пять судов, которые везли самый большой комбинированный груз ценностей, когда-либо транспортировавшийся по воде или по земле. В полночь из залива Клайд вышли линкор «Рэвендж» и крейсер «Бонавентура». На рассвете в Северном проливе к ним присоединились три бывших лайнера «Монарх Бермудов», «Собеский» и «Баторий» (два последних были судами «Свободной Польши»). Эскорт составляли четыре эскадренных миноносца. Этот конвой, которым командовал адмирал сэр Эрнест Расселл Арчер, вёз золотые слитки примерно на 773 миллиона долларов и 229 коробок ценных бумаг общей ценностью приблизительно в 1 750 000 000 долларов.

    На всём протяжении перехода через Атлантику восемь 15-дюймовых и двенадцать 6-дюймовых орудий и батареи 4-дюймовых зениток находились в постоянной боевой готовности. 13 июля первые три судна вошли в гавань Галифакса. Вскоре после этого появился «Бонавентура», а потом и «Баторий». Для перевозки золотых слитков в Оттаву потребовалось пять специальных поездов. Груз был таким тяжёлым, что в каждый вагон складывали не больше 200 ящиков, чтобы выдержал пол. Каждый состав вёз от 10 до 14 таких грузовых вагонов. В каждом вагоне было заперто двое охранников, которые сменяли друг друга через каждые четыре часа.

    Всё это золото перевозилось без страховки. Кто мог бы или хотя бы захотел страховать слитки на сотни миллионов долларов, особенно в военное время? Доставленный конвоем «Рэвенджа» золотой груз привёл к ещё одному «ценному» рекорду: расходы «Кэнэдиэн нэшнл экспресс» по его перевозке оказались самыми высокими в его истории — что-то около миллиона долларов.

    В Оттаве «Кэнэдиэн нэшнл рэйлроуд» организовывала прибытие специальных поездов так, чтобы их разгрузка и перевозка золота в Канадский банк на Веллингтон-стрит проходили ночью. Кто бы мог подумать ещё совсем недавно, что это пятиэтажное здание, в котором располагался банк, высотой всего 140 футов бросит вызов самому Форту Нокс, самому крупному вместилищу ценностей в мире? Три дня груз конвоя «Рэвенджа» золотым потоком лился в хранилище банка, имевшее размеры 60 на 100 футов. Грузовики споро разгружались, 27-фунтовые чушки, точно большие куски жёлтого мыла в проволочных упаковках, аккуратно складывались в хранилище ряд за рядом, слой за слоем в огромный, до самого потолка, штабель из десятков тысяч слитков тяжёлого золота.

    Тем временем в Монреале под небоскрёбом «Сан лайфа» просторное высокое помещение рядом с набитым ценными бумагами хранилищем оборудовалось под офис для работы с депозитами. В штат Мансур пригласил 120 человек — бывших банковских служащих, специалистов из брокерских фирм и стенографисток из инвестиционных банков, — которые дали присягу на соблюдение секретности.

    Офис, конечно, был исключительным. На третий этаж спускал только один лифт, и каждый сотрудник должен был предъявлять специальный пропуск (которые менялись каждый месяц) — сначала перед заходом в него, а потом внизу — охранникам из Конной полиции и ежедневно расписываться в своём приходе и уходе. У столов охранников имелись кнопки, которые включали сигнал тревоги прямо в управлениях Монреальской и Королевской канадской конной полиций, а также в службе Электрической защиты доминиона. Всё лето, за которое общее количество коробок с ценными бумагами достигло почти двух тысяч, сотрудники Крейга работали по десять часов ежедневно с одним выходным в неделю. Всю эту гигантскую мешанину принадлежавших тысячам разных владельцев бумаг надо было распаковывать, разбирать и рассортировывать. В итоге было установлено наличие примерно двух тысяч разных типов акций и облигаций, включая все внесённые в отдельный список акции компаний, выплачивающих высокие дивиденды. К сентябрю ответственный за депозит Крейг, который знал всё, что у него должно было иметься, знал, что всё это у него действительно имелось. Каждый сертификат был учтён и внесён в картотеку.

    Золото, как и ценные бумаги, прибывало непрерывно. Как показывают имеющиеся в Адмиралтействе документы, за период с июня по август британские корабли (вместе с несколькими канадскими и польскими) перевезли в Канаду и Соединённые Штаты золота более чем на 2 556 000 000 долларов. Совершенно невероятным представляется тот факт, что за эти три месяца в Северной Атлантике было потоплено 134 союзных и нейтральных судна — и среди них ни одного, перевозившего золотой груз.

    КАК ДУРАЧИЛИ ПИЛОТОВ ПРОТИВНИКА

    К концу 1941 года в участвовавших во Второй мировой войне государствах возник целый ряд военных изобретений — большей частью связанных с авиацией.

    Когда немцы начали использовать радиолучи для наведения своих самолётов на цели в Англии, там быстро разработали эффективные методы противодействия. Суть немецкого способа заключалась в том, что два луча из двух сильно удалённых источников на континенте наводились на цель так, что ночные бомбардировщики люфтваффе, следуя по одному лучу, сбрасывали бомбы в месте пересечения с другим. Британские радиоспециалисты стали пересекать немецкий луч своим собственным, так что самолёты противника бомбили сельские поля. Со временем британцы, используя ту же длину волны, что и немцы, научились отклонять их лучи так, что пилоты вражеских бомбардировщиков, отбомбившись не по цели и возвращаясь домой по ложному лучу, заканчивали свой полёт в море.

    Излюбленной хитростью лётчиков в тяжёлых ситуациях было изобразить свою машину подбитой и потерявшей управление. Немцы иногда устанавливали на своих машинах дымовые шашки, чтобы в случае необходимости, выпустив клубы дыма, можно было создать видимость, будто машина загорелась. К подобной же уловке прибегали и подводники — на поверхность выпускалось масляное пятно и фальшивые обломки, так что можно было подумать, будто лодка уничтожена.

    Летом 1941 года, ещё до Пёрл-Харбора, один американец, прогуливавшийся по дороге вблизи Берлина, случайно наткнулся на одну из самых хитроумных уловок нацистов той войны. Его внимание привлекло широкое поле, огороженное проволочной сеткой. Всмотревшись, он увидел, что ограждение начиналось у вырытого в земле блиндажа и шло дугообразно к небольшим строениям в четверти мили от него. У этих строений не было ни крыш, ни оконных рам, а полы были усыпаны ветками и древесными стружками. После включения из блиндажа электрического воспламенителя опилки загорались, и ночью эти дома без крыш и окон казались охваченными большим пожаром, что вводило в заблуждение пилотов британских ночных бомбардировщиков, которые думали, что их зажгли корректировщики.

    Американец видел перед собой часть фальшивого города Берлина. В ходе последующих осторожных прогулок он обнаружил ложные фабрики, железные дороги и целые мили фальшивых улиц. Вдоль этих улиц одна на другой стояли огромные упаковочные клети с горевшим внутри каждой из них электрическим светом, так что ночью с воздуха они казались плохо затемнёнными кварталами Берлина. Для большей правдоподобности фальшивого города осуществлялась его зенитная оборона. По словам очевидцев, экипажам бомбардировщиков было очень трудно не обмануться даже после того, как они уже узнали о существовании этого «Берлина».

    Немцы создавали и другие города-подделки и сымитировали Плоешти, румынский нефтеперерабатывающий центр, возведя большие «нефтеочистительные заводы» и брезентовые «нефтяные танки», из которых во время бомбардировок валил густой чёрный дым.

    В Англии, где объектом немецкого авианалёта могла стать любая одиноко стоящая фабрика, в удалении от таких фабрик возводились дешёвые строения, в которых создавалась видимость нарушенной светомаскировки, в то время как настоящие фабрики были тщательно затемнены. В результате нацисты впустую расходовали большое количество дорогих бомб.

    Приёмы маскировки постоянно развивались. Английским промышленным комплексам придавался вид жилых кварталов, а военным сооружениям — безобидных бензоколонок. Фальшивые взлётно-посадочные полосы наносили известью или белым песком на поддельных аэродромах, а фальшивыми шоссе пересекали настоящие взлётные поля. По оценке одного американского обозревателя, вернувшегося из Великобритании, в некоторых округах порядка трети всех аэродромов были ложными, а иные взлётные поля, окружённые ангарами, видоизменёнными и разрисованными под строящиеся жилые дома с дверями, окнами и цветочными ящиками, выглядели натуральнее настоящей стройки.

    Немцы совершенно изменили облик Берлина, который виделся с воздуха. Крыши домов скрылись в листве, очертания больших водоёмов были изменены с помощью покрытых дёрном плотов, а маленькие пруды исчезли под натянутыми над ними от берега до берега маскировочными сетками. Широкая Унтер-ден-Линден, хорошо известный и сразу узнаваемый ориентир, посредством лесов и сеток была сужена наполовину.

    В Гамбурге серьёзную проблему для немцев представляло устье Эльбы, лежавшее в центре города словно яблоко мишени. Используя плоты и леса, они скрыли устье, создав видимость находившихся на нём зданий и улиц, построили фальшивый мост и изобразили новое устье дальше в бухте, а также замаскировали железнодорожные пути и «проложили» через вокзал улицы. Проведя ряд фотосъёмок, британцы всё же сумели раскрыть обман.

    Все хитрости в конце концов раскрывались, и их успешность определялась тем, как долго они вводили в заблуждение противника и провоцировали его на бесполезные бомбардировки. Немцы в течение нескольких ночей сбивали с толку британцев, зажигая «посадочные огни» на фальшивом аэродроме и освещая настоящий словно рождественскую ёлку. Британцы взяли реванш в Египте, когда 18 немецких и итальянских бомбардировщиков, сопровождаемых 30 истребителями, сбросили свои бомбы на муляжи танков, «замаскированных» достаточно плохо, чтобы быть обнаруженными противником.

    Во многих случаях от маскировки требовалось только скрыть цели, видимые с самолёта под углом. Пролетая по пять миль за минуту на высоте 20 000 футов, экипаж должен был за десять миль обнаружить цель, за пять миль от неё изготовиться к бомбометанию и за три — сбросить бомбы. Поэтому, если замаскированную цель замечали с бомбардировщика, пролетая прямо над ней, поразить её было практически невозможно.

    Нередко сама природа разоблачала маскировщиков. Один нацистский аэродром примыкал к ферме, чётко прочерченной ирригационными канавами, и немцы нарисовали краской на взлётном поле их продолжения, что выглядело на фотографиях англичан вполне натурально — до тех пор, пока вода в канавах не подёрнулась льдом, а яркая нарисованная вода не осталась сиять, как на рекламном щите. Со сменой сезонов маскировочные сети в виде листвы следовало менять, так как их отличие от настоящих листьев становилось быстро заметным на фотоснимках.

    Фотокамеры были главным средством воздушных наблюдателей для обнаружения шедевров службы маскировки. Рисунки красками на одном снимке могли казаться вполне естественными, но если фотографии одного и того же места делались утром и днём, их одинаковость часто свидетельствовала о подделке: солнце меняло своё положение, а тени на снимках нет, следовательно, они были нарисованными. Британцы разгадали множество подобных военных хитростей немцев при помощи стереоскопической съёмки, делая одновременные снимки с двух разнесённых точек. Просматривая потом отснятое на стереоскопе, они получали объёмное изображение и видели все нарисованные объекты плоскими.

    Мнение, что немцы и японцы опережали своих противников по части военных изобретений, является совершенно неверным. Воздушная разведка союзников применяла инфракрасные фотокамеры, позволявшие определять краску и отличать искусственные листья от настоящих. Они также были пионерами ночного фотографирования и использования цветных фотоплёнок.

    Янки проявляли свою изобретательность ещё до Пёрл-Харбора. Они строили свои военные базы так, чтобы те походили на фермерские постройки, а расположенные вблизи побережья промышленные районы снабжались средствами для установки дымовой завесы. Важную роль американская изобретательская мысль сыграла и в последующих событиях.

    ФАШИСТСКИЙ МЕЧ КОВАЛСЯ В СССР? (По материалам А. Писаревой)

    Относительно недавно широкая общественность узнала, что в 1920–1930-х годах между Советским Союзом и Германией поддерживалось тесное военно-экономическое сотрудничество. В 1993 году вышел сборник документов — «Фашистский меч ковался в СССР». Однако вопрос о том, насколько это сотрудничество было продуктивным и взаимовыгодным, в значительной степени продолжает оставаться открытым.

    После Первой мировой войны две страны оказались в положении проигравших. Бывшая Российская империя несколько уменьшилась в территории, а лидеры западных держав упорно не желали на равных разговаривать с большевиками. Германия же не только утратила колонии, но и была ограничена в наращивании военной мощи — ей запрещалось иметь собственную авиацию и танковые войска, а на смену многомиллионной армии пришёл 100-тысячный рейхсвер. Это заставило немцев и русских стремиться друг к другу. 16 апреля 1922 года СССР и Германия заключили Рапалльский мирный договор. Но сотрудничество между военными двух стран началось ещё раньше. В начале 1921 года для взаимодействия в военно-промышленной сфере командование рейхсвера сформировало «Зондергруппу Р» во главе с майором Фишером. Входившие в неё специалисты подготовили временное соглашение о сотрудничестве между рейхсвером и РККА. В 1923 году военное министерство Германии открыло в Москве свои конторы — «Центр Москва» во главе с полковником фон дер Лит-Томзеном и «Общество содействия промышленным предприятиям» (ГЕФУ) во главе с майором Чунке.

    Вслед за декларацией о сотрудничестве пришло время конкретных действий. Немцы соглашались предоставить свои деньги и опыт, советская сторона — сырьё, рабочую силу и недвижимость. Пробным камнем стал авиационный завод в Филях под Москвой. Профессор Гуго Юнкерс пообещал наладить на нём серийное производство самолётов из дюралюминия. Это его желание немецкое правительство поощрило безвозмездной суммой в 140 миллионов марок. В ходе Гражданской войны российская авиапромышленность была почти полностью разрушена, так что советским лётчикам машины из дюралюминия казались последним достижением техники. Даже гибель во время испытаний нового «юнкерса» одного из лучших наших лётчиков — Панкратьева, не поколебала веры в достоинства немецкой техники.

    По договору с Юнкерсом германская сторона обещала делиться своим опытом с советскими рабочими и инженерами, которые зачислялись в штат предприятия. Уже в первый год немцы обещали выпустить 75 самолётов, причём половина машин продавалась советской стороне по среднеевропейской цене. Ещё 275 машин делалось по заказу СССР на германских предприятиях Юнкерса.

    На самом деле в Филях было произведено всего 20 самолётов, качество которых оставляло желать много лучшего. Своим опытом германские специалисты делились неохотно и к тому же, ссылаясь на реально существующие экономические трудности, резко сократили число рабочих — с 1100 до 200. Деньги, полученные от германского военного министерства, Юнкерс расходовал не на Фили, а на другой свой завод в Дессау. Завод в Филях прикрыли, благо в нашей стране появились собственные машины из дюралюминия конструкции Туполева. Впрочем, по старой памяти в Дессау всё-таки закупили 15 бомбардировщиков, которые тайно перегнали из Швеции под видом пассажирских самолётов.

    Находившееся тогда у власти социал-демократическое правительство Германии решило свернуть сотрудничество с Советами, но натолкнулось на противодействие военных. В марте 1926 года в Берлине состоялась тайная встреча фон Секта с кремлёвскими представителями, на которой было решено продолжать уже начатые совместные проекты. Наиболее известными из них стали авиашкола в Липецке, танковая школа под Казанью (объект «Кама») и «школа химической войны» (объект «Томка») у станции Причернавская. Все они находились в ведении Лит-Томзена и его заместителя — майора Нидермайера. В советских секретных документах германские военные обычно проходили под наименованием «друзья».

    Авиашкола в Липецке действовала с 1925 года и в целях конспирации именовалась «4-м авиаотрядом тов. Томсона». Курсантский состав подбирался из немцев и из русских, преподавательский — только из немцев. Перед тем как прибыть в СССР, германские лётчики отчислялись из рейхсвера и становились служащими частных предприятий. В случае гибели кого-либо из них тела отправлялись на родину в ящиках с надписью: «Детали машин».

    За восемь лет немецкие специалисты подготовили для советских ВВС 16 лётчиков, 45 механиков и 40 квалифицированных рабочих. Рейхсвер получил за это же время 120 лётчиков и около 100 наблюдателей, многие из которых впоследствии заняли видное место в люфтваффе. В 1931 году во время манёвров советская и немецкая эскадрильи совместно отрабатывали тактику атак на дневные бомбардировщики.

    Несмотря на это нарком обороны Ворошилов жаловался начальнику немецкого генерального штаба К. фон Хаммерштейну: «Авиасредства школы устарели и не интересны для нас. Эта техника нам ничего не даёт. Германские фирмы имеют более современные самолёты». Впрочем, советская сторона также не спешила делиться своими секретами и во время парада в Тушине демонстрировала «друзьям» лишь устаревшие модели машин.

    Сходная ситуация складывалась и в Казани. Танковая школа разместилась в бывших Каргопольских казармах и функционировала на тех же принципах, что и Липецкая авиашкола. Правда, курсантов здесь было намного меньше. За 6 лет Красная армия получила около 100 подготовленных танкистов, немцы — чуть больше 30. В числе тех, кто стажировался в Казани, был и будущий отец немецких бронетанковых войск Гудериан. Что же касается технических наработок, то из немецких учебных машин наши конструкторы кое-что позаимствовали для танков Т-24, Т-26, Т-28, Т-35, БТ.

    Наименее значительным был объект «Томка», на котором отрабатывались методы современной химической войны. Тут всё сотрудничество свелось к нескольким полётам, в ходе которых производилось распыление ядовитой жидкости с различных высот.

    В целом сотрудничество между СССР и Германией в 1923–1933 годах носило взаимовыгодный характер. Советская сторона, хотя и в ограниченной степени, получала доступ к немецким техническим и тактическим разработкам. Рейхсвер, в свою очередь, имел возможность готовить кадры для запрещённых по условиям Версальского договора авиационных и танковых войск. Кое-что немцы позаимствовали и у советских военных теоретиков: не случайно в 1931 году дополнительную подготовку в Москве проходили будущие гитлеровские фельдмаршалы Браухич, Кейтель, Манштейн, Модель.

    Однако после прихода нацистов к власти Германия отказалась от соблюдения Версальского договора, вследствие чего отпала и необходимость в объектах, подобных Липецкой авиашколе, «Каме» или «Томке». В 1935 году в Германии ввели всеобщую воинскую повинность и на смену рейхсверу пришёл вермахт. Все немецкие объекты в СССР были ликвидированы. Но связи между советскими и германскими военными в 1933 году не оборвались окончательно. В мае того же года СССР посетила миссия во главе с начальником вооружений рейхсвера генералом фон Боккельбергом. Во время официального приёма нарком Ворошилов много говорил о стремлении сохранить связи между «дружественными» армиями. Немцы после этого посетили заводы в Туле, Харькове и Севастополе.

    В 1935 году правительство Германии предоставило СССР 5-летний кредит на 200 миллионов марок. Впоследствии немцы попросили погасить этот кредит досрочно и получили обратно четвёртую часть всей суммы. Затем началась Отечественная война, и про оставшиеся деньги им пришлось забыть.

    Ренессанс в советско-германских отношениях наступил в 1939 году после подписания пакта Молотова — Риббентропа. Разделив сферы влияния в Восточной Европе, Сталин и Гитлер совместно провели военную кампанию против Польши. Обрушившись на Польшу с двух сторон, части вермахта и РККА встретились в районе Львова. Здесь не обошлось без накладок. Каждая из сторон пыталась первой овладеть городом, и 19 сентября между русскими и немцами даже произошёл небольшой бой. Каждая из сторон потеряла по три человека убитыми, после чего немцы «галантно» уступили Львов Красной армии.

    Вскоре нарком иностранных дел Молотов выразил удовлетворение в связи с уничтожением независимой Польши — «этого уродливого детища Версальского договора». «Сталин — интендант Гитлера» — так называлась статья, опубликованная Троцким в 1940 году. И название это в значительной степени соответствовало действительности. Готовясь к покорению Европы, Германия проявила огромную заинтересованность в продуктах и промышленном сырье из России. Советская сторона изъявляла готовность пойти навстречу в обмен на новейшую технику и технологии.

    Одновременно с пактом Молотова — Риббентропа было подписано соглашение, по которому Кремль получал возможность заказать в Германии оружия и оборудования на сумму 200 миллионов марок. Всё это предоставлялось в кредит, причём расплата за него должна была начаться лишь с 1945 года. К началу войны СССР получил в счёт кредита товаров лишь на 45 миллионов марок. Удовлетворительно немцы выполнили заказы на оптические и контрольно-измерительные приборы (заказывали на 6,3 миллиона марок, получили на 4,3) и турбины (получили 6 из 7 заказанных). Хуже обстояло дело с металлорежущими станками (280 вместо 1182), прессами (27 вместо 113), экскаваторами (27 вместо 80), локомобилями (24 вместо 42). Были сорваны заказы на плавучие судоремонтные мастерские, рыболовные траулеры, буксиры, прокатные станы, мостовые краны. В рамках того же соглашения и опять-таки в обмен на технику СССР обещал в ближайшие два года поставить в Германию зерна и промышленного сырья на 180 миллионов марок. Советская сторона выполняла свои обязательства более пунктуально, предоставив по бартеру на 20,1 миллиона марок больше товаров, нежели получила из Германии.

    Осенью 1939 года германские военные предприятия посетила специальная госкомиссия во главе с наркомом чёрной металлургии СССР Тевосяном. Познакомившись с вооружением вермахта, наши представители тут же объявили о желании приобрести множество самых различных образцов. Гитлер и его соратники в то время уже рассматривали СССР как потенциального противника, но отказывать Кремлю в тот момент было неразумно, да и опасно. По соглашению от 11 февраля 1940 года в СССР пошло оружие. Но либо устаревшее, либо наоборот — новейших образцов, но в считанных экземплярах. Для того чтобы наладить в СССР промышленное производство этих образцов, требовались время и значительные капитальные вложения. Увеличить количество поставок современной техники немцы отказывались, ссылаясь на то, что сами не имеют её в достаточном количестве.

    Советские ВВС получили из Германии 30 новейших самолётов с запасными моторами и запчастями. Но при всех достоинствах этих машин их количество никак не могло существенно повлиять на мощь нашей авиации. А для того чтобы запустить германские самолёты в серийное производство, требовалось всё то же — время и деньги. В конечном счёте отечественные конструкторы, хотя и позаимствовали кое-что из немецкого опыта, пошли своим собственным путём. 10 января 1941 года стороны заключили ещё одно соглашение на сходных условиях. Правда, командование вермахта к этому времени уже приступило к подготовке нападения на СССР. Теперь задача немецкой стороны сводилась к тому, чтобы выкачать из советских «друзей» как можно больше сырья для войны с ними же и одновременно максимально оттягивать выполнение собственных обязательств. Если раньше сотрудничество действительно было взаимовыгодным, то теперь ситуация изменилась радикально. За пять предвоенных месяцев Германия поставила в СССР товаров лишь на 29,9 миллиона марок (главным образом, краски и химические продукты, которые никоим образом не могли увеличить нашу военную мощь), выполнив свои обязательства менее чем на 5 %. Советская сторона, напротив, с удивительной и даже чрезмерной пунктуальностью отправила на Запад сырья и зерна на 185,3 миллиона марок.

    Суммируя взаимные поставки и обязательства, историк Шевяков пришёл к выводу, что с августа 1939 по июнь 1941 года в порядке бартера Германия получила от СССР сырья, продуктов и транспортных услуг на 741,5 миллиона марок. Советская сторона получила от немцев товаров и кредитов на 507,3 миллиона марок. Великая Отечественная война подвела черту под этими расчётами: германские партнёры нагрели советских «друзей» на 234,2 миллиона марок.

    ПРАВДА О «СВЯЩЕННОЙ ВОЙНЕ»

    64 года назад началась Отечественная война, названная Великой и потому, что принесла советскому народу великие муки, и потому, что выявила его великое мужество. Великий символ отмечает её начало. В первые же дни войны прозвучала песня «Священная война». Она выразила дух народа, поднявшегося на защиту своей родины.

    «Официальная история песни такова, — рассказывает журналист Михаил Сторожев. — 24 июня „Известия“ и „Красная звезда“ опубликовали стихи В. И. Лебедева-Кумача „Священная война“. На следующий день их прочитал Александр Васильевич Александров, руководитель Краснознамённого ансамбля песни и пляски РККА. Они так потрясли композитора, что он тут же написал к ним музыку».

    Удивительно, как быстро была сочинена эта великая песня! Видно, такова сила вдохновения, концентрирующая человеческие возможности. Так Руже де Лиль, «гений одной ночи», за несколько часов сочинил слова и музыку «Марсельезы». Но вот писатель Виктор Суворов, убеждённый, что Сталин планировал сам в июле начать войну против Гитлера, в одной из своих книг пишет, что некоторые представители творческой интеллигенции ещё зимой получили задание сочинить нечто такое, что воодушевляло бы советский народ на подвиги в скорой войне. В апреле Главное политическое управление рассмотрело некоторые плоды их творчества, и была среди них якобы и «Священная война». Так что вроде бы «гениев одного дня» не получается, песня была готова двумя месяцами раньше. Но как бы то ни было, 27 июня на Белорусском вокзале перед уходящими на фронт солдатами ансамбль в первый раз спел «Священную войну». Могучая мелодия, исполненные силы слова потрясли сразу, после первого куплета все, как по команде, встали. Песню пришлось исполнить целых пять раз подряд!

    Однако нужно с горечью признать, что происхождение одной из самых дорогих реликвий нашей истории небезупречно. И только в 1991 году стало возможным открыто сообщить то, о чём поговаривали уже давно, — имя настоящего автора слов песни. В журнале «Столица» № 6 появилась статья журналиста А. Мальгина, в которой рассказывалось об учителе А. А. Боде, который написал «Священную войну» ещё в 1916 году.

    Род де Боде прославился своими военными подвигами. В конце XVIII века барон Карл де Боде приехал в Россию. С этого времени российская ветвь протестантских баронов, отказавшись от военной карьеры, посвятила себя труду исключительно мирному. Александр де Боде, будущий автор песни, родился 22 марта 1865 года в Клинцах Черниговской губернии. После окончания в 1891 году филологического факультета Московского университета Александр стал преподавать древние языки в Лифляндии, в гимназии Аренсбурга. Женился на дочери коллежского советника Надежде Ивановне Жихаревой, приняв перед этим, по настоянию родителей невесты, православную веру.

    О том, что молодой преподаватель древних языков довольно успешно справлялся со своими обязанностями, свидетельствует тот факт, что уже в мае 1895 года Александр Боде (частичку «де» он, должно быть, потерял при крещении в православие) получил чин титулярного советника, а через 20 лет стал коллежским советником, что согласно петровскому установлению о рангах соответствует воинскому званию полковника. Не обделён был преподаватель и наградами: орден Св. Станислава 3-й и 2-й степени, Св. Анны 3-й степени.

    В 1906 году А. Боде был переведён учителем русской словесности в Рыбинск, где и встретил начало мировой войны. Сначала под звуки «Боже, царя храни» и «Прощания славянки» эшелоны уходили на фронт, затем, уже без оркестров, стали прибывать эшелоны с ранеными. Душа Александра Боде, «русского гугенота», радовалась победам русского оружия и тяжело переживала поражения. Именно тогда и родились удивительные строки, которые спустя 25 лет стали словами знаменитой песни. Вот её первоначальный текст:

    Вставай, страна огромная,
    Вставай на смертный бой
    С германской силой тёмною,
    С тевтонскою ордой.
    Пусть ярость благородная
    Вскипает, как волна,
    Идёт война народная,
    Священная война.
    Пойдём ломить всей силою,
    Всем сердцем, всей душой
    За землю нашу милую,
    За русский край родной.
    Не смеют крылья чёрные
    Над родиной летать,
    Поля её просторные
    Не смеет враг топтать!
    Гнилой тевтонской нечисти
    Загоним пулю в лоб,
    Отребью человечества
    Сколотим крепкий гроб.
    Вставай, страна огромная,
    Вставай на смертный бой
    С германской силой тёмною,
    С тевтонскою ордой.

    Но тогда песня так и не была востребована. Возможно, свою роль сыграло то, что жил автор в захолустье, а может, к тому времени в стране уже возобладали антивоенные настроения.

    Вот как его дочь Зинаида вспоминает о последних годах жизни Александра Адольфовича, которые он провёл в посёлке Кратово под Москвой: «Отец стал говорить о неизбежности войны с Германией: „Чувствую я себя уже слабым, а вот моя песня „Священная война“ может ещё пригодиться“. Считая поэта-песенника В. И. Лебедева-Кумача большим патриотом, отец решил послать ему свою „Священную войну“. Письмо со словами и мотивом песни было отправлено в конце 1937 года, но ответа не было. В январе 1939 года отец умер…» Выходит, поэт-песенник послание от Боде получил. И когда пришёл час, выбросил из песни куплет «Пойдём ломить всей силою…», написав о том, что, мол, «дадим отпор душителям всех пламенных идей» (как же без идей-то!), исправил «тевтонской» на «фашистской», «германскою» на «проклятою». И подписал: «Вас. Лебедев-Кумач». Надо сказать, что грешок этот за ним не единственный. Его ещё обвиняли в том, что присвоил у жительницы Ялты Ф. М. Квятковской слова популярного довоенного фокстрота «Маша», говорили, что стихи, удивительно похожие на «Москву майскую» («Утро красит нежным светом…»), были опубликованы в журнале «Огонёк» ещё до революции.

    МИФ О «ВНЕЗАПНОСТИ» (По материалам Ю. Басистова)

    «На рассвете 22 июня 1941 года фашистская Германия без объявления войны неожиданно и вероломно напала на Советский Союз…» Эти слова — из выступления Сталина по радио 3 июля 1941 года. Гитлеровское вторжение было действительно вероломным, но вот «неожиданным» его никак нельзя назвать. В том же выступлении сам Сталин признавал, что 170 дивизий, брошенных Германией против СССР, были придвинуты к границам СССР и находились в полной готовности, ожидая лишь сигнала для вторжения.

    Архивные материалы советской внешней разведки — разведслужбы НКВД и Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба — свидетельствуют о том, что руководству СССР систематически докладывалось о нарастании военной опасности. Сталин обладал достаточно широкой и надёжной информацией о замыслах Гитлера.

    В 1930-е годы советская разведка имела в ведущих странах Запада, а также в приграничных государствах, разветвлённую агентурную сеть. Опытными кадрами был укомплектован аппарат военных атташе при полпредствах за рубежом. Сталинские репрессии не обошли разведорганы, они были подвергнуты жёсткой «чистке». Тем не менее в 1940–1941 годах была воссоздана зарубежная агентурная сеть. Особое значение приобретали источники информации непосредственно в Германии. Ценными информаторами были иностранные граждане, работавшие на советскую разведку. Такова была группа венгра Шандора Радо, основавшаяся в Швейцарии. Самоотверженно действовал в интересах Советского Союза Рихард Зорге, находившийся в Японии. Насколько важны были добытые им данные, свидетельствуют его шифровки в центр ГРУ:

    — 18.11.1940: первое сообщение о возможном нападении Германии на Советский Союз;

    — 1.3.1941: из Франции передислоцируется 20 немецких дивизий к советской границе, где уже находятся 80 дивизий;

    — 5.3.1941: получил микрофильм с телеграммы Риббентропа немецкому послу в Японии Отту с сообщением о том, что Германия начнёт войну с Россией в середине июня 1941-го. Позже Зорге назовёт точную дату нападения — 22 июня.

    Уже за полтора года до начала войны из разных источников в Москву поступала тревожная информация о готовящемся нападении Гитлера. В донесении из Берлина от 20.01.1940 говорилось: «Нужно использовать теперешний момент, чтобы завоевать стопроцентное доверие СССР, а что Гитлер решит русский вопрос — это несомненно. Гитлер не будет делить господство в Европе со Сталиным». В другом сообщении из Берлина от 26.6.1940 указывалось, что министерство путей сообщения Германии получило указание подготовить к концу 1940 года план перевозок с Запада на Восток. Информация из Парижа от 27.9.1940 гласила: «Немцы отказались от наступления на Англию, и ведущаяся подготовка к нему является лишь демонстрацией, чтобы скрыть переброску основных сил на Восток. Там уже имеется 106 дивизий». Работающий на советскую разведку сотрудник МИД Германии барон фон Шелиа сообщил 29.12.1940: из высокоинформированных кругов стало известно, что Гитлер отдал приказ о подготовке к войне с СССР, и война будет объявлена в марте следующего года. Это сообщение было перепроверено и после получения подтверждения доложено по «большому списку», начиная со Сталина.

    Трудно переоценить значение добытой информации о начатой в июле 1940 года по приказу Гитлера разработке плана войны против СССР и о подписанной им 18 декабря 1940 года директивы № 21 — плана «Барбаросса». Руководство СССР, благодаря усилиям разведки, было поставлено в известность и об издании директивы главного командования сухопутных войск Германии от 31 января 1941 года о стратегическом сосредоточении и развёртывании на востоке трёх групп армий — «Север», «Центр» и «Юг».

    Наиболее крупной советской разведывательной сетью в Европе была организация Харнака — Шульце-Бойзена, известная под именем «Красная капелла». Её члены, имевшие связи в правительственных инстанциях Германии, систематически поставляли службе внешней разведки НКВД ценную информацию военного и политического характера. 18–19 июня 1941 года на основе этих данных был подготовлен обзорный документ, переданный наркому госбезопасности Меркулову для доклада Сталину. Зная отношение Сталина к донесениям иностранной агентуры и опасаясь отрицательной реакции, Меркулов не решился подписать документ и передать его Сталину. Содержание документа было рассекречено и опубликовано лишь в 1991 году. Он сообщал о нарастании гитлеровских приготовлений к нападению на СССР, о конкретных мерах, проводимых немецкими государственными и военными органами в этих целях.

    Одно за другим следуют сообщения «Красной капеллы» о концентрации немецких войск на Востоке. Начиная с марта 1941 года, указываются сроки нападения на СССР — весной — летом 1941 года. Далее сообщалось, что все подготовительные военные мероприятия должны быть закончены в середине июня. Сформировано будущее административное управление оккупированной территории СССР во главе с Розенбергом. Назначены начальники военно-хозяйственных управлений будущих округов.

    В архиве Министерства иностранных дел РФ обнаружена шифрограмма из Берлина от 4 апреля 1941 года с грифом «Особая. Строго секретно». Полпред Деканозов докладывал советскому руководству обобщённые данные о подготовке Германии к нападению на СССР. Документ содержал сведения о проведении мобилизации запасных и призыве лиц 1922 года рождения, о переброске войск вермахта на Восток, о выпуске для солдат немецко-русских разговорников. В полпредство поступало много анонимных сообщений и телефонных звонков немецких граждан с предупреждениями о грозящей СССР опасности.

    В предвоенные месяцы поток информации о подготовке Германии к войне нарастал. Из Берлина поступило сообщение о том, что с 12 января в немецкой армии запрещены отпуска. Источник из Бухареста сообщил 19 января, что в беседе с Антонеску Гитлер заявил, что первоочерёдной задачей Германии является завершение боевых действий с Югославией и Грецией, затем будет поставлен вопрос об СССР.

    В марте 1941 года на основе поступивших в ГРУ новых донесений было подготовлено спецсообщение руководству. В нём указывалось, что в министерствах Берлина убеждены в предстоящей войне против СССР. Сроком нападения считают 1 мая 1941 года. Из Бухареста поступило сообщение, что нападение на СССР следует ожидать через три месяца, то есть в июне.

    Военный атташе в Берлине генерал Тупиков доложил 9 мая 1941 года план возможных действий немецкой армии против СССР. ГРУ информировало Сталина, Молотова и военных руководителей о боевом составе германской армии, о распределении её войск против Англии и СССР, о группировке немецких войск против западных военных округов. На 1 июня здесь было сосредоточено 120–122 дивизии.

    10 апреля 1941 года получены агентурные сведения о содержании беседы Гитлера с югославским принцем, в которой Гитлер заявил, что он решил открыть военные действия против СССР в конце июня 1941 года. В начале мая поступила информация о том, что военные приготовления на территории Польши проводятся открыто, немецкие офицеры прямо говорят о предстоящей войне между Германией и Советским Союзом. 6 июня из Софии поступили сообщения о переброске немецких войск из Болгарии и Греции в Румынию к советской границе. В тот же день была доложена информация о том, что на германо-советской границе сосредоточено около 4 миллионов немецких и румынских солдат. Все начальники аэродромов в Польше и Восточной Пруссии получили указание подготовиться к принятию самолётов.

    Наиболее важные сведения были получены центром от двух разведгрупп из Берлина вечером 16 июня. В них говорилось: «Все военные мероприятия Германии по подготовке вооружённого выступления против СССР полностью закончены и удар можно ожидать в любое время». Срочным спецсообщением эта информация была направлена Сталину и Молотову.

    Советская разведка располагала уникальным информатором в лице немецкого антифашиста Герхарда Кегеля, бывшего в 1940–1941 годах сотрудником посольства Германии в Москве. Кегель пользовался в посольстве доверием руководства, включая посла Шуленбурга, который стремился не обострять отношения с Советским Союзом, пытался предостеречь Гитлера от недооценки советской оборонной мощи. В середине апреля 1941 года Шуленбург, изложив свою точку зрения по вопросу германо-советских отношений в обстоятельном меморандуме, отправился в Берлин для его вручения лично фюреру. 30 апреля, вернувшись в Москву, он сказал своим ближайшим сотрудникам: «Жребий брошен, война неизбежна».

    До слуха Кегеля доходили разговоры сотрудников посольства, имевших родственников в различных берлинских ведомствах. Он был свидетелем начала скрытой эвакуации части семей дипломатов и служащих посольства. Вывозились также секретные документы. В середине мая большинство работников посольства знали, что война вот-вот начнётся. Когда Кегель утром 21 июня приехал в посольство, во дворе жгли документы. Из Берлина пришло указание уничтожить последние шифры, а также сообщалось, что «германские интересы» в Москве будет представлять болгарский посланник. В этой обстановке Кегель, пренебрегая всеми правилами конспирации, вышел на незапланированный контакт с сотрудником ГРУ и сообщил, что война начнётся через считанные часы. Много лет спустя Кегель, живший тогда в ГДР, с горечью вспоминал, что советский полковник ответил ему совершенно в духе того времени: «А вы не думаете, что это провокация?»

    Посол Шуленбург и советник немецкого посольства Хильгер считали войну против СССР опасной для Германии. Когда стало ясно, что война неминуема, они пошли на беспрецедентный шаг, чтобы предупредить советское руководство о предстоящем нападении. Когда Сталину было доложено предупреждение Шуленбурга, он в присутствии членов Политбюро сказал: «Будем считать, что дезинформация пошла уже на уровне послов».

    Развитие событий в марте — апреле и вплоть до июня 1941 года отчётливо свидетельствовало: война стучалась в дверь. Маршал Жуков вспоминал, что в связи с сосредоточением крупных немецких войск в Польше Сталин послал Гитлеру в начале 1941 года письмо. В личном и «доверительном» ответе Гитлера утверждалось, что сосредоточение немецких войск в Польше связано с необходимостью обезопасить их от налётов английской авиации на Западе. Гитлер заверял в своей верности германо-советскому пакту «честью главы государства». По мнению Жукова, Сталин поверил фальшивым заверениям фюрера.

    Известны два перехода немецких солдат на нашу сторону с предупреждениями о предстоящем нападении вермахта. В час ночи 22 июня в районе Волчина переплыл Буг перебежчик Ганс Шлютер. Он сказал, что в 4 часа утра германские войска начнут вторжение в Россию. Другой солдат, Альфред Лисков, покинув тайно своё подразделение, перешёл границу близ города Сокаль. На допросе в погранотряде он сообщил, что днём раньше командир взвода объяснил солдатам, что в ночь с 21 на 22 июня после артиллерийской подготовки будет форсироваться река Буг на плотах, лодках и понтонах. Полученная от перебежчиков информация была срочно доложена в Москву. Реакция была обычной — «это провокаторы, нас пытаются дезинформировать».

    Трудно себе представить, как могло остаться без внимания руководства страны во главе со Сталиным совершенно секретное сообщение НКВД СССР в ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 2 июня 1941 года. В документе докладывалось о широких военных мероприятиях немцев вблизи границы с СССР, в том числе о ночных перебросках частей всех родов войск, сосредоточении двух армейских групп, рекогносцировках немецкими генералами приграничных районов, о сосредоточении вблизи пограничных рек понтонов, брезентовых и надувных лодок, наконец, о запрещении отпусков в германской армии.

    Сталин обладал в июне 1941 года достаточно достоверной информацией для принятия действенных мер по подготовке и отражению гитлеровской агрессии. О нарастании военной опасности убедительно свидетельствовала тревожная обстановка на советско-германской границе. С 1 января по 10 июня 1941 года на границе с Германией было задержано 2080 нарушителей, разоблачено 183 германских агента, заброшенных на советскую территорию с разведывательными целями.

    Предупреждения о готовящемся нападении Гитлера поступали от правительств США и Англии. Американский дипломат в Берлине Эдисон Вудс, имевший широкие связи в немецких высших кругах, получил в августе 1940 года информацию о приготовлениях в ставках Гитлера к войне против СССР. Позже Вудс узнал о директиве № 21 — плане «Барбаросса», утверждённой Гитлером. Президент США Рузвельт принял решение сообщить в Москву о полученных сведениях.

    На основании анализа военной обстановки в Европе весной 1941 года Черчилль решает проинформировать Сталина о немецких планах и высылает ему личное послание. Английский посол в Москве Криппс тщетно пытается вручить его Сталину или Молотову. Лишь через две недели предупреждение Черчилля было передано в Народный комиссариат иностранных дел. Спустя три дня посла уведомили, что послание премьер-министра вручено Сталину.

    Предупреждения, поступившие из Вашингтона и Лондона, были расценены Сталиным как очередная «дезинформация», как попытка посеять подозрительность в отношениях СССР с Германией.

    Советские разведывательные органы свой долг выполнили — руководство имело убедительные данные о надвигающейся опасности. Но пробить стену убеждённости Сталина в непогрешимости его собственных суждений оказалось невозможным.

    Миф о «внезапности» гитлеровского нападения был политическим манёвром Сталина, с помощью которого он хотел снять с себя вину за неподготовленность страны и армии к войне.

    БЫЛ ЛИ УДАР ГИТЛЕРА ПО СССР УПРЕЖДАЮЩИМ?

    В своё время газета «Московские новости» опубликовала статью Георгия Владимова «Была ли война Отечественной?» Как напоминает Владимов, лет пятнадцать назад «с новой версией нападения Германии на СССР» выступил Виктор Суворов. Она сводится к тому, что «Сталин готовился начать войну с Германией, а Гитлер… упредил его». Сторонники «новой версии», указывает писатель, оперируют ею как вполне доказанной. Говорят даже об «исторической школе» Суворова — Бунича.

    Однако верят в неё в основном те люди, которые видят у Сталина одно лицо — великого преступника и игнорируют другое — выдающегося государственного деятеля. «Прочитав последнюю фразу, некоторые могут подумать, что написал её сталинист. Нет, автор этих строк — сын незаконно раскулаченного крестьянина, к тому же поплатившийся военной карьерой за критику сталинщины. 16 февраля 1966 года во время обсуждения в Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС книги Александра Некрича „1941. 22 июня“, выступив после сотрудника института, пытавшегося „обелить“ Сталина, я призвал присутствовавших не делать этого и тем задал, по существу, тон дискуссии», — пишет Виктор Анфилов, академик Академии военных наук, профессор МГИМО МИД РФ.

    Георгий Владимов привёл аргументы, которыми создатели «новой версии» подтверждают её, считает В. Анфилов: «Называется довольно точная дата — июль 1941-го, но, значит, был мобилизационный план? Где же он? Бумага нашлась — „Соображения по плану стратегического развёртывания“, составленные А.М Василевским, Игорь Бунич… и называет планом…» Никаких других документов, заключает автор, у Суворова и Бунича нет.

    Но дело-то в том, что Сталин никогда не помышлял о нападении на Германию. Следуя тезису Ленина, что «столкновения между Советской республикой и буржуазными государствами неизбежны», он настойчиво, пусть с грубыми ошибками, добивался повышения военного могущества страны. Замыслы Гитлера вскоре дошли до Сталина. В конце марта 1935 года по указанию Сталина первый заместитель наркома обороны Тухачевский написал статью «Военные планы Гитлера», которая после правки заказчика была опубликована в «Правде» 31 марта под названием «Военные планы нынешней Германии». В ней автор проявил удивительную прозорливость, изложив не только сценарий будущего вторжения вермахта в СССР, но и планы Гитлера на ведение Второй мировой войны в целом.

    Факты опровергают миф о сговоре Сталина с Гитлером. Они стремились перехитрить друг друга, а не сговориться. Потому что цели у них были диаметрально противоположные. В отличие от Гитлера с его захватническими планами советское правительство в тогдашних условиях было вынуждено решать проблемы повышения обороноспособности страны. При этом допускались и противоправные методы (война с Финляндией, советизация Прибалтики и др.). От военного руководства требовали готовить вооружённые силы к будущей войне так, чтобы воевать, если её навяжут, в соответствии с «советской военной доктриной: бить врага на его территории, добиваясь победы малой кровью».

    Все планы стратегического развёртывания, кроме майского 1941 года, о котором речь пойдёт ниже, исходили из требования нанесения ответного удара. «Сложившаяся политическая обстановка в Европе, — подчёркивалось в датированных 11.3.1941 „Соображениях по плану стратегического развёртывания…“, — заставляет обратить исключительное внимание на оборону наших западных границ… Вооружённое нападение Германии на СССР может вовлечь в военный конфликт с нами Финляндию, Румынию, Венгрию и других союзников Германии». Общий замысел боевого использования основных сил западных приграничных округов состоял в том, чтобы на первом этапе активной обороной в укреплённых районах прочно прикрыть границу в период сосредоточения и развёртывания войск и не допустить глубокого вторжения врага. На втором этапе планировалось мощными ударами главных группировок Западного и Юго-Западного фронтов нанести решительное поражение противнику и выйти к реке Одер.

    Важное место в подготовке к войне занимала организация прикрытия государственной границы. Она осуществлялась в соответствии с разработанным Генеральным штабом «Планом обороны государственной границы 1941 года». В соответствии с общим планом были составлены планы прикрытия округов и армий. Основу обороны должны были составить укреплённые районы (УР). На их строительство 12 февраля 1941 года по настоянию нового начальника Генштаба Жукова (вступил на этот пост 1 февраля) Совнарком СССР отпустил 930 миллионов рублей, а 18 марта Киевскому особому военному округу дополнительно было выделено 252 миллиона рублей. Чтобы представить себе объём оборонительных работ, достаточно знать, что на строительство сооружений в УРах Прибалтийского округа ежедневно выходило 57 778 солдат и вольнонаёмных рабочих, Западного округа — 34 930 человек, Киевского — 43 006 человек. Вся эта масса невооружённых людей под орудийно-пулемётным огнём противника 22 июня в панике бежала на восток. Сказался грубейший просчёт Сталина в оценке времени нападения Германии на СССР.

    Вот что рассказывал маршал Жуков: «Решительно отвергая нашу с Тимошенко просьбу о приведении войск западных округов в полную боевую готовность, Сталин говорил, что, во-первых, для ведения большой войны с нами немцам нужна нефть и они должны сначала завоевать её, а во-вторых, необходимо ликвидировать западный фронт, высадиться в Англию или заключить с ней мир». Наличие двух фронтов, рассуждал Сталин, Гитлер ещё в «Майн кампф» считал главной причиной поражения кайзеровской Германии в Первой мировой войне.

    В основе «новой версии» войны наряду с «миллионами сапог» и тысячами танков лежат майские «Соображения…». На «Соображениях по плану стратегического развёртывания…» (рукописным текстом, схемами и картами) ориентировочно (точно день не указан) от 15 мая 1941 года никаких автографов вождя, а также подписей наркома обороны и начальника Генштаба. Маршал Жуков рассказывал, почему они с наркомом решили предложить Сталину нанести упреждающий удар. К середине мая они пришли к выводу, что Германия полностью отмобилизовала свою армию, сосредоточила её в основном у границ СССР и развернула тылы. Данные разведки свидетельствовали о скором вторжении врага. Это главный фактор, который предопределил их инициативу. К ней наркома и начальника Генштаба подтолкнуло и выступление Сталина на приёме выпускников военных академий 5 мая. Заявив о перевооружении и перестройке Красной армии, Сталин сделал вывод, что она готова вести войну наступательно. Воодушевлённые «воинственным» настроением вождя и учитывая складывающуюся на границах обстановку, Тимошенко и Жуков решили внести коррективы в мартовский план и предварить новый документ предложением об упреждающем ударе. Эту задачу начальник Генштаба поставил разработчику предшествующих планов генерал-майору Василевскому. В середине мая документ был готов. «Учитывая, что Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развёрнутыми тылами, — указывалось в нём, — она имеет возможность предупредить нас в развёртывании и нанести внезапный удар. Чтобы предотвратить это, считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы действий германскому командованию, упредить противника в развёртывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развёртывания и не успеет организовать фронт и взаимодействие родов войск». «С этим документом, — продолжал Жуков, — мы через день или два прибыли к Сталину, рассчитывая на его одобрение. Услышав об упреждающем ударе по немецким войскам, он буквально вышел из себя. „Вы что, с ума сошли? Немцев хотите спровоцировать?“ — прошипел он. Мы сослались на складывающуюся у границ обстановку, на его выступление 5 мая перед выпускниками. „Так я сказал это, — услышали мы в ответ, — чтобы подбодрить присутствующих, чтобы они думали о победе, а не о непобедимости немецкой армии, о чём трубят радио и газеты всего мира“. Предложенный план Сталин утверждать не стал, но мероприятия по выдвижению войск из глубины страны и созданию второго стратегического эшелона, в целях противодействия готовящемуся вторжению немцев, разрешил продолжать. Однако строго предупредил при этом, чтобы мы не давали повода для провокации».

    В соответствии с решением Главного военного совета в период с 13 по 25 мая Жуков отдал распоряжение выдвинуть на рубеж Западной Двины и Днепра 22-ю, 21-ю, 19-ю и 16-ю армии. Переброска войск была спланирована с таким расчётом, чтобы завершить сосредоточение в назначенных районах в период с 1-го по 10 июля.

    Подтверждением крайне негативного отношения Сталина к идее упреждающего удара является и директива наркома обороны, отданная военным советам округов 16 мая 1941 года. В связи с невыполнением плана оборонительного строительства за первые четыре месяца 1941 года Тимошенко, строго предупредив ответственных работников, потребовал увеличить размах работ.

    Поскольку Сталин жёстко приказал не допускать никаких поводов для провокации, приграничным округам было запрещено даже занимать предполье. Командующий Киевским военным округом генерал-полковник Кирпонос рискнул нарушить запрет. Заместитель наркома внутренних дел Украины Строкач доложил об этом своему начальнику Берии, а тот немедленно уведомил Сталина, который вызвал Тимошенко с Жуковым, сделал им разнос и потребовал отменить самочинное распоряжение. 11 июня все командующие округами получили очередное строгое указание: «Полосу предполья без особого на то приказания полевыми и УРовскими частями не занимать».

    В то время как противник завершал занятие исходного положения для вторжения, войска прикрытия не были приведены в полную боевую готовность, а резервное соединение находилось в движении. «С 13 июня изо дня в день мы с Тимошенко просили Сталина дать разрешение на это, — говорил мне Жуков, — но он до вечера 21 июня так и не откликнулся». С опозданием полученное разрешение, как потом выяснилось, не успели довести до войск. Вот ведь какой парадокс: после войны с Финляндией, как свидетельствуют архивные документы и современники, Сталин, веря в неизбежность войны с Германией, все усилия направлял на подготовку к отражению агрессии — и тем не менее, имея исчерпывающие данные разведки, игнорировал их и допустил ошибку.

    Наконец, о какой подготовке нападения Советского Союза на Германию может идти речь, если 25 февраля 1941 года СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление за подписями Молотова и Сталина «О реорганизации авиационных сил Красной Армии». Приведём некоторые выдержки из него: «Для установления в ВВС Красной Армии системы подготовки лётного и технического состава, повышения качества боевой подготовки, ускорения переучивания на новые типы самолётов и реорганизации системы авиационного тыла Совет Народных Комиссаров Союза ССР и Центральный Комитет ВКП(б) постановляют:

    …Предусмотреть к концу 1941 года выделение для каждой школьной истребительской эскадрильи 5 самолётов „УТИ-26“ с тем, чтобы в 1942 году расширить обучение в школах на новых типах истребительных самолётов… Для подготовки командного состава авиации наркомату обороны к 1 июня 1941 года сформировать шесть военных авиационных училищ… В подготовке лётного состава строевых частей установить два этапа обучения: первый этап — с задачей подготовить экипаж, звено, эскадрилью к боевым действиям днём в простых условиях… Второй этап — с задачей подготовить звено, эскадрилью и полк к боевым действиям в сложных метеорологических условиях днём… В целях обеспечения работы авиации, в первую очередь в основных приграничных округах: построить в 1941 году 240 взлётно-посадочных полос…»

    Данное постановление является одним из свидетельств того, что Сталин, как он сказал впоследствии Черчиллю, ожидал нападения Германии в 1942 году, и позволяет представить, в каком тяжёлом состоянии находилась наша авиация к началу войны. Не лучше было положение в бронетанковых и воздушно-десантных войсках. Могла ли в таких условиях Красная армия наносить упреждающий удар?

    То, что в статье Георгия Владимова названо «новой версией» войны, преследует неблаговидную цель — оправдание гитлеровской агрессии против Советского Союза. Факты и документы убедительно свидетельствуют, что версия эта фальшива.

    ПРАВДА И ВЫДУМКИ О ЗАГРАДОТРЯДАХ (По материалам А. Щербакова)

    Эта тема до сих пор практически не изучена. Что же на самом деле представляли собой заградительные отряды? Прежде всего заградотряды отнюдь не изобретение сталинского руководства. В той или иной форме такие структуры существовали с глубокой древности. Так, например, персидский царь Дарий в битве при Гавгамелах (331 год до н. э.) поставил свою гвардию позади греческих наёмников, поскольку сомневался в поведении греков, вынужденных сражаться против своих же соотечественников. Заградотряды использовал Александр Македонский. Пётр I, особенно в первые годы Северной войны, ставил калмыков с пиками позади плохо обученных новобранцев. Наполеон во время русского похода располагал пушки в тылу наступающих испанских частей. В 1916 году генерал Брусилов размещал позади идущей в атаку пехоты пулемётные команды. Неизвестно, правда, пускали ли пулемёты в ход, но уже сам факт их присутствия убавлял желание отступать… Немцы, кстати, частенько поступали точно так же. А во французской армии солдат, самовольно оставивших передовую, особые отряды отлавливали и ставили к стенке без всяких формальностей. В Гражданскую войну заградительные отряды применяли как белые, так и красные. Особенно когда в погоне за увеличением численности войск обе стороны стали прибегать к насильственной мобилизации. Известны случаи, когда колчаковцы подгоняли наступавшие цепи артиллерийским огнём, особенно этим отличался атаман Анненков, чьи методы породили термин «белый большевизм». А латышские части и личная охрана Троцкого открывали пулемётную стрельбу по дрогнувшим красным войскам. Так что ничего нового в заградительных отрядах нет.

    Но во время Второй мировой войны смысл существования заградотрядов несколько исказился. Говоря о заградотрядах Великой Отечественной войны, часто, случайно или сознательно, допускают смешение двух совершенно разных вещей. Потому-то в свидетельствах очевидцев царит путаница. Под термином «заградительные отряды» понимаются порой совершенно разные структуры.

    С самого начала войны в Красной армии действовали так называемые заградительные отряды войск НКВД по охране тыла. Подчинялись они Управлению особых отделов НКВД, которым руководил Лаврентий Берия. Войска НКВД — это аналог современных внутренних войск, куда призывались на срочную службу обычные люди. Что же касается частей по охране тыла, то они, по сути, выполняли те же функции, что полевая жандармерия вермахта или англо-американская военная полиция. Они обеспечивали безопасность тыловых коммуникаций, отлавливали вражеских агентов, дезертиров, мародёров и т. д. И доставляли их в особые отделы для выяснения.

    Правда, в случае с войсками НКВД дело обстояло сложней. Как известно, первые месяцы войны представляли собой череду отступлений и эвакуации. В этой обстановке некоторые командиры и политработники срывали знаки различия и уничтожали документы, солдаты бросали оружие… Всю эту публику задерживали заградотряды НКВД и в случае нужды — направляли в особые отделы, которые искали в их рядах шпионов. Но это отнюдь не значит, что всех задержанных ставили к стенке. Далеко не всех. Вот что говорит нам официальный документ.


    «Совершенно секретно

    Народному комиссару внутренних дел СССР

    Генеральному комиссару государственной безопасности

    товарищу БЕРИЯ


    СПРАВКА

    С начала войны по 10-е октября с.г. Особыми отделами НКВД и заградительными отрядами войск НКВД по охране тыла задержано 657 364 военнослужащих, отставших от своих частей и бежавших с фронта.

    Из них оперативными заслонами Особых отделов задержано 249 969 человек и заградительными отрядами Войск НКВД по охране тыла — 407 395 военнослужащих.

    — Из числа задержанных, Особыми отделами арестовано 25 878 человек, остальные 632 486 человек сформированы в части и вновь направлены на фронт.

    В числе арестованных Особыми отделами:

    шпионов — 1505

    диверсантов — 308

    изменников — 2621

    трусов и паникёров — 2643

    дезертиров — 8772

    распространителей провокационных слухов — 3987

    самострельщиков — 1671

    других — 4371

    Всего — 25 878

    По постановлениям Особых отделов и по приговорам Военных трибуналов расстреляно 10 201 человек, из них расстреляно перед строем — 3321 человек.

    Зам. Нач. Управления ОО НКВД СССР
    комиссар гос. безопасности 3 ранга С. Мильштейн
    (октябрь 1941 года)».

    Появление же других, овеянных жуткой легендой заградотрядов относится к лету 1942 года. Они были созданы после знаменитого Приказа Народного комиссариата обороны № 227 от 28 июля 1942 года. Вот лишь некоторые выдержки:


    «1. Не хватает порядка и дисциплины в ротах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять свою Родину.

    Нельзя дальше терпеть командиров, комиссаров, политработников, части и соединения которых самовольно оставляют боевые позиции. Нельзя терпеть дальше, когда командиры, комиссары, политработники допускают, чтобы несколько паникёров определяли положение на поле боя, чтобы они увлекали в отступление других бойцов и открывали фронт врагу.

    Паникёры и трусы должны истребляться на месте.

    Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно явиться требование — ни шагу назад без приказа высшего командования.

    2. Военным советам и прежде всего командующим армиями…

    б) сформировать в пределах армии 3–5 хорошо вооружённых заградительных отрядов (по 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникёров и трусов и тем помочь честным бойцам дивизий выполнить свой долг перед Родиной.

    3. Командирам и комиссарам корпусов и дивизий:

    а) безусловно снимать с постов командиров и комиссаров полков и батальонов, допустивших самовольный отход частей без приказа командира корпуса или дивизии, отбирать у них ордена и медали и направлять в военные советы фронта для предания военному суду;

    б) оказывать всяческую помощь и поддержку заградительным отрядам армии в деле укрепления порядка и дисциплины в частях.

    Народный комиссар обороны И. СТАЛИН»

    Приказ этот отдали не от хорошей жизни. Летом 1942 года положение Красной армии было хуже некуда. На юге фронт фактически перестал существовать. По бескрайней степи брели части, лишённые связи, не представляющие, где свои, где чужие. Тут выбор один — либо полная катастрофа, либо крутые меры. И были созданы заградотряды. Кстати, само их существование ни для кого не являлось секретом.

    Посылали в них обычных военнослужащих — из частей, не имеющих к ведомству Берии никакого отношения. Какого-то особого центрального командования у заградотрядов не было. Собственно, приказ о непосредственном создании таких отрядов издавал командующий конкретной армией, который сам решал, кого туда послать и как вооружить. Командующему армией они и подчинялись. Интересно, что у фронтовых командиров особое недовольство вызвал не сам факт их создания, а то, что заградотряды часто были вооружены автоматами, которых тогда ещё недоставало.

    Конечно, предпочитали брать коммунистов. Но и это получалось не всегда. «Я был кандидатом в партию. Как попал в заградотряд? Моего согласия никто не спрашивал. После госпиталя дали предписание: прибыть туда-то. А на месте разъяснили задачу: задерживать дезертиров и паникёров. И всё. Куда послали, там и служил», — рассказывал один ветеран. Никаких сведений о том, что в такие отряды набирали уголовников, которых днём и ночью накачивали водкой, обнаружить не удалось.

    Согласно приказу, заградотряды выставлялись в тылу у неустойчивых дивизий. Кто они, эти неустойчивые? Прежде всего — части, наскоро сформированные из новобранцев, укомплектованные необстрелянными командирами. Хотя руководство Красной армии и старалось разбавлять новичками побывавшие в бою части. Но в те критические дни дыры в обороне затыкали кем придётся. Между прочим, за другим детищем Приказа № 227 — штрафными батальонами — заградительных отрядов не было! Их боевой дух был очень высок.

    Чем же непосредственно занимались заградотряды? Вот тут-то и начинаются загадки. При самом тщательном поиске никому из историков не удалось обнаружить в архивах свидетельств о том, что эти части гнали войска в наступление под дулами пулемётов и расстреливали отступающих. Вот, к примеру, что пишет в своих воспоминаниях Герой Советского Союза генерал армии Лащенко: «Я не знаю, чтобы кто-нибудь из них стрелял по своим, по крайней мере на нашем участке фронта. Уже после войны я запрашивал архивные документы на этот счёт. Таких документов не нашлось… Заградительные отряды находились в удалении от передовой, прикрывали войска с тыла от диверсантов и вражеских десантов, задерживали дезертиров, которые, к сожалению, были, наводили порядок на переправах, направляли отбившихся от своих подразделений солдат на сборные пункты».

    Конечно, не всё было так хорошо и благостно. Вот рассказ одного из ветеранов, служивших в этих соединениях.

    «Дело было на Северном Кавказе. Нам встретилась часть, отступающая в полном беспорядке…

    Слова на них уже не действовали. Мы стали стрелять в воздух, потом — в землю перед отступающими… Затем наш командир принял решение: расстрелять на месте капитана, командовавшего частью… Этот расстрел хоть привёл остальных в чувство». Скорее всего этот случай не был единичным явлением.

    На особо важных переправах нарушителю порядка могли без всяких разговоров пустить пулю в лоб. Но так же действовал и Наполеон при знаменитой переправе через Березину. Дабы избежать паники, старая гвардия открыла огонь по своим. На войне как войне.

    А что касается массовых расстрелов отступавших… Ветеран Кононов: «На передовой у нас ходили слухи, особенно среди новобранцев, что за спиной стоят пулемёты, которые откроют по нам огонь, если мы уйдём с позиции. Но чтобы его действительно открывали — такого я не видел и не слышал». Что ж, можно предположить, что особые отделы применили здесь способ психологической обработки. Но одно дело — расстреливать и совсем другое — пугать.

    Вот ещё одно мнение человека, прошедшего всю войну: «Заградотряды солдаты, конечно, недолюбливали. Но, по-моему, вокруг них много клеветы. Да, я слышал песню про то, что „эту роту расстрелял из пулемёта свой же заградительный отряд…“ Такое может сочинить только тот, кто никогда не был на войне. Ну, допустим, расстреляли эту роту. А кто воевать-то дальше будет?..»

    Кстати, в войсках вермахта специальные заградительные отряды, дополняющие полевую жандармерию, появились ещё раньше, чем у нас, — во время наступления Красной армии зимой 1941–1942 годов. Задачи у них были абсолютно такие же — расстреливать на месте паникёров и дезертиров. Вот что писал в своих послевоенных записках обер-лейтенант Курт Штайгер: «В зимний период наши военнослужащие страдали от страшных русских морозов. Боевой дух упал. Некоторые солдаты пытались под разными предлогами оставить находящиеся на передовой части. К примеру, симулировали тяжёлые обморожения. Поддержанию дисциплины во многом способствовали специальные части, которые по приказу командования задерживали таких солдат. Они имели очень широкие полномочия, в том числе и право на применение смертной казни без суда».

    А советские заградительные отряды исчезли незадолго до окончания войны. В связи с изменением ситуации на фронтах после 1943 года отпала необходимость в их дальнейшем существовании. К 20 ноября 1944 года в соответствии с Приказом НКО СССР № 0349 они были расформированы.

    Откуда же появилась легенда о жестокости заградотрядов? По мнению специалистов, впервые эту тему начал настойчиво раскручивать пропагандистский аппарат власовской Русской освободительной армии. Ведь главное положение идеологии власовцев — они, мол, воюют не за немцев, а за освобождение России от тирании Сталина. Почему же остальные люди сражаются с освободителями до последнего вздоха? Их под пулемётами гонят.

    Но есть и ещё одна тонкость. «На войне бывает всякое, — говорит полковник в отставке Ширенко. — К примеру, я наблюдал, как командир артиллерийской батареи по ошибке накрыл собственную отступающую часть. Его, кстати, за это отправили под трибунал, а потом — в штрафной батальон. Попадали солдаты и под собственные пулемёты. И собственные самолёты и танки подбивали. Мало кто знает, к примеру, что самое крупное в мировой истории танковое сражение под Прохоровкой началось с перестрелки между своими. Две наших танковых колонны не узнали друг друга в тумане». Не из-за таких ли печальных, но, увы, неизбежных на войне ошибок пошли слухи о расстрелах своих?

    ПРИКАЗ № 270, ИЛИ РАССТРЕЛЯННЫЕ ГЕНЕРАЛЫ (По материалам полковника юстиции А. Лискина)

    В августе 1941 года появился грозный приказ Ставки Верховного Главнокомандования Красной Армии № 270. Его подписали председатель Государственного комитета обороны СССР И. Сталин, заместитель председателя В. Молотов, Маршалы Советского Союза С. Будённый, К. Ворошилов, С. Тимошенко, Б. Шапошников и генерал армии Г. Жуков. И адресован он был всем членам и кандидатам ЦК ВКП(б), секретарям обкомов, крайкомов, ЦК компартий союзных республик, председателям областных и крайисполкомов, СНК республик, всем секретарям райкомов, горкомов и председателям райисполкомов и горисполкомов. Он не подлежал опубликованию, но его предписывалось прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах и штабах. В приказе завуалированно говорилось об обстоятельствах разгрома 6-й, 12-й и других армий, а также о неудачах на Западном фронте. По стилю и содержанию можно предположить, что в гневе и впопыхах его писал лично Верховный. Почему-то командующего 12-й армией генерал-майора Понеделина Павла Григорьевича назвали генерал-лейтенантом. А все военные чины, подписавшие приказ, несомненно, лично знали Понеделина, и ошибка в его воинском звании была бы исправлена, если бы её допустил не сам Верховный.

    Приказ начинается с тирады о том, что «не только друзья признают, но и враги наши вынуждены признать, что в нашей освободительной войне с немецко-фашистскими захватчиками части Красной Армии, их громадное большинство, их командиры и комиссары ведут себя безупречно, а порой прямо героически». После нескольких положительных примеров выхода из окружения противника остатков некоторых частей обрушивается лавина проклятий в адрес командармов 28-й и 12-й армий и командира 13-го стрелкового корпуса:

    «Но мы не можем скрыть и того, что за последнее время имели место несколько позорных фактов сдачи в плен врагу. Отдельные генералы подали плохой пример нашим войскам.

    Командующий 28-й армией генерал-лейтенант Качалов, находясь вместе со штабом группы войск в окружении, проявил трусость и сдался в плен немецким фашистам. Штаб группы Качалова из окружения вышел, пробились из окружения части группы Качалова, а генерал-лейтенант Качалов предпочёл сдаться в плен, предпочёл дезертировать к врагу.

    Генерал-лейтенант Понеделин, командовавший 12-й армией (а где же группы армий? Куда делась 6-я армия, которой командовал Понеделин с 27 июля, так как командарм 6-й был тяжело ранен? — А.Л.), попав в окружение противника, имел полную возможность пробиться к своим, как это сделало подавляющее большинство частей его армии. Но Понеделин не проявил необходимой настойчивости и воли к победе, поддался панике, струсил и сдался в плен врагу, совершив таким образом преступление перед Родиной, как нарушитель военной присяги.

    Командир 13-го стрелкового корпуса генерал-майор Кириллов, оказавшийся в окружении немецко-фашистских войск, вместо того чтобы выполнить свой долг перед Родиной, организовать вверенные ему части для стойкого отпора противнику и выхода из окружения, дезертировал с поля боя и сдался в плен врагу. В результате этого части 13-го стрелкового корпуса были разбиты, а некоторые из них без серьёзного сопротивления сдались в плен.

    Следует отметить, что при всех указанных выше фактах сдачи в плен врагу члены военных советов армий, командиры, политработники, особоотдельщики, находившиеся в окружении, проявили недопустимую растерянность, позорную трусость и не попытались даже помешать перетрусившим Качаловым, Понеделиным, Кирилловым и другим сдаться в плен врагу».

    И далее: «Некоторые командиры и политработники своим поведением на фронте не только не показывают красноармейцам образец смелости, стойкости и любви к Родине, а наоборот, прячутся в щелях, возятся в канцеляриях, не видят поля боя, а при серьёзных трудностях в бою пасуют перед врагом, срывают с себя знаки различия, дезертируют с поля боя». Позволю себе процитировать тут же воспоминания известного поэта Евгения Долматовского, очевидца сражений 6-й и 12-й армий в окружении возле г. Умани: «К северу и востоку от Новоархангельска наши войска отражали натиск 16-й, 11-й и 9-й танковых дивизий, а также двух механизированных (одна из которых тоже значилась под номером 16, а другая называлась „Адольф Гитлер“). С запада надвигались 297-я, 24-я, 125-я и 97-я пехотные дивизии. На юге и юго-западе (а мы рассчитывали пробиться на юг) против нас были выставлены 1-я и 4-я немецкие горнострелковые, 257-я и 96-я пехотные, 110-я и 101-я легкопехотные дивизии, да ещё венгерский и румынский корпуса. Здесь же находилась итальянская дивизия, впоследствии оккупировавшая Первомайск. <…>

    По немецким данным, наши 6-я и 12-я армии сковали двадцать две… полнокровные дивизии противника с приданными им всевозможными средствами усиления (отдельные артиллерийские дивизионы, отдельные понтонные батальоны, „пионерские“, то есть сапёрные, части, наконец, батальоны фельджандармерии и зондеркоманды). А в воздухе против нас действовали наиболее отличившиеся на европейском театре эскадрильи бомбардировщиков и истребителей общей численностью более 700 самолётов…

    Отчаянные бои, которые вели 6-я и 12-я армии сначала в оперативном, а потом и в тактическом окружении с конца июля почти по середину августа, оказались в историческом плане вкладом в разгром гитлеровского блицкрига… 6-я и 12-я армии грудью прикрыли Днепропетровск — крупнейший район сосредоточения нашей промышленности, которую необходимо было эвакуировать. А пока она работала на оборону! Был также сорван захват Киева. Пока эти армии сражались, было эвакуировано в глубь страны 99 тысяч вагонов с промышленным оборудованием».

    В приказе Ставки № 270 обо всём этом ни слова.

    Против генералов Качалова Владимира Яковлевича, Понеделина Павла Григорьевича и Кириллова Николая Кузьмича военной прокуратурой были возбуждены уголовные дела по обвинению их в измене Родине, а в основу обвинения в качестве главного доказательства положены выписки из приказа Ставки № 270 и несколько малозначащих бумаг.

    Судьи Военной коллегии Верховного Суда СССР, пренебрегая отсутствием доказательств, на основании формулировок того же приказа заочно осудили Качалова В. Я. (29 сентября 1941 года), Понеделина П. Г. и Кириллова Н. К. (13 октября 1941 года), определив каждому в качестве меры наказания расстрел. Тут же сработала машина преследования — пострадали жёны и совершеннолетние дети Понеделина и Кириллова. Репрессировали даже тёщу Качалова.

    По большому счёту все три генерала стали жертвами политических и военно-стратегических просчётов лиц, подписавших приказ Ставки № 270, ибо войска, которыми эти генералы командовали, были разбиты превосходящими силами противника. Известно, что, находясь в неволе, генералы Понеделин и Кириллов вели себя достойно, их не сломили ни издевательства, ни посулы фашистов, а ведь оба отлично знали о приказе Ставки № 270 от 16 августа 1941 года. 29 апреля 1945 года в числе других пленных они были освобождены американскими войсками. Понеделину предлагали службу в армии США, но он отклонил это предложение.

    3 мая 1945 года всех бывших военнопленных генералов доставили в Париж и передали советским представителям. Затем их отправили самолётом в Москву. Какое-то время они жили свободно, носили положенную генеральскую форму и ничего не знали о своих семьях. Видимо, в отношении их проводились мероприятия спецслужб, но заочный приговор Военной коллегии Верховного Суда от 1941 года в исполнение не приводился. Арестовали Понеделина и Кириллова только 30 декабря 1945-го по постановлению начальника следственного отдела ГУКР «СМЕРШ» генерала Леонова, санкционированному начальником ГУКР «СМЕРШ» В. С. Абакумовым и главным военным прокурором генерал-лейтенантом юстиции Н. П. Афанасьевым.

    Фактически на основании приказа Ставки № 270 были возбуждены новые уголовные дела, но без ссылок на этот приказ и с умолчанием о наличии уголовного дела с заочным приговором о расстреле. Генералов водворили в Сухановскую тюрьму особого режима. В конце 1946 года власти СССР полностью рассчитались с предателем А. А. Власовым и его ближайшим окружением, а с Понеделиным и Кирилловым не спешили. Для них тянулись страшные годы пребывания в тюремных застенках, заполненные редкими допросами, бесконечными продлениями сроков следствия и содержания под стражей. Похоже, от них ожидали (или требовали) признания вины за окружение и разгром 6-й и 12-й армий.

    20 августа 1950 года «по новым обстоятельствам», которых фактически не имелось, по заключению ГВП, Военная коллегия отменила свой заочный приговор от 13 октября 1941 года, Понеделину и Кириллову (по их новым делам) объявили об окончании следствия (без предъявления дела за 1941 год), а 25 августа всё той же коллегией обоих, теперь уже очно, вновь приговорили к расстрелу с немедленным приведением приговоров в исполнение. Генералы признали, что в бою попали в плен. Суду этого было достаточно.

    Из собранных следствием и судом материалов очевидно, что генералы невиновны, но грозный приказ Ставки № 270 делал их таковыми, и ни у следователей, ни у судей не хватило мужества хоть как-то протестовать.

    После смерти Сталина ГВП было проведено настоящее расследование вновь открывшихся обстоятельств, и всё та же пресловутая Военная коллегия Верховного Суда СССР в феврале 1956 года приняла определение о реабилитации загубленных политическим произволом верных сынов Отечества. Вскоре были реабилитированы их жёны и дочери.

    Содержание приказа Ставки № 270 о генерале Качалове было ещё более постыдной и трагической нелепостью. Оказалось, что он, командуя в Ельнинской операции 28-й армией Резервного фронта под руководством Г. К. Жукова, попал в сложную обстановку. В боях севернее города Рославля его штаб был отрезан от войск. Его громили наземным огнём вражеские пушки и миномёты, а сверху старательно бомбила авиация. Генерал Качалов погиб. Это удалось доказательно установить смоленским чекистам при вскрытии братской могилы в деревне Старинка Смоленской области и при дополнительном расследовании.

    Значит, в приказе Ставки № 270 глумились над генералом, уже сложившим голову за свободу и независимость Родины. Он реабилитирован в 1953 году, после смерти Сталина, и, согласно сообщению ГУК МО РФ, «считается погибшим в Великой Отечественной войне в районе д. Старинка Смоленской области» (приказ МО СССР № 0855 от 13 февраля 1954 года). Жену генерала Качалова Елену бдительные «законники» дважды упрятывали в тюремные камеры и лагерные зоны. Пострадала, как вы помните, и мать Елены. Реабилитировали их уже в 1954 году.

    Безусловно, изменить историю или переписать её заново невозможно. Однако очистить её от наносной грязи назрела необходимость. Подобные попытки очищения истории уже предпринимались. Так, на XX съезде КПСС разоблачили культ личности И. В. Сталина. Потом воскресили из небытия героев Брестской крепости, рассказали о подвиге героя-подводника Александра Маринеско. Настало время официально решить вопрос о несостоятельности и несоответствии действительности приказа Ставки Верховного Главнокомандования Красной Армии № 270 от 16 августа 1941 года в части необоснованных обвинений в трусости и измене Родине генералов Качалова В. Я., Понеделина П. Г. и Кириллова Н. К.

    ЛИНКОР «МАРАТ»: ЖИЗНЬ ПОСЛЕ «ГИБЕЛИ» (По материалам А. Мальцева)

    Судьбы кораблей, как и судьбы известных людей, со временем обрастают всевозможными легендами и слухами, зачастую имеющими мало общего с реальными фактами. Так случилось и с линкором «Марат», одним из знаменитых кораблей советского Военно-морского флота. Пресса много писала о нём и в предвоенные годы, и после Великой Отечественной. Однако ещё совсем недавно камнем преткновения в истории линейного корабля была роковая дата 23 сентября 1941 года.

    27 августа 1911 года корабль, заложенный на Балтийском заводе 15 июня 1909 года под названием «Петропавловск», был спущен на воду и покинул стенку завода в декабре 1914-го. В годы Первой мировой войны линкор находился в Гельсингфорсе. Экипаж корабля принял непосредственное участие в октябрьском перевороте 1917 года. А в феврале 1921 года линкор стал центром антибольшевистского мятежа в Кронштадте. Лидером мятежников был Петриченко, служивший писарем на «Петропавловске». Восстание подавили, и 31 марта того же года корабль получил новое революционное имя «Марат».

    Первые мирные годы после Гражданской войны линкор провёл в море на боевой службе. Но осенью 1928-го пришло время для его модернизации. Он простоял у стенки родного завода два с половиной года. В ходе работ уменьшили количество котлов энергетической установки, а на освободившемся пространстве разместили погреба зенитной артиллерии, штурманский и артиллерийский посты, пост энергетики и живучести, радиоцентр и пост гидроакустики. Также отремонтировали главные турбины, переклепали наружную обшивку, сменили листы водонепроницаемых отсеков. Новые надстройки и мачты изменили облик корабля. В апреле 1931 года обновлённый «Марат» снова вошёл в состав бригады линейных кораблей.

    В предвоенной биографии корабля произошло три основных события. 7 августа 1933 года во время выполнения учебных артиллерийских стрельб главным калибром матросы, находящиеся на фок-мачте, увидели пламя, выбивающееся из амбразуры второй башни. Немедленно последовавшая команда на затопление погребов башни предотвратила взрыв боезапаса, однако при этом погибло 68 человек. Причиной пожара стало преждевременное открытие орудийного замка после выстрела. Башня была введена в строй уже в октябре. 10 мая 1937 года линкор ушёл в Великобританию для участия в морском параде по случаю коронации Георга V. Возвращаясь, «Марат» побывал в портах Мемеля, Либавы и Таллина. Корабль принял участие и в боевых действиях в ходе советско-финляндской войны. В условиях сложной ледовой обстановки 19 декабря 1939 года «Марат» обстрелял из своего главного калибра финскую батарею Сааремпя на острове Биоркэ.

    К 1941 году линкор прошёл более 75 000 морских миль и благодаря постоянной модернизации вооружения и оборудования имел весьма высокие тактико-технические характеристики. Его экипаж насчитывал 1286 человек. Капитальный ремонт корабля намечался на лето 1941 года, однако началась война…

    Имя «Марат» неразрывно связано с обороной Ленинграда. Начало войны застало корабль на Большом Кронштадтском рейде. Уже в 14 часов 22 июня он впервые открыл огонь по противнику, обстреляв финский самолёт-разведчик. На следующий день зенитные расчёты корабля сбили два вражеских самолёта и «Марат» первым на Балтике открыл боевой счёт. Атаки авиации противника линкор отражал ежедневно в течение следующих двух месяцев, а 22 августа в связи с возникновением прямой угрозы Ленинграду «Марат» перевели на новую огневую позицию в ограждённой части Морского канала. 9 сентября загрохотали дальнобойные орудия главного калибра корабля, стрельба по наступающим немецким войскам велась почти беспрерывно.

    14 сентября линкор получил первые попадания вражеских снарядов. Уже спустя два дня в ходе артиллерийского обстрела были выведены из строя сразу три зенитных орудия на носовой площадке. Эта потеря имела для «Марата» серьёзные последствия, так как в тот же день, 16 сентября, корабль подвергся массированной атаке 27 пикирующих бомбардировщиков. Вражеские самолёты атаковали с носа и кормы. Успеха добилась группа «юнкерсов», зашедших с носового угла. Жизненно важные отсеки и помещения не пострадали. Были разрушены салон кают-компании и несколько офицерских кают. Взрыв бомб также вывел из строя кормовые зенитки, различные повреждения получила четвёртая башня главного калибра и некоторые орудия. Погибло 25 человек. Но среди экипажа появились и первые герои. При отражении налёта отличились командир зенитного дивизиона Сухарев, старшины батарей Беляков, Корбань, Котов. Метким огнём зенитчиков было сбито три «юнкерса».

    Сразу после налёта «Марат» снялся с якоря и перешёл на Малый Кронштадтский рейд, одновременно ведя интенсивный огонь по целям противника на южном берегу Финского залива. 18 сентября с помощью буксиров корабль был поставлен в гавани Усть-Рогатки для исправления повреждений и текущего ремонта. Восстановительные работы велись в условиях ежедневных налётов вражеской авиации, избравшей Кронштадт своей главной целью. Корабль-герой сумел отразить все атаки с воздуха, ни одна бомба так и не попала в линкор.

    Утро 23 сентября 1941 года выдалось на редкость ясным. Видимость была отличной, чем и воспользовались немецкие самолёты-разведчики. Им удалось сфотографировать Кронштадт и корабли, стоящие в гавани и на рейде. С аэродрома Тирково, расположенного южнее Луги, в воздух поднялись пикирующие бомбардировщики из 2-й штурмовой эскадры «Иммельман». Их главной целью были линкоры «Марат» и «Октябрьская революция», а также тяжёлые крейсеры «Киров» и «Максим Горький». Некоторые «юнкерсы» несли «противолинкорные» бомбы. В одиннадцатом часу бомбардировщики были замечены над Петергофом, и по боевой тревоге личный состав «Марата» приготовился к отражению воздушной атаки. Был произведён выстрел шрапнелью из главного калибра по ближайшим самолётам. Снаряд разорвался с недолётом, а пикировщики, разделившись на две группы, устремились на корабли.

    Несмотря на убийственный огонь, несколько бомбардировщиков сумели прорваться к линкорам, и среди них — «юнкерс» обер-лейтенанта Ганса-Ульриха Руделя. Позднее он вспоминал:

    «Угол пикирования составляет от 70 до 80 градусов. Я уже поймал „Марат“ на прицел. Мы мчимся вниз, прямо на него, и корабль медленно растёт, превращаясь в настоящего гиганта. Все его орудия нацелены на нас. Теперь ничто не имеет значения кроме нашей мишени, нашей цели…

    Чтобы не столкнуться с машиной командира, я увеличиваю угол пикирования, изо всех сил нажимая на ручку управления. Теперь мы пикируем под углом 90 градусов, это всё равно что сидеть на бочке с порохом… Мой „Ju-87“ пикирует удивительно устойчиво, не уходя в сторону ни на сантиметр. Я чувствую, что промахнуться невозможно. Прямо перед собой я вижу огромный „Марат“. По палубе бегут матросы, видимо, они несут боеприпасы. Я нажимаю кнопку сброса бомб на ручке управления и изо всех сил тяну её на себя. Сумею я отвернуть или нет? Перегрузка слишком большая… на какое-то мгновение я теряю сознание. Ещё не совсем придя в себя, я слышу голос своего бортрадиста-стрелка: „Господин обер-лейтенант, корабль взорвался!“ Над „Маратом“ поднимается огромное облако дыма высотой 350 метров. Вероятно, взорвались погреба…»

    Тысячекилограммовая бомба, сброшенная Руделем, попала в носовую часть линкора и вызвала детонацию боезапаса первой башни главного калибра. Силой страшного взрыва орудийную башню весом в несколько десятков тонн подбросило в воздух, словно спичечный коробок. Перевернувшись, она упала в образовавшийся пролом палубы. Огромная носовая надстройка корабля вместе с боевыми постами, приборами, зенитной артиллерией, боевой рубкой и находившимися там людьми с оглушительным грохотом приподнялась и завалилась на правый борт, рухнув в воду. А следом за ней — носовая дымовая труба. На командных пунктах и боевых постах смертью храбрых погибли командир корабля капитан 2-го ранга Иванов, старший помощник капитана 3-го ранга Чуфистов и ещё 324 человека. В командование линкором вступил капитан 3-го ранга Родичев.

    Как боевая единица линейный корабль «Марат» уже не существовал. Носовая оконечность вплоть до второй башни главного калибра грудой искорёженного металла лежала на дне. Большая часть конструкций была выдрана из корпуса в прямом смысле слова. Оставшаяся неповреждённой часть корабля пока что находилась на плаву с креном на правый борт. В результате взрыва котлы второго котельного отделения проломили водонепроницаемую переборку под второй башней, что привело к затоплению нескольких отсеков. В результате разрыва паровой магистрали давление пара упало до нуля, турбогенераторы встали, и «Марат» спустя всего несколько минут после взрыва был обесточен.

    Но, несмотря на тяжелейшие повреждения, команда линкора сразу же начала борьбу за спасение корабля, а точнее, того, что от него осталось. Затопив несколько помещений левого борта, удалось немного выровнять крен, полному спрямлению «Марата» мешала лежащая на грунте носовая часть. Попытка поднять пар в уцелевших котельных отделениях не увенчалась успехом: из-за поступления воды не удалось разжечь топки котлов. Действовало только аварийное освещение, использование водоотливных и противопожарных средств было невозможным.

    В тяжелейших условиях, при свете ручных фонарей экипаж корабля, борясь с затоплением, пытался конопатить швы и ставить подпоры. Но усилия моряков оказались тщетными: быстро распространяясь по корпусу, вода скрывала места пробоин и заливала отсек за отсеком на нижней палубе. «Марат» сел кормовой частью на грунт, благо глубина в этом месте не превышала 11 метров. После двухчасовой борьбы за живучесть корабля команде был отдан приказ покинуть «Марат»: на линкоре погасло аварийное освещение. Остались лишь расчёты зенитных орудий, установленных на четвёртой башне главного калибра, они отражали налёты вражеской авиации на Кронштадт.

    К вечеру 23 сентября на изувеченном корабле организовали подачу электроэнергии с берега, и часть экипажа, вернувшись, продолжила борьбу за живучесть. Но, несмотря на все усилия, утром 24 сентября «Марат» окончательно лёг на грунт.

    К концу сентября немецкие войска подошли вплотную к Ленинграду. Город-крепость оказался в блокадном кольце. В этих условиях было решено использовать «Марат» в качестве мощной плавучей батареи, тем более что третья и четвёртая башни главного калибра линкора не пострадали. Началась откачка воды из отсеков и помещений корабля с помощью водоотливных средств нескольких спасательных судов. Приобретя положительную плавучесть, «Марат» всплыл с дифферентом на нос и креном на правый борт. Последнее объяснялось тем, что лежащая на грунте носовая часть играла роль мёртвого якоря, жёстко связанного с корпусом линкора. Месяц спустя кормовая часть «Марата» была частично осушена и отремонтирована, ввели в строй оставшиеся башни главного калибра.

    Уже 31 октября орудия открыли огонь по немецким позициям на южном побережье Финского залива. До конца года артиллерия линкора уничтожила 18 и подавила 87 вражеских батарей, сбила 6 немецких «стервятников». Из-за острого дефицита топлива работы по осушению и восстановлению второй башни главного калибра были перенесены на лето 1942 года.

    Несмотря на свою неподвижность, линкор активно участвовал в обороне города. Прикрывая огнём орудий караваны судов из Кронштадта в Ленинград и обратно, вёл контрбатарейную борьбу. Немцы тоже не дремали и неоднократно обстреливали «Марат». 12 декабря 1941 года из 23 выпущенных по кораблю крупнокалиберных снарядов три достигли цели, причём два из них пробили верхнюю палубу и взорвались во внутренних помещениях. Стало ясно, что толщина горизонтального бронирования недостаточна, поэтому были форсированы работы по укладке на верхней палубе линкора гранитных плит с кронштадтской набережной. Эти работы ещё не успели закончить, когда 28 декабря в «Марат» попало два снаряда. Один из них едва не привёл к новой катастрофе: пройдя навылет через артиллерийские погреба третьей башни главного калибра, снаряд по счастливой случайности не разорвался. И всё же усиленная «гранитная» палуба успешно выполнила своё предназначение: несмотря на то что до конца 1943 года линкор «принял» ещё несколько крупнокалиберных снарядов, серьёзных повреждений он больше не получил.

    Послевоенная судьба корабля была незавидна. Восстанавливать его не стали. Переименованный ещё в мае 1943-го снова в «Петропавловск», линкор 28 ноября 1950 года был переоборудован в несамоходное учебное артиллерийское судно, получившее название «Волхов». А в 1953 году корабль-герой разобрали на металлолом.

    КОНЕЦ «СВАНЕТИИ» (По материалам С. Соловьёва и Л. Вяткина)

    «Сванетия» была построена в Дании в 1937 году по заказу СССР и предназначалась для Ближневосточной товаропассажирской линии Черноморского пароходства. Она имела водоизмещение в 5050 тонн, длину 102,5 метра, ширину 14,5 метра, осадку 5,5 метра. На теплоходе были установлены два мощных дизеля по 2100 л.с., работавшие каждый на свой вал и винт, что давало возможность развивать скорость 16 узлов. Экипаж, слаженный и дружный, состоял из 80 человек. Командовал теплоходом опытный капитан дальнего плавания Александр Беляев, немногословный суровый человек, требовательный и справедливый.

    Начало войны застало теплоход «Сванетия» в проливе Босфор, и турецкие власти сразу поспешили задержать его, дабы дать почувствовать, что их «нейтралитет» во Второй мировой войне весьма относительный. Это было вопиющим нарушением международной конвенции Монтрё 1936 года, и работники советского посольства в Стамбуле через дипломатические каналы под ухмылки нацистских и турецких спецслужб принялись за вызволение «Сванетии» и всей команды из «турецкого плена».

    Вынужденная стоянка в Стамбуле не нарушила общего распорядка судовой жизни, о чём ежедневно и неукоснительно заботился и капитан Беляев, и его старпом. Только однажды ритм жизни был нарушен, когда на теплоход портовой жандармерией были доставлены моряки с буксира «Аккерман» вместе с пассажирами-военнослужащими Тендровского боевого участка. Их буксир застиг жестокий шторм и его на вторые сутки прибило к берегам Турции. Среди потерпевших оказалось много знакомых по Одессе и Севастополю и их быстро распределили по удобным каютам «Сванетии».

    После нескольких дней отдыха капитан Беляев собрал всех в салоне первого класса и объявил, что турки всё время пропускают через Босфор немецкие и итальянские корабли, чем нарушают нейтралитет и о чём информирована Москва. Для несения дежурства на верхней палубе и в отдельных помещениях теплохода капитан ввёл боевое дежурство, в которое включил и экипаж «Аккермана»,

    10 ноября всех людей с «Аккермана» и часть экипажа «Сванетии» удалось переправить на родину законным порядком. На теплоходе осталось только 25 человек команды. Но турецкие власти продолжали удерживать «Сванетию», несмотря на протесты капитана и советского посла в Турции, ещё три месяца. Но и у Анатолийского побережья война всё время давала о себе знать. 28 ноября под охраной лидера «Ташкент» и двух эскадренных миноносцев «Способный» и «Сообразительный», в условиях плохой видимости и штормящей погоды к Босфору благополучно был проведён большой танкер «Варлаам Аванесов» и который проморгали торпедоносцы и бомбардировщики люфтваффе. Лидер и эсминцы вернулись в Севастополь, но радость успеха была недолгой. 19 декабря в нейтральных водах Эгейского моря танкер был атакован итальянской подводной лодкой и потоплен. Почти всем членам экипажа удалось спастись и достичь на шлюпках и плотах турецкого берега у мыса Баба-Кале, где они были интернированы и вскоре переданы на «Сванетию», как и незадолго до этого люди с «Аккермана».

    Капитан Беляев всех спасшихся с танкера поставил на довольствие и каждому было доверено рабочее место на теплоходе. Действительно, в середине февраля турецкие власти официально оповестили капитала Беляева, что причин для удержания теплохода в турецких территориальных водах более не существует и «Сванетии» разрешено покинуть гавань Стамбула. Беляев и штурман Г. Кухаренко так рассчитали время перехода морем, что большую часть пути теплоход прошёл по Чёрному морю под покровом темноты и в день Красной Армии 23 февраля 1943 года встал у причала порта Поти. «Турецкое пленение» кончилось.

    Очень скоро капитан Беляев убедился, что конвойная служба на Черноморском флоте плохо организована, отчего гибло большое количество транспортов. Кроме гибели парохода «Ленин» с огромным количеством людей, теплохода «Армения», «Аджария», госпитальных судов «Абхазия», «Чехов», транспортов «Коммунист» и «Чапаев», ушли на дно и многие другие суда.

    Капитану Беляеву было присвоено военное звание капитан-лейтенант, часть экипажа (мужчины) были мобилизованы, теплоход окрашен в защитный цвет и на флагштоке взвился военно-морской флаг. Кроме того, на палубе теплохода было установлено пять 45-мм полуавтоматических пушек и два крупнокалиберных пулемёта ДШК. После гибели «Армении» с основным составом флотских квалифицированных медработников (7 ноября 1941 года), «Сванетия» была укомплектована почти сплошь студентами старших курсов медицинских институтов, которые в условиях войны быстро обрели хорошую медицинскую сноровку и практику и неплохо справлялись со своими обязанностями. Для «Сванетии» наступил новый период, полный тревоги и опасностей. Теплоход стал военным транспортом Черноморского флота.

    29 марта 1942 года «Сванетия» в охранении лидера «Ташкент», а также эсминцев «Незаможник» и «Шаумян» доставили из Новороссийска в Севастополь 570 человек (две маршевые роты), 36 тонн боезапаса, 740 автоматов ППШ, 86 тонн боезапаса для авиации флота, 160 тонн взрывчатки для Приморской армии, 7 тонн детонаторов, 346 тонн продовольствия и 50 тонн фуража.

    Только после того, как Черноморский флот понёс большие потери от налётов авиации Геринга, командующий ЧФ контр-адмирал Ф. С. Октябрьский издал запоздалый приказ: «Корабли конвоя при движении с караваном уходят от транспортов на дистанцию до 10 кабельтовых. Предупреждаем всех командиров кораблей, что подобные действия граничат с преступлением…»

    В апреле 1942 года «Сванетия», взяв на борт 191 т боезапаса, 682 т продовольствия для осаждённого Севастополя и более 150 человек бойцов и командиров, благополучно прибыла в осаждённый Севастополь. Город обстреливался и систематически подвергался налётам бомбардировочной авиации. Поэтому разгрузка и погрузка шли усиленными темпами в течение всего дня. Капитану Беляеву доложили, что на борт уже принято 240 человек тяжелораненых, 354 кавалериста 154-го кавполка, отправляемых в тыл для переформирования и отдыха, 50 человек эвакуированных, 10 рабочих морзавода, 65 человек военнослужащих различных рангов, в том числе были и морские лётчики, следовавшие за получением новых самолётов. Всего с экипажем — более 900 человек.

    Затем последовал срочный приказ из штаба Севастопольского оборонительного района к 21.00 закончить все погрузочные работы и быть готовым к выходу в Новороссийск.

    Свидетельствует штурман «Сванетии» Г. Я. Кухаренко: «Когда мы прибыли на корабль, народу было так много повсюду, что вахтенной службе пришлось расчищать проход, чтобы дать возможность нам добраться до штурманской рубки: все помещения, коридоры, трапы, частично даже верхние палубы были заняты тяжелоранеными бойцами и эвакуированными. Сколько их было на борту — тысяча, а может, полторы тысячи или того больше — никто не знал…»

    Капитан Беляев сразу побледнел и осунулся, когда узнал перед самым отплытием, что перегруженную сверх всякой меры «Сванетию» будет сопровождать лишь один эсминец «Бдительный».

    Первым, согласно строгому флотскому правилу, из широкой Южной бухты Севастополя вышел эсминец «Бдительный», а за ним отправилась в свой последний рейс «Сванетия».

    В 7 часов 24 минуты вахтенные доложили, что на северо-западе наблюдают самолёт-разведчик противника. В 14.00 на высоте 3000 метров показался первый бомбардировщик, а вскоре — восемь «Хейнкелей-111» и четыре «Юнкерса-88». Они зашли со стороны солнца и энергично атаковали теплоход. Капитан всё время менял курс, описывал циркуляцию или стопорил машины, и бомбы, обдавая теплоход дождём брызг, рвались за кормой или у бортов. В первый заход насчитали 48 разрывов и только одна «зажигалка», угодив прямо в трубу, разворотила её и, рикошетом чиркнув по шлюпочной палубе, улетела за борт.

    Зенитчики «Бдительного» и «Сванетии» стреляли неплохо, заставляя бомбардировщики и торпедоносцы сворачивать с боевого курса. Один «юнкерс» загорелся и упал в море, а другой, видимо подбитый, стал терять высоту и скрылся.

    Сделав ещё несколько заходов, бомбардировщики ушли и, как полагал капитан Беляев, ненадолго, дабы вернуться с новым грузом бомб, до наступления темноты. Из-за слабого охранения теплоход получил множество повреждений разного характера.

    В 15 часов 55 минут с западного сектора на горизонте показались самолёты. С каждой минутой характерный гул моторов усиливался и скоро поступил доклад: сзади по правому борту девятка торпедоносцев «Хейнкелей-111»!

    Самолёты шли на предельно малой высоте. Разделившись на три группы, они развернулись и легли на боевой курс. Первые восемь торпед были сброшены с высоты 30–40 метров на расстоянии 6–7 кабельтовых и стоявшие на мостике люди видели, как одна из торпед вошла в воду под тупым углом и от удара о воду взорвалась.

    — Рулевой, правый коордонат! — выкрикнул Беляев, и опытнейший старший рулевой Куренков бешено стал вращать штурвал. Всё, что не было закреплено, по инерции полетело за борт. Те, кто был на палубе, хватались за поручни. Лёжа в крене, «Сванетия» выписала немыслимую кривую, и торпеда прошла мимо в каких-то 4–5 метрах. Куренков успел уклониться ещё от четырёх торпед, но последние две угодили в носовую часть судна. Последовало два последовательных мощнейших взрыва. Капитал Беляев успел взглянуть на часы — было 16.10. Нос «Сванетии» подпрыгнул и почти сразу образовался дифферент на нос и крен на левый борт.

    И тут началось самое страшное: паника обезумевших от страха людей! Краснофлотцы боцманской команды Данченко и Воронов сумели спустить на воду лишь две шлюпки. Неожиданно появившиеся на кренящейся палубе кавалеристы, не имевшие понятия о механике спуска шлюпок на воду, выхватили шашки и в мгновение ока перерубили первые попавшиеся на глаза блоки (лопаря), удерживающие шлюпки, и они, сорвавшись вместе с людьми, полетели за борт, переворачиваясь или разбиваясь о воду. Люди страшно кричали.

    Крен судна быстро увеличивался. Зенитки продолжали вести огонь, и один из атакующих торпедоносцев, зацепив крылом воду, взорвался. Капитан Беляев дал команду в машинное отделение: «Задний ход!» Почти сразу его швырнуло новым взрывом на шлюпочную палубу и он потерял сознание. «Сванетия» медленно погружалась под грохот зениток и крики людей.

    Свидетельствует штурман Г. Я. Кухаренко:

    «Через десять минут после попадания торпед вода на судне поднялась почти до штурманской рубки. Из-за большого крена стало невозможным спустить на воду шлюпки по правому борту. Люди метались, хватаясь за что попало, отчаянно крича и взывая о помощи. Особенный ужас был написан на лицах тех, кто не умел плавать…

    С помощью старшего рулевого Куренкова мы чудом отыскали среди этого орущего хаоса капитана Беляева и кавторанга Андреуса, командира санитарных транспортов, и оттащили их на спасательный плот… Вместе с командиром БЧ-4 Чайкиным мы бросились в воду и попытались отплыть подальше в сторону. Слышно было, как стучали крупнокалиберные пулемёты — это не прекращали вести огонь наши матросы. Вдруг они разом смолкли. Мы обернулись. Корма „Сванетии“ поднялась высоко над водой. С неё беспорядочно сыпались люди… Так, под крики людей и рёв гудка „Сванетия“ быстро стала уходить под воду, накрыв своим корпусом сразу три шлюпки. Образовалась большая воронка и многих людей засосало под воду… Всего сумели подобрать лишь 61 человека, в том числе и меня…»

    Согласно архивным документам, «Сванетия» держалась на плаву лишь 18 минут. Известны координаты её гибели: 43 градуса 00 минут северной широты, 36 градусов 55 минут восточной долготы. Глубина 150 метров…

    Командир эскадренного миноносца «Бдительный», начав бой с атакующими «Сванетию» и его самого самолётами противника, постепенно удалился за горизонт. Вернулся он к месту гибели теплохода лишь через два часа. С поверхности моря был подобран только 61 человек, из которых 18 скончались от переохлаждения.

    ЗАСЕКРЕЧЕННАЯ КАТАСТРОФА ТРАНСПОРТА «АРМЕНИЯ»

    7 ноября 1941 года, в день традиционного парада на Красной площади, у южного берега Крыма разыгралась новая страшная трагедия. О катастрофе «Армении» было строжайше запрещено что-либо сообщать. Нынешнему поколению трудно постигнуть смысл сокрытия правды войны от народа, что, несомненно, было на руку врагу, но таковы были «законы» тех лет.

    У книги «Хроника Великой Отечественной войны Советского Союза на Чёрном море», изданной историческим отделом Наркомата ВМФ СССР ещё в 1946 году, гриф «совершенно секретно» был снят лишь в 1989 году. В ней скупо, всего в несколько строк, сообщалось время гибели и координаты боевых кораблей и судов, оказавшихся на дне моря, в том числе и теплохода «Армения». Мы предлагаем вниманию читателей расследование катастрофы на море, проведённое капитаном 2-го ранга Сергеем Алексеевичем Соловьёвым, учёным секретарём Военно-научного общества Севастополя, который одним из первых подробно изучил документы и показания очевидцев того страшного события.

    «Армения» была спроектирована морскими инженерами Ленинградского Центрального бюро морского судостроения под руководством главного конструктора Я. Копержинского, спущена на воду в ноябре 1928 года и вошла в шестёрку лучших пассажирских судов Чёрного моря, состоящей из «Абхазии», «Аджарии», «Украины», «Армении», «Крыма» и «Грузии».

    Что касается «Армении», то она имела дальность плавания 4600 миль, могла перевозить в классных каютах 518 пассажиров, 125 «сидячих» и 317 палубных пассажиров, а также до 1000 тонн груза, развивая при этом максимальную скорость — 14,5 узла (около 27 километров в час). Все эти суда стали обслуживать «экспрессную линию» Одесса — Батуми — Одесса, исправно перевозя тысячи пассажиров вплоть до 1941 года.

    С началом войны «Армению» срочно переоборудовали в санитарно-транспортное судно: рестораны 1-го и 2-го класса были превращены в операционные и перевязочные, курительный салон — в аптеку, в каютах установлены дополнительные подвесные койки. Капитаном «Армении» был назначен 39-летний Владимир Яковлевич Плаушевский, старпомом Николай Фадеевич Знаюненко. Экипаж судна состоял из 96 человек, плюс 9 врачей, 29 медсестёр и 75 санитаров. Главврач железнодорожной больницы Одессы, которого многие в городе хорошо знали, Пётр Андреевич Дмитриевский был назначен руководителем медперсонала в звании военврача 2-го ранга. На бортах и на палубе ярко-красной краской были нанесены огромные кресты, хорошо видимые с воздуха. На грот-мачте был поднят большой белый флаг также с изображением международного Красного Креста.

    Но это не спасало госпитальные судна. С первых дней войны авиация Геринга совершала налёты на них. В июле 1941 года были повреждены санитарные транспорты «Котовский» и «Антон Чехов», а атакованный пикирующими бомбардировщиками «Аджария», весь объятый пламенем, на виду у всей Одессы выбросился на мель близ Дофиновки. В августе такая же участь постигла и судно «Кубань».

    Теснимая противником Красная армия в тяжёлых боях несла большие потери. Раненых было очень много. Днём и ночью в любую непогоду на борту «Армении» до изнеможения трудился медперсонал. Корабль совершил пятнадцать невероятно тяжёлых и опасных рейсов с ранеными защитниками Одессы и перевёз около 16 тысяч человек, не считая женщин, детей и стариков, которых члены экипажа размещали в своих каютах.

    В обстоятельствах гибели «Армении» много загадочного. В упоминаемой уже «Хронике Великой Отечественной…» говорится, что свои рейсы из Одессы «Армения», а также «Кубань» и учебное судно «Днепр» совершала в сопровождении эсминца «Беспощадный», что, несомненно, уберегало эти суда от дерзких атак немецкой авиации.

    Наступление 2-й армии Манштейна на Крым было стремительным, к чему командование ЧФ и в том числе и вице-адмирал Ф. С. Октябрьский были не готовы. Все учения флота перед войной сводились к «уничтожению» крупных морских десантов и боевым походам кораблей Черноморского флота. Никому и в голову не приходило, что оборонять Севастополь придётся со стороны суши.

    В октябре и ноябре 1941 года всюду царила неразбериха. Из Севастополя спешно эвакуировали всё, что надо и не надо. Госпитали, оборудованные в штольнях и самом городе, были забиты ранеными, но кто-то дал приказ срочно эвакуировать весь медперсонал. И сейчас, уже в наше время, подъезжая к Севастополю, из окна вагона или автобуса в районе Инкермана можно видеть огромные глыбы и нагромождения камней взорванных расположенных в штольнях госпиталей. По приказу Сталина оттуда были эвакуированы на корабли только легкораненые. Как свидетельствует медсестра этого госпиталя Е. Николаева, «дабы раненые не достались врагу», штольню взорвали вместе с «нетранспортабельными». Взрывными работами руководил представитель СМЕРШа. Два врача отказались покинуть раненых и погибли вместе со всеми.

    Сам вице-адмирал Ф. С. Октябрьский держал постоянно при себе быстроходный эсминец «Бойкий» и почти всегда «отбояривался» от задач по формированию конвоев и от охраны пассажирских и госпитальных судов при переходе морем, считая, что этим должны заниматься руководители гражданского флота. Самоустранение Октябрьского от столь важной и ответственной задачи и было одной из причин, что на дно Чёрного моря отправлено столь большое количество лучших пассажирских судов с людьми.

    Согласно найденным документам и показаниям очевидцев, удалось восстановить многие события, предшествующие выходу «Армении» в море из Севастопольской бухты 6 ноября 1941 года.

    Теплоход стоял на внутреннем рейде и спешно принимал на борт многочисленных раненых и эвакуированных граждан. Обстановка была крайне нервозной. В любую минуту мог начаться налёт вражеской авиации. Основная масса боевых кораблей флота по приказу Октябрьского вышла в море, включая и крейсер «Молотов», на котором была единственная на флоте корабельная радиолокационная станция «Редут-К».

    Кроме «Армении», в Карантинной бухте грузился ещё один бывший «рысак», теплоход «Белосток», а у причала Морзавода грузили оборудование и людей на транспорт «Крым». Погрузка шла непрерывно. Капитан Плаушевский получил приказ выйти из Севастополя 6 ноября в 19 часов и следовать в Туапсе. Для сопровождения был выделен только небольшой морской охотник с бортовым номером 041 под командованием старшего лейтенанта П. А. Кулашова.

    «Начальник отделения Главной базы 5 ноября получил приказание… госпитали и лазареты свернуть. На „Армению“ было погружено около 300 раненых, медицинский и хозяйственный персонал Севастопольского военно-морского госпиталя (крупнейшего на флоте), во главе с главврачом его, военврачом 1-го ранга С. М. Каганом. Здесь же оказались начальники отделений (с медперсоналом), рентген-техники… Здесь же разместились 2-й военно-морской и Николаевский базовый госпитали, санитарный склад № 280, санитарно-эпидемиологическая лаборатория, 5-й медико-санитарный отряд, госпиталь от Ялтинского санатория. Были приняты на теплоход часть медперсонала Приморской и 51-й армий, а также эвакуированные жители Севастополя…»

    Капитан Плаушевский знал, что при отсутствии охранения только тёмная ночь может обеспечить скрытность плавания и не даст возможность авиации противника атаковать «Армению». Каковы же были его удивление и досада, когда ему передали приказ Военного совета флота выйти из Севастополя не в вечерних сумерках, а на два часа раньше, то есть в 17 часов, в светлое время суток. Такой приказ сулил гибель, и некоторые историки склонны были считать, что он исходил из недр абвера адмирала Канариса, от его спецслужб, занимавшихся «дезой».

    «Армения», выйдя из Севастополя в 17 часов, ошвартовалась в Ялте только через 9 часов, то есть около 2 часов ночи. Оказывается, в пути последовал новый приказ: сделать заход в Балаклаву и там забрать работников НКВД, раненых и медперсонал, ибо немцы продолжают наступать.

    Капитану Плаушевскому доложили, что в Ялте ожидает погрузки «партактив», работники НКВД и ещё одиннадцать госпиталей с ранеными.

    Из записок адмирала Ф. С. Октябрьского: «Когда мне стало известно, что транспорт „Армения“ собирается выходить из Ялты днём, я сам лично передал приказание командиру ни в коем случае из Ялты не выходить до 19.00, то есть до темноты. Мы не имели средств хорошо обеспечить прикрытие транспорта с воздуха и моря. Связь работала надёжно, командир приказание получил и, несмотря на это, вышел из Ялты. В 11.00 он был атакован самолётами-торпедоносцами и потоплен. После попадания торпеды „Армения“ находилась на плаву четыре минуты».

    Отсутствие документов, уничтоженных в 1949 году и позднее, бросает тень на адмирала Ф. С. Октябрьского, потому что любой историк может заподозрить, что адмирал ищет себе оправдание задним числом, спустя годы после ужасной трагедии. Однако следует признать, что он, как командующий флотом, знал оперативную обстановку на театре, знал, где находится «Армения», знал и время, когда она отвалила от причала, запружённого людьми, знал он и то, что при господстве немецкой авиации в воздухе «Армения», лишённая охранения, представляет собой идеальную мишень для торпедоносцев и пикирующих бомбардировщиков. Поэтому весьма вероятно, что приказ и даже очень строгий «ждать ночи» он действительно передал капитану Плаушевскому, но на «Армении» произошло какое-то зловещее событие, заставившее капитана нарушить приказ Октябрьского. В этом кроется ещё одна тайна гибели теплохода.

    Исследуем события и вернёмся назад. Достоверно известно, что первоначальный приказ капитану Плаушевскому был чётко сформулирован: забрать раненых и медперсонал и из Севастополя следовать в Туапсе в ночное время суток. Затем последовал срочный приказ: следовать в Ялту для спасения партактива и раненых. Время выхода теплохода из Севастополя было изменено на два часа. Третий приказ, переданный капитану Плаушевскому, заставил его, не заходя в Балаклавскую бухту, также забрать представителей местной власти и раненых. Четвёртый приказ, переданный капитану «Армении» рано утром Ф. С. Октябрьским 7 ноября, предписывал покинуть Ялту не ранее 19 часов, оказался странным образом нарушен, и капитан отправился в плавание без охранения навстречу своей гибели.

    Несомненно, что капитан Плаушевский не подчинился приказу командующего флотом только потому, что вынужден был подчиниться другой власти, оказавшейся на борту, каковой были принятые на борт «Армении» сотрудники НКВД и СМЕРШа. Оставшиеся на причале люди видели, как капитан, прежде чем дать команду отдать швартовы, был разъярён, как загнанный зверь, и громоподобно ругался на чём свет стоит. И это был капитан Плаушевский, которого все сослуживцы характеризовали как исключительно хладнокровного и выдержанного человека. Несомненно, ему угрожали те, кто торопился покинуть Ялту, а за отказ подчиниться угрожали расправой.

    Вышедшая рано утром из Ялты «Армения» в сопровождении морского охотника не прошла и тридцати миль, как была атаковала двумя торпедоносцами.

    Обратимся к следующему свидетельству катерника с морского охотника МО-04 М. М. Яковлева: «7 ноября, около 10 часов утра, в районе мыса Сарыч над нами пролетел немецкий разведчик, а через непродолжительное время над водой, на бреющем полёте, едва не касаясь гребней волн (погода была штормовой и нас болтало основательно), в наш район вышли два вражеских торпедоносца. Один из них начал делать разворот для торпедной атаки, а второй пошёл в сторону Ялты. Открыть огонь мы не могли, так как крен катера достигал 45 градусов. Торпедоносец сбросил две торпеды, но промазал и они взорвались в прибрежных камнях мыса Айя. Нас поразила сила взрыва — не видели мы до этого более мощного, и почти все разом сказали, что если второй торпедоносец достанет „Армению“, то ей несдобровать».

    После торпедирования «Армения» была на плаву четыре минуты. Спаслось лишь несколько человек, в том числе старшина Бочаров и военнослужащий И. А. Бурмистров. Видел гибель теплохода и командир морского охотника старший лейтенант П. А. Кулашов, которого по возвращении в Севастополь целый месяц допрашивали в НКВД, после чего выпустили.

    Через немецких ветеранов пытались найти экипаж торпедоносца, атаковавшего «Армению», дабы уточнить детали и координаты гибели теплохода, так как немецкие архивы славятся большой сохранностью документов. Ответ пришёл неожиданный: «архив люфтваффе вывезен в СССР».

    ДРАМА ПАРОХОДА «ЛЕНИН»

    Немногие знают, что 27 июля 1941 года на погибшем у мыса Сарыч в Чёрном море крупнейшем пассажирском пароходе «Ленин» количество человеческих жертв превышает число погибших на «Титанике» и «Лузитании» вместе взятых! Почти сразу все сведения об обстоятельствах гибели парохода, количестве жертв были строго засекречены. Ничего не сообщалось в сводках Совинформбюро о потоплении и других черноморских пассажирских пароходов и госпитальных судов: «Абхазии», «Армении», быстроходного теплохода «Аджария», теплоходов «Чехов» и «Белосток».

    Только сравнительно недавно данные о страшной катастрофе у мыса Сарыч были рассекречены и учёный секретарь Военно-научного общества Севастополя капитан второго ранга Сергей Алексеевич Соловьёв получил к ним доступ. Он тщательно изучил материалы следственного дела, снял копии с карт и фотографий и показаний очевидцев и перед ним возникла из небытия суровая правда — подробности гибели многих тысяч людей.

    Обстоятельства гибели парохода «Ленин» и сейчас весьма загадочны и ещё предстоит выяснить — подорвался ли он на собственной мине или был торпедирован подводной лодкой, рассказывает Соловьёв.

    Пароход «Ленин» лежит на глубине 78 метров мористее бывшей правительственной дачи «Заря», примерно в 2,5 мили от берега. Хотя граница для погружения с аквалангом расположена на глубине 60 метров, Украина, похоже, намерена исследовать затонувший пароход, как, впрочем, и часть других судов, которых на Чёрном море насчитывается более сотни.

    Пароход, о котором пойдёт речь, был построен перед Первой мировой войной на судоверфи в Данциге и получил название «Симбирск». Это был элегантный двухтрубный красавец, вполне комфортабельный и быстроходный, имевший скорость 17 узлов при длине 94 метра, ширине 12 метров и осадке 5,7 метра.

    В годы советской власти пароход переименовали в «Ленин». В 1941 году пароход модернизировали, заново покрасили и его капитаном стал Иван Семёнович Борисенко. За рейсы с гуманитарной помощью в республиканскую Испанию в 1937 году его наградили орденом Ленина.

    С началом войны в свой первый военный рейс из Одессы в Мариуполь с эвакуированными и грузом сахара пароход совершил в июле 1941 года. Обстановка на фронте резко ухудшалась. На обратном рейсе при подходе к Одессе вражеские пикирующие бомбардировщики атаковали пароход, но были отогнаны огнём крейсера «Коминтерн».

    Немецкая авиация совершала по нескольку налётов на город, появились первые жертвы бомбардировок среди мирных жителей. Капитан Борисенко получил приказ от руководства Черноморского морского пароходства срочно принять груз и пассажиров и следовать вновь в Мариуполь. На берегу погрузкой руководил представитель военно-морской комендатуры порта старший лейтенант Романов. Впоследствии на суде он показал, что пропуском на пароход служил посадочный талон, но по одному талону садилось два-три взрослых пассажира. Дети в счёт не шли. Много людей приходило с записками от городских и областных руководителей, военной комендатуры города Одессы. Члены экипажа размещали родных и друзей в своих каютах. Впоследствии многие из них составили печальный список «пропавших без вести».

    Капитан Борисенко никакого учёта принятых пассажиров не вёл, в результате вместо 482 пассажиров и 400 тонн груза, согласно официальному регламенту, пароход «Ленин» только одних пассажиров принял на борт около 4000 человек! Людей было столько, что ими были забиты все салоны, столовые, коридоры, трюмы и палубы, а тут пришёл ещё приказ принять команду в 1200 человек необмундированных призывников. А люди всё продолжали прибывать.

    С началом войны на Чёрном море во многих районах были выставлены оборонительные минные заграждения и был введён особый режим плавания, предусматривающий обязательную лоцманскую проводку. Плавание осуществлялось по специальным фарватерам, которые знал ограниченный круг лиц. Маяки были переведены на «манипулируемый режим» по особому расписанию, как и все береговые навигационные огни, дабы затруднить плавание кораблям противника. Однако единой и чёткой службы обеспечения коммуникаций, которой бы подчинялись и капитаны, и лоцманы, увы, на Чёрном море, по крайней мере в первые месяцы войны, не было.

    Пароход «Ленин» отправился в свой последний рейс 24 июля 1941 года. В 22 часа 00 минут он медленно отвалил от причала и вышел в море, возглавив конвой. Конвой состоял из теплохода «Ворошилов», судна «Березина» и двух шаланд, которые плелись в хвосте, всё время грозя потерять из виду основной конвой.

    Наш военно-морской флот на Чёрном море традиционно имел подавляющее преимущество над кораблями противника даже в количественном отношении, поэтому непонятно, почему Военный совет флота не заботился о проводке судов через «секретные фарватеры», и транспорты стали подрываться на собственных минах!

    Наконец-то «Ленин» и «Ворошилов» могли увеличить скорость и быстро скрылись за горизонтом. Однако на траверсе мыса Лукулл капитан «Ворошилова» доложил, что на теплоходе вышла из строя машина и он не может двигаться самостоятельно. Капитан Борисенко знал, что это результат поспешного и некачественного ремонта, и принял решение отбуксировать «Ворошилов» в Севастополь. Знал он и то, что «Ворошилов» так же перегружен людьми, как и его судно. До Севастополя было рукой подать, но из-за шаланд время было упущено. В условиях войны это была непростительная ошибка, как и ошибочно было составлять конвой из столь разных судов, да ещё с плохо отремонтированными машинами.

    Чудом избежав налётов авиации противника, «Ленин» отбуксировал теплоход в Севастопольскую бухту (Казачью), а сам в сопровождении сторожевого катера пошёл на Ялту. Но до Ялты он так и не дошёл…

    Капитан 2-го ранга А. Е. Абаев свидетельствует: «Лоцманом на пароход „Ленин“ для дальнейшей проводки был назначен молодой лейтенант И. И. Свистун, недавний выпускник Ленинградского мореходного училища… Свистун не был готов к лоцманским проводкам в мирное время, а в военное тем более».

    Идут третьи сутки, как пароход «Ленин» отошёл от Одесского причала. Заполненный до отказа измученными и уставшими людьми, пароход ждёт «добро» на выход в море. К Севастополю подошёл теплоход «Грузия», вышедший из Одессы на два дня позже. Все понимали, что пароход давно был бы в Ялте, но с полдороги его почему-то вернули в Севастополь и он опять встал на якорь в бухте Казачьей.

    Наконец вечером 27 июля в 19 часов 15 минут получили радиограмму: «Транспортам сняться и следовать в Ялту». «Ленин» и «Ворошилов» в сопровождении сторожевого катера СКА-026 вышли в море, но конвой был жёстко ограничен в скорости передвижения: «Ворошилов» не мог дать больше 5 узлов. Уже на следствии второй помощник капитана Г. А. Бендерский скажет: «Караван был составлен абсолютно неправильно. Такой подбор судов я считаю преступным!»

    Наконец, нельзя не сказать об ещё одной непростительной оплошности капитана Борисенко. Как потом было выяснено, в Одессе для отражения налётов противника на носу и корме было установлено два зенитных орудия. Это, как говорят моряки, «дополнительный металл» — следовательно, необходимо было «устранить девиацию», дабы сделать более точными показания компаса. Кроме того, в трюмы также был загружен металл в качестве необходимого груза (450 т), подлежащего перевозке в Мариуполь. И, наконец, последнее, также немаловажное: на пароходе «Ленин» почему-то отсутствовал эхолот для замера глубины, а лаг для определения скорости судна был не выверен.

    Итак, целый ряд упущений, ошибок плюс и преступная халатность перед тем, как на перегруженном людьми судне выйти в ночной рейс, по узкому фарватеру, в окружении минных полей. При этом для охраны «Ленина», «Ворошилова» и «Грузии», где в общей сложности находилось около 10 000 человек, был выделен лишь один сторожевой катер СКА-026.

    Южная ночь наступает быстро. Кромешная тьма окутала «Ленина», «Грузию», «Ворошилова» и сторожевой катер, следовавших в кильватер друг другу. Слева берег только угадывается, не видно ни одного огонька (светомаскировка). Капитан Борисенко, молодой лоцман Свистун и вахтенный рулевой Киселёв всматриваются в темноту.

    В 23 часа 33 минуты сильный взрыв заставил содрогнуться весь пароход «Ленин». Рвануло между трюмами № 1 и № 2. Пароход начал оседать носом и крениться на правый борт. Забегали люди, раздались крики: «Тонем!» Капитан Борисенко дал команду: «Лево руля!» и затем: «Полный вперёд!» — в надежде поближе подойти к крымскому берегу.

    Очевидец Колодяжная: «В момент взрыва я спала в каюте… Проснувшись, я спустилась на вторую палубу, судно стремительно валилось на правый борт. Навстречу мне с главной палубы бежали пассажиры с криками. В этот момент крен судна был примерно 15–20 гр… В коридоре было много воды. Крен судна увеличивался… Меня что-то потянуло. Я очутилась в море и увидела, что на меня валится труба. Я отплыла в сторону и всё время наблюдала, как тонул пароход. Я видела, как корма парохода поднялась, винты продолжали работать. Потом он стал вертикально и быстро пошёл под воду. Наступила удивительная тишина и затем раздались крики ужаса людей, оказавшихся в воде. Я стала плыть к берегу».

    Пароход «Ленин» погрузился в море за 7–10 минут. Шедшая в кильватере «Грузия» приблизилась к месту гибели. Капитан дал команду по трансляции: «Спустить шлюпки на воду!» Не разобрав, в чём дело, люди в панике бросились к шлюпкам. Команда вёслами и кулаками пыталась отбиться. «Шлюпки спускают для оказания помощи пассажирам „Ленина“», — хрипела трансляция, но это мало помогало. Было упущено много драгоценного времени. Шлюпки спустили на воду лишь через 30 минут.

    Конечно, многие члены экипажа парохода «Ленин» вели себя самоотверженно, спасая жизни людей, но быстро затонувшее судно увлекло их на дно. Капитан Борисенко, трое его помощников и лоцман покинули судно последними. Успели спустить на воду лишь две спасательные шлюпки. «Грузии», «Ворошилову» и подоспевшим катерам удалось спасти в кипевшем от людских голов море лишь около 600 человек. В основном это были те, кому достались пробковые пояса, спасательные круги и кто был в шлюпках. Те, кто не умел плавать, тонули мгновенно. Многих увлекла в пучину намокшая одежда.

    11 и 12 августа 1941 года в Севастополе состоялось закрытое заседание Военного трибунала Черноморского флота в составе председательствующего бригвоенюриста Лебедева и членов трибунала Фридмана и Бондаря. О бесславной гибели «Ленина» ходило много слухов. Суд был скорый. Было выяснено, что из-за приблизительной и неточной прокладки курса «Ленин» мог «задеть» у мыса Сарыч самый край минных заграждений и подорваться. В этом узрели вину лоцмана и его неопытность. Однако было странно, что прошедший правее и мористее «Ворошилов» остался невредимым. Следовательно, «Ленин» мог напороться на плавающую мину, сорванную с минрепа. Таких мин плавало довольно много и после войны, отчего пассажирские суда по Чёрному морю долгое время ходили только днём.

    Торпедная атака румынской подводной лодки была маловероятна. Для неё большой преградой было минное поле. К тому же такая субмарина под названием «Дельфин», по данным разведки, в это время находилась в другом районе Чёрного моря.

    Капитан Борисенко и его помощники затруднялись назвать не только количество погибших, но и общее количество пассажиров. Было ясно, что более всего погибло детей, женщин и стариков.

    Бывший лоцман лейтенант Иван Свистун был разжалован и приговорён к расстрелу. 24 августа 1941 года приговор был приведён в исполнение. Напрасно Иван Свистун доказывал суду (и это подтвердили свидетели), что «манипулируемый режим» бездействовал, и что лоцманская проводка не была обеспечена, и что маяк на мысе Сарыч зажёгся лишь после того, как «Ленин» подорвался и стал тонуть. Суд не принял во внимание его показания. Когда приговор был доведён до личного состава флота, моряки дали ему невесёлый комментарий: «Если нет виновного — то его назначают»…

    Когда материалы о гибели парохода «Ленин» были рассекречены, офицеры и моряки Севастопольского Военно-научного общества потребовали дополнительного расследования всех обстоятельств.

    18 августа 1992 года Военный трибунал Черноморского флота под председательством полковника юстиции А. Д. Ананьева, с участием помощника прокурора флота подполковника С. Г. Мардашина рассмотрел в судебном заседании уголовное дело по протесту в порядке надзора и определил: «Приговор Военного трибунала Черноморского флота от 12 августа 1941 года в отношении И. И. Свистуна отменить, а дело производством прекратить за отсутствием в его действиях состава преступления».

    ТАИНСТВЕННАЯ ГИБЕЛЬ КРЕЙСЕРА «СИДНЕЙ»

    19 ноября 1941 года на закате дня возле берегов Западной Австралии в коротком, но кровопролитном сражении погибли овеянный славой австралийский крейсер «Сидней» и немецкий рейдер «Корморан». Но если экипаж последнего уцелел практически целиком, то 645 членам команды «Сиднея» спастись не удалось.

    — Как могло случиться, что с «Сиднея» никто не остался в живых? — задался вопросом журналист В. Лукницкий. — Как «Корморан», переоборудованный из торгового судна в военный корабль, смог потопить столь крупный крейсер? Почему официальные власти Великобритании, Австралии и США засекретили все документы, относящиеся к происшедшему?

    Эти вопросы и раньше волновали многих историков. Британское правительство отказалось предать гласности телеграммы, которыми обменялись Черчилль и Рузвельт 26 ноября 1941 года в связи с гибелью «Сиднея». Эти документы могли бы стать последними штрихами к картине, старательно собранной из маленьких исторических лоскутков английским писателем Монтгомери. Его отец, штурман «Сиднея», погиб в том сражении. В 1973 году Монтгомери получил возможность ознакомиться с официальным отчётом британского адмиралтейства об этом событии. В нём было столько нелепых вопросов, что он решил предпринять собственное расследование.

    Писатель получил доступ к рассекреченным документам, среди которых — протоколы допросов оставшихся в живых членов команды «Корморана», которые добрались до Австралии и затем содержались в лагере для военнопленных. Он разыскал и расспросил многих из них, проживающих в то время в Германии. Его поразило то, что многие опасались говорить с ним откровенно и избегали многих вопросов.

    Таким образом, официальные каналы получения информации оказались для Монтгомери закрытыми, и он пришёл к выводу: над всем этим возведена завеса строжайшей секретности. И писатель узнал почему.

    «Корморан» заметил крейсер «Сидней» в 17 часов. Первым сообщением акустиков в тот злополучный ноябрьский день было: это крупный корабль. Затем командиру немецкого рейдера Детмеру доставили более точную информацию: это крейсер. Положение «Корморана» оказалось безнадёжным. Дальность орудий главного калибра «Сиднея» составляла свыше 100 кабельтовых (более 18,5 километра), что позволяло ему находиться вне досягаемости огня немцев. Детмер видел единственное спасение в «камуфляже и неожиданном огне из всех орудий с близкого расстояния». Так записано в его отчёте. Но хотя «Корморан» шёл под норвежским флагом, эта уловка могла быть моментально раскрыта, как только на «Сиднее» проверили бы список кораблей, находящихся в этом районе. Детмер приказал радисту передать в эфир сигнал, предупреждающий о появлении в этой зоне подозрительного судна. Эти искажённые данные должны были внушить командиру «Сиднея» Барнетту, что неприятель находится где-то в стороне, а не поблизости. Затем команда «Корморана» имитировала пожар у себя на судне. В 17 часов 30 минут на «Сиднее» ещё считали, что перед ними находится обычное торговое судно под норвежским флагом. Оно еле-еле передвигалось и, по всей вероятности, терпело бедствие, так как передавало сигнал SOS.

    Барнетт приказал приготовить к полёту морской самолёт «Вальрус» для поисков мнимого неприятеля. Затем передумал, когда увидел нарастающее облако дыма от немецкого рейдера. «Корморану» был подан сигнал идти на сближение. Полчаса спустя «Сидней» лёг в дрейф, остановил машины и начал готовить шлюпки для оказания помощи. У «норвежцев», решил командир, можно получить информацию о неприятельском корабле.

    Он представлял собой идеальную мишень. Крейсер стоял, повернувшись бортом к «Корморану», на расстоянии всего 1100 метров. Барнетт был настолько уверен, что перед ним пострадавшее судно, что разрешил даже кокам выйти на палубу. Именно этого и ждали на «Корморане». Немецкий рейдер выпустил две торпеды, которые попали в цель, затем дал несколько залпов из всех орудий и пулемётов. Снаряды снесли рулевую рубку, вызвали пожары в кормовом отсеке и на куски разнесли самолёт «Вальрус». Когда на крейсере увидели, что на корме противника, окутанного клубами дыма, на смену норвежскому флагу взвился немецкий флаг, пустили в ход орудия главного калибра. «Сидней» сделал несколько залпов. В результате прямых попаданий в машинное отделение «Корморан» запылал, как бумажный склад, а его орудия были выведены из строя. Команда рейдера просигналила, что сдаётся. Перегруженные шлюпки, отбиваясь от огня, стали двигаться в направлении австралийского корабля в надежде, что их подберут.

    И тут кто-то нанёс внезапный и страшный удар по «Сиднею» в него попала торпеда. Корабль переломился и исчез в пучине. Кто выпустил эту торпеду? Монтгомери утверждает совершенно определённо: японская подводная лодка, которая вышла в этот рейс специально для встречи с «Кормораном». Другими словами, Япония была тесно связана с фашистами задолго до нападения на Пёрл-Харбор. Ни один член команды «Сиднея» не спасся, так как с субмарины безжалостно расстреливали всех подряд, дабы никто не смог сообщить о её участии в сражении. Этот факт, по мнению Монтгомери, и может объяснить, почему члены команды немецкого рейдера на допросах давали путаные, двусмысленные ответы. Некоторые из них признавались, что боятся раскрыть всю подоплёку тех событий.

    Но зачем Лондон окутывает завесой секретности эту историю? Потому, считает Монтгомери, что Черчилль и Рузвельт тоже замешаны в ней. Командование австралийским флотом подозревало с самого начала, что «Сидней» потопила японская подводная лодка, и направило эту информацию в британское адмиралтейство. Об этом узнал Черчилль. Известие пришло для него в критический момент. Англичане и американцы в то время вели тайные переговоры с Токио, в ходе которых добивались заключения с Японией временного пакта о нейтралитете.

    Глава британского правительства информировал Рузвельта о причинах гибели крейсера «Сидней», но настоял, чтобы информация держалась в строжайшей тайне до окончания переговоров с японцами. Но отношения с японцами так и не заладились: через две недели, 7 декабря, Япония внезапным нападением на американскую базу Пёрл-Харбор на Гавайских островах активно включилась во Вторую мировую войну.

    КАК ЧУТЬ НЕ СДАЛИ ЛЕНИНГРАД

    Недавно С. Турченко опубликовал секретные ленты переговоров по прямому проводу между Сталиным и руководством войсками Северо-Западного направления, раскрывающие некоторые причины Ленинградской трагедии 1941 года.

    63 года назад фашисты прорвали ленинградскую оборонительную линию, и над нашей второй столицей нависла угроза захвата. Назначенный 10 июля 1941 года главнокомандующим войсками Северо-Западного направления герой Гражданской войны маршал Клим Ворошилов так и не сумел организовать боевые действия в новых условиях, с применением новейшей техники. 22 августа Верховный главнокомандующий вызвал его и А. Жданова на переговоры по прямому проводу.

    «Сталин: Вы создали Военный совет Ленинграда. Вы должны понимать, что создавать военные советы может только правительство или по его поручению Ставка… Второе. В Военный совет Ленинграда не вошли ни Ворошилов, ни Жданов. Это неправильно. И даже вредно политически… Словно Жданов и Ворошилов не верят в оборону Ленинграда… Это дело надо исправить. Третье. В своём приказе… вы ввели выборность батальонных командиров. Это неправильно организационно и вредно политически. Это тоже надо выправить. Четвёртое. По вашему приказу… выходит, что оборона Ленинграда ограничивается созданием рабочих батальонов, вооружённых более или менее слабо, без специальной артиллерийской обороны. Такую оборону нельзя признать удовлетворительной, если иметь в виду, что у немцев имеется артиллерия…

    Ворошилов: Из всего сказанного мы видим, что по нашей вине произошло большое недоразумение. Первое. Создание Совета обороны Ленинграда ни в коем случае не исключает, а лишь дополняет общую организацию обороны… Второе. Ворошилов и Жданов являются ответственными в первую очередь за всю оборону Ленинграда. Третье. Военный совет обороны Ленинграда мы понимали как сугубо вспомогательный орган общей военной обороны Ленинграда. Четвёртое. Нам казалось, что будет легче создать прочную защиту Ленинграда путём специальной организации рабочей общественности в военные отряды. Пятое. Ленинград имеет специальную укреплённую полосу, которая начинается у Капорского залива и идёт южнее Красногвардейска…

    Сталин: Существование под Ленинградом укреплённой полосы нам известно. Не от вас, конечно, а по другим источникам… Но эта укреплённая полоса, кажется, уже прорвана немцами в районе Красногвардейска, поэтому Ставка так остро ставит вопрос об обороне Ленинграда… Что касается поставленных мной вопросов, то вы ни на один не ответили толком… У нас нет гарантии, что вы опять не надумаете чего-либо такого, что не укладывается в рамки нормальных взаимоотношений… Мы никогда не знали о ваших планах и начинаниях, мы всегда случайно узнаём о том, что что-то наметили, что-то спланировали, а потом получилась прореха. Мы с этим мириться также не можем. Вы не дети и знаете хорошо, что в прощении не нуждаетесь… Вы неорганизованные люди и не чувствуете ответственности за свои действия, ввиду чего действуете, как на изолированном острове, ни с кем не считаясь…

    Ворошилов: Организуя Военный совет обороны Ленинграда, мы не только не думали нарушать нормы порядка и законы, но и вообще не предполагали, что это может послужить поводом для таких заключений, которые мы только что выслушали. Это наше решение не публиковалось, а приказом оно издано как совершенно секретное. Второе. По вопросу о выборах мы поступили, может быть, неправильно, но на основании печального опыта наших дней, когда не только в рабочих дивизиях, но в отдельных случаях и в нормальных дивизиях командиры разбегались, а бойцы выбирали себе командиров… Третье. Ворошилов и Жданов, как мы уже сообщили, не вошли в Совет обороны Ленинграда потому, что осуществляют общее руководство обороной. Четвёртое. Что касается вашего замечания о том, что мы можем ещё что-либо такое надумать, что не укладывается в рамки нормальных взаимоотношений, то мы, Ворошилов и Жданов, не совсем понимаем, в чём нас упрекают…

    Сталин: Не нужно прикидываться наивными. Прочтите ленту и поймёте, в чём вас обвиняют. Немедленно отмените выборное начало в батальонах, ибо оно может погубить всю армию. Выборный командир безвластен, ибо в случае нажима на избирателей его мигом переизберут. Нам нужны, как известно, полновластные командиры. Стоит ввести выборность в рабочих батальонах — это сразу же распространится на всю армию, как зараза. Жданов и Ворошилов, потрудитесь войти в Военный совет обороны Ленинграда. Ленинград не Череповец и не Вологда. Это вторая столица нашей страны. Военный совет обороны Ленинграда не вспомогательный орган, а руководящий орган обороны Ленинграда. Представьте конкретный план обороны Ленинграда. Будет ли у вас, кроме основной укреплённой линии, создана и другая, более узкая укреплённая линия? Если будет, то каким образом?

    Ворошилов: Избирательное начало будет отменено. Ворошилов и Жданов в Совет обороны Ленинграда войдут. Более узкой полосы обороны пока ещё не создано, но она создаётся…

    Сталин: Возможно, что Северный фронт разделим на две части — на Карельскую часть от Ладоги и до Мурманска со своим фронтовым командованием и южную часть — Ленинградскую, которую следует назвать Ленинградским фронтом. Мотивы известны. После занятия финнами северных берегов Ладоги управлять северной частью Северного фронта из Ленинграда невозможно. Обсудите этот вопрос, дайте свои соображения. Всё».

    Однако Ворошилов решительных мер не принял. И даже, судя по всему, ничуть не изменил стиль своего поведения. Сталин откомандировал в Ленинград Молотова, чтобы тот разобрался в обстановке. Вскоре Верховный главнокомандующий направил своему посланцу шифровку.


    «Совершенно секретно. Шифром. Молотову.

    Только что сообщили, что Тосно взят противником. Если так будет продолжаться, то Ленинград будет сдан идиотски глупо… Что делают Попов (командующий Ленинградским фронтом. — Прим. авт.) и Ворошилов? Они даже не сообщают о мерах, какие они думают предпринять против такой опасности… Откуда у них такая бездна пассивности и деревенской покорности судьбе? Что за люди?! Я их не пойму! В Ленинграде имеется теперь много танков КВ, много авиации… Почему эти технические средства не действуют?.. Что может сделать против немецких танков какой-то пехотный полк, выставленный командованием против таких технических средств?! Почему богатая ленинградская техника не используется на этом решающем участке? Не кажется ли тебе, что кто-то нарочно открывает немцам дорогу на этом решающем участке? Что за человек Попов? Чем, собственно, занят Ворошилов? В чём выражается его помощь Ленинграду? Я пишу об этом, так как очень встревожен непонятным для меня бездействием ленинградского командования. Я думаю, что 29 ты должен выехать в Москву. Прошу не задерживаться.

    № 1457/3 Сталин. 29.08.41 г.»

    «Совершенно секретно. Шифром. Товарищу Сталину

    Сообщаю: 1. По приезде в Ленинград на совещании с Ворошиловым, Ждановым и членами Военного совета Ленинградского фронта, секретарями обкома и горкома подвергли резкой критике ошибки, допущенные Ворошиловым и Ждановым… 2. В течение первого дня при помощи приехавших с нами товарищей мы занимались приведением в ясность дел в отношении имеющихся здесь артиллерии и авиации, возможной помощи со стороны моряков, особенно по морской артиллерии, вопросам эвакуации, выселения 91 тысячи финнов и 5 тысяч немцев, а также вопросами продовольственного снабжения Ленинграда. По этим вопросам подробнее сообщим отдельно. 3. Мероприятия по созданию особого типа оборонительного рубежа на основе танков и броневиков к востоку от Красногвардейска сумеем представить 29 августа.

    Молотов, Маленков. 3.00.29.08.41 г.».

    «Совершенно секретно. Шифром. Ворошилову, Жданову

    Нас возмущает ваше поведение, выражающееся в том, что вы сообщаете нам только лишь о потере нами той или иной местности, но обычно ни слова не сообщаете о том, какие же вами предприняты меры для того, чтобы перестать, наконец, терять города и станции. Так же безобразно вы сообщили о потере Шлиссельбурга. Будет ли конец потерям? Может быть, вы уже предрешили сдать Ленинград?! Куда девались танки КВ? Где вы их расставили? Почему нет никакого улучшения на фронте, несмотря на такое обилие танков КВ, как у вас? Ведь ни один фронт не имеет того количества КВ, какое имеется у вас. Чем занята ваша авиация? Почему она не поддерживает действия наших войск?.. Мы требуем от вас, чтобы вы в день два-три раза информировали нас о положении на фронте и принимаемых вами мерах.

    9.09.41 г. № 1606/ш Сталин. Берия».

    Но Ворошилов и на этот раз не отреагировал. Тогда последовала следующая секретная депеша.


    «Совершенно секретно. Ворошилову. Приезжай в Москву.

    13.09.41 г. № 1686/ш Сталин. Молотов».

    Понятно, что Климент Ефремович возвращался в Москву в ожидании жестоких репрессий. Действительно, любого другого в такой ситуации ожидал бы расстрел. Но Сталин, видимо, не решился стереть в порошок легендарную личность, воспетую в советских песнях, являющуюся синонимом могущества Красной армии. Ворошилову была предоставлена возможность реабилитироваться на другой должности. Но «красный маршал» оказался не способен к решению боевых задач в моторизованной войне.

    1 апреля 1942 года Сталин подписал постановление Политбюро ЦК ВКП(б) № 356 «О работе т. Ворошилова». В нём отмечалось:

    «В начале войны с Германией тов. Ворошилов был назначен главнокомандующим Северо-Западным направлением, имеющим своею главной задачей защиту Ленинграда. Как выяснилось потом, тов. Ворошилов не справился с порученным делом и не сумел организовать оборону Ленинграда… Государственный Комитет Обороны отозвал т. Ворошилова из Ленинграда и дал ему работу по новым воинским формированиям в тылу. Ввиду просьбы т. Ворошилова он был откомандирован в феврале месяце на Волховский фронт в качестве представителя Ставки для помощи командованию фронта и пробыл там около месяца. Однако пребывание т. Ворошилова на Волховском фронте не дало желаемых результатов. Желая ещё раз дать возможность т. Ворошилову использовать свой опыт на фронтовой работе, ЦК ВКП(б) предложил т. Ворошилову взять на себя непосредственное командование Волховским фронтом. Но т. Ворошилов отнёсся к этому предложению отрицательно и не захотел взять на себя ответственность за Волховский фронт, несмотря на то, что этот фронт имеет сейчас решающее значение для обороны Ленинграда, сославшись на то, что Волховский фронт является трудным фронтом и он не хочет провалиться на этом деле.

    Ввиду всего изложенного ЦК ВКП(б) постановляет:

    1. Признать, что т. Ворошилов не оправдал себя на порученной ему работе на фронте.

    2. Направить т. Ворошилова на тыловую военную работу».

    При этом нужно сказать, что Климент Ефремович остался членом ГКО и Ставки. Словом, отделался лёгким испугом. Однако ошибки, которые он совершил, руководя обороной Ленинграда, не сумел полностью исправить даже прибывший ему на смену Г. К. Жуков. Ленинград был обречён на жесточайшую блокаду.

    БЫЛ ЛИ ПОДВИГ НИКОЛАЯ ГАСТЕЛЛО? (По материалам В. Чуприна)

    Постараемся восстановить хронологию того дня, когда Николай Гастелло вошёл в бессмертие — 26 июня 1941 года. На четвёртый день войны немецкие танки Гота и Гудериана продвигались по Белоруссии со скоростью 100 километров в сутки. А уже 29 июня 3-я, 4-я, 10-я и 13-я советские армии Юго-Западного фронта были окружены. Перед нашими войсками стояла задача хоть как-то, любой ценой остановить врага. 26 июня с аэродрома Боровское под Смоленском поднялись три советских бомбардировщика ДБ-3Ф. Они должны были отбомбиться в районе шоссе Радошковичи — Молодечно, где наблюдалось большое скопление немецких танков. Пилотам этих самолётов, по донесению командования, были капитаны Николай Гастелло, Александр Маслов и старший лейтенант Фёдор Воробьёв.

    Жители посёлка видели, как около 12.00 26 июня немецкую колонну благополучно атаковали три «сталинских сокола». Самолёт Воробьёва, сбросив бомбы, развернулся и ушёл к своим — за линию фронта. Два других бомбардировщика уже после выполнения боевой задачи, т. е. по дороге «домой», были подбиты немецкими зенитками. Один из них (горящий, со шлейфом густого дыма) «ушёл в неизвестном направлении». Так свидетельствуют донесения 207-го авиаполка 42-й авиадивизии и местные жители. А второй, также горящий, сделал разворот, дотянул до вражеской колонны и спикировал в самую гущу немецких танков.

    Фёдор Воробьёв, который вернулся на аэродром в Брянск (т. к. наши войска отступали, то 207-й авиаполк в тот же день, 26 июня, перебазировался в Брянск), тогда же в рапорте указал: он и штурман лейтенант Рыбас видели, что бесстрашный самолёт, совершивший огненный таран, вёл капитан Гастелло.

    «26 июня 1941 г. беспримерный героический подвиг совершил капитан Николай Гастелло, который свой подбитый самолёт направил на колонну вражеских танков и цистерн. Десятки машин были уничтожены на месте от взрыва самолёта отважного лётчика» (История СССР. М.: Политиздат, 1970. С. 241).

    «Всей стране в начале войны стал известен бессмертный подвиг лётчика коммуниста Н. Ф. Гастелло. От вражеского снаряда самолёт загорелся. Сбить пламя не удалось. Героический экипаж направил горящий бомбардировщик на колонну вражеских машин» (История КПСС. М.: Политиздат, 1970. Т. 5. Кн. 1. С. 147).

    Тут всё совершенно ясно. Правда, долгое время считалось, что Гастелло — лётчик-истребитель, даже марки, выпущенные в его честь, изображали отважного пилота на фоне истребителя. Почему же звание Героя присвоили только ему, ведь в бомбардировщике экипаж — 4 человека? Но вернёмся к тем событиям.

    Один бомбардировщик успешно вернулся на свою базу и продолжал громить фашистов. (Лейтенант Рыбас впоследствии пропадёт без вести, а старший лейтенант Воробьёв погибнет в ноябре 1941 года.) Командир второго, Николай Гастелло, совершил беспримерный подвиг — первым в истории войны пошёл на таран и стал Героем Советского Союза. О нём и сейчас слагаются стихи, поются песни, на его подвиге воспитывалась и воспитывается молодёжь.

    Тайна, покрытая мраком, долгие годы окутывала судьбу экипажа третьего советского бомбардировщика, который 26 июня вместе с Гастелло и Воробьёвым улетел бомбить немецкую технику. И который вёл пилот, капитан Александр Маслов, призванный в Красную армию из подмосковной Коломны.

    Вышло всё таким образом. Самолёт был подбит немецкими зенитками и загорелся в воздухе. Но у Маслова не хватило духа развернуть бомбардировщик на вражеские позиции и повторить подвиг своего боевого товарища Николая Гастелло. Самолёт Маслова «ушёл в неизвестном направлении».

    Только в мае 1942-го родственникам Маслова в Коломну, а также родственникам членов его экипажа — штурмана лейтенанта Владимира Балашова, младшего сержанта стрелка-радиста Григория Реутова и младшего сержанта воздушного стрелка Бахтураза Бейскбаева — командование 207-го авиаполка отправило извещения, что их мужья (дети) «пропали без вести».

    Формулировка эта вплоть до начала 1990-х годов коммунистическими властями воспринималась как предательство и измена Родине.

    Действительно, где гарантия, что «пропавший без вести» солдат или офицер погиб смертью храбрых, а не сдался немцам в плен? Когда жена капитана Маслова Софья Евграфовна в 1944 году вернулась в Коломну, её дочку Иру отказались принять в детский сад: было много детишек, чьи папы погибли на фронте. А её отец ещё неизвестно кто — может, и враг народа. Пенсию по потере кормильца семья Маслова также не получала. Соседи рассказывают, что от Софьи Евграфовны отвернулись даже родители её мужа. Отец Маслова, бывший в военное и послевоенное время председателем коломенского колхоза «Проводник», отказал ей в помощи.

    Софья Евграфовна часто плакала и жаловалась на судьбу. Ведь её супруг и Николай Гастелло служили в одном авиаполку, были закадычными друзьями, она сама прекрасно знала и Колю, и его супругу Аню, дружили семьями. И вот один день всё перевернул. Николай Гастелло стал Героем Советского Союза, кумиром всех мальчишек и девчонок. А её Саша превратился в изгоя, о котором не хотели слушать ни в коломенском райвоенкомате, ни в коломенском райкоме партии. Не знала тогда ещё Софья Евграфовна, какую фантастическую метаморфозу уготовила судьба 26 июня 1941 года участникам того легендарного вылета.

    В 1951 году, по случаю 10-летия подвига Николая Гастелло (белоруса по национальности), братская республика решила увековечить память своего великого земляка, поставить ему в посёлке Радошковичи памятник. И перезахоронить его останки вместе с членами экипажа (штурманом Скоробогатым, воздушным стрелком Бурденюком и стрелком-радистом Калининым) в братскую могилу в сквере Радошковичей. До 1951 года их тела покоились в том самом месте, где героически погибли, останавливая колонну немецких танков — в деревне Декшняны. Тогда, в 41-м в деревне уже хозяйничали немцы, останки экипажа ночью похоронили местные жители — наспех завернув их в парашюты. (Кстати, послевоенное расследование подвига показало, что советский бомбардировщик таранил не колонну танков, а немецкую зенитную батарею: он упал в 180 метрах от дороги, где шла техника. Но это, естественно, нисколько не умаляет самого подвига.)

    Всю процедуру по торжественному перезахоронению праха героев должен был проделать радошковичский райвоенком подполковник Котельников. 26 июня 1951 года при огромном стечении народа вскрыли старую братскую могилу. В сохранившейся планшетке пилота, которую сразу открыл райвоенком, он обнаружил… документы на имя капитана Александра Спиридоновича Маслова. А также чудом уцелевшие лётные очки и расчёску. Ещё в могиле был найден медальон на имя стрелка-радиста Григория Реутова, члена экипажа капитана Маслова.

    Мозг военкома работал чётко. Получалось, что вражеские войска таранил не всенародный герой капитан Гастелло, а капитан Маслов и его экипаж. Не бомбардировщик Маслова «ушёл в неизвестном направлении», как считалось до сих пор, а самолёт Гастелло! Ведь ДБ-3Ф Воробьёва в тот день благополучно вернулся на свой аэродром.

    О найденных документах и о появившихся сомнениях подполковник Котельников на церемонии рассказывать не стал. «Отважный экипаж Гастелло» со всеми воинскими почестями торжественно перезахоронили в сквере посёлка Радошковичи. А самому Николаю Гастелло открыли бронзовый памятник.

    Но вечером того же дня под грифом «Секретно» подполковник отправил письмо в ЦК КП(б) Белоруссии. Видимо, он понимал, что обращение в Минобороны СССР никаких результатов не даст, там просто «похоронят» его письмо. В нарушение воинской этики Котельников о находках проинформировал ЦК: что делать? Вскоре оттуда (также под грифом «Секретно») за подписью зав. административным отделом ЦК Перепелицына поступил ответ: обращайтесь в отдел по учёту потерь Советской армии.

    Первая информация о подвиге Николая Гастелло в сводках Совинформбюро появилась 5 июля 1941 года. В те дни советские люди, как военные, так и гражданские, гибли тысячами и сотнями тысяч. Партии и её ленинскому Политбюро срочно требовались «маяки самопожертвования». Чтобы боец не просто падал, скошенный пулемётной очередью, а закрывая амбразуру своей грудью. Не просто был раздавлен немецким танком, а бросался под гусеницы со связкой гранат.

    У немцев инструкция гласила: если твой танк подбит, ты должен принять меры к спасению экипажа. Наша — если танк загорелся, ты обязан превратить его в долговременную огневую точку. Только такой «массовый героизм» мог спасти отцов нации от позора и прекращал бы всякие разговоры о геноциде своего собственного народа.

    Воздушный бой в районе посёлка Радошковичи и беспримерный таран вражеских войск как нельзя лучше вписывались в ту сталинскую идеологию. Вот почему никто не стал разбираться — кто же на самом деле герой? Героем — и это истинная правда — была вся страна.


    В коломенской квартире Эдуарда Васильевича Харитонова царит военный порядок. И все документы о подвиге его земляка Александра Маслова разложены «по полочкам». Эдуард Васильевич — майор ВВС в отставке. Делом этим он вплотную занялся в 1990 году, когда стал помощником народного депутата СССР Владимира Стадника. И когда под давлением общественности Минобороны было вынуждено открыть если не все, то часть своих секретных архивов.

    — Я убеждён, — говорит Эдуард Васильевич, — что первый огненный таран совершил капитан Маслов. А капитан Гастелло — военный преступник. В том бою он выпрыгнул с парашютом. А это ст. 262 УК РСФСР: «Оставление погибающего военного корабля». Как пилот бомбардировщика, Гастелло должен был сначала выбросить с парашютами экипаж. А потом уже прыгать сам.

    В Центральном военном архиве Минобороны, что в Подольске, в 1996 году Эдуард Васильевич обнаружил список «безвозвратных потерь начальствующего и рядового состава 42-й авиадивизии с 22.06 по 28.06.41 г.» (серия «Б», № 138). Подписан он помощником начальника отдела строевой части старшиной Боковым.

    В списке значится экипаж Гастелло: сам капитан, а также Анатолий Бурденюк, Григорий Скоробогатый и Алексей Калинин. В графе «примечания» сказано, что «один человек из этого экипажа выпрыгнул с парашютом с горящего самолёта, кто — неизвестно».

    Ещё один момент. Какое-то время у памятника Гастелло была братская могила. Сообщалось, что там похоронен сам Гастелло, и назывались фамилии экипажа. Только фамилии эти были — Маслов, Балашов, Реутов, Бейскбаев. Ни одной из экипажа Гастелло там не значилось.

    Когда Харитонов в 1991 году поехал в Радошковичи, эту самую братскую могилу перенесли уже в другое место (перезахоронив во второй раз!) — в ещё более братскую могилу, где захоронено много советских солдат и офицеров, не имевших никакого отношения к авиации.

    ОДИССЕЯ «КАТЮШИ» (По материалам А. Первушина)

    14 июля 1941 года на одном из участков обороны 20-й армии, в лесу восточнее Орши, взметнулись к небу языки пламени, сопровождавшиеся непривычным гулом, совсем не похожим на выстрелы артиллерийских орудий. Над деревьями поднялись облака чёрного дыма, а в небе с шипением понеслись в сторону немецких позиций едва заметные стрелы. Вскоре весь район местного вокзала, захваченного гитлеровцами, был охвачен яростным огнём. Немцы, ошеломлённые, в панике побежали. Противнику потребовалось много времени, чтобы собрать свои деморализованные подразделения. Так впервые в истории заявили о себе «катюши».

    Первое боевое применение Красной Армией пороховых ракет нового типа относится к боям на Халхин-Голе. 28 мая 1939 года японские войска, оккупировавшие Маньчжурию, в районе реки Халхин-Гол перешли в наступление на Монголию, с которой СССР был связан договором о взаимопомощи. Началась локальная, но оттого не менее кровопролитная война. И вот здесь в августе 1939 года группа истребителей И-16 под командованием лётчика-испытателя Николая Звонарёва впервые применила ракетные снаряды РС-82. Японцы сначала решили, что их самолёты атакованы хорошо замаскированной зенитной установкой. Только через несколько дней один из офицеров, принимавших участие в воздушном бою, доложил: «Под крыльями русских самолётов я видел яркие вспышки пламени!»

    Из Токио прилетели эксперты, осмотрели подбитые самолёты и сошлись на том, что подобные разрушения может причинить только с наряд диаметром не менее 76 мм. Но ведь расчёты показывали, что самолёт, способный выдержать отдачу пушки такого калибра, существовать просто не мог! Лишь на экспериментальных истребителях опробовались пушки калибра 20 мм. Чтобы выяснить секрет, за самолётами капитана Звонарёва и его боевых товарищей лётчиков Пименова, Фёдорова, Михайленко и Ткаченко была объявлена самая настоящая охота. Но сбить или посадить хотя бы одну машину японцам не удалось.

    Результаты же первого применения ракет, запускаемых с самолётов, превзошли все ожидания. Меньше чем за месяц боёв (15 сентября было подписано перемирие) лётчики группы Звонарёва совершили 85 боевых вылетов и в 14 воздушных боях сбили 13 самолётов противника!

    Ракеты, столь успешно показавшие себя на поле боя, разрабатывались с начала 1930-х годов в Реактивном научно-исследовательском институте (РНИИ), которым после репрессий 1937–1938 годов руководил химик Борис Слонимер. Непосредственно же над ракетами работал Юрий Победоносцев, которому ныне и принадлежит честь называться их автором.

    Успех нового оружия подстегнул работы над первым вариантом многозарядной установки, которая превратилась потом в «катюшу». В НИИ-3 Наркомата боеприпасов, как перед войной именовался РНИИ, этой работой в качестве главного инженера руководил Андрей Костиков. Современные историки довольно непочтительно отзываются о Костикове. И это справедливо, ведь в архивах обнаружились его доносы на сослуживцев (на того же Победоносцева).

    Первый вариант будущей «катюши» заряжался 132-мм снарядами, похожими на те, которыми стрелял на Халхин-Голе капитан Звонарёв. Вся установка с 24 направляющими монтировалась на грузовике ЗИС-5. Тут авторство принадлежит Ивану Гваю, который сделал перед тем «Флейту» — установку для реактивных снарядов на истребителях И-15 и И-16.

    Первые полигонные испытания под Москвой, проведённые в начале 1939 года, выявили многие недоработки. Военные специалисты, подходившие к оценке реактивной артиллерии с позиций ствольной артиллерии, видели в этих странных машинах технический курьёз. Но, несмотря на насмешки артиллеристов, коллектив института продолжал упорную работу над вторым вариантом пусковой установки. Её установили на более мощный грузовик ЗИС-6. Однако 24 направляющие, смонтированные, как и в первом варианте, поперёк машины, не обеспечивали устойчивость машины при ведении огня.

    Полигонные испытания второго варианта производились в присутствии маршала Клима Ворошилова. Благодаря его благожелательной оценке коллектив разработчиков получил поддержку командного состава. Тогда же конструктор Галковский предложил совершенно новый вариант: оставить 16 направляющих и монтировать их на машине продольно. В августе 1939 года опытная установка была изготовлена. К тому времени группа под руководством Леонида Шварца сконструировала и опробовала образцы новых 132-мм ракет. Осенью 1939 года на Ленинградском артиллерийском полигоне провели очередную серию испытаний. На этот раз пусковые установки и снаряды к ним были одобрены. С этого момента реактивная установка стала официально именоваться БМ-13, что означало «боевая машина», а 13 — сокращение от калибра 132-мм реактивного снаряда.

    В конце 1939 года Главное артиллерийское управление Красной Армии дало заказ НИИ-3 на изготовление шести БМ-13. К ноябрю 1940 года этот заказ был выполнен. 17 июня 1941 года машины продемонстрировали на смотре образцов вооружения Красной армии, проходившем под Москвой. БМ-13 осматривали маршал Тимошенко, нарком вооружения Устинов, нарком боеприпасов Ванников и начальник Генерального штаба Жуков. 21 июня по итогам смотра командование приняло решение о развёртывании производства ракет М-13 и установок БМ-13.

    Утром 22 июня 1941 года сотрудники НИИ-3 собрались в стенах своего института. Было ясно: новое оружие никаких войсковых испытаний проходить уже не будет — сейчас важно собрать все установки и отправить их в бой. Семь машин БМ-13 составили костяк первой батареи реактивной артиллерии, решение о формировании которой было принято 28 июня 1941 года. И уже в ночь на 2 июля она своим ходом убыла на Западный фронт.

    Первая батарея состояла из взвода управления, пристрелочного взвода, трёх огневых взводов, взвода боевого питания, хозяйственного отделения, отделения горюче-смазочных материалов, санитарной части. Кроме семи пусковых установок БМ-13 и 122-мм гаубицы образца 1930 года, служившей для пристрелки, в батарее было 44 грузовые машины для перевозки 600 реактивных снарядов М-13, 100 снарядов для гаубицы, шанцевого инструмента, трёх заправок горюче-смазочных материалов, семи суточных норм продовольствия и другого имущества.

    Командный состав батареи был укомплектован в основном слушателями Артиллерийской академии имени Дзержинского, только что окончившими первыми курс командного факультета. Командиром батареи назначили капитана Ивана Флёрова — офицера-артиллериста, имевшего за плечами опыт советско-финской войны.

    Никакой специальной подготовки ни офицеры, ни номера боевых расчётов первой батареи не имели, за период формирования удалось провести лишь три занятия. Ими руководили разработчики ракетного оружия инженер-конструктор Попов и военный инженер 2-го ранга Шитов. Перед самым концом занятий Попов указал на большой деревянный ящик, укреплённый на подножке боевой машины. «При отправке вас на фронт, — сказал он, — мы набьём этот ящик толовыми шашками и поставим пиропатрон, чтобы при малейшей угрозе захвата реактивного оружия врагом можно было подорвать и установку, и снаряды».

    Через два дня после выступления из Москвы батарея стала частью 20-й армии Западного фронта, дравшейся за Смоленск. В ночь с 12 на 13 июля её подняли по тревоге и направили к Орше. На станции Орша скопилось множество немецких эшелонов с войсками, техникой, боеприпасами и горючим. Флёров приказал развернуть батарею в пяти километрах от станции, за горкой. Двигатели машин не заглушали, чтобы после залпа моментально покинуть позицию. В 15 часов 15 минут 14 июля 1941 года капитан Флёров дал команду открыть огонь.

    Вот текст донесения в немецкий генеральный штаб: «Русские применили батарею с небывалым числом орудий. Снаряды фугасно-зажигательные, но необычного действия. Войска, обстрелянные русскими, свидетельствуют: огневой налёт подобен урагану. Снаряды разрываются одновременно. Потери в людях значительные». В тот же день батарея Флёрова обстреляла переправу через речку Оршица, где также скопилось немало живой силы и техники гитлеровцев. В последующие дни батарея использовалась на различных направлениях действий 20-й армии в качестве огневого резерва начальника артиллерии армии. Несколько удачных залпов было произведено по противнику в районах Рудни, Смоленска, Ярцево, Духовщины. Эффект превзошёл все ожидания.

    Немецкое командование пыталось заполучить образцы чудо-оружия русских. За батареей капитана Флёрова, как когда-то за истребителями Звонарёва, началась охота. 7 октября 1941 года под деревней Богатырь Вяземского района Смоленской области немцам удалось окружить батарею. Враг атаковал её внезапно, на марше, обстреливая с разных сторон. Силы были неравными, но расчёты бились отчаянно, Флёров израсходовал последние боеприпасы, а затем взорвал пусковые установки. Поведя людей на прорыв, он геройски погиб. 40 человек из 180 остались в живых, и всех, кто уцелел после гибели батареи в октябре 41-го, объявили без вести пропавшими, хотя они воевали до самой победы. Лишь по прошествии 50 лет после первого залпа БМ-13 поле у деревни Богатырь раскрыло свою тайну. Там наконец-то были найдены останки капитана Флёрова и ещё 17 ракетчиков, погибших вместе с ним. В 1995 году указом президента РФ Ивану Флёрову было посмертно присвоено звание Героя России.

    Батарея Флёрова погибла, но оружие существовало и продолжало наносить урон наступающему врагу. В первые дни войны началось изготовление новых установок на московском заводе «Компрессор». Конструкторов тоже не надо было подгонять. В считанные дни они завершили разработку новой боевой машины для 82-миллиметровых снарядов — БМ-8. Она начала выпускаться в двух вариантах: один — на шасси автомобиля ЗИС-6 с 6 направляющими, другой — на шасси трактора СТЗ или танков Т-40 и Т-60 с 24 направляющими.

    Очевидные успехи на фронте и в производстве позволили Ставке Верховного главнокомандования уже в августе 1941 года принять решение о формировании восьми полков реактивной артиллерии, которым ещё до участия в боях присваивалось наименование «гвардейских миномётных полков артиллерии резерва ВГК». Этим подчёркивалось особое значение, которое придавалось новому виду вооружений. Полк состоял из трёх дивизионов, дивизион — из трёх батарей, по четыре БМ-8 или БМ-13 в каждой.

    Выпуск БМ-8 и БМ-13 непрерывно рос, а конструкторы разрабатывали новый 300-миллиметровый реактивный снаряд М-30 весом 72 кг и с дальностью стрельбы 2,8 км. Впоследствии боевой опыт показал, что М-30 — мощное оружие наступления, способное разрушать дзоты, окопы с козырьками, каменные постройки и другие укрепления. Была даже идея создать на основе «катюш» мобильный зенитно-ракетный комплекс для уничтожения авиации противника, однако опытную установку так и не довели до серийного образца.

    К началу 1945 года на полях сражений действовали 38 отдельных дивизионов, 114 полков, 11 бригад и 7 дивизий, вооружённых реактивной артиллерией.

    Но были и проблемы. Массовое производство пусковых установок наладили быстро, однако широкое применение «катюш» сдерживалось из-за недостатка боеприпасов. Отсутствовала промышленная база по изготовлению высококачественных порохов для двигателей снарядов. Обычный порох в данном случае не мог быть использован — требовались особые сорта с нужной поверхностью и конфигурацией, временем, характером и температурой горения. Дефицит удалось лимитировать лишь к началу 1942 года, когда переброшенные с запада на восток заводы стали набирать требуемые темпы производства.

    ОПЕРАЦИЯ «ЛЁТЧИК», ИЛИ ПОЧЕМУ НЕМЦЫ НЕ БОМБИЛИ ЛИПЕЦК? (По материалам газеты «Комсомольская правда»)

    В конце апреля 1990 года российское правительство под личным контролем Михаила Горбачёва создало специальную межведомственную комиссию по расследованию советско-германского сотрудничества в период с 1922 по 1940 годы. Тогда, в обход версальских соглашений, на нашей земле строились совместные с рейхсвером заводы, химические лаборатории, аэродромы, танковые и авиационные школы.

    Активно велось обучение немецких офицеров. Неожиданный интерес современников к событиям 70-летней давности был вызван тем, что, по данным ПГУ (Первого Главного управления) КГБ, на счетах некоторых швейцарских банков находились предназначенные СССР более 85 миллионов рейхсмарок (часть — золотыми монетами), переведённых в 1938 году Германией. Эти деньги проходили как оплата фашистской Германией части своих военно-промышленных долгов нашей стране. Незадолго до Великой Отечественной войны Швейцария, согласно международным банковским законам, «заморозила» официальные счета воюющих государств. Немецкие миллионы так и оставались невостребованными Россией до 1990-х годов.

    Для подробного расследования этого дела вновь созданная межведомственная комиссия, куда входили сотрудники Госбанка СССР, МИДа, Минюста и целая группа историков из Института военной истории, была допущена в архивы КГБ к «совершенно секретным» материалам о пребывании немецкой лётной школы WIVUPAL в Липецке с 1924 по 1933 год. Это секретное дело с пометкой «хранить вечно» было полностью закрыто особистами лишь в 1958 году. ПГУ КГБ, осуществлявшее надзор за работой комиссии над «Делом немецких лётчиков», согласилось выдать только самые необходимые материалы. Остальные листы из дела № р-2176, среди которых — агентурные донесения, данные разведки, итоги оперативных мероприятий НКВД и изъятые вещдоки, навечно остались закрытыми от людских глаз.

    Один из членов этой межведомственной комиссии обратился в редакцию «Комсомольской правды», когда закончился его восьмилетний срок по подписке «секретного умолчания». Бывший военный начал говорить о неизвестных до сих пор фактах пребывания немецких лётчиков в довоенном Липецке. В то время этот специалист работал с документами по техническому обеспечению лётной школы WIVUPAL в архиве бывшего КГБ на Лубянке. Среди секретных материалов он обнаружил листок бумаги с записями на немецком языке. Даже постороннему, по его словам, стало бы ясно, что тетрадный лист попал в техническую документацию по чистой случайности. Единственное, что он смог перевести на русский в своей «находке», это имя получателя письма: Герман Геринг. Письмо Герингу было написано Надеждой Горячевой из Липецка 2 ноября 1926 года.

    В 1924 году руководство РККА неожиданно закрыло только что организованную Высшую школу красвоенлётов в Липецке. На её базе на правах концессии началось создание авиационной школы лётчиков рейхсвера WIVUPAL, замаскированной под 4-ю эскадрилью авиационной части Красного Воздушного флота (иногда в документах — 4-й авиаотряд т. Томсона). Сначала в школу прибыло 58 немецких самолётов «Фокер Д-13», однако советская сторона настояла на поставке в школу самых современных машин «Альбатрос». Уже через несколько месяцев в школу стали собираться первые «ученики».

    Под аэродром была выделена площадка дореволюционного ипподрома, а немцев расселили в здании бывшей конторы винного завода. Будущие немецкие асы приезжали на обучение по чужим паспортам как командированные гражданские специалисты от частных фирм. Всё оборудование, продукты, обслугу завозили из Германии. За восемь лет в лётной школе прошли обучение около 180 немецких лётчиков.

    К началу 1930-х годов в учебном расписании были запланированы и нововведения: полёты на высоте 5–6 тысяч метров, бомбометание с истребителя и стрельба из пулемётов по буксируемым мишеням. В одном эпизоде из книги «Они ковали победу» героя войны Виктора Анисимова автор приводит любопытный случай, когда в учебном бою, «незадолго до войны», он столкнулся с известным среди немцев асом Первой мировой войны, лётчиком по имени Герман (фамилия не указана). Как следует из книги, после продолжительного боя Анисимов прижал самолёт Германа к земле, и тот совершил вынужденную посадку. Признав факт поражения, немецкий лётчик подарил Анисимову свои золотые часы. На обратной стороне подарка была дарственная надпись: «Лучшему лётчику Германии от Вильгельма II». В период Первой мировой войны у немцев было всего 17 лучших асов, среди них с именем Герман — только Геринг.

    Сейчас в Липецке остался только один живой свидетель пребывания немецкого авиаотряда — Яков Петрович Водопьянов, служивший в школе WIVUPAL техником-испытателем самолётных двигателей. «О том, что среди немцев, учившихся у нас лётному делу, был Герман Геринг, начали поговаривать ещё до начала войны, — рассказал Яков Водопьянов специальному корреспонденту „Комсомолки“ Денису Баранцу. — Я сам тогда не раз слышал от друзей постарше, что те даже видели Геринга». Немецкие лётчики быстро обживались, некоторые селились в частных домах, нанимали деревенскую прислугу. Большинство вполне сносно научилось говорить по-русски.

    Немцы всё чаще стали разгуливать по рынку или охотиться близ деревенских окраин. «Их можно было легко опознать по клетчатым гольфам и душистым сигарам, — вспоминает Водопьянов. — С некоторыми частенько выпивали. У них свой медведь был, и тот наше вино обожал. Ходили они и в деревню на танцы. Помнится даже, как играли они первую свадьбу — весь город собрался. Молодой лётчик Карл Булингер женился на учительнице из Воронежа Асе Писаревой».

    Приезжая из краткосрочных отпусков, немцы баловали деревенских девушек шоколадом и разными заграничными безделушками. Потому и пошли по Липецку острые шутки про обманутых «шоколадниц» — невостребованных немецких невест.

    Была своя зазноба и у немца Геринга. Дочь станционного смотрителя Надя Горячева жила на городской окраине в районе Нижинки. Единственное, что помнят про Горячеву, так это её гордость и красоту. Когда познакомилась с немцем, стала нелюдимой, только с ним и видели. Сегодняшние родственники покойной «бабы Нади» живут неподалёку от бывшей авиашколы (сейчас там расположен военный городок). Разговаривать с журналистами «о родственнице и немцах» наотрез отказались. Соседка их, Анна Ваганова, рассказала, что не один раз видела в соседней квартире среди семейных реликвий скатерти с изображением фашистской свастики.

    Зимой 1926 года, после приезда в школу «высокой» немецкой комиссии, уехал на каникулы в Германию и Геринг, пообещав, наверное, Надежде вернуться позже и забрать её из России. К тому времени у будущего рейхсмаршала Германии уже была законная жена. Слов своих будущий фашистский деятель не сдержал, но любовные письма продолжал писать до начала войны. Надежда, обучившись по школьным учебникам немецкому языку, тоже писала письма в Германию с признаниями, что «ждёт Геру и готова пронести в сердце любовь к нему через всю жизнь». О серьёзных намерениях влюблённых говорит и тот факт, что в этом же письме Надя писала Герингу: «…дорогой Герман, как твоя нога (во время одной из прогулок Геринг упал с лошади и повредил ногу, о чём написал в Россию. — Прим. сост.)? Я очень переживаю, что болезнь помешает твоему возвращению в Липецк».

    Тогда ей было неведомо, что часть писем оседала в архивах НКВД, так и не дойдя до Германии.

    С августа 1933 года Липецкий отдел НКВД начал разрабатывать секретную операцию под кодовым названием «Лётчик». Чекисты пытались выявить шпионов, завербованных немцами. До начала войны в застенках оказалось больше 65 «врагов народа», замеченных в связях с лётчиками WIVUPAL.

    С наступлением войны, ранним летним утром, Надежда Горячева исчезла из города, а вернулась в родной дом только в 1946 году умалишённой 38-летней женщиной, так и оставшейся в воспоминаниях земляков легендой. Надежда осталась жива только благодаря своему знакомству с человеком номер 2 в нацистской Германии. Именно через неё, по одной из версий, советское командование пыталось выйти на переговоры с главарями рейха.

    В этой истории ещё много белых пятен, прояснить которые до конца смогут только засекреченные с тех времён документы. Но главный для историков вопрос, почему же на город Липецк, находившийся в направлении главного удара германской армии, упали всего две шальные бомбы, а находящийся в 20 минутах полёта Воронеж фашисты стёрли с лица земли? Может, оттого, что «Гера» помнил о городе своей молодости и Надюше Горячевой?

    РУССКИЙ «ТИТАНИК» (По материалам В. Солнцева)

    Ударами гигантских волн часть палубы баржи с находившимися на ней сотнями людей была оторвана от корпуса и смыта за борт. Разбушевавшаяся стихия за считанные минуты раскрошила её на мелкие части. Именно в этом невообразимом страшном месиве человеческой плоти, дерева и воды быстро погибла большая часть из почти тысячи мужчин, женщин и малолетних детей, нашедших в тот день свою могилу на дне Ладоги. Эта практически неизвестная трагедия на Ладоге в 1941 году по своим масштабам не уступает гибели «Титаника».

    Эта история произошла в осенние дни 1941 года, когда фашистские войска сомкнули кольцо окружения Ленинграда по суше. В этих условиях предпринимались отчаянные попытки вывезти из осаждённого города как можно больше людей военных и гражданских. Единственный путь — через Ладогу. 16 сентября состоялась отправка эшелонов с уже успевшими повоевать слушателями военно-морских училищ Ленинграда, из которых, по приказу Ворошилова, создавался новый особый курсантский батальон.

    Первый эшелон, ушедший с Финляндского вокзала, прибыл на станцию «Ладожское озеро» около 13 часов. Местом погрузки был выбран прибрежный лес вблизи порта Осиновец.

    Около 17.00 поступил приказ к погрузке курсантов. Плавсредством служила баржа за номером 725. Но к этому времени она уже оказалась на одну треть загружена людьми из различных учреждений, да и просто неорганизованными пассажирами. В итоге, по разным данным, на баржу погрузились от 1200 до 1500 человек, которым предстояло пересечь озеро с запада на восток до порта Новая Ладога.

    Капитан буксира «Орёл» Иван Дмитриевич Ерофеев высказал свои опасения начальству: «Считаю невозможной буксировку баржи с таким количеством людей в условиях приближающегося шторма». К нему не прислушались и, подчиняясь приказу, «Орёл» в ночь на 17 сентября 1941 года натянул трос и баржа № 725 вышла в открытое море. Это не оговорка: Ладога — это действительно море и отличается от ранга малых морей только пресной водой. К примеру, средние глубины в Ладожском озере в З,6 раза больше, чем в Азовском море, а максимальные — в 16 раз!

    Постепенно ветер крепчал, волнение усилилось, Ладога угрожающе шумела. Начавшаяся качка — сначала бортовая, а затем и килевая — разбудила людей. С непривычки у многих началась морская болезнь. Неожиданно корпус баржи сильно заскрипел. В темноте трюма послышались обеспокоенные голоса и в воздухе повисло ощущение большой беды. Как бы в подтверждение тому послышался шум льющейся воды. Было примерно 3 часа ночи. При свете спичек обнаружили трещину в обшивке борта. Попытки заткнуть течь личными вещами результатов не дали — не было ни крепёжного материала, ни инструмента.

    Старая баржа не способна была долгое время выдерживать удары огромных волн. Через некоторое время в средней части корпуса раздался страшный скрежет, обшивка лопнула, и через большую трещину вода стала быстро заполнять трюм. У кого-то не выдержали нервы, послышались крики ужаса, усилился общий шум. Казалось, что спасение может быть только на палубе, и люди устремились к выходным люкам. Однако центральный люк оказался закрытым на запор с палубы, из-за чего на сходнях под ним образовалась «пробка». На требования открыть люк с палубы — ну разумеется! — отвечали, что выходить наверх нельзя в интересах маскировки. Хотя всем было предельно ясно, что оставаться в трюме — смерти подобно.

    Отчаявшиеся пассажиры, заливаемые водой из треснувшего борта, сумели где-то разыскать топор, которым стали рубить люк снизу. Но на палубе у люка встал лейтенант Сазонов и, размахивая наганом, кричал: «Всем оставаться в трюме, наверх никому не выходить!» Тогда люди бросились к другому, кормовому, через который к тому времени кое-кто уже начал всё же выходить наверх. Скоро и тут скопилось много народу. Объятые страхом люди напирали на идущих впереди, а пропускная способность люка была невелика. Каждый человек старался проскочить через люк побыстрее. Не зная о том, что рядом время от времени проносится огромный тяжёлый румпель, кое-кто попадал под его роковой удар — человек либо валился обратно на сходни, либо его сметало за борт, откуда возврата уже не было. Румпель был окровавлен, на нём были размазаны налипшие белые хлопья мозгов.

    В конце концов центральный люк всё же был открыт, и выход из трюма пошёл быстрее и организованнее. В первую очередь наверх вывели женщин и детей.

    Баржа оседала всё глубже. Надо было хоть как-то поддерживать плавучесть судна. Капитан-лейтенант Боков, полковой комиссар Макшанчиков и группа курсантов организовали откачку воды из трюма, вооружившись найденными вёдрами и ручной помпой. На место выдохшихся или смытых за борт людей тут же приходили другие. Встав цепочкой, курсанты вычерпывали воду из трюма четырьмя найденными вёдрами. Но с каждой волной через люки и щели воды наливалось в трюм больше, чем её откачивали. Когда это стало очевидным, люди перестали бесполезно тратить силы. Сбросили за борт автомашины, и на какое-то время показалось, что баржа немного всплыла и стала легче всходить на волну.

    Но передышка оказалась кратковременной. Неумолимая стихия быстро подавила всякие попытки спасения баржи, оставляя людям всё более и более призрачную надежду на спасение себя и своих близких благодаря какой-либо случайности.

    А между тем катящиеся через палубу волны слизывали одного человека за другим. В тот день температура воды колебалась от +10 до +12 градусов, а температура воздуха от +4 до +9. Так что прожить в этой стихии сколько-нибудь долго не было шансов даже у тренированного пловца.

    Известный среди курсантов пловец Константин Кутузов решил добраться до берега вплавь, несмотря на то, что берега не было видно. Он разделся до трусов и, придерживаясь за буксирный трос, полез в воду. Через минуту его не стало. Такая же судьба постигла и двух других пловцов-разрядников Сергея Додолина и Олега Костко. Кого накрывало волной, кого затягивало под баржу, кто-то погибал от переохлаждения.

    И всё же, несмотря на ощущение смертельной опасности, паники не было. Офицеры сообщили, что на помощь уже идут корабли. И действительно, вскоре на горизонте показалась канонерская лодка, идущая в сторону баржи. Её появление вызвало огромную радость. Один офицер забрался на крышу рубки и стал размахивать белой простынёй, подавая сигналы кораблю. Однако большие волны, пасмурный предутренний свет делали полузатопленную баржу малозаметной. Чтобы привлечь внимание спасателей, стали стрелять из винтовок, но рёв стихии заглушал выстрелы. Канонерская лодка прошла мимо баржи, не заметив её.

    К тому времени баржа осела настолько, что её палуба оказалась на уровне воды. Буксировка стала для «Орла» невозможной. Был отдан буксирный трос, и «Орёл» стал маневрировать вокруг баржи, неустанно передавая сигналы SOS.

    Но среагировали на них быстрее фашистские самолёты — сначала разведчики, а затем истребители-бомбардировщики. К ярости стихии добавилось и изуверство человеческое. За морскими волнами следовали ударные волны от разрывов бомб. Хлещущая со всех сторон вода дополнялась ливнем пулемётного огня. Казалось, море и небо объединились против пассажиров баржи № 725.

    По самолётам открыли стрельбу из винтовок, но оружия было мало, и рассчитывать на эффективность такого слабого огня не приходилось. И в течение дня фашистская авиация неоднократно «утюжила» район бедствия.

    Отбомбившись, самолёты в очередной раз улетели. Казалось, наступила передышка, но шторм становился всё сильнее. Баржа уже так низко села, что волны без труда прокатывались над палубой, унося людей в пучину целыми группами. Относительно безопасным местом, куда не так проникала вода, была шкиперская рубка. Поэтому мужчины стали собирать в ней промёрзших женщин, детей и подростков.

    Вдруг накатившаяся волна какой-то странной трёхгранной формы тараном ударила по стенкам рубки. Оставшиеся на палубе люди издали крик ужаса. Водяной вал сорвал рубку с палубы и вынес её за борт. Никто не мог даже предположить такого варианта. Рубка стала быстро погружаться почти без крена. Кричали оставшиеся на палубе люди. Рубка ушла на дно меньше чем за минуту и, когда вода хлынула в неё, матери, скорее всего, успели лишь прижать детей к себе.

    Спасательные действия «Орла» начались на рассвете. Капитан буксира Ерофеев рисковал судном и экипажем, но сделал всё возможное для спасения погибающих людей, не ожидая подхода других спасателей.

    В истории мореплавания неизвестны случаи, когда судно-спасатель принялось бы спасать тех, кто находится ещё на палубе аварийного судна, оставив без помощи оказавшихся за бортом. К тому же в данном случае было ясно, что деревянная баржа полностью не затонет. Брать людей с воды — это решение было единственно правильным. Но как же было трудно его осуществить в условиях сильнейшего — десятибалльного! — шторма! Кому-то судьба помогала, а от кого-то отворачивалась.

    «Орёл» маневрировал вокруг баржи, подбирая людей, когда произошёл самый страшный эпизод этой долгой трагедии. Ударами гигантских волн средняя часть палубы баржи с ещё находившимися на ней сотнями людей была оторвана от корпуса и смыта за борт. Разбушевавшаяся стихия за считанные минуты раскрошила её на мелкие части. Именно в этом невообразимо-страшном месиве человеческой плоти, дерева и воды быстро погибла большая часть из почти тысячи мужчин, женщин и малолетних детей, нашедших в тот день свою могилу на дне Ладоги.

    «Орёл» продолжал работать. Он то возносился форштевнем над водой, обнажая переднюю часть красного днища, то опадал носом, оголяя воющий гребной винт. Более пяти часов буксир подбирал тонущих и уже недопустимо глубоко осел под тяжестью перегрузки. Буксир был слишком малым судном, а вокруг находилось ещё много погибающих людей, которых он не способен был принять на борт.

    Тогда контр-адмирал Заостровцев, находившийся на «Орле», потребовал от командира канонерской лодки «Селемджа» оказать немедленную помощь. Оставив для «Селемджи» последнюю группу людей на разрушенной барже, «Орёл» взял курс на Новую Ладогу. Благодаря самоотверженным действиям капитана и экипажа, добровольных помощников из числа спасённых, «Орёл» подобрал среди волн 216 человек!

    К концу трагедии баржа была низко притоплена, и только нос с кормой немного выступали из воды. Оставшиеся на ней люди при каждом приближении волны дружно и громко предупреждали: «Держись! Волна!» Держались за выступы, за палубные детали, за проломы. Тяжело тянулись часы. Люди начали коченеть. Тех, кто застывал окончательно, волны смывали с палубы за борт, либо в трюм. Потом, спустя месяц, в заполненном водой трюме будет найдено много трупов.

    На горизонте виднелась канонерская лодка «Селемджа», и люди очень надеялись на неё. Но «Селемджа» в течение всего дня отбивала налёты вражеской авиации. И лишь когда «Орёл» приблизился к канлодке и контр-адмирал Заостровцев под угрозой применения оружия приказал её командиру немедленно оказать помощь оставшимся на барже, «Селемджа» подошла к терпящим бедствие. Ей удалось спасти ещё 24 человека.

    Точное число погибших в катастрофе баржи № 725 из-за отсутствия полного учёта пассажиров никогда не станет известным. Только по спискам военно-морских училищ, Военно-морской медицинской академии и Гидрографического управления погибли 685 человек. Кроме них, жертвами трагедии стали все дети, ученики ремесленного училища, члены семей офицеров, а также вольнонаёмные работники Артиллерийского и Тихоокеанского управления ВМФ и другие лица, сумевшие погрузиться на баржу. Погиб также взвод курсантов Ленинградского Военно-инженерного училища им. А. А. Жданова.

    Если считать, что на барже было более 1200 человек, то погибло около тысячи. Но число жертв могло быть и больше, так как, по другим данным, на баржу погрузились 1500 пассажиров.

    ЗАГАДКИ РЖЕВСКОЙ БИТВЫ (По материалам Н. Чарухчевой)

    Историки неохотно берутся за ржевскую тему. Долгое время от народа скрывали правду, а узнать её мало кто стремился — ведь принято было считать, что гордиться тут нечем: советские войска 14 месяцев вели бои местного значения, город был оставлен врагом, а не «взят нашими войсками в ходе тяжёлых боёв», как пытались это представить. В итоге — победителей нет, явных успехов — тоже, зато потери огромны и, стало быть, бессмысленны.

    В канун 55- и 60-летия освобождения Ржева местные краеведы издали несколько книг, посвящённых тем событиям, а также материалы научных конференций. Эти исследования в какой-то степени приоткрывают завесу тайны, делают доступными сведения, долгие годы бывшие под грифом «секретно». Изданы и воспоминания немецкого генерала Хорста Гроссмана «Ржев — краеугольный камень Восточного фронта», которые названы издателями «единственной серьёзной попыткой на материалах архивов и воспоминаний дать полную картину Ржевской битвы». «Конечно, — сказано в предисловии, — нужно учитывать, что книга написана немецким генералом, да ещё в годы „холодной войны“. При чтении её возникает немало вопросов…» Но: «Может быть, издание этой книги в России подвигнет военных историков к глубокому изучению Ржевской битвы».

    Самый простой из вопросов — почему небольшой город (около 50 тысяч жителей до войны), расположенный в 200 километрах от Москвы и в 1400 километрах от столицы Германии, немцы называли «воротами Берлина» и буквально вцепились в него зубами?

    В первых числах декабря 1941-го фашисты беспорядочно отступали от Москвы. Гитлер 19 декабря объявляет себя главнокомандующим Сухопутными войсками и 3 января 1942-го отдаёт приказ отступающим армиям: «Цепляться за каждый населённый пункт, не отступать ни на шаг, обороняться до последнего солдата, до последней гранаты… Каждый населённый пункт должен быть превращён в опорный пункт. Сдачу его не допускать ни при каких обстоятельствах, даже если он обойдён противником». Выполняя приказ, немцы, отступив от Москвы до линии Ржев — Гжатск (ныне Гагарин) — Вязьма, «зацепились» за Ржев. Город был почти в кольце наших войск с севера и даже с запада, но выбивать из него врага пришлось дольше года.

    Военная переводчица Елена Ржевская с февраля 1942-го до марта 1943 года была на фронте под Ржевом и записала тогда же: «В немецких частях здесь каждый солдат лично подписывает клятву фюреру, что не сойдёт со своего места у Ржева. Ржев отдать — это открыть дорогу на Берлин, так всё время повторяет их радио». Ржев уже не рассматривался как город. Он стал определённым рубежом войны и довольно странный девиз «Ржев — ворота Берлина» действовал на немцев с той же магической силой, как на наших священное «Отступать некуда — за нами Москва».

    Казалось, от удара под Москвой германские войска совершенно обессилены, но им удаётся держать прочнейшую оборону. А наша более чем миллионная армия, рвавшаяся на запад, в течение трёх с половиной месяцев («Ржевско-Вяземская стратегическая наступательная операция 8 января — 20 апреля 1942 года») почему-то не может её пробить. Тяжёлые, кровопролитные бои идут ещё долгие месяцы, но выбить из Ржева врага не удаётся.

    Вдруг в начале марта 1943 года — и это другая загадка — немцы сами оставили город, отступили на 150–200 километров к западу и, по сути, открыли нашей армии путь на Берлин. Правда, это было только начало пути к победе.

    Так почему ушли немцы? «Гитлер разрешил, наконец», — говорит в воспоминаниях генерал Гроссман. Значит ли это, что разрешил, поняв бессмысленность сопротивления, учитывая огромные потери и признав явное превосходство нашей армии? Тогда почему наше командование постеснялось сказать людям правду и 3 марта 1943 года выдало сводку. «Несколько дней назад наши войска начали решительное наступление на Ржев. Сегодня после длительных и тяжёлых боёв они взяли город».

    Итак, наши войска вошли в Ржев, и Черчилль лично поздравил Сталина с этим событием, подчеркнув: «Мне известно, какое большое значение Вы придаёте освобождению этого пункта».

    Так ли уж значим был Ржев?

    «Столь долгое (14 месяцев) стойкое сопротивление врага в округе Ржева — очень существенная глава истории войны, — считает известный историк Вадим Кожин. — …Эти бои представляли собой, по существу, единственное безусловно достойное действие наших войск почти за весь 1942 год — между победой под Москвой в самом начале этого года и победой под Сталинградом в его конце. Более того: без героического — и трагедийного — противоборства под Ржевом иначе сложилась бы и ситуация под Сталинградом… Чтобы убедиться в первостепенной, исключительной значимости противоборства под Ржевом, достаточно вглядеться в один из важнейших источников по истории боевых действий в 1941–1942 годах — „Военный дневник“ тогдашнего начальника Генерального штаба сухопутных войск Германии Франца Гальдера: Ржев здесь буквально в центре внимания начиная с 3 января 1942-го… Таким образом, был свой объективный смысл в ржевском противоборстве и у нас, и у врага — правда, кардинально различный смысл: сопротивляясь под Ржевом, враг отдалял своё поражение, а мы, атакуя его, приближали свою победу».

    Впрочем, и некоторые другие историки придерживаются того же мнения: «Не было бы Ржева — не было бы и Сталинграда. Именно потери, которые понёс враг под Ржевом, помогли отстоять город Сталина».

    Потери действительно были огромны — за 14 месяцев раненых, убитых и взятых в плен более 1,1 миллиона человек. Красная армия сковала до 1/6 части всех дивизий Восточного фронта (для сравнения: под Сталинградом воевало около 1/4 всех солдат вермахта). А наступательная операция 30 июля — 23 августа 1942 года отвлекла от Сталинграда 3 танковые и 9 пехотных дивизий.

    А вот историки Тверского края более категоричны в своих оценках. Автор книги «Ржевская битва: Полвека молчания» Олег Кондратьев привёл выдержку из письма к нему известного учёного, доктора философских наук, начальника Института военной истории Министерства обороны Дмитрия Волкогонова. Тот писал: «Ржев можно отнести к одной из самых крупных неудач советского военного командования в Великой Отечественной войне. И, как у нас водится, об этих трагических событиях написано всего несколько скупых строк. По-человечески это понятно: никому не хочется вспоминать о своих ошибках и просчётах, в том числе и знаменитым полководцам. В то же время долг памяти перед десятками тысяч погибших в ржевских лесах и болотах наших соотечественников, отдавших Родине всё, что они имели, требует вспомнить эти события. Военачальники распорядились их судьбами и жизнями бездарно. Политики, привыкшие рассматривать человека как статистическую единицу, списали эти чудовищные потери на войну и забыли о людях и их праве на память. Это варварский, но, к сожалению, очень часто встречающийся в нашей трагической истории подход к человеческим судьбам, к цене человеческой жизни. Он ещё не изжит до конца, его отзвуки слышны и сегодня».

    Кондратьев приводит данные, освобождённые от грифа секретности в 1993 году. «На Ржевско-Вяземском плацдарме с начала января 1942 года по конец марта 1943 года были проведены три крупномасштабные операции: Ржевско-Вяземская (3 января — 20 апреля 1942 года, общие потери 776 889 человек), Ржевско-Сычёвская (30 июля — 23 августа 1942 года, общие потери 193 683 человека) и Ржевско-Вяземская (2–31 марта 1943 года, общие потери 138 577 человек). Во всех трёх операциях погибли 1 109 149 человек. Но даже такая страшная цифра потерь, возможно, занижена. Кроме перечисленных трёх операций, на Ржевском выступе на протяжении 1942–1943 годов постоянно велись активные боевые действия, не прекращались тяжелейшие кровопролитные бои. Это свидетельство того, что потерь было существенно больше.

    Считая страшные людские потери, полное разрушение города результатом не столько героизма советских солдат, сколько грубых просчётов советского командования, спровоцированных Сталиным, местные краеведы не поддержали несколько раз возникавшую идею присвоения Ржеву звания „Город-герой“».

    А вот другое мнение. «Ныне — в соответствии с общей тенденцией — многие авторы самым резким образом осуждают Сталина за то, что он отдавал приказы о всё новых атаках на этом участке фронта, увеличивая страшные потери. Но теперь, задним числом, легко решать подобные проблемы. Представим себе хотя бы, что врагу тогда требовалось всего лишь 12–15 минут (даже при малых в сравнении с нынешними авиаскоростях), дабы долететь от Ржева до Москвы…» — пишет Вадим Кожин. И далее: «Приходится сказать, что цифру 1 миллион 109 тысяч 149 издатели почерпнули из уже упоминавшегося изданного в 1993 году статистического исследования под названием „Гриф секретности снят“. Но они — вольно или невольно — побуждают своих читателей полагать, что эта цифра имеет в виду убитых в упомянутых „трёх стратегических операциях“. Между тем, как явствует из указанного исследования, речь идёт о выбывших по той или иной причине из строя воинах, в том числе раненых, заболевших, обмороженных. Что же касается „безвозвратных потерь“, то есть погибших либо попавших в плен воинов, в Ржевских операциях их было не свыше миллиона, а в три с лишним раза меньше — 363 664 человека. Конечно, и эта цифра страшная, но, говоря о наших потерях, уместно было бы поставить вопрос и о потерях врага». Так что до бесконечности можно приводить полярные мнения историков и исследователей. И до бесконечности задавать вопросы. Например: почему практически единственный выезд Сталина на фронт был именно в Ржев? Почему «странной, ненужной» назвал эту поездку после войны главный маршал артиллерии Новиков? «Не хотел ли Сталин своими глазами увидеть Ржев, эту „занозу“, которую не могли вытащить из-под Москвы 14 месяцев?! Почему в 1995 году в городе с трудом нашли средства, чтобы отремонтировать главный городской обелиск? Почему „Ржевскую мясорубку“ — самую кровопролитную битву Великой Отечественной войны — государство и официальная наука вычеркнули и из истории войны, и из истории всей страны?» — читаем у ржевского историка Светланы Герасимовой.

    Почему до сих пор в нашей исторической литературе нет ни одного обобщающего труда о боях на Ржевской дуге? Почему только в 1978 году город был награждён орденом Отечественной войны 1-й степени? Но в 1990-м этот орден получили все оставшиеся в живых участники войны — и награда превратилась в обычный памятный знак.

    САМЫЙ СЕКРЕТНЫЙ АЭРОДРОМ (По материалам Л. Вяткина)

    Во времена Сталина лица, назначаемые на должность начальника Ходынского аэродрома (впоследствии переименованного в Центральный аэродром им. М. В. Фрунзе), проходили особую проверку. Сам аэродром входил в список особо важных объектов Москвы, работал в режиме «высокой секретности» и усиленно охранялся НКВД. Пройти туда можно было только по особым пропускам…

    Впрочем, следует заметить, что на Ходынке «государственные секреты особой важности», действительно, были в виде опытных самолётов новейших конструкций. Рядом располагались конструкторские бюро, которые со временем обрели мировую славу: КБ Туполева, Ильюшина, Сухого, Поликарпова и др., которые самоотверженно и напряжённо работали многие годы над созданием военных и гражданских самолётов, воплощая в жизнь броский лозунг: «Трудовой народ, строй воздушный флот!» Впоследствии аэродром был награждён орденом Красного Знамени, — случай, пожалуй, единственный в своём роде, который красноречиво говорит о том, какое большое значение правительство придавало Ходынскому аэродрому.

    Конечно, аэродром наградили не случайно. Он был расположен почти в центре столицы и очень удобен для правительственных перелётов. Сталин в сопровождении охраны выезжал из Кремля и уже через 15–20 минут оказывался у самолёта, готового к вылету.

    Иногда члены правительства совершали полёты почти рекордные, как это было в 1942 году с перелётом В. М. Молотова в Англию на тяжёлом бомбардировщике Пе-8. Предстояли очень важные переговоры, касавшиеся поставок вооружения. Молотов прилетел в Лондон, облачённый в меховой лётный костюм, шлемофон, с портфелем под мышкой и… при старомодном пенсне, чем изрядно удивил английских дипломатов, привыкших к традиционным фракам и цилиндрам.

    С началом Великой Отечественной войны Ходынский аэродром прикрывал с воздуха авиаполк особого назначения и группа истребителей МиГ-3, которая состояла целиком из прославленных лётчиков-испытателей под командованием подполковника Василия Андреевича Степанчёнка.

    С Ходынского аэродрома постоянно отправлялись на фронты представители Ставки Верховного Главнокомандования — маршалы Г. К. Жуков, А. М. Василевский, генерал А. И. Антонов, адмирал Н. Г. Кузнецов. Видела Ходынка и государственных деятелей высшего ранга: премьер-министра Уинстона Черчилля, министра иностранных дел Великобритании Энтони Идена, личного представителя президента США господина Г. Гопкинса и главу правительства «Сражающейся Франции» генерала Шарля де Голля.

    Сохранились кадры кинохроники 1941 года: Черчилль обходит плотный строй солдат почётного караула, выстроенного на плитах рулёжной полосы, внимательно всматриваясь в лица, среди которых был и начинающий поэт Владимир Солоухин.

    Германское командование, конечно, знало расположение особо важного аэродрома. В 1930-е годы на него много раз садились немецкие лётчики люфтваффе, обслуживающие пассажирскую авиалинию Берлин — Москва. Неоднократно с очередным визитом прилетал Риббентроп на переговоры со Сталиным.

    С началом войны Ходынский аэродром исчез! Он был так искусно закамуфлирован, что с воздуха его почти невозможно было обнаружить.

    Бывший начальник аэродрома полковник Л. Е. Кузнецов вспоминал: «Прежде тысячи огней освещали аэродром по ночам, теперь же он был погружён в беспроглядный мрак ночи и тщательно замаскирован. Взлётно-посадочная полоса и рулёжные дорожки были закрашены под цвет окружающей местности. На самом лётном поле сделали ложные овраги, насыпи, даже огороды. Вокруг границы лётного поля построили фанерные домики с фальшивыми окнами, замаскировали ангары, все самолёты покрыли маскировочными сетками. От московских институтов и техникумов ежедневно выделялось 500–700 студентов для выполнения только маскировочных работ, и при их помощи удалось составить искусный колер и закрасить всю взлётно-посадочную полосу и примыкающие к ней рулёжки и постройки на площади свыше одного миллиона квадратных метров. Они же вырыли и капониры для самолётов… Нам хорошо помогали видные архитекторы столицы: академик Алабян, архитектор Заславский…»

    Вражеская авиация много раз пыталась нанести бомбовые удары по аэродрому, стремясь вывести его из строя. Документы той поры свидетельствуют, что всего на Ходынское поле было сброшено 60 фугасных авиабомб калибром до 500 килограммов и около 3000 зажигательных.

    Одна «пятисотка» попала на бетонку взлётно-посадочной полосы, образовав воронку глубиной 7 м и диаметром 20 м. Те же студенты вместе с авиаторами в течение ночи засыпали её щебёнкой, утрамбовали и забетонировали воронку так, что к утру от неё не осталось и следа.

    Тем не менее боевые потери были. В один из налётов был уничтожен самолёт У-2. В него попала «зажигалка», и он сгорел в несколько минут, как спичка. В то время на аэродроме было сосредоточено около четырёхсот единиц авиатехники, базировались 120-й, 41-й и 11-й истребительные авиаполки, неустанно отражавшие налёты противника. Рейхсмаршал Герман Геринг лично руководил планированием и нанесением бомбардировочных ударов по Москве. Это были невиданные по интенсивности налёты. Только за октябрь 1941 года его авиация совершила 2050 вылетов на Москву!

    Не умаляя заслуг зенитной артиллерии и аэростатов заграждения, можно сказать, что уже тогда наша столица могла превратиться в груду развалин, повторив судьбу Ковентри. Этого не произошло лишь потому, что вышеупомянутые авиаполки были укомплектованы настоящими асами, мастерами воздушного боя, умевшими сбивать противника даже из перевёрнутого положения.

    Немаловажно и то, что в случае необходимости многие лётчики готовы были идти на таран, как это сделал Виктор Талалихин. Поэтому к Москве в октябре 1941 года смогли прорваться лишь 12 вражеских самолётов. Один «хейнкель» сбросил бомбу в районе Старой площади. Видимо, это был опытный лётчик люфтваффе, хорошо знавший Москву. Так как бомба попала в здание ЦК, то об этом немедленно было доложено Сталину. Он приказал усилить авиацию, дабы защитить Москву с воздуха.

    На Ходынский аэродром срочно перебазировались шесть истребительных авиаполков, один ближнебомбардировочный полк, авиаполк особого назначения, отдельная авиаэскадрилья связи, специальная группа перехватчиков истребителей МиГ-3, полк штурмовиков…

    И надо сказать, эти экстренные меры возымели своё действие. В октябре 1941 года лётчики-истребители, летевшие на МиГ-3 с боевого задания из-за линии фронта на бреющем полёте и хорошо изучившие окрестности Москвы, с удивлением обнаружили, что путь на Москву открыт. Они не увидели ни одной воинской части с этого направления, о чём немедленно доложили командованию.

    Столь тревожная и важная информация оказалась у Берии. Он приказал проверить донесение лётчиков (на чём было потеряно драгоценное время), и только когда специально посланная пара истребителей подтвердила сей факт, последовал доклад Сталину.

    На прикрытие опасного участка были посланы кремлёвские курсанты, которые в ходе неравного боя погибли. Однако Москва была спасена, и «брешь» заделана срочно присланными частями. Тогда в октябре 1941 года положение на фронте создалось настолько угрожающее, что маршал Георгий Жуков признавался в своих мемуарах (единственный из всех маршалов!), что в этот период нависла реальная угроза сдачи Москвы.

    Жуков решительно настоял на том, чтобы Сталин всегда был в Кремле и чтобы люди об этом знали. И Сталин остался. Однако на Ходынском аэродроме в особом капонире стоял готовый к вылету личный самолёт вождя.

    КАК СРАЖАЛИСЬ АЭРОСТАТЫ ЗАГРАЖДЕНИЯ (По материалам А. Бернштейна, ветерана воздухоплавания)

    Во время войны аэростаты, несмотря на их уязвимость, прикрывали от прицельного бомбометания фашистских бомбардировщиков более 20 крупных наших городов от Баку до Мурманска. И прошли с ними боевую фронтовую службу почти 50 тысяч воинов-аэростатчиков.

    Приводимые здесь факты ранее не обнародовались, но в секретных архивах сейчас, через 50 лет, содержатся такие сведения. В основе изложенных фактов лежат архивные документы Министерства обороны, беседы с офицерами, сержантами и рядовыми воинами, ныне пенсионерами из этих частей, а также посещение автором частей АЗ ПВО Москвы в 1944–1945 годах.

    Советское правительство ещё до войны рядом своих решений укрепляло противовоздушную оборону западных и юго-западных границ страны и особенно выделяло защиту Москвы, Ленинграда, Баку, Киева, Минска, Одессы, Риги и других, в основном приграничных, а также столицы наших республик. Для обороны столицы с воздуха был сформирован 1-й корпус ПВО, командиром которого был назначен и был всю войну генерал-майор артиллерии (впоследствии генерал-полковник) Д. А. Журавлёв.

    В состав корпуса на 22 июня 1941 года входили пять зенитных артполков — всего 576 орудий, один зенитно-пулемётный полк — всего 324 ствола, 1-й и 9-й полки аэростатов заграждения (АЗ), два зенитно-прожекторных полка — всего 318 прожекторов, два полка ВНОС — 580 постов наблюдения, 9 радиолокационных станций разведки самолётных целей РУС-1 (и РУС-2, что было тогда редкостью) и другие части (связь и т. д.).

    1-му корпусу ПВО был оперативно подчинён 6-й истребительный авиационный корпус (командир полковник И. Д. Климов), который состоял из 11 авиационных полков — всего 387 самолётов-истребителей.

    Боевая тактика ПВО по защите Москвы была запланирована ещё до войны, была рассчитана и распределялась по видам вооружения. Истребительные авиаполки должны были базироваться в радиусе 120 км от центра Москвы. Их задача — встреча и уничтожение в воздухе самолётов противника на рубеже 150–200 км от столицы. Пояс огня зенитной артиллерии на уничтожение самолётов противника планировался в радиусе 30–35 км от центра города, а также внутри этого пояса. В этом же поясе действовали световые поля прожекторов. На аэростаты заграждения возлагалась защита центральной части Москвы в радиусе около 8 км, а также подступов к ней с западной, юго-западной, северо-западной сторон и прикрытие ближайших стратегических узлов.

    1-й и 9-й полки аэростатов заграждения были сформированы в Кунцево на базе отдельных отрядов АЗ, вооружённых уже с 1934–1936 годов. Кадры в эти полки поступали из опытно-испытательного воздухоплавательного дивизиона, а также с офицерских курсов ПВО. Первым полком АЗ командовал подполковник П. И. Иванов, его заместитель подполковник Худинский, начальник штаба майор К. И. Зилле, инженер полка капитан В. М. Немцев. Девятым полком командовал майор Э. К. Бирнбаум, его заместитель батальонный комиссар Д. А. Захватаев, начальник штаба майор Остроумов.

    Каждый полк должен был иметь по штату 216 постов АЗ. Для прикрытия Москвы планировалось поднимать 432 аэростата на дистанции 800–1000 метров друг от друга. В тот период площадь центральной части столицы была около 200 квадратных километров, а по границам города — около 330 квадратных километров. Следовательно, штатной численности было вполне достаточно, чтобы создать 100 % вероятности столкновения самолёта с тросом при его полёте ниже потолка поднятия аэростатов по курсу через центр столицы с любого направления.

    Аэростаты заграждения предвоенного выпуска имели высоту подъёма 2,5–3,0 км одиночных АЗ, а в системе «тандем» — 4–5 км. Применялись аэростаты типа КВ-КН, КТВ-КТН, К6В-К6Н с наземными лебёдками Л36 на шасси ГАЗ-АА. К концу войны, кроме перечисленных, на вооружении были одиночные АЗ КО-1 и БАЗ-136, последний тип применялся и в тандеме с немного большим потолком.

    Нужно сказать, что структура полка АЗ была сложной и перегруженной. Полк имел два дивизиона и 108 постов в каждом. Дивизион состоял из четырёх отрядов по 27 постов, отряд — из трёх звеньев по 9 постов АЗ в каждом. На посту АЗ несли службу 12 человек: командир — старший сержант, моторист-сержант и 10 красноармейцев-воздухоплавателей. Таким образом, командир звена АЗ, командуя девятью постами и не имея заместителей и техники, был единственным средним командиром на 108 военнослужащих. В то же время в стрелковой роте на 120 человек было 6 средних командиров. При этом полк АЗ был разбросан по территории 180–200 кв. км и поэтому был трудноуправляемым. Сейчас, по прошествии времени, хорошо видны эти и другие просчёты и ошибки. Но в те годы рассуждать, а тем более критиковать не приходилось, да и само понимание проблемы приходит с опытом.

    Войну ждали. Зарево её пожаров уже полыхало на большей части Европы, всё больше покрывая порабощённые немецким вермахтом страны. В светлую воскресную ночь с 21 на 22 июня 1941 года улицы Москвы были полны гуляющих. Школьники и студенты отмечали окончание школы и института, везде шутки, смех, веселье. Утром люди уточняли планы выходного дня, а война уже шла. Но только в 12 часов дня правительство объявило о войне и мобилизации. В 4 часа 20 минут 22 июня командир 1-го корпуса ПВО генерал-майор артиллерии Д. А. Журавлёв отдал приказ всем подчинённым частям прибыть из лагерей и встать на боевые позиции, принять приписной состав (мобилизованных) и объявить боевую готовность к уничтожению вражеских самолётов в воздухе.

    Оба полка АЗ начали своё развёртывание. Сложно это было. Нужно рассредоточить посты по городу, развести туда лебёдки, свёрнутые аэростаты и другую технику. Кроме того, надо отрыть землянки для личного состава, оборудовать аэростатные биваки, место стоянки лебёдки, подъёмную площадку, нужно было раздать оружие (винтовки) прибывшему из запаса пополнению. Однако зачастую в части прибывали не приписанные к ним и совершенно необученные офицеры и рядовые. Пришлось срочно учить их обращению с водородом, аэростатом и лебёдкой прямо на боевых позициях.

    Ровно через месяц после нападения на СССР был произведён первый налёт немецких бомбардировщиков на нашу столицу. Самолёты были обнаружены ещё в воздухе на удалении 200 км. Был отдан приказ: войскам готовность № 1, истребителям в воздух, в бой, аэростаты заграждения поднять. Бой закипел на дальних подходах и над городом. Завыли сирены, была объявлена воздушная тревога.

    Около 220 фашистских бомбардировщиков шли волнами на разных эшелонах высоты с интервалом 20 минут. В боях было сбито 20 самолётов, к городу прорвались лишь одиночные экипажи, да и тем прицельно отбомбиться помешали АЗ.

    В следующую ночь на 23 июля враг снова предпринял налёт, но уже на высоте 6–7 километров. Ночная атака на Москву в составе 150 самолётов также была успешно отбита средствами ПВО, хотя единичным экипажам снова удалось прорваться к столице и сбросить бомбовый груз.

    «Во время второго налёта два вражеских бомбардировщика наткнулись на тросы АЗ и рухнули на землю — случай довольно редкий в практике войск ПВО», — пишет в своих воспоминаниях «Огневой щит Москвы» командир корпуса генерал-майор Д. А. Журавлёв. Он продолжает: «Аэростатчики открыли свой боевой счёт, в дальнейшем он возрос не намного, но и этот вклад в общую победу был для нас дорог. Впоследствии неприятельские лётчики стремились летать выше страшной для них сети стальных тросов. А это значит, что аэростаты выполняли своё предназначение — лишить противника возможности вести прицельное бомбометание, атаковать небольшие по размеру объекты с малых высот».

    До конца 1941 года налёты продолжались почти ежедневно. С 22 июля до середины августа гитлеровцы совершили 17 массированных налётов, и хотя к городу прорывались одиночные группы, но и их хаотическое бомбометание принесло москвичам немало горя: убито 736 человек, тяжело ранено 1444, ранено 2069 человек.

    За период налётов вражеской авиации на Москву, когда темнело, 268 раз звучала команда — «поднять аэростаты заграждения». И через несколько минут над крышами домов всплывали огромные серебристые баллоны и всю ночь плавали на высоте до 4–5 км, создавая непреодолимую для самолётов сеть и препятствуя снижению вражеских лётчиков над городом для прицельного бомбометания. Во взаимодействии с другими средствами ПВО аэростаты заграждения свою задачу выполнили, несколько самолётов врага потерпели аварию на месте, столкнувшись с тросом, а часть получили такие повреждения, что были вынуждены прекратить полёт к цели.

    Аэростаты заграждения применяли во Второй мировой войне все воюющие страны без исключения. Принципы и тактика их использования были в основном близки. И наши лётчики авиации дальнего действия, бомбившие цели в крупных немецких городах, тоже выполняли задания с высоты 5–6 км, то есть заведомо выше высоты поднятия АЗ для обороняющейся стороны. Речь идёт о том, что противник, заранее зная, что бомбить ему придётся с больших высот, вынужден взлетать с меньшей бомбовой нагрузкой.

    В мае 1943 года 1-й корпус ПВО был укреплён, расширен и преобразован в Особую московскую армию войск ПВО. Вместо 1-го, 9-го и 13-го полков АЗ были сформированы три дивизии АЗ. Генерал-майор П. И. Иванов командовал 1-й дивизией в составе 2-го и 16-го полков АЗ. 2-ю дивизию в составе 7-го и 8-го полков АЗ возглавил полковник Э. К. Бирнбаум, а 3-ю дивизию в составе 10-го и 12-го полков АЗ принял полковник С. К. Леандров. Суммарно они имели уже 440 постов. Начальник штаба 1-го полка АЗ полковник К. И. Зилле был направлен на службу АЗ Восточного фронта ПВО.

    Столкнувшись с сильной ПВО Москвы и постоянно неся большие потери, немецко-фашистская авиация была вынуждена полностью прекратить налёты с апреля 1942 года. Однако до дня нашей победы ПВО столицы находилась в боевой готовности, а аэростаты по ночам находились в воздухе в режиме ожидания.

    Слишком велики были наши потери в 1941–1942 годах. Многие воины ПВО были направлены на пополнение в полевые войска, а на смену им по решению правительства СССР в 1942 году в Московскую армию ПВО пришли мобилизованные добровольцы, около 20 тысяч девушек. Более 3 тысяч из них были направлены в части АЗ, хотя не лёгкое и не женское это дело, потому что, в отличие от других частей ПВО, здесь большие физические нагрузки. Девушки-аэростатчицы служили геройски. Штормовой ветер 21 апреля 1943 года достигал скорости 20 метров в секунду и более. Спасая аэростат на земле, погибла командир поста ефрейтор Анастасия Васильева. Такой же подвиг 24 сентября 1943 года совершили старший сержант З. К. Евдокимова и красноармеец А. П. Окорочкова. Они тоже спасли аэростат в шторм на земле, но сами погибли и все награждены орденами посмертно.

    Хотелось бы внести ещё некоторые уточнения, выявленные по документам в Центральном архиве министерства обороны СССР. За весь период войны 1941–1945 гг. части АЗ Московского фронта ПВО произвели около 217 тысяч подъёмов аэростатов, причём всё второе полугодие 1941 года — в условиях огневого боя. По отчётам дивизий АЗ всего было зафиксировано 92 случая налёта самолёта на трос аэростата, из них 12 сбиты на месте или повреждены с вынужденной посадкой. К сожалению, больше половины из них — свои фронтовые самолёты, в силу тех или иных причин вошедшие в зону тросового аэростатного заграждения. Немецкие лётчики строго соблюдали лётную дисциплину, берегли себя и смертельно боялись заходить в зону поднятых аэростатов заграждения.

    В заключение следует сказать, что в целом за весь период Отечественной войны враг совершил на Москву 134 налёта, произведя 9 тысяч самолёто-вылетов. К городу прорвались на большой высоте лишь 243 экипажа из общего числа. Но им удалось сбросить на жилые кварталы 1526 фугасных и 45 тысяч зажигательных бомб. Это составило только одну десятую часть того бомбового груза, который фашисты приготовили для столицы нашей Родины.

    Объединёнными усилиями всех боевых средств ПВО при отражении атак немецкой авиации на Москву было уничтожено 1305 самолётов противника.

    ИЗ ФАШИСТСКИХ ЛАГЕРЕЙ — В СОВЕТСКИЕ (По материалами М. Вайсмана)

    Сейчас похоронены многие мифы советской эпохи, в том числе периода Великой Отечественной войны. Разоблачены сталинские преступления. От здравиц россияне перешли к покаянию. Но до сих пор так и не поднят вопрос о бывших советских военнопленных, судьбах 5 700 000 человек, незаслуженно обвинённых в предательстве Родины. Из них — около 3 300 000 человек погибло, 930 000 до конца войны находились в Германии, в том числе 750 000 — в качестве рабочей силы, свыше миллиона были освобождены, некоторые оказались в армии Власова. Более полумиллиона репатриированных солдат и офицеров без суда и следствия бросили в заблаговременно подготовленные спецлагеря НКВД, созданные по приказу ГКО от 27 декабря 1941 года…

    Со школьной скамьи каждый советский гражданин заучивал как святые заповеди: «От Москвы до Британских морей Красная Армия всех сильней», «когда страна прикажет стать героем, у нас героем становится любой», а также «лучше смерть на поле боя, чем жизнь в плену врага». В плен имели право попадать только «трусливые буржуины». Ведь это они, «буржуины» сорока одного государства, принимавшего участие в Первой мировой войне, подписали в 1929 году Женевскую конвенцию, которая обязывала сохранять жизнь военнопленным, обеспечивать их питанием, одеждой и жильём, не использовать их труд на тяжёлой и связанной с военными заказами работе, за побег наказывать только в дисциплинарном порядке. Советское правительство гордо отказалось подписать документ.

    Вопреки громогласным заявлениям, что «бить врага мы будем на его территории», за четыре первых месяца войны Красная армия отступила вглубь России и понесла колоссальные потери. В мировой истории ещё не было случая, когда за такой короткий срок в плен попало свыше полутора миллионов человек. 323 000 — в начале июля под Минском, 328 000 — в начале августа под Смоленском, 665 000 — в середине сентября под Киевом, 662 000 — в середине октября под Вязьмой. В сводках Совинформбюро в это же время сообщалось: «оставили Минск», «оставили Смоленск», «оставили Киев»… А кто оставлен, где и сколько — даже не упоминалось.

    Зато Сталин, выступая 3 июля 1941 года по радио с речью, обрушился на тех, кто «своим паникёрством и трусостью мешает делу обороны». Уже тогда он призывал «братьев и сестёр» вести с ними «беспощадную борьбу», «уничтожать их на каждом шагу», «предавать суду военных трибуналов как пособников врага». В таком же духе действовала и советская дипломатия. «Нет у нас никаких пленных, есть только дезертиры», — не смущаясь, лгали Молотов и Вышинский. Наркомат иностранных дел, как от надоедливой мухи, отмахивался даже от Международного Красного Креста (МКК), проявлявшего участие к советским военнопленным.

    Председатель МКК Марсель Юнод ещё 22 июня предложил правительствам СССР, Германии, Румынии и Финляндии обмениваться списками убитых, раненых и попавших в плен. На себя МКК брал заботу о пострадавших на фронтах. Принятие плана Юнода спасло бы жизни тысячам советских солдат, но… В ответном послании от 27 июня Молотов поставил условие — обсуждать этот вопрос можно только на основе Гаагской конвенции 1907 года. Невероятно, но факт: Молотов поставил условие Красному Кресту!

    Списки Москве были не нужны. Те, кто погиб в плену — туда им и дорога, а кто выжил — теми займётся Лаврентий Павлович Берия. К тому же Юнод невольно помог в этом — по собственной инициативе отправил в Наркоминдел список из трёхсот фамилий, составленный представителями МКК Буркхардтом и Де Галлером после неофициального посещения лагеря советских военнопленных. Список сразу был передан «куда следует»…

    В декабре 1941 года, во время встречи в Берлине с Риббентропом, Юнод предложил другой вариант: перестать спорить о конвенциях и, действуя на основе принципов гуманизма и международного права, обменяться списками пленных и организовать через США посылки с едой и одеждой в советские и немецкие лагеря. Риббентроп доложил об этом Гитлеру, а тот лично сделал запрос Сталину. Ответ не заставил себя ждать: «Русских военнопленных не существует. Русские солдаты сражаются насмерть. Если же они выбирают судьбу военнопленных, они автоматически исключаются из советского общества».

    Немецкое командование не сомневалось в быстрой победе, но никак не ожидало, что в его руках окажется так много советских пленных. «Раньше мы требовали брать пленных, а теперь не знаем, что с ними делать», — недоумевал Гитлер. Согласно начальному плану, он рассчитывал взять в плен 790 000 человек с последующим их размещением в 18 лагерях, но уже первые месяцы войны заставили пересмотреть вопрос коренным образом.

    После боёв под Вязьмой начальник штаба вермахта Йодль докладывал в ставку Гитлера: «Захваченные в плен русские армии фантастически сопротивлялись и восемь — десять дней находились без продовольствия. Выжить удалось лишь тем, кто ел кору деревьев и коренья, которые они добывали в лесу. Они попали в наши руки в таком состоянии, что вряд ли выживут».

    Как бы то ни было, но 6 августа немецкое командование всё же установило рацион питания советским военнопленным: 2040 калорий — неработающим и 2220 калорий — работающим. Мясо в меню не значилось, только хлеб, картофель и крупа. Следивший за составлением рациона Геринг требовал, чтобы ни при каких обстоятельствах эти нормы не повлияли на питание немцев. А министр продовольствия Баке заявил: «Русский желудок эластичен — его не надо жалеть».

    Всех остальных пленных фашисты перевозили в закрытых отапливаемых поездах, в дороге обеспечивали питанием. Советские военнопленные, не подпадающие под иммунитет конвенции, если и доставлялись по железной дороге, то в переполненных и открытых вагонах. В большинстве же случаев оккупационные власти вообще не хотели давать транспорт обречённым на смерть.

    Пленные французы, англичане, американцы имели крышу над головой, были накормлены и одеты. МКК располагал их точными списками, постоянно проверял лагеря, добиваясь от немецких властей выполнения Женевской конвенции, отправлял посылки с гуманитарной помощью и оказывал медицинскую помощь. Пленные евреи, коммунисты и комиссары, согласно приказу, уничтожались на месте или отправлялись в концлагеря. Остальных размещали подальше от линии фронта: сначала в пересменных лагерях без бараков, а потом в стационарных, с бараками. Условия содержания были кошмарными — в среднем от холода и голода погибало 150–200 человек ежедневно.

    Только в 1942 году, когда пленных красноармейцев стали отправлять на работу в рейх, условия содержания улучшились, но не намного: только для поддержания трудовой активности.

    Сталин заявил о своём интересе к советским военнопленным только когда война близилась к завершению и участь Германии была решена. Слова «предатели», «изменники», «дезертиры» заменили на «советские граждане, подлежащие репатриации». Но не потому, что руководство СССР сменило гнев на милость, просто ему понадобилась поддержка англичан и американцев.

    Самым удобным моментом Сталин посчитал встречу «Большой тройки» в Ялте в феврале 1945 года. В совместном заявлении для прессы значился следующий пункт: «Мы обязуемся оказывать всестороннюю помощь, совместимую с требованиями ведения военных операций, в целях обеспечения быстрой репатриации всех военнопленных и гражданских лиц».

    Рузвельт и Черчилль прекрасно понимали, что ожидает советских военнопленных после возвращения на Родину, но ссориться со Сталиным не стали. В повестке дня значились вопросы поважнее: будущее Германии, европейские границы. А пленные… Если Сталин хочет их наказать — пусть накажет. Что и произошло вскоре: эшелоны с тысячами заключённых пошли на восток — в Сибирь…

    В Нюрнберге всех бывших военнопленных представлял единственный свидетель — Евгений Кивелиш, затем бесследно исчезнувший. Вместо сорока двух томов документов процесса, вышедших на Западе, в СССР был издан только семитомный «сборник», в котором места для «изменников Родины», естественно, не нашлось.

    РЕСПУБЛИКА КАРАТЕЛЕЙ БРОНИСЛАВА КАМИНСКОГО (По материалам А. Федосова)

    4 октября 1941 года немецкие войска заняли посёлок Локоть Орловской области (сейчас он относится к Брянской). Но ещё раньше здесь гуляла анархия. Отбившиеся от частей бойцы, раненые, уголовники, крестьяне смешались в мятежную толпу.

    Места эти и раньше были известны своей «контрреволюционностью». Здешние крестьяне крепостного права не знали, отличались свободолюбием. Против советской власти восстали ещё в 1918 году, впоследствии упорно сопротивлялись внедрению колхозов.

    Так что, видно, не случайно именно здесь решил поселиться в 1938 году вернувшийся из сибирской ссылки Константин Воскобойник. А попал он в неё за то, что десять лет жил под чужой фамилией, в чём сам признался, явившись в ОГПУ. Это добровольное «раскаяние» спасло его от наказания за более серьёзные дела — ведь в 1921 году Воскобойник был пулемётчиком в мятежном отряде эсера Попова, но после разгрома сумел скрыться. Приехав в Локоть, он устроился на неприметную должность преподавателя физики в местном техникуме. Инженерно-экономическое образование у Воскобойника было: он получил его, когда жил под «псевдонимом».

    И уже незадолго перед войной в посёлке появился ещё один инженер, на этот раз химик — Бронислав Каминский, поляк по отцу и немец по матери (что впоследствии пригодилось при оккупационном режиме).

    Его неприятности начались в 1935 году, когда Каминского исключили из партии. Позже он рассказывал, что причиной явилась написанная им статья против коллективизации. Так ли это было в точности, осталось неясным. Известно другое: в августе 1937 года его уже арестовали, «пристегнув» к делу профессора Чаянова, обвинённого в создании «террористической» Крестьянской партии (на самом деле выдуманной на Лубянке). Александр Чаянов, выдающийся учёный, теоретик кооперации и действительный противник насильственной коллективизации, был расстрелян, как и многие его единомышленники. К Каминскому судьба была милостивее. Его продержали в тюрьме до ноября и выслали в Шадринск Курганской области, откуда он после освобождения перебрался в Локоть, устроился на спиртзавод.

    Двое вчерашних ссыльных быстро нашли общий язык. А когда пришли немцы, стали настойчиво предлагать им свои услуги. Наконец они заинтересовали генерал-полковника Шмидта, командующего 2-й танковой армией, чей штаб расположился в Орле. Воскобойника назначили бургомистром, Каминского — его заместителем.

    Население согнали на собрание, громко названное вечевым сходом, в типографии срочно отпечатали манифест «Национал-социалистической трудовой партии России», которая «создалась в подполье в сибирских концлагерях». Неведомая доселе партия провозгласила полное уничтожение коммунистического и колхозного строя, бесплатную передачу земли крестьянам в вечное пользование, свободу частной инициативы, а также двухмесячные отпуска. Манифест подписал «Инженер Земля», как назвал себя Воскобойник.

    Однако бургомистру не суждено было увидеть плоды своих усилий. 8 января 1942 года партизаны, совершавшие рейд по немецким тылам, ворвались в Локоть. Воскобойник был смертельно ранен, и бразды правления перешли к Каминскому.

    Что касается «государства», образованного с благословения немцев двумя бывшими «чаяновцами», как называли себя Воскобойник и Каминский, то от идей Чаянова в нём осталось одно-единственное слово — «самоуправление». Да и оно служило лишь камуфляжем. Администрация во многом повторяла структуру обычных советских исполкомов. В обращении находились обычные советские деньги, зарплата полицейских и учителей достигала 500 рублей.

    Был создан свой печатный орган — газета «Голос народа», которую редактировал бывший директор школы Николай Вощило. Начали с двух тысяч экземпляров, а к середине 1943 года увеличили тираж до 12 тысяч. Распространялась газета не только в Брасовском уезде, но ещё в семи — до таких размеров вырос Локотской округ. В него вошли районы нынешних Брянской, Орловской и Курской областей. После расширения округа Каминский стал именоваться обер-бургомистром.

    Крестьянам новая власть разрешила поделить между собой колхозных лошадей, корма, постройки, хлеб. Но поскольку лошадей не хватало, крестьянам велели объединяться в земельные общества и помогать друг другу. Видоизменённые колхозы должны были платить налоги, им доводили план «госпоставок». Часть «оброка» шла непосредственно немецкой армии. В «государственной» собственности оставались промышленные предприятия.

    Судебная система поражала своим быстродействием. Начав борьбу с самогонщиками и пьяницами, Каминский объявил, что порочные пристрастия будут караться расстрелом. Не хватало только символа новой эпохи, но и он был рождён очередным приказом Каминского: стрелку часов перевели на один час назад — к дореволюционному прошлому. А позже, в честь первой годовщины оккупации, Каминский издал приказ и о переименовании посёлка Локоть в город Воскобойник! Генерал-полковник Шмидт, первый покровитель Каминского, как-то сказал, что всю Россию следовало бы преобразовать по подобию Локотского округа. Бургомистр с показной скромностью ответил, что он всего лишь инженер. И удостоился лестного: «Фюрер тоже был художником, а стал вождём нации».

    Оценили его заслуги и на более высоком уровне. Сам Альфред Розенберг, министр восточных территорий, составил докладную записку Гитлеру «О русском самоуправлении округом Локоть». Правда, высоко оценивались в ней не столько успехи «гражданского строительства», сколько карательные операции против партизан. Потому что именно эта функция была главной в деятельности Каминского. Будучи гражданским повелителем земель, на которых жило около полумиллиона человек, основным делом он считал командование созданной им бригадой РОНА (аббревиатура «Российской освободительной народной армии»). Это пёстро обмундированное (смесь советской и немецкой формы) воинское соединение насчитывало к концу оккупации до 10 тысяч человек. РОНА состояла из 5 полков, у неё были 24 танка Т-34, пушки, зенитные орудия, бронемашины. Добровольцев не хватало, поэтому применялась принудительная мобилизация. Новобранцев старались повязать кровью. Каратели «бригады Каминского» (немцы называли её именно так) отличались беспредельной жестокостью.

    Бывший конезавод превратили в тюрьму, где истязали захваченных партизан. По словам очевидцев, Каминский и сам проводил пытки. В услужении у него состояли такие каннибалы, как Макарова-Гинзбург, прозванная Тонькой-пулемётчицей. Эта дама была палачом окружной тюрьмы и собственноручно расстреляла около двухсот заключённых. За каждую партию жертв её награждали графином спирта.

    Под натиском Красной армии немцы отступали, и Каминский издал приказ об эвакуации. В «Самоуправлении» началось брожение, бегство к партизанам. На запад ушла РОНА, прихватив с собой семьи. В августе 1943 года каминцев передислоцировали в город Лепель Витебской области. Здесь они занимались тем же — карательными операциями против партизан. И проявили себя так, что в июле 1944 года бригаду включили в состав войск СС (впоследствии 29-я гренадерская дивизия СС). Каминскому присвоили звание бригадефюрера СС и наградили Железным крестом.

    В августе 1944-го головорезов Каминского бросили на подавление Варшавского восстания. У гитлеровцев был и коварный политический расчёт. На другом берегу Вислы стояла Красная армия (она вошла в Варшаву только в январе 1945-го), а здесь бесчинствовали пьяные каратели, матерившиеся по-русски. На руке каждого мародёра красовалось по три — пять пар часов, а их женщины увешивали себя драгоценностями.

    Каминского, прилежно отработавшего тридцать сребреников, убрали свои же хозяева. Военно-полевой суд был коротким. Бригадефюрера СС расстреляли вместе с его штабом. Сведения об этом постарались довести до польского подполья, но скрыли от самих каминцев. Опасаясь эксцессов с их стороны, объявили, что «вождь» убит… польскими подпольщиками. Вскоре 29-ю дивизию СС расформировали, причём многих её «гренадеров» отправили в ряды остарбайтеров и даже в концлагеря.

    При работе с архивом Брянского УФСБ находится документ, который помогает не только понять личность Каминского, мнившего себя освободителем России, но способен стать основой ещё одной версии его гибели. Нет, не о свержении большевизма мечтал Каминский в ссылке. Начальник управления НКВД Орловской области Фирсанов сообщал 17 июля 1942 года начальнику Второго управления НКВД Федотову: «28 марта 1940 года Шадринским НКВД Каминский был завербован секретным сотрудником под кличкой „Ультрамарин“ для разработки ссыльных троцкистов… Всех их Каминский характеризовал в 1940 году как антисоветски настроенных, за исключением Прониной».

    Не исключено, что и в Локоть он прибыл с особой миссией. Во всяком случае, «стучал» Бронислав Владиславович и здесь, правда, по отзыву лейтенанта Гурова, «агент к работе относился недобросовестно, на явки являлся неаккуратно, задания точно не выполнял».

    Заканчивая своё донесение, майор Фирсанов спрашивает: «Не считаете ли вы целесообразным выдать Каминского немцам как секретного сотрудника НКВД? Подписка его, выданная Шадринскому РО НКВД, у нас имеется».

    В 1942 году этого почему-то не сделали. Но вот как раз в 1944-м, как сообщается в некоторых публикациях, один заключённый концлагеря Заксенхаузен — бывший командир диверсионного отряда, воевавшего под Орлом, капитан госбезопасности, — сумел организовать «утечку» информации с компроматом на Каминского. Он «по секрету» сообщил сокамернику, что командир РОНА Каминский на самом деле — давний агент НКВД, внедрённый к немцам.

    Естественно, предать огласке такую взрывную информацию ведомство Гиммлера не могло. В те дни после провала июльского покушения на фюрера шла тотальная чистка армии, а проводили её эсэсовцы. Они решили, что Каминскому для приговора вполне достаточно обвинения в обыкновенном мародёрстве.

    С ОРДЕНОМ ЛЕНИНА — В СОЮЗНИКИ ГИТЛЕРА (По материалам К. Александрова)

    Несмотря на всё большее в последние годы число публикаций о сотрудничестве граждан СССР с фашистской Германией в военное время, мы до сих пор не представляем себе ни подлинного масштаба, ни характера этой трагедии…

    Нет единодушия относительно более или менее точных цифр, показывающих масштабы военного сотрудничества с врагом. По разным оценкам, в 1941–1945 годах на стороне Германии воевало от 800 до 1200 тысяч людей, считавшихся по состоянию на июнь 1941 года гражданами СССР. Большинство кадровых советских офицеров из числа перешедших к немцам оказалось в формированиях Власова (правильное название которых — Вооружённые силы Комитета освобождения народов России). Установлено, что в период с осени 1944-го по весну 1945 года в них служили 1 генерал-лейтенант Красной армии, 6 генерал-майоров, 1 бригадный комиссар, 1 комбриг, 42 полковника, 1 капитан 1-го ранга, 21 подполковник, 2 батальонных комиссара, 49 майоров и т. д.

    В отечественной литературе и кинематографе власовцы и иные перебежчики обычно предстают сборищем подонков, пьяниц и насильников. Мало кто когда-либо пытался проанализировать, что на самом деле представляли собой люди, составлявшие хотя бы командную верхушку «восточных» формирований.

    Начальником штаба власовцев стал бывший профессор Академии Генштаба, а затем замначштаба Северо-Западного фронта генерал-майор Ф. Трухин. По общему признанию, талантливый военный специалист.

    Истребительной эскадрильей власовцев командовал старший лейтенант Красной армии, кавалер ордена Ленина и Герой Советского Союза Б. Антилевский, ночной бомбардировочной — капитан, также кавалер ордена Ленина и Герой Советского Союза С. Бычков.

    Начальником оперативного отдела штаба власовцев стал полковник А. Нерянин, которого начальник советского Генерального штаба Б. Шапошников когда-то называл «самым блестящим офицером Красной Армии». Неудивительно: Нерянин единственный из всего выпуска в 1940 года окончил Академию Генштаба на «отлично» по всем показателям.

    Командир 1-й пехотной дивизии Вооружённых сил Комитета освобождения народов России (в Красной армии — полковник) С. Буняченко, сын крестьянина, в октябре 1942 году принял 59-ю стрелковую бригаду, от которой осталось 35 процентов личного состава. Без поддержки танков и авиации он четверо суток отбивал атаки немецких танков и мотопехоты в районе Урух-Лескен. Почти вся бригада погибла, а самого Буняченко захватила румынская разведгруппа. Позднее в концлагерь, куда он попал, пришли власовские пропагандисты…

    Майор И. Кононов, ставший впоследствии командиром 102-го казачьего полка вермахта, а затем и командиром казачьих дивизии и корпуса, получил в финскую войну орден Красной Звезды за бои в окружении. Летом 1941 года находился на самом сложном участке в арьергарде, прикрывая отступление своей дивизии. 22 августа с большей частью полка, со знаменем, с группой командиров и комиссаром перешёл на сторону немцев, заявив, что «желает бороться против ненавистного сталинского режима».

    Здесь, кстати, можно вспомнить ещё об одном стереотипе. У нас как-то принято считать, что в плен сдавались в основном попавшие в окружение, деморализованные, часто раненые красноармейцы. Частично это верно. Но нельзя не учитывать и тот факт, что целые группы бойцов и командиров уходили к врагу организованно, с оружием в руках, иногда под звуки музыки (особенно в первый период войны, когда они ещё не представляли, какой «порядок» установят немцы на оккупированных территориях).

    Зная обо всём этом, можно, вопреки общепринятым взглядам, предположить, что значительная часть перебежчиков ушла к врагу не просто в попытках спасти жизнь или заполучить относительный комфорт в условиях военного времени. Тот же Трухин, по его собственным словам, не мог простить Сталину уничтожение военных кадров в 1930-х годах. Кононов потерял трёх братьев в результате «расказачивания» на Дону.

    Боеспособность «восточных» батальонов вермахта была неоднородной. Тем не менее в истории остались, например, свидетельства отчаянной смелости, проявленной власовцами в боях против англо-американских частей после открытия второго фронта — в том числе в районе Лемана или у крепости Лорьян. Адъютант командующего добровольческими частями во Франции обер-лейтенант Гансен в июне 1944 года сделал в своём дневнике следующую запись: «Наши восточные батальоны в боях на побережье проявили такую храбрость, что решено поместить их дела в специальной сводке вермахта».

    Большинство старших офицеров Вооружённых сил Комитета освобождения народов России оказались в конечном итоге выданы англо-американскими оккупационными властями советской стороне. В 1945–1946 годах они были казнены «за измену Родине».

    Признаем же как минимум одно: политика сталинского руководства привела к тому, что на сторону Германии в 1941-м и последующих годах перешло множество способных и хорошо подготовленных кадров Красной армии.

    ПРИКАЗ № 227. ПРАВДА О ШТРАФНЫХ БАТАЛЬОНАХ (По материалам А. Бернштейна)

    Великая Отечественная война. Особенно тяжёлыми и драматическими были её первые два года, когда наша армия, неся огромные потери, оставляла родную землю. Положение тогда становилось трагическим, и чтобы изменить ход войны, история выдвинула — рукою Сталина подписанный — не менее трагический по содержанию приказ Наркомата обороны (НКО) № 227 от 28 июля 1942 года.

    Нужно сказать, что освещённое в нём тяжелейшее положение и беспрецедентные меры, принятые за счёт самой армии, несомненно, перестроили положение на фронтах, постепенно изменили ход войны в пользу Красной армии. Этот приказ вошёл в историю и послужил жёстким уроком для армии, но стал и мобилизующей силой, и этому нужно отдать должное. Об этом приказе сегодня могут помнить только те ветераны, которые непосредственно были на фронтах участниками боёв, ибо приказ касался их. При этом даже не все военнослужащие того времени знали подробности этого приказа, потому что он был, по существу, секретным, т. е. не подлежал размножению и публикации.

    Вот как излагается сокращённо приказ № 227 в пятом томе «Истории Второй мировой войны», подписанный Сталиным, где полностью сохранён при этом стиль Сталина: «…Враг бросает на фронт всё новые силы и, не считаясь с большими потерями, лезет вперёд, рвётся вглубь страны, захватывает всё новые районы, опустошает и разоряет наши города и сёла, насилует, грабит и убивает наше советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге, у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценою захватить Кубань, Северный Кавказ с его нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа… …После потери Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, людей, хлеба, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 млн. населения, более 800 млн. пудов хлеба в год и более 10 млн. тонн металла в год. У нас нет уже превосходства перед немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит погубить себя, вместе с тем Родину…

    Из этого следует, что пора кончать отступление. Ни шагу назад. Теперь таким должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности. Сможем ли мы выдержать удар и потом отбросить врага назад, на Запад? Да, можем… Чего уже не хватает? Не хватает порядка и дисциплины в ротах, батальонах, полках, дивизиях. В этом теперь наш главный недостаток… Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину. Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование: НИ ШАГУ НАЗАД БЕЗ ПРИКАЗА ВЫСШЕГО КОМАНДОВАНИЯ. ПАНИКЁРЫ И ТРУСЫ ДОЛЖНЫ ИСТРЕБЛЯТЬСЯ НА МЕСТЕ».

    Вслед этому приказу 29 июля 1942 года в войска поступила директива Главного политического управления Красной Армии. Директива предъявила требования всем политработникам, всем коммунистам перестроить всю партийную и политработу, обеспечив в боях одну задачу: ни шагу назад без приказа высшего командования. «Коммунисты — вперёд» — своим непреклонным примером должны обеспечивать этот приказ. Нужно сказать, что приказ № 227 своим железным остриём был направлен против командного и политического состава Красной армии. Вот как было в приказе: «Нельзя терпеть дальше командиров, комиссаров, политработников части и соединения, которые оставляют боевые позиции самовольно. Нельзя терпеть дальше, когда командиры, комиссары, политработники допускают, чтобы несколько паникёров определяли положение на поле боя, чтобы они увлекали в отступление других и открывали фронт врагу», и снова в приказе подчёркнуто: «Паникёры и трусы должны истребляться на месте». В приказе давалось вводное пояснение о том, что противник для повышения дисциплины и ответственности сформировал более 100 штрафных рот для рядовых и около десятка штрафных батальонов для офицеров, нарушивших дисциплину и проявивших в бою трусость. Таких офицеров в гитлеровской армии — повествует приказ № 227 — лишали орденов, заслуг, посылали на трудные участки фронта, чтобы они искупили свою вину. Они (немцы — указано в приказе) сформировали специальные отряды-заграждения, поставили их позади неустойчивых дивизий и велели расстреливать тех, кто пытается отступить или сдаться в плен. Эти меры (как оценивает И. В. Сталин) подняли дисциплину и боеспособность гитлеровской армии. «Не следует ли нам научиться в этом деле у наших врагов, как учились наши предки в прошлом, и одерживали над ними потом победу». Такой вопрос задаёт в приказе № 227 тот, кто издал его — И. В. Сталин. И отвечает твёрдо: «Я думаю, следует». И далее уже конкретно: командиры рот, батальонов, полков, дивизий, соответствующие комиссары и политработники, отступающие с боевых позиций без приказа свыше, являются предателями Родины. С ними поступать, как с предателями Родины. Таков призыв нашей Родины. Приказ № 227 определяет: «Снимать с должности командиров, комиссаров, политработников всех ступеней, провинившихся по трусости, неустойчивости, нарушении дисциплины, допустивших отход войск, снимать с должности и отправлять в вышестоящий трибунал, чтобы после суда, на трудных участках фронта искупить свою вину». Эта часть приказа относится более к крупным штабным командирам, которые не находятся на передовой и не могут быть «истреблены на месте». И далее приказ конкретно определял: «Сформировать в пределах фронта от одного до трёх штрафных батальонов (по 800 человек) для старшего и среднего разжалованного комсостава, чтобы в более трудных условиях искупили свою вину кровью». «Сформировать в пределах каждой армии от 5 до 10 штрафных рот (от 150 до 200 чел. в каждой), куда направлять рядовых и младших командиров, чтобы в более трудных условиях дать им возможность искупить свою вину перед Родиной кровью».

    Стоп. Давайте подумаем. Если считать по приказу № 227 количество офицеров, разжалованных в штрафбатах максимально по фронту, то это составляет 3x800, т. е. 2400 чел. Уже в то время, если считать приведённое количество штрафников в штрафротах в пределах фронта, то это должно составлять максимум до 6 тыс. чел. Сами по себе цифры планировавшихся наказаний людей — гигантские. Но если считать среднее армейское соотношение офицеров и рядовых около 20–30 рядовых на одного командира, то соотношение планируемых штрафников офицеров (командиров) во много раз превышает штрафников рядовых. Видимо, в тот период И. В. Сталин всю вину возлагал на командиров и не против был заменять их в ходе войны, что фактически и имело место.

    «Сформировать в пределах каждой армии до пяти заградотрядов по 2000 бойцов в каждом. Размещать их в тылу неустойчивых дивизий и обязать их в боевых условиях в случаях бегства, паники, отступления паникёров и трусов расстреливать на месте и тем помочь честным бойцам выполнить свой долг перед Родиной».

    Вот какие сложности таил в себе просто звучащий приказ народного комиссара обороны СССР № 227, подписанный И. Сталиным. Хоть и безумно дорогой ценой, но своей энергией Сталин сумел улучшить положение на фронтах и привёл страну к победе. В этом отношении горький приказ № 227 сыграл свою положительную роль. Но только на время. Приказ № 227 зачитывался или объявлялся в ротах, батареях, эскадрильях, полках и т. д.

    Самовольная отлучка, сон на посту, утрата оружия или снаряжения, не говоря уже о самострелах, — это и есть нарушение приказа № 227, а отсюда трибунал и, возможно, штрафбат или штрафрота. Таким образом командиры авиационных, морских, технических, зенитно-артиллерийских и других частей уже сами трансформировали этот приказ, подводя под оговорённые отступления в бою и панику свои внутренние, порой совсем иные отклонения и нарушения, «подгоняя» их под приказ № 227.

    Внутренние инструкции в штрафбатах и штрафротах в приказе № 227 не объявлялись, но они, несомненно, существовали, так как уставы Красной армии распространялись только на кадровые войска. Однако некоторые подробности побывавшим там лицам известны. Например, все штатные командиры, начиная от младших и до самого комбата, имели штатную категорию на одну ступень выше. То есть комбат имел права командира полка, взводный — права ротного командира и т. д. Внутренние же порядки известны сейчас по воспоминаниям очевидцев.

    Возьмём в качестве примера штрафбат для разжалованных командиров. Формула наказания трибунала или другого органа гласила: «Лишить воинского звания, разжаловать в рядовые, направить в штрафной батальон сроком на один месяц, чтобы кровью искупил свою вину». Поступивший в штрафбат сдавал все свои награды, партийные и другие документы и переодевался в казённую одежду без знаков принадлежности к военнослужащему (без звёздочки на пилотке). Он обращался к начальникам по форме «гражданин лейтенант» и т. д., сам же имел звание «штрафник». За 30 суток пребывания в штрафбате штрафники должны были быть в бою не менее раза. Их посылали группами, взводами, отделениями на самые рискованные участки, через минные поля и т. п. Сзади них находилось пулемётное прикрытие, подразделение НКВД не столько против немцев, сколько против штрафников, если они начнут отступать или ползти назад. Предупреждали: назад из боя, если будете ранены, не ползти. Вас пристрелят, мы ведь не знаем, почему вы ползёте назад. Ждите. Вас потом подберут.

    Аналогичные порядки были и в штрафротах. Право направления разжалованных имел трибунал, но практически это стали решать командиры соединений. Это наказание полагалось за трусость, за отступление из боя, за потерю оружия, за отказавший в бою пулемёт, за сознательное членовредительство (чтобы убыть с фронта в нестроевые), за невыполнение боевого приказа, за необеспеченную полевую связь, дезертирство, самовольные отлучки и т. д. С этого времени слова «штрафбат» или «штрафрота» стали пугалом и стимулом, а позднее — и модой для старших начальников напоминать младшим о своём месте.

    Но существовала и справедливость: прошедшего бой штрафника отпускали в часть, возвращая награды и звания. В случае гибели сообщали семье, как обычно о погибшем, и семья получала пенсию. Штрафные батальоны и роты дрались в бою жестоко. Впереди враг, сзади пулемёты в спину. Нужно идти на врага и уничтожить его. Идти вперёд.

    Уже в середине 1943 года ход войны стал существенно меняться в лучшую для Красной армии сторону. Разгром немцев под Сталинградом, прорыв блокады Ленинграда и другие успехи подняли боевой дух нашей армии. Уже редки стали паника и отступления в бою, случаи самострелов, уклонения от боя; уже по этим причинам уменьшилось количество командиров и рядовых, которых нужно было судить. Однако созданные в июле 1942 года штрафные части оставались до самого конца войны. И без «работы» им быть не полагалось. Надо было заполнять — и заполняли. И появился уже несколько иной контингент штрафников, направляемых на отбытие наказания по другим причинам и зачастую без суда трибунала.

    Так, когда войска становились на отдых или на переформирование, особенно на территории, откуда были изгнаны немцы, среди красноармейцев имели место случаи самоволок, пьянок, связей с местными женщинами и венерических болезней. Это вызвало опасение командования, так как болезнь могла распространиться и повлиять на боеспособность воинов. Поэтому было объявлено, что последнее будет рассматриваться как сознательное членовредительство для убытия с фронта в госпиталь и будет заканчиваться штрафной ротой. Так что за аморальные поступки стали применять штрафроты, которые были предназначены приказом № 227 вовсе не для этого. К чести солдатской, нужно сказать, что явления эти были достаточно редки. Но были.

    СВЕРХОРУДИЕ КРУППА, ИЛИ БЕЗВЕСТНЫЙ ПОДВИГ 30-Й БАТАРЕИ (По материалам Л. Вяткина)

    В одном из фильмов многосерийной телеэпопеи «Великая Отечественная» этот эпизод занимает несколько секунд. Сначала на экране появляется советская башенная установка береговой обороны, ведущая огонь по противнику. Потом кадры нацистской кинохроники — солдаты вермахта суетятся у громадных орудий, чуть ли не отвесно задравших широкие короткие стволы. Выстрелы… И вновь советская батарея. Крупным планом — сухощавый командир во флотском кителе с нашивками капитана. И снова залп. Мало кто знает, что наши кинооператоры запечатлели капитана Георгия Александера, командира 30-й батареи береговой обороны.

    Все немецкие мемуаристы сетуют на сокрушительный огонь неприступного «форта», вставшего на их пути к Севастополю. Этим фортом была четырёхпушечная башенная батарея со скромным номером 30. Именно её комендоры внесли существенные коррективы в планы вермахта, вступив в невиданную дуэль с гигантской пушкой Круппа.

    Бронебашенную батарею для защиты Севастополя с моря начали строить в устье реки Бельбек в 1912 году. Это была возвышенность, несколько изогнутая и одной стороной обращённая к морю. Кроме того, господство над окружающей местностью обеспечивало орудиям круговой обстрел. К 1914 году успели вырыть котлованы для башен и несколько подземных погребов, после чего строительство батареи законсервировали — российский флот господствовал на Чёрном море в 1914–1917 годах.

    В конце 1920-х годов командование морских сил Чёрного и Азовского морей решило завершить строительство и обратилось к наркому обороны К. Е. Ворошилову за поддержкой. Нарком проект одобрил, и работы начались незамедлительно, при строительстве широко использовали многие механизмы и детали, оставшиеся от тяжёлых боевых кораблей царского флота. В 1933 году батарея береговой обороны, по мощности залпа равная линкору, вступила в строй. Ей присвоили № 30, командиром назначили выпускника Московского артиллерийского училища, капитана Георгия Александера, военкомом — старшего политрука Ермила Соловьёва.

    1941 год, началась Великая Отечественная война. На всех фронтах шли тяжёлые бои, германское командование рассчитывало с ходу овладеть Севастополем. Но 1 ноября 1941 года, ровно в 12 часов 40 минут, на колонны мотомехчастей фашистов внезапно обрушился огневой удар невиданной мощи. Это было тем более неожиданно, что, по сведениям немецкой разведки, на данном направлении было мало частей Красной армии.

    Прибыв в Севастополь, командующий Приморской армией, генерал-майор И. Е. Петров тщательно изучил обстановку, оценил исключительно удачное расположение двухбашенной, четырёхорудийной батареи Александера, её «царственный» калибр — двенадцать дюймов — 305 мм, способность вести огонь по кораблям противника и по его сухопутным частям.

    Второй штурм Севастополя начался утром 17 декабря после сильной артподготовки. По приказу Манштейна в наступление ринулись пять дивизий. В первую очередь гитлеровцы стремились захватить батарею Александера, поэтому в районе реки Бельбек и Мекензиевых гор разгорелись особо ожесточённые бои. Но в глубоких потернах и на командном пункте батареи шум боёв был едва слышен. Александер, склонившись над картой, производил необходимые расчёты, после чего командовал: «Изготовиться к стрельбе!»

    «Опять появились немецкие танки, мы насчитали их 12, повернули в нашу сторону и, выстроившись в линию, метров 300 открыли огонь по командному пункту, — вспоминал участник боёв Д. И. Пискунов. — Положение создалось довольно затруднительное. Но тут земля под нами вздрогнула и раздался близкий взрыв огромной силы. Выглянув из траншеи, я увидел, что там, где только что стоял и стрелял танк, уже ничего не было! Лишь падали комья земли и какие-то обломки. Оказалось, что по танкам ударила прямой наводкой береговая батарея Александера».

    Нигде, кроме Севастополя, в ходе войны расход артиллерийских снарядов не превышал расход винтовочных и автоматных патронов. Поражённый этим, генерал Петров приказал проверить эти сведения, но цифры оказались прежними: 49 тысяч снарядов против 47 тысяч патронов.

    Под новый 1942 год Александер заметил, что стала падать точность и дальность стрельбы. Сказался износ стволов — нарезы в их каналах стёрлись, поэтому снаряды после выстрела неустойчиво держались на траектории. В строго засекреченном месте, в одной из бухт, покоились запасные, 50-тонные стволы. В январскую ночь их достали, перевезли на батарею и замаскировали. Но как обновить батарею, если противник всего в полутора-двух километрах от неё? Да и по инструкции замена стволов требовала работы со спецкранами в течение 60 суток. Выход подсказал артиллерийский мастер С. И. Прокуда. Воспользовавшись длинными зимними ночами, батарейцы под его руководством методом «бурлацкой артели», почти вручную, применив небольшой кран и домкраты, всего за 16 суток заменили стволы на «тридцатой».

    1942 год. Гитлер вызвал в Берлин Манштейна для доклада о затянувшейся операции. Провал двух штурмов Манштейн пытался оправдать тем, что подступы к городу хорошо укреплены, а русские матросы дерутся с невероятным фанатизмом. Кроме того, у русских много артиллерии, в том числе неуязвимый форт с орудиями невероятно крупного калибра. И вот тогда под Севастополь были направлены орудия сверхбольшого калибра — два типа «Карл» и одно — «Дора». Что же представляли собой эти чудовища? Предоставим слово автору «Севастопольских дневников» генерал-майору А. И. Ковтуну.

    «С 30-й батареи доносят, что по ним стреляют невиданными ещё снарядами. При попадании одного из них треснул трёхметровый бетон. Петров вызывает к аппарату командира батареи Александера и требует более точных данных… Но данные о снаряде вызывают недоумение — длина около 2 метра, калибр 615 миллиметров».

    С «тридцатой» хорошо просматривался весь фронт под Севастополем, и Александер организовал инструментальную разведку. Одного, потом другого «Карла» выдали особо яркие вспышки при выстрелах и характерный, харкающий звук. Между «чудищами» и батареей Александера завязалась артиллерийская дуэль. Кстати, помимо «Доры» и «Карлов», гитлеровцы подтянули под Севастополь несколько тяжёлых орудий 11-, 12- и 14-дюймового калибра. Их снаряды непрерывно перепахивали позицию «тридцатой» и обрушивались на кварталы города. Над Севастополем стояло гигантское облако пыли и дыма, и вскоре красавец-город был превращён в руины.

    Этот штурм Севастополя был особенно ожесточённым. Только на батарею Александера было брошено несколько полков пехоты, не считая сапёрной роты, оснащённой огнемётами и зарядами для подрыва бронебашен. Вражеские бомбардировщики делали до 600 вылетов ежедневно. Артиллерийский огонь был настолько плотным, что в амбразуры беспрестанно залетали раскалённые осколки, вызывавшие пожары и ранившие людей. Они вонзались в стыки у оснований башен, и те заедали. С наступлением темноты матросы выковыривали их ломами.

    На седьмой день штурма снаряд одного из «монстров» угодил в башню. Погибли наводчики и замочные, тяжело ранило командира башни. Однако расчёт заменили, орудия ввели встрой и дуэль продолжилась.

    Следует отметить, что вскоре «Карлы» были сильно повреждены огнём батареи Александера и их вывезли в Германию. «Дору» же обнаружили лётчики и нанесли по её позиции короткий, но ощутимый удар, выведя из строя энергопоезда, состав спецсопровождения, платформы обслуживания и вагоны с боеприпасами. Генерал-майор, командовавший «Дорой», счёл за благо просить о срочном перебазировании за пределы Крыма.

    Под Севастополем нацисты ежедневно теряли до 4500 солдат убитыми и ранеными. Однако и силы защитников таяли. Батарею Александера прикрывал батальон морских пехотинцев и миномётная батарея лейтенанта Пятецкого. Они, не щадя себя, выполняли приказ генерала Петрова: «Беречь батарею!» Но к 12 июня от батальона осталось меньше роты. Сильно поредел и 90-й стрелковый полк, державший фронт близ 30-й. Иссякли совсем недавно казавшиеся неисчерпаемыми запасы снарядов. 17 июня последовала новая серия атак, которые батарейцы отбивали собственными силами и выстрелами учебными болванками.

    Положение стало критическим. На общем совете личного состава было принято решение прорываться небольшими группами в горы, к партизанам. Некоторым это удалось. Через несколько дней противник опоясал батарею пулемётными точками. Соловьёв, руководивший одной из последних групп прорыва, был тяжело ранен. Александер уходил последним. В подземных галереях оставались только раненые, которые не могли передвигаться, и медперсонал.

    24 июня командир попрощался с политруком и вместе с небольшой группой батарейцев через водосток ночью вышел к реке Бельбек. Через несколько дней предатель из местных жителей выдал Александера, и после пыток он был расстрелян в симферопольской тюрьме.

    После ухода из Севастополя последних кораблей на батарее продолжались подземные бои ещё 19 суток! Даже когда были подорваны входные двери, нацисты долго не могли войти внутрь потерн. Искалеченные моряки встречали их автоматным и винтовочным огнём. Когда же был захвачен центральный пост, старший политрук Ермил Соловьёв, не желая попасть в плен, застрелился. В дальних потернах и узких ходах раненые продолжали сражаться почти в полной темноте.

    Призывы к сдаче и всяческие посулы остались безответными. Тогда гитлеровцы стали нагнетать в подземные сооружения газы. Под землёй наступила тишина…

    В самом конце Великой Отечественной войны в руки советского командования попали особо секретные архивы Третьего рейха. Они содержали чертежи и техническую документацию об уже известных нам орудиях-«монстрах», о неосуществлённых проектах всевозможного «чудо-оружия». Но каково же было удивление, когда среди этих бумаг были обнаружены описания и чертежи… батареи Александера, сделанные немецкими специалистами.

    Это было подлинное научное исследование, включавшее расчёты на прочность артсистемы, износ стволов, анализ порохов и ряд других сугубо специальных вопросов.

    В конце был приложен вывод о том, что «форт русских „Максим Горький 1“ являлся подлинным шедевром военного инженерного искусства», и что именно поэтому, в силу своих исключительных качеств смог отсрочить падение Севастополя более чем на полгода.

    КРАХ ОПЕРАЦИИ «БЛАУ» (По материалам Г. Ястребца)

    Фюрер был не просто одержим идеей создания «великого рейха». Он понимал, к примеру, что в современной «войне моторов» победит тот, у кого будет в достатке горючего для танков и самолётов. К началу «восточной кампании» нацистская империя производила лишь около 8–9 миллионов тонн бензина и дизельного топлива, в основном из местного угля, методом так называемой гидрогенизации его под высоким давлением.

    «Если я не получу нефть Майкопа и Грозного, я покончу с этой войной». Столь своеобразный ультиматум предъявил Гитлер своим генералам 1 июля 1942 года на совещании штабов группы армий «Юг».

    Это научно-техническое направление Гитлер взял под личный контроль, ещё не будучи рейхсканцлером. Один из признанных в мире экспертов по нефтяной промышленности и международным отношениям, Дэниел Ергин, председатель совета директоров консалтинговой фирмы «Кембридж энерджи ресерч ассошиэйтс», нашёл и недавно опубликовал в книге «Добыча» интересные сведения о том, что ещё в июне 1932 года высокопоставленные сотрудники крупнейшего синдиката германской химической промышленности «ИГ Фарбениндустри» встречались с Гитлером в мюнхенском отеле.

    Будущий канцлер на эту встречу опоздал, ибо только что возвратился из предвыборной агитационной поездки. Сперва он намеревался уделить гостям из «ИГ Фарбениндустри» лишь полчаса, но беседа увлекла его и продлилась два с половиной часа. Гитлер задавал вопросы, вникал в детали проекта создания синтетического моторного топлива и в конце разговора дал понять, что проект такого рода наилучшим образом соответствует его стратегическим планам. «Сегодня, — заявил Гитлер, — экономика Германии не представляется без нефти. Моторное топливо немецкого производства должно стать реальностью, даже если это потребует жертв».

    Техническую задачу вроде бы решили. Но не оправдались стратегические надежды германского вермахта на молниеносную войну. Острую нехватку горючего немецкие армии ощутили уже зимой сорок первого. Не помогли и нефтяные ресурсы союзной Румынии. И тогда Берлин взялся за разработку секретной операции «Блау», основной задачей которой стало наступление германских войск на юге России с целью захвата кавказской нефти, а затем и нефтяных месторождений Ирана и Ирака, откуда Гитлер намеревался двинуться дальше — на Индию.

    Он надеялся, что Советский Союз израсходует на защиту своих месторождений «чёрного золота» последние людские резервы, после чего победа достанется Германии. Было даже создано акционерное общество «Немецкая нефть на Кавказе» и собран внушительный контингент из 15 тысяч специалистов и рабочих для технического обслуживания кавказских нефтепромыслов. Дело оставалось за малым — захватить их.

    Об этом тяжёлом, драматичном периоде Великой Отечественной войны мне рассказывал старейший наш нефтяник, бывший нарком нефтяной промышленности, а впоследствии председатель Госплана СССР Николай Константинович Байбаков. Он признал, что наступление немцев летом сорок второго действительно поставило нашу страну на грань жизни и смерти. В июле гитлеровские армии вышли к Нижнему Дону, ожесточённые бои гремели уже и в предгорьях Кавказа.

    В один из июльских дней Байбакова вызвали к Сталину в Кремль.

    — Гитлер рвётся на Кавказ, — сказал Верховный. — Нужно сделать всё, чтобы ни капли нефти не досталось врагу. Имейте в виду, если немцы захватят нашу нефть, мы вас расстреляем. Но если вы уничтожите промыслы преждевременно, а немец их так и не захватит, мы вас тоже расстреляем…

    — Вы не оставляете мне выбора, товарищ Сталин, — заметил Байбаков.

    Сталин перестал ходить по кабинету, медленно поднял руку и слегка постучал по виску:

    — Здесь выбор, товарищ Байбаков. Думайте, решайте вопрос на месте…

    На следующий день в Государственном Комитете обороны срочно утвердили и отправили в Краснодар группу специалистов для проведения «особых работ» на промыслах Северного Кавказа. Задание ГКО эта группа выполнила. За полгода оккупации Кубани прибывшим сюда из рейха инженерам так и не удалось восстановить ни одной взорванной скважины. Танки и самолёты фашистской Германии остались на голодном топливном пайке. Армии рейха были блокированы на горных кавказских перевалах. Продвижение боевой техники застопорилось из-за нехватки топлива. «Горькая ирония в том, — записал в свой дневник начальник генштаба сухопутных войск Гальдер, — что мы, приближаясь к нефти, испытывали всё больший её дефицит».

    Советские танки использовали дизельное топливо, которое для немецких не годилось. Зачастую германским танковым дивизиям на Кавказе приходилось простаивать по нескольку дней в ожидании горючего. Грузовики, перевозившие топливо, также не поспевали, потому что у них, в свою очередь, оно тоже было на исходе. В отчаянии немцы даже пытались использовать для перевозок моторного топлива верблюдов. К ноябрю 1942 года последние попытки германских войск пробиться через горные перевалы к Грозному и Баку были окончательно отбиты.

    Ареной жесточайшей битвы зимой 1942–1943 годов стал Сталинград. И здесь немцам тоже катастрофически не хватало топлива. Генерал-танкист Гудериан писал жене со Сталинградского фронта: «Пронизывающий холод, отсутствие укрытий, обмундирования, тяжёлые потери, ужасное положение с поставками топлива — всё это превращает выполнение обязанностей командующего в мучение».

    Фельдмаршал Манштейн по телефону умолял Гитлера переподчинить ему германские войска на Кавказе и перекинуть их, чтобы оказать помощь армии, увязшей под Сталинградом. «Нет, — отвечал фюрер, — нам важен вопрос захвата Баку. Если не получим кавказскую нефть, война проиграна».

    Операция «Блау» провалилась. После сокрушительного поражения под Сталинградом, окончательно потеряв надежду воспользоваться кавказской нефтью, Гитлер приказал уничтожить нефтеперерабатывающие заводы Грозного.

    — Десятки бомбардировщиков «фокке-вульф» бомбили эти заводы на моих глазах, — воспоминает Байбаков. — Корпуса рушились. Всё, что могло гореть, горело. Разлетались на сотни метров кирпичи, куски арматуры. Под бомбёжками гибли мирные жители…

    А фронтовая обстановка по-прежнему оставалась тяжёлой. Противник, выйдя к Волге, отрезал пути снабжения советских войск горючим, ранее проходившие от Баку через Ростов-на-Дону по железной дороге, а также по Волге. Пришлось искать обходные маршруты. Нефть доставляли через Красноводск и Гурьев, а потом эшелонами через Среднюю Азию и Казахстан. Крюк огромнейший. Чтобы обеспечить Среднеазиатскую железную дорогу цистернами, переправляли их из Баку в Красноводск и обратно морем, на буксирах.

    Параллельно шло форсированное освоение промыслов «Второго Баку» в Поволжье и Предуралье. Экономика нашей страны, собранная в единый кулак, доказала в годы войны свою жизнестойкость. Вот что писали в Кремль зимой сорок третьего нефтяники Ишимбаевского промысла: «Мы знаем, что значит нефть на войне. Пусть мы далеки от боёв, но мы тоже армия и дадим стране нефти, сколько потребуется для победы. Каждая тонна нефти — это наш залп по Гитлеру!»

    НЕУДАВШИЙСЯ БРОСОК НА ВОСТОК (По материалам А. Щербакова)

    Кого только не манили сокровища далёкой Индии! Тверских купцов, заславших в неё своего человека Афанасия Никитина, англичан, справедливо считавших страну «жемчужиной британской короны»… Не говоря о совсем уже седой старине — Александре Македонском и Христофоре Колумбе. Руководители Третьего рейха тоже искали путь в эту страну: они спланировали и тщательно подготовили захват Индии. Бросок на восток должен был пройти успешно. Но затее Гитлера помешала Красная армия.

    Осенью 1942 года части вермахта вели упорные бои с советскими войсками в предгорьях Главного Кавказского хребта. Ставка была велика — как известно, немцы во что бы то ни стало стремились овладеть Закавказьем и прежде всего — бакинской нефтью. Но была у них и другая цель…

    В глубоком тылу наступавшей армии Клейста наши разведчики и партизаны заметили странные части. Они передвигались в обстановке строгой секретности только по ночам и в военных действиях не участвовали. Необычен был и облик солдат: многие из них походили скорее на арабов, нежели на уроженцев Германии. Да и обладавшие истинно арийской внешностью несли на своих лицах следы многолетнего знакомства с тропическим солнцем. На рукавах мундиров солдаты носили удивительную эмблему: овальный венок, внутри которого была изображена склонённая пальма, а также восходящее солнце над жёлтым песком пустыни и чёрная свастика.

    Странное подразделение называлось zbV (zur besonderen Verwendung) или, неофициально, «Соединение Ф». Последнее название произошло от имени командира боевой группы, генерала Гельмута Фельми. Это был весьма неординарный человек. Великолепный знаток Востока, он долго служил военным инструктором в Турции и вдоволь помотался по тропическим странам. Под стать командиру оказались и высшие офицеры, имевшие примерно такой же жизненный опыт.

    Впрочем, не только офицеры. Все солдаты-немцы до этого служили во Французском иностранном легионе. После окончания Первой мировой войны, когда в Германии им стало нечего делать, эти люди, не пожелав менять род занятий, подались на чужбину. То есть они были профессионалами и вояками по призванию. А так как их легион когда-то базировался в Алжире и Тунисе, про войну в пустыне они знали всё. Вместе с бывшими легионерами в подразделение вошли завербованные в тех же странах арабы. Все без исключения солдаты свободно владели английским или французским. Казалось бы, такие люди куда нужнее в армии Роммеля, который как раз в тот момент сражался с англичанами в Африке. Что им было делать на Кавказе?

    Своеобразием отличался и состав корпуса. По сути, это была мини-армия, способная действовать совершенно автономно, без поддержки других подразделений. Судите сами. В состав «Соединения Ф» входили следующие части. Три усиленных мотострелковых гренадерских батальона. Каждый из них насчитывал почти по тысяче человек. (Причём по составу и вооружению они походили скорее на полки, нежели на батальоны.) Танковый батальон, состоящий из двадцати пяти машин. Авиационный отряд из двадцати пяти самолётов. Рота связи. Сапёрная рота. Миномётная рота. Разведывательный отряд на бронемашинах и мотоциклах. Кавалерийский эскадрон. Колонна грузовых автомобилей «Опель-Блиц». Разнообразная многочисленная артиллерия — от штурмовых орудий до зениток… Плюс к этому — санитарная часть, хлебопекарня, мясобойня и все прочие необходимые для солдатского быта структуры. И даже — взвод метеорологической службы.

    Подобные военные части, организованные по принципу «всё своё ношу с собой», создаются в случае, если возникает необходимость в экспедиционном корпусе, который направляется в далёкий поход. За сотни километров от своих баз. Так оно и было…

    Создавалось «Соединение Ф» весной 1941 года. 15 января 1942 года часть перевели в Грецию, на мыс Сунион, где и началось активное обучение. Впрочем, военной подготовкой с солдатами почти не занимались. Оно и понятно: чему нужно учить профессионалов, прошедших легионерскую школу? (Иностранный легион являлся, по сути, французским спецназом.) Зато их мозги обильно начиняли информацией определённого рода. Вот что вспоминал фельдфебель Курт Майер: «Мы изучали историю Востока, главным образом Иран, Аравию, Индию. Нам рассказывали о священных городах Аравии, о пустынях и о дороге паломников, о жизни индусов, негров, о борьбе ваххабитов, о Багдадской железной дороге… На четвёртом месяце занятий мы уже могли безошибочно сказать, в каких оазисах Омана или Йемена произрастает маис, табак или хлопок, сколько жителей в Джидде, кто такой султан Ибн-Сауд и в каком году он захватил Эль-Хассу».

    Согласитесь, для простых солдат это многовато. А дело всё в том, что задачи у корпуса были как военными, так и политическими, которые требовали от всех исполнителей не только умения воевать.

    Активные действия «Соединения Ф» планировали начать только после того, как армия Клейста выполнит свою задачу — овладеет Закавказьем. Корпус должен был двинуться дальше — в поход на Иран и в Индию. В Иране немцам противостояла бы только 6-я английская армия, плохо вооружённая и привыкшая скорее к полицейской службе. И любых её врагов местные жители приветствовали бы как освободителей. Думается, руководство здесь всё рассчитало верно: вторгшись в Иран, а уж тем более в Индию, «Соединение Ф» станет скелетом, вокруг которого мгновенно соберутся многочисленные местные повстанцы… И англичане вылетят из этих стран, как пробка из бутылки…

    Однако не вышло. Клейсту не удалось, как он рассчитывал, с ходу прорваться за Кавказский хребет. Вместо этого завязались упорные бои на износ. В том числе — на равнине возле Каспийского моря, где немцы попытались перерезать железную дорогу Астрахань — Баку. Места, по которым она шла, назывались «Чёрные земли». Они представляли собой безводную пустыню или полупустыню — без всяких населённых пунктов.

    Против вермахта советское командование бросило конно-механизированные и казачьи части. В этой пустынной войне без линии фронта они действовали более чем успешно и здорово потеснили немцев. (Кстати, это была лебединая песнь кавалерии. Последний раз в своей многовековой истории конница действовала крупными соединениями.)

    Резервов у Клейста уже не оставалось, а на свежее пополнение не приходилось рассчитывать. К тому же севернее от Кавказа полным ходом шла Сталинградская битва… Немцам стало совсем худо. И тут вспомнили про «Соединение Ф». Свежая часть, тем более что пустыня — их профиль…

    16 октября 1942 года соединение вступило в бой. Вместо Великого похода в жаркие страны загорелым воякам пришлось сражаться в прикаспийских Чёрных землях, где поздней осенью и зимой климат далеко не тропический. И воевать не с разомлевшими колониальными войсками, а с отчаянными русскими казаками, стоящими насмерть. Бои шли с переменным успехом. Именно тогда пленные из числа солдат корпуса дали советской разведке первые сведения о своей части. Вообще-то, согласно приказу, при угрозе попасть в плен они должны были сорвать эмблему, уничтожить документы и, разумеется, молчать в тряпочку. Но, видимо, Чёрные земли с их морозами, метелями и казачьими атаками из-за каждого холма доконали неудавшихся завоевателей Индии — и они охотно давали показания…

    Впрочем, это уже никого не интересовало. Вскоре под Сталинградом наши войска перешли в наступление, и армию Клейста вышибли с Северного Кавказа. Дальнейшая судьба «Соединения Ф» неизвестна. Великий поход кончился, так и не начавшись…

    ШТРАФНИК, ТРИЖДЫ ПРЕДСТАВЛЕННЫЙ К ЗВАНИЮ ГЕРОЯ (По материалам А. Мальцева)

    Он прошёл через огонь трёх войн: в Испании, Великой Отечественной и корейской. Дрался в воздушных боях над Хасаном, Халхин-Голом и во время зимней войны с Финляндией. Летал на 297 типах самолётов, испытал более 200. Был сподвижником Валерия Чкалова, Михаила Громова, Степана Супруна и Петра Стефановского. Во время Великой Отечественной войны официально сбил лично 49 самолётов противника и ещё 47 в группе. Ни разу не был сбит, покидал свои истребители лишь в результате тарана врага. Трижды представлялся к званию Героя Советского Союза, однако «Золотую Звезду» получил лишь в 1948 году. Речь пойдёт о выдающемся лётчике Иване Евграфовиче Фёдорове.

    Его настоящая фамилия — Денисов. Отец Ивана, будённовец Первой конной армии, воевал на фронтах Гражданской войны. Вернувшись на родину в Луганск, бравый кавалерист переписал сына на фамилию деда. Поводом к этому послужило хулиганство восьмилетнего отпрыска: будучи батраком Иван в отместку за побои хозяина поджёг его усадьбу. Своё образование Ваня смог продолжить лишь в четырнадцать лет. За два года прошёл пятилетнюю программу, выучился на слесаря-инструментальщика, а затем на машиниста паровоза. Параллельно он всерьёз увлёкся авиацией в планёрной школе и пятнадцати лет от роду впервые поднялся в небо.

    В Луганской школе военных пилотов Иван познакомился с пёстрым набором различных самолётов: «Авро-504», «Фоккер Д-7», И-2бис, И-5. В девятнадцать лет он стал командиром эскадрильи, летал на И-15 и И-16, совершенствовался в пилотировании и боевой подготовке сам и обучал этому других. Но чтобы стать асом, необходимо участвовать в реальных боях.

    В 1937 году этот момент настал. После воздушного парада над Красной площадью его участников, среди которых был и Фёдоров, пригласили в Кремль. Пользуясь случаем, 12 самых опытных лётчиков решили проситься в Испанию, где уже шла война. Своим представителем и ходатаем лётчики выдвинули Ивана, который, увидев Ворошилова, обратился прямо к нему. Нарком, посоветовавшись со Сталиным, дал «добро». 17 июня в испанском небе Иван Фёдоров одержал свою первую победу. По сигналу тревоги он взлетел на перехват группы франкистских бомбардировщиков, которых прикрывали новейшие немецкие истребители «Мессершмитт-109» из легиона «Кондор». Уже в воздухе лётчик заметил, что вылетел без парашюта. Храбрец врезался в группу вражеских самолётов и, сманеврировав, длинной очередью сбил Ме-109. Несмотря на то что воздушные бои велись при численном превосходстве авиации генерала Франко, которого весьма активно поддерживали немцы и итальянцы, пилоты-интернационалисты на И-16 «завалили» немало врагов. Сам Фёдоров получил от испанцев кличку «дьяболе рохо» (т. е. «красный дьявол») и личную благодарность в виде поцелуя от Долорес Ибаррури за мастерство и бесстрашие в небе. В личном деле за номером 8803 значится, что за время пребывания в Испании Фёдоров «совершил 286 боевых вылетов, провёл 36 воздушных боёв, в которых показал исключительные образцы воздушного боя». Сбил 24 самолёта противника (11 лично и 13 в группе). Совершил два тарана. Помимо награждения двумя орденами Красного Знамени Фёдоров в числе других отличившихся в боях был представлен к званию Героя Советского Союза. Однако всё испортила потасовка на торжественном банкете в Москве между танкистами и лётчиками, поспорившими о важности роли родов войск, в которой Иван Евграфович принял активное участие.

    После Испании Фёдорова направили сначала в Китай, а затем на Халхин-Гол. «Японские лётчики были достойными противниками. Летали они на неплохих для того времени истребителях И-96 и показали себя смелыми и бесстрашными бойцами», — вспоминал он позднее. Фёдоров добавил к своему счёту ещё 8 сбитых противников.

    Вскоре после начала Великой Отечественной войны Фёдоров написал командующему ВВС РККА рапорт с просьбой направить на фронт. Просьбу удовлетворили в ином смысле: Иван Евграфович, имевший за плечами солидный опыт в испытаниях самолётов, был направлен в Горький на завод № 21 в качестве ведущего пилота. Скрепя сердце наш герой облётывал новые ЛаГГ-3, которые затем переправлялись прямиком на фронт. Все рапорты, которые он слал директору завода и командованию ВВС, оставались без ответа. Чтобы вынудить начальство снять его с испытательной работы, Фёдоров решился на отчаянный шаг: в конце июля он сделал на новом истребителе три «мёртвые петли», заканчивающиеся под мостом через Оку. Охрана моста открыла огонь по хулигану. Дело могло кончиться трибуналом, и лётчик принял решение лететь в сторону фронта. Попрощавшись по радио с друзьями, он взял курс на запад. 3-я воздушная армия генерала Громова была конечным пунктом его маршрута.

    В подмосковном Монине Фёдоров приземлился для дозаправки. Ему повезло: на аэродроме ещё не знали об «угоне» и, заправившись без проблем, Иван полетел в направлении Калинина. Отыскав крупный аэродром с командным пунктом, зашёл на посадку. К самолёту сбежались любопытные, подъехал и сам Михаил Громов на личном «кадиллаке», подаренном ему ещё в 1937-м президентом Рузвельтом за беспосадочный перелёт Москва — Калифорния через Северный полюс. «Товарищ генерал! Лётчик-испытатель майор Фёдоров прибыл к вам для прохождения фронтовой практики!» — отрапортовал Иван. Тем временем над аэродромом был замечен вражеский разведчик Хе-111. Получив разрешение испытать «новый самолёт в боевых условиях», Фёдоров пошёл на взлёт. Бой был коротким. На глазах у всех он атаковал и сбил немца. Громов поздравил майора: «Будем считать, что ваша фронтовая практика началась».

    В августе 1942 года в составе 3-й воздушной армии, воевавшей на Калининском фронте, был сформирован полк лётчиков-штрафников. На этот беспрецедентный шаг командование фронта пошло с целью нивелировать господство в воздухе немецкой авиации. Здесь действовала группа немецких асов, машины которых были разрисованы игральными картами всех мастей, за что наши лётчики прозвали их «картёжниками». Потери советская авиация несла от них довольно ощутимые. Командующий 3-й воздушной армией генерал Громов предложил маршалу Коневу создать специальную группу из опытных лётчиков, которым за различные провинности грозил штрафной батальон и которые любой ценой должны будут ликвидировать «картёжников» и прикрыть от бомбёжек наши войска.

    Громов осознавал всю полноту ответственности, взятой на себя. В середине августа на аэродром Башарово стали прибывать пилоты, в предписаниях которых значилось: «Направляется в группу истребителей-штрафников». Всего набралось 64 человека, и встал закономерный вопрос — кто ими будет командовать? Лучшие асы Андрей Боровых, Василий Зайцев и Анатолий Онуфриенко (впоследствии Герои Советского Союза) отказались. Тут под руку подвернулся Фёдоров, который сам изъявил желание возглавить штрафное воинство. На организацию Ивану Евграфовичу было дано две недели. Группа получила новые истребители Як-1 и Як-7 и приняла участие в боях. Первые же схватки в воздухе показали, что Фёдоров поторопился вводить в бой своих пилотов. Звенья сражались разрозненно, сумбурно, хотя и дали достойный отпор вражеским бомбардировщикам. Командиру даже пришлось таранить немца колёсами шасси и приземляться на парашюте. Постепенно штрафники благодаря Фёдорову добились слаженности в своих действиях и стали драться более организованно и напористо, а вскоре к ним на усиление были переведены и лучшие истребители армии: Зайцев, Боровых, Онуфриенко, Баранов.

    Как-то, возвращаясь с воздушной разведки, Фёдоров вместе с ведомым Андреем Боровых внезапно обнаружили у линии фронта большую группу Ме-109. Увидев размалёванные фюзеляжи, поняли — долгожданные «картёжники». Несмотря на заведомо проигрышное соотношение сил (двое против четырнадцати), наши лётчики завязали бой. Зайдя в лоб и расколов группу немцев надвое, они увлекли противника в схватку на виражах. «Як» Фёдорова получил попадание, и он, чтобы ввести противника в заблуждение, сымитировал беспорядочное падение самолёта. Один из «мессеров» с фигурой дракона на фюзеляже подошёл слишком близко и, не уберёгшись, получил очередь в упор и врезался в землю. Та же участь постигла и его напарника с червоным тузом на носу. Боровых тем временем завалил «пиковую даму». Уцелевшие «картёжники» ударились в бегство. На месте падения немецких асов побывала комендантская команда и доставила в штаб их документы и личные награды — Рыцарские кресты. Фёдорову пилоты преподнесли маузер, трубку и кортик «красного дракона» командира группы полковника фон Берга.

    О самовольно сбежавшем на фронт нашем герое в Москве всё же не забыли. В сентябре Военный Совет ВВС РККА получил из Горького депешу: «Прошу вернуть Фёдорова И. Е. для использования его в качестве лётчика-испытателя». Громов лично ответил директору завода № 21: «Лётчик-испытатель вашего завода майор Фёдоров с согласия народного комиссара авиапромышленности тов. Шахурина временно переведён для выполнения спецзаданий по боевой работе в истребительную авиацию Калининского фронта». Конфликт был исчерпан.

    В течение двух месяцев «штрафная» группа успешно работала на фронте: отбивала налёты вражеских бомбовозов, сопровождала наши бомбардировщики и штурмовики, прикрывала с воздуха наземные войска. Отличившихся пилотов возвращали в родные полки, и постепенно соединение Фёдорова «растаяло». Оставшийся костяк лучших из лучших генерал Громов решил преобразовать в полк асов опять же с Иваном Евграфовичем во главе. Какое-то время Фёдоров летал вместе со своими товарищами, а затем был назначен командиром 256-й авиадивизии.

    Командуя штрафниками, Фёдоров сбил 15 и подбил 3 фашистских самолёта, и несмотря на эти достижения, он не был представлен к награде. Об этом факте лишь в январе 1944-го вспомнил командир 6-го истребительного авиакорпуса полковник Жильцов, подписывая боевую характеристику на предоставление Ивана Евграфовича к званию Героя Советского Союза. Но опять вмешался случай. Представление приостановили.

    До конца войны Иван Евграфович находился в должности заместителя 269-й Краснознамённой дивизии полковника Додонова. Много летал. Воевал на самолётах многих марок. Как ни парадоксально, но во время войны был награждён всего двумя орденами: двумя Отечественной войны 1-й и 2-й степеней и Александра Невского.

    Уже в 1945 году его представили за обучение лётчиков приёмам воздушного боя к ордену Красного Знамени, но эта награда почему-то не дошла до своего героя. Причину такой немилости, скорее всего, следует искать в отношениях Ивана Евграфовича с вышестоящим начальством, которому Фёдоров был очень неудобен. Мог вылететь на боевое задание, несмотря на запрет командира корпуса, мог ввязаться в «рискованный» воздушный бой. «Меня не раз разжаловали, лишали, выгоняли, сажали под арест. Считали хулиганом — и в воздухе, и на земле. Но, слава Богу, крыльев не лишали», — вспоминал герой.

    Как только окончилась война, Фёдоров вернулся в КБ Лавочкина. В мире авиации вступила в свои права эра сверхзвуковых полётов. Скорости полётов постоянно росли, и вскоре учёные столкнулись с таким явлением, как звуковой барьер. В декабре 1948-го Фёдоров в паре с лётчиком Соколовским приступил к штурму звукового барьера. В ходе испытаний выяснилось, что Фёдоров на реактивных самолётах Лавочкина побил около трёх десятков мировых рекордов.

    Однажды главного конструктора вызвали к Сталину. Семён Алексеевич взял с собой и Фёдорова, так как знал, что у вождя могут возникнуть вопросы относительно поведения сверхзвукового истребителя в воздухе. Ознакомив Сталина с документами по Ла-176, Лавочкин представил своего лётчика: «Это, Иосиф Виссарионович, наш шеф-пилот. Воевал, испытывает наши реактивные самолёты». На вопрос — чего он хочет? — конструктор ответил: «Чтобы пилот стал Героем». Трижды, мол, представляли и всё без результата. Вождь пообещал разобраться. Так, в марте 1948 года с «третьего захода», и то благодаря ходатайству Лавочкина, Иван Евграфович получил Звезду Героя Советского Союза. А свой боевой путь Фёдоров завершил в небе Кореи. Летая на манёвренном и быстром МиГ-15, он отправил к земле 7 американских и южнокорейских самолётов.

    ВОЗДУШНЫЕ БОИ: ГЕРОИ ПОДЛИННЫЕ И МНИМЫЕ (По материалам К. Тарасова)

    В последнее время стало модным перетряхивать архивы и пересматривать хорошо известные факты. Коснулись эти веяния и нашей победы в Великой Отечественной войне. К примеру, мифы о подвигах «рыцарей люфтваффе» и сказки о «диких азиатах на фанере» стали почти реальностью. Но давайте же наконец посмотрим, как создавались «доказательства» вражеского превосходства в воздухе на Восточном фронте.

    У немцев, для того чтобы победа в воздушном бою была засчитана, хватало доклада пилота, показаний участников боя да съёмки фотокинопулёмета (это совмещённая с пулемётом кинокамера; автоматически снимает в момент стрельбы). Но фотокинопулёмет стоял далеко не на всех самолётах, а участники боя могут, мягко говоря, и приврать. Это продемонстрировали финны ещё в Зимнюю войну: тогда они заявили побед в два раза больше, чем насчитали потерь советские ВВС!

    В нашей армии подсчёт побед был организован иначе. Доклад пилота в расчёт не принимался. Обычно (хотя и не всегда) не учитывались показания участников боя. Кадры, снятые фотокинопулемётом, тоже не являлись доказательством воздушной победы, поскольку этот прибор, за исключением случаев взрыва в воздухе, способен заснять лишь попадание. Значение имел только доклад наземных войск. Если пехота (или экипажи судов, когда бой проходил над морем) гибели противника не подтверждала или видела лишь повреждение вражеского самолёта, считалось, что враг не уничтожен.

    Наиболее часто применяемый немецкими асами метод ведения воздушного боя — «свободная охота», то есть поиск и уничтожение одиночных или отставших советских (или союзнических) самолётов над не контролируемой фашистами территорией. При этом, естественно, наземного подтверждения своих достижений немцы не имели, да и иметь не могли. Все уничтоженные самолёты засчитывались на основании докладов самих пилотов.

    Наши асы метод «свободной охоты» применяли редко: во-первых, тактика боя всё-таки хромала, а во-вторых, победу-то доказать в этом случае было практически невозможно. В тылу у врага только партизаны могли видеть сбитые немецкие самолёты. Но с партизанами связи у нашей армии не было. Следовательно, не было и побед. Такой порядок был всегда. Александр Покрышкин недосчитался более двадцати самолётов, сбитых им за линией фронта.

    У немцев была система начисления баллов за сбитый самолёт противника. Так, за четырёхмоторный бомбардировщик начислялись три балла (три победы), за двухмоторный — два, за истребитель — один балл. Также баллы давались и за добивание самолёта, повреждённого другим асом. К примеру, за сбитый бомбардировщик ТБ-3 немецкий пилот мог записать на свой счёт сразу три победы.

    В начале массового отступления германских войск в 1943–1944 годах список побед асов люфтваффе начал расти как на дрожжах. А наши реальные потери, как раз наоборот, резко уменьшились. Уничтоженных немцами машин зачастую никто не видел. Считалось, что все они падают на территории, удерживаемой советскими войсками.

    Помимо вышеперечисленных причин, была ещё одна, по которой не засчитывались победы нашим лётчикам. Зачастую им не верили.

    Лучшим истребителем Второй мировой считается немецкий Ме-262. Выпущенный Германией в последние месяцы войны, он не смог оказать реального влияния на её ход. У вермахта уже не оставалось ни людей, ни сил, ни горючего. Но там, где Ме-262 появлялся, шансов у противника было немного. На Восточном фронте было сбито три таких самолёта. Долгое время считалось, что два. Над территорией Чехии советский ас атаковал «мессер» на боевом развороте, поджёг и отправил к земле. Вернувшись в полк, доложил о победе. На свою беду, наш пилот летал на старом Як-1. Учитывая это, командование просто не поверило ему. И лишь спустя несколько десятилетий, когда на Западе были опубликованы подробности этого боя и доказано уничтожение Ме-262, лётчик смог занести вражеский истребитель на свой боевой счёт.

    Немцы подобных проблем не имели. Попробовал бы кто не поверить асу, эксперту люфтваффе! Любой подбитый немцами самолёт автоматически считался уничтоженным, даже если возвращался на свой аэродром.

    И ещё асы люфтваффе не использовали понятие «совместная победа». Все сбитые ими в одном боевом вылете машины зачастую заносились на личный счёт одного пилота. Как правило, это был командир пары, или даже группы. Ведомый мог сделать десятки вылетов, сбивать по самолёту в каждом бою, а победы заносились на счёт командира. Второй по результативности фашистский ас Эрих Баркхорн (301 победа) совершил в качестве ведущего 110 боевых вылетов и не сбил ни одного нашего или союзнического самолёта! А советский лётчик Лев Шестаков лично сбил 25 самолётов и ещё 49 в группе. Легко подсчитать, что если бы все самолёты заносились на его личный счёт, побед было бы 74. А кто-то остался бы без наград.

    Известно, что страны, проигравшие войну, заявили: их лётчикам принадлежит наибольшее число побед в воздушных боях.

    Особенно отличилась Япония. Американцы с пеной у рта доказывали, что они потеряли в войне в несколько раз меньше самолётов, чем насчитали японцы. В конце концов японские достижения были автоматически урезаны в два раза, но даже и оставшаяся цифра внушает серьёзные сомнения.

    Лучшими (после немцев) воздушными бойцами Европы считаются жители северной страны Суоми. Но и их заслуги сомнительны. Во-первых, финские лётчики вновь, как и в Зимнюю войну, сбили больше самолётов, чем мы вообще потеряли в боевых действиях, включая аварии и действия зенитной артиллерии финнов. Во-вторых, неизвестно, что именно они сбивали. Например, лучший финский ас Эйно Юутилайнен (94 победы) имеет на своём счету два советских истребителя американского производства P-51 «Мустанг» и один P-39 «Лайтнинг», однако остаётся загадкой, где он их откопал. Эти истребители никогда не состояли на вооружении нашей армии. А вот ещё факты. 14 августа 1942 года финны заявили о девяти сбитых советских «Харрикейнах» ВВС Балтийского флота. Реально в тот день мы потеряли всего один самолёт. 16 августа финны заявили об уничтожении в одном бою над островом Сескар 11 самолётов И-16 из состава 4-го Гвардейского ИАП ВВС КБФ. В этом бою также был сбит лишь один наш самолёт, погиб лётчик младший лейтенант Рочев. Таких примеров можно привести сотни, если скрупулёзно сравнивать данные наших архивов с финскими и немецкими заявками о «победах».

    В августе 1942 года в Северной Африке звено обер-лейтенанта Фогеля, командира четвёртой группы 27-й истребительной эскадры, сбило за месяц 65 самолётов врага. На самом деле, вылетая на задание, немецкие пилоты расстреливали боезапас в песок, возвращались на аэродром и докладывали об «одержанных победах». Когда их наконец раскрыли, то всего лишь расформировали звено, оставив все победы в неприкосновенности (пример взят из статьи Г. Корнюхина «И вновь эксперты люфтваффе»). Преувеличение своих заслуг асами люфтваффе зачастую оборачивалось неприятностями для самих немцев. Во время ныне знаменитой «Битвы за Англию» немцы заявили примерно в три раза больше побед, чем было на самом деле. Командование рейха решило, что английская истребительная авиация давно уничтожена, и отправило свои бомбардировщики на верную гибель. «Битву за Англию» немцы проиграли.

    Список погибших на Восточном фронте немецких асов настолько обширен, что западные авторы прибегают к фальсификации, чтобы скрыть достижения советских лётчиков, достижения эти весьма значительны. Например, немецкий ас Ганс Хан (108 побед) попал в плен в результате боя со штурмовиком Ил-2, пилот которого совершал свой восьмой (!) боевой вылет. Рудольф Мюллер (94 победы), пилот 5-й истребительной эскадры люфтваффе, был сбит 19 апреля 1943-го над Мурманском. Тогда шесть Ме-109 схлестнулись с пятью нашими самолётами. С нашей стороны участвовали: Горишин, Бокий, Титов, Сорокин, Сгибнев. Сбил Мюллера наш лётчик Бокий (14 побед). Сорокин в том бою одержал свою седьмую победу. Интересно, что Сорокин с октября 1941-го, после воздушного тарана Ме-110, тяжёлого ранения и шестидневного путешествия по льду к своим, летал без обеих ног. Но побеждать немецких асов это ему не помешало. Всего он сбил 16 самолётов. На «официальном» счету Александра Покрышкина 59 вражеских самолётов, но в беседах с Феликсом Чуевым он неоднократно говорил: «По памяти — я сбил 90 машин». Иван Кожедуб за триста с лишним вылетов не был сбит ни разу, на счету Кожедуба — один из уничтоженных Ме-262. Герой Советского Союза Василий Голубев уничтожил лично 39 машин врага. Как-то два «мессершмитта» атаковали одиночный самолёт Голубева над аэродромом Выстав. Наш лётчик сбил обе вражеские машины. При этом он летал на «устаревшем» И-16.

    За годы войны наши пилоты совершили 590 только воздушных таранов. Зачастую они при этом погибали. Но далеко не всегда. Лётчик Борис Ковзан совершил четыре воздушных тарана и остался в живых.

    ПРЕДАННЫЙ ЗАБВЕНИЮ: ТРИУМФ И ДРАМА ПОДВОДНИКА ГРИЩЕНКО (По материалам В. Шигина)

    Когда-то его имя не сходило со страниц газет, его дружбой гордились писатели и поэты. Ему не было равных в годы войны по количеству уничтоженных вражеских кораблей, а о мастерстве, хитрости и удачливости ходили легенды. Его подчинённые становились адмиралами и Героями Советского Союза. Он писал книги и научные трактаты. Его ненавидели начальники и боготворила флотская молодёжь. Он так и ушёл из жизни забытый и непонятый, не доделав ещё многого, что мог сделать. Но и ныне его подвиги окружены неким молчаливым табу. Всё это более чем странно, ибо он был не только лучшим из подводных асов нашей державы, но и её настоящим национальным героем.

    22 июня 1941 года подводный минзаг Л-3, носивший одновременно ещё и более гордое название «Фрунзевец», встретил в Либаве. В те минуты, когда на западной границе ударили первые залпы Великой Отечественной, командир Л-3 капитан 3-го ранга Грищенко получил приказ о немедленном выходе в море.

    К моменту начала Великой Отечественной войны Пётр Грищенко являлся уже одним из опытнейших командиров подводных лодок. За плечами бывшего мальчишки из глухой черниговской деревни уже было высшее военно-морское училище, годы службы на различных подводных лодках и военно-морская академия.

    После боёв у Либавы Грищенко получил задание выставить неподалёку от Мемеля минное заграждение. С этим он справился блестяще. Минная банка была скрытно поставлена как раз на наиболее оживлённом морском «перекрёстке». И результат не заставил себя ждать. Буквально через несколько дней здесь прогремели два мощных взрыва, и немцы лишились двух своих гружёных транспортов. Позднее, уже после войны, станут известны их названия «Эгерау» и «Хенни».

    Из воспоминаний П. Д. Грищенко: «Идея комбрига Египко идти… в логово врага и закупорить его — меня поразила. Задача нелёгкая и исключительно важная… мы шли медленно. С каждым часом приближаясь к цели всего на две мили. В перископ, кроме зеркальной поверхности моря да надоедливых чаек, ничего не было видно… Ложимся на боевой курс… Не успеваю дать команду — „начать постановку“, как раздаётся сильный взрыв. За ним второй. Третий, четвёртый… многие падают на палубу. Гаснет освещение. Часть электроламп разбита. На этот раз бомбы упали рядом с Л-3. Можно приступать к минной постановке. Глубина моря у порта всего восемнадцать метров…»

    На обратном пути Л-3 подверглась атаке фашистских противолодочных катеров, пытавшихся забросать её глубинными бомбами, но и здесь Грищенко показал себя как опытный командир. Умелым манёвром он уклонился от катеров, и те ещё долго бессмысленно глушили тротилом обезумевшую балтийскую треску. Но подводная бомбардировка всё же не прошла для минзага даром. От близких разрывов лопнул стяжной болт кормовых горизонтальных рулей. Положение было не из приятных. Лодка трижды внезапно проваливалась на глубину. Пришлось всплыть и в надводном положении выходить на малую глубину, уцелели чудом. Добраться до Риги, однако, не удалось. Обстановка на фронте менялась столь стремительно, что, пока минзаг был на позиции, пала Либава и бои вовсю шли уже на рижских улицах. Перевести дух подводникам удалось лишь в Таллине. Но и последние сутки возвращения тоже были нелёгкими. Лодку дважды по ошибке едва не атаковали наши сторожевые катера, а затем, в довершение всего, она прошла по нашему же минному полю, о постановке которого штаб Таллинской базы забыл оповестить командира Л-3.

    Едва подвезли мины и загрузили их, как «Фрунзевец» немедленно вышел в свой второй боевой поход. Теперь курс подводной лодки был проложен в самое логово врага — в Данцигскую бухту, где Л-3 предстояло выставить заграждения на выявленных разведкой путях движения противника. Скупые строки официального донесения не могут донести всего того, что довелось пережить Грищенко с его экипажем. Чего стоит только минная постановка при следовании в кильватер фашистским тральщикам. Разумеется, риск был огромный, но и расчёт почти гениален, ведь немцы, только-только протралив фарватер, были совершенно уверены в его полной безопасности и тут же попались на хитрость Грищенко!

    В сентябре «Фрунзевец» снова в боевом походе. Обстановка была труднейшая: немцы уже изо всех сил рвались к Ленинграду, а у острова Эланд маячил их новейший линкор «Тирпиц», уже готовый нанести удар по надводным кораблям Балтийского флота, если те попытаются прорваться в Балтику. Этот поход был не только одним из самых трудных за всё время войны, но едва не закончился трагически. В бухте Сууркюля у острова Готланд подводная лодка была внезапно атакована двумя фашистскими торпедными катерами. К чести подводников, они открыли огонь сразу же как удостоверились, что катера не собираются отвечать на позывные. Несколько снарядов поразили головной катер.

    Страшный сорок первый год стал для Л-3 суровой, но необходимой боевой школой. В течение его Грищенко совершил три похода, уничтожив четыре вражеских судна. Много это или мало? Ведь каждый из потопленных гружёных военными припасами транспортов равнялся по значению стрелковому полку. Если принять на веру это соотношение, то за первый год войны Грищенко отправил на дно дивизию противника.

    Блокадную зиму 1941–1942 годов «Фрунзевец» простоял в Неве у набережной Ленинграда. 1942 год вошёл в историю Балтийского флота, как год страшных потерь подплава. Немцы перегородили Финский залив десятками сетей и сотнями минных полей. Более половины из уходящих на прорыв в Балтику подводных лодок обратно уже не возвращались. В свой четвёртый боевой поход Л-3 вышла 9 августа 1942 года. Согласно боевому распоряжению, Грищенко надлежало выставить западнее острова Борнхольм минное заграждение, а затем уже начать торпедную охоту за неприятельскими транспортами.

    18 августа произошла встреча, которая открыла счёт неприятельских транспортов, потопленных торпедами. После полудня Грищенко обнаружил в перископ большой караван. Выбрав наиболее крупный из транспортов, он его незамедлительно атаковал. Две выпущенные торпеды буквально разорвали пятнадцатитысячный танкер в клочья. А затем было всё как всегда: неистовая бомбёжка сторожевых кораблей, часы томительного ожидания и отрыв от неприятеля.

    25 августа подводная лодка прибыла на заданную позицию и выставила минное заграждение. В тот же день Л-3 добилась и боевого успеха торпедным оружием. При этом был атакован конвой из трёх транспортов. Грищенко столь ювелирно рассчитал свой манёвр, что исхитрился четырёхторпедным залпом поразить сразу два транспорта. Ещё несколько дней патрулирования и на горизонте новый конвой. На этот раз это были восемь транспортов в сопровождении двух миноносцев. Естественно, что от такого подарка судьбы Грищенко отказаться не мог. «Фрунзевец» немедленно начал маневрирование под перископом для выхода в атаку. На корабельных часах стрелки показывали 17.12, когда Грищенко скомандовал:

    — Носовые торпедные аппараты, первый и второй! Товьсь! Пли!

    От толчка выброшенных смертоносных сигар подводную лодку едва не выбросило на поверхность. Отчётливо был слышен взрыв. Когда Грищенко поднял перископ, эсминца на поверхности уже не было. Теперь наступила очередь крупнейшего из транспортов. Четырёхторпедный залп не оставил ему шансов. Торпеды буквально разнесли его вдребезги. На этот раз подводную лодку особенно никто не преследовал.

    9 сентября «Фрунзевец» отшвартовался у пирса острова Лавенсари. Они сходили на берег счастливые, что вернулись живыми. Радость возвращения была, впрочем, омрачена для Грищенко доносом его военкома. Военком Долматов информировал: «…Командир не всегда рационально использовал боезапас — например: по конвою каравана противника выпущено сразу 4 торпеды». (Позднее такой способ атаки будет признан на отечественном флоте наиболее оптимальным!) После столь победного прорыва Грищенко наказать просто не могли. Его наградили орденом, слегка пожурили, и командир «Фрунзевца» стал готовиться к следующему походу.

    Но отдых подводников был недолог. Визиты скоро закончились, и уже 27 октября 1942 года «Фрунзевец» вышел в свой очередной прорыв в открытое море. Уже при форсировании Финского залива «Фрунзевец» подсёк мину. Раздался оглушительный взрыв прямо под подводной лодкой. Каким-то чудом Л-3 не получила повреждений и смогла продолжить свой путь. Вот описание последующих событий в изложении самого командира Л-3.

    «Рано утром решаю поставить последнюю минную банку и начать движение к Либаве, но вдруг раздаётся сигнал торпедной атаки. Вахтенный офицер Луганский обнаружил конвой, идущий курсом на юг. Заняв своё место у перископа в боевой рубке, выхожу в атаку. Избираю объектом один из самых больших транспортов. Расстояние до цели примерно четыре мили. Видимость быстро ухудшается и вскоре цели уже не видно. Решаю маневрировать по данным гидроакустика… Для атаки этого вполне достаточно. 15 метров. Это обеспечивает безопасность от таранного удара транспортом средних размеров и в то же время даёт возможность наблюдать в перископ.

    — Аппараты, товьсь! — даю команду в носовой отсек.

    …Не успеваю опустить перископ, как по нему происходит таранный удар. Транспорт проходит над лодкой. Эти три десятка секунд я лежу на палубе боевой рубки без сознания, с пробитой перископом головой…

    Погружение Л-3 после таранного удара транспорта удалось задержать на глубине 42 метра… На наше счастье, конвой нас не обнаружил… Отлежавшись на грунте, приступили к постановке мин. Последние мины мы поставили к северу от Либавы, на прибрежном фарватере врага…»

    Действия Грищенко были признаны грамотными и правильными, даже, казалось бы, его неудачная торпедная атака, закончившаяся сломанным перископом, была признана исключительно полезной, так как ею впервые в подводной войне на Балтике была доказана возможность бесперископной атаки по данным приборов гидроакустики.

    Приказом наркома Кузнецова в феврале 1943 года Грищенко был назначен старшим офицером отдела подводного плавания Балтийского флота. Должность весьма почётная и важная, но, увы, самая что ни есть береговая. Почему надо было убирать опытнейшего командира корабля, остаётся неясным. Всё это так, но ведь в то время не менее острым был и дефицит командиров такого уровня, как Пётр Грищенко. И если им так дорожило командование флотом, как специалистом по организации и планированию подводной войны, то как объяснить тот факт, что буквально в сентябре того же года капитан 2-го ранга Грищенко был вообще переведён служить в разведотдел штаба флота, в котором и пробыл до самого конца войны.

    Командира убрали с подводной лодки перед самым присвоением ей звания гвардейской. Бескозырки с георгиевскими лентами матросы «Фрунзевца» оденут в марте 1943 года, буквально спустя пару недель после ухода своего командира. На мостике гвардейского минзага Грищенко сменил воспитанный им капитан-лейтенант В. Коновалов. В дальнейшем он трижды выведет «Фрунзевец» в боевые походы, потопит десять и повредит один транспорт. Станет Героем Советского Союза.

    Спустя много лет станет известен окончательный итог уничтоженных неприятельских кораблей и судов в бытность командования Л-3 Грищенко. Он более впечатляет, даже сравнивая его с безумными тоннажами атлантических побед немецких подводников: 18 уничтоженных неприятельских вымпелов, более 65 тысяч тонн, отправленных на морское дно — этого рекорда не удалось больше повторить ни одному из отечественных подводных асов Великой Отечественной. Но награждать Грищенко за этот подвиг почему-то не торопились. Более того, сразу же после войны его начали активно вытеснять с действующего флота. К чести Грищенко, он не опустил руки. Отстранённый от действующего флота, он начинает серьёзно заниматься наукой, анализируя тактику действий подводных лодок во Второй мировой войне и, вырабатывая рекомендации для подводников нового поколения, защищает диссертацию. Затем были годы преподавания в военно-морских училищах.

    Периодически флотскую общественность будоражили документы некоторых непосредственных начальников Грищенко: «…1. Достоин выдвижения на должность начальника военно-морского училища. 2. Достоин присвоения звания контр-адмирала. 3. В целях справедливости… считаю необходимым возбудить ходатайство перед ГК ВМФ о представлении товарища Грищенко к званию Героя Советского Союза… Заместитель начальника ЛВИМУ имени адмирала С. О. Макарова, капитан 1-го ранга Недоедаев…» Но все робкие попытки восстановить справедливость не приводили абсолютно ни к чему. Кому и когда перешёл дорогу Грищенко, неясно до сих пор. Среди ветеранов подводного флота до сегодняшнего дня ходят слухи о том, что якобы на одном из вечеров отдыха только что вернувшийся из боевого похода Грищенко увёл первую красавицу Кронштадта из-под самого носа у одного из балтийских адмиралов, и тот, взбешённый, самолично порвал уже подписанное представление к званию Героя Советского Союза на командира Л-3. Сам же бывший командир подводного минзага в силу своей скромности никогда о себе вопроса не поднимал и о причинах столь длительной нелюбви начальства к себе распространяться тоже не любил. Дотошные активисты-ветераны подсчитали, что командира Л-3 представляли к званию Героя Советского Союза более десяти раз… Рекорд, достойный книги Гиннесса!

    ТАЙНА «ДИСКА БЕЛОНЦЕ»

    Пути научно-технического прогресса в нацистской Германии были весьма причудливы. Помимо принятого во всём мире постепенного накопления опытно-экспериментальных знаний, когда мысль развивается поэтапно, ступень за ступенью, когда прогресс твёрдо стоит на ногах, опираясь на существующий опыт, в Германии считали возможным и другой путь, родственный мистическим озарениям. А источники такого озарения были готовы искать где угодно: в телепатической связи с «внешним космосом», в манускриптах древних цивилизаций, где-либо ещё…

    С начала 1930-х годов тайные «Общество Туле» и «Общество Вриль» усиленно занимались экспериментами по медитации, телепатии и контактёрству. Исследовательская организация СС «Аненэрбе» стремилась найти полезную информацию, гоняясь за мистическим наследием катаров, тамплиеров, розенкрейцеров и даже средневековых люциферитских организаций. В неких оккультных документах, якобы принадлежавших тайному кругу тамплиеров, им удалось обнаружить некий ключ, который в те стародавние времена использовался для связи с «внешними умами». Работа с ключом была доверена женщинам-контактёрам из обоих обществ. И вот считавшаяся особенно мощным контактёром Мария Отте из «Общества Вриль» стала принимать извне чёткую, имеющую техногенный характер информацию, которая позволила получить… чертежи и описание «летающей тарелки». Чего-то аналогичного добилось и «Общество Туле».

    Одновременно агенты нацистских тайных обществ вели поиски древних манускриптов техногенного содержания. Их искали на Тибете и в Гималаях, в Индии и на Востоке — местах, которые якобы не затронул даже ветхозаветный потоп. Несмотря на противодействие британских спецслужб, немцам удалось добыть и переправить в фатерланд написанные на санскрите манускрипты «Виманика Шастра» и «Самарангана Сутрадхаран». Радость нацистских руководителей просто не знала предела. В добытых материалах достаточно подробно описывались совершенно невероятные летательные аппараты, которыми якобы пользовались во времена працивилизации. В них даже содержались описания основ технологии и перечень необходимых материалов для производства и построения этих аппаратов. По некоторым источникам, немцам удалось найти, вывезти и перевести с санскрита трактат «Шакуна Виманас» с описанием огромного космического корабля. Но упоминаемые там технологии непостижимы даже для начала XXI века.

    Оставалось использовать полученную информацию на уровне техники и технологии конца 1930-х — начала 1940-х годов. Проектированием реальных «летающих тарелок» занялись как минимум две группы инженеров. Одна из них базировалась в Праге, и возглавляли её конструкторы Шривер и Габермоль. Вторая группа, также осуществлявшая свою деятельность в обстановке строжайшей секретности, работала в Дрездене и Бреслау. Её возглавляли инженеры Мите и Белонце.

    Шривер и Габермоль якобы испытали свой дисковидный летательный аппарат в феврале 1941 года. Он обладал возможностью вертикального взлёта, чего ещё долго потом не удавалось добиться никому в мире.

    Существует свидетельство нашего соотечественника Василия Петровича Константинова, побывавшего в годы Великой Отечественной во вражеском плену и умершего в 1989 году в Уругвае. Содержался он в концлагере Освенцим, а в августе 1943 года в составе группы заключённых был переброшен в Пенемюнде для ликвидации последствий операции «Гидра» — ужасающего налёта британской авиации. Однажды из-за вывихнутой ноги он не смог уехать со своей группой на обед. В это время на бетонную площадку близ одного из ангаров рабочие выкатили странный летательный аппарат, похожий на перевёрнутый вверх дном тазик, с прозрачной каплевидной кабиной посередине, на маленьких надувных колёсиках. Издавая шипящий звук, похожий на шум паяльной лампы, аппарат змейкой стал набирать высоту. Судя по постоянному покачиванию, полёт проходил неустойчиво. Внезапный порыв сильного ветра с Балтики опрокинул конструкцию, и она рухнула на землю. Константинова обдало потоком гари, этилового спирта и горячего воздуха… Дисковидный летательный аппарат модели № 1 принёс своим разработчикам массу проблем, поскольку постоянно терпел аварии. Была предпринята попытка утяжелить внешний обод, но и это не принесло успеха.

    Модель № 2 представляла собой усовершенствованный вариант предыдущей. Размер «тарелки» увеличили, разместив в её кабине двух пилотов, лежащих в креслах. Были усилены двигатели, увеличен запас топлива. Для стабилизации использовался рулевой механизм, подобный самолётному. Скорость якобы достигала 1200 километров в час. Как только набиралась нужная высота, несущие лопасти, находившиеся под днищем, изменяли свою позицию, и аппарат двигался подобно современным вертолётам.

    Дисковидный аппарат конструкции Белонце был более совершенен. Он приводился в движение бездымным и беспламенным двигателем австрийского изобретателя Виктора Шаубергера, принцип действия которого он держал в строжайшей тайне. Известно лишь одно: его действия основывались на взрыве, а для работы ему требовались лишь вода и воздух. «Диск Белонце» был окольцован установкой из 12 наклонных реактивных двигателей. Они своими струями охлаждали «взрывной» мотор и, всасывая воздух, создавали сверху аппарата область разрежения, что способствовало его подъёму с меньшим усилием.

    Модель № 3 выполнили в двух версиях: диаметром 38 и 68 метров. 19 февраля 1945 года один из «дисков Белонце» совершил свой первый и последний экспериментальный полёт. За три минуты лётчики-испытатели достигли высоты 15 километров и скорости 2200 километров в час. Аппарат мог зависать в воздухе и летать взад-вперёд почти без разворотов, для приземления же использовал складывающиеся стойки. В конце войны стоивший многие миллионы рейхсмарок аппарат был взорван по приказу чуть ли не самого Кейтеля. Завод в Бреслау (ныне Вроцлав), где он строился, попал в руки советских войск, но это ничего не дало.

    Исследователи данной проблемы называют ещё одного руководителя проекта создания «летающих тарелок» в Германии — доктора Вольфганга Шума. Созданные им машины за счёт быстрого вращения якобы могли изменять вокруг себя гравитационные и пространственно-временные характеристики среды. Некоторые из них даже поднимались в воздух.

    В конце 1950-х годов австралийцам удалось обнаружить документальный фильм о летающем диске Фау-7 и серии пилотируемых ракет, которыми должны были управлять специально выписанные из Японии пилоты-камикадзе. Немец Отто Бергман и американец Владимир Терзиски в своих книгах пишут о дисковидных аппаратах под названием «Хонебу». Первый аппарат этого проекта якобы имел 26 метров в диаметре, скорость от 6 до 21 тысячи километров в час при длительности полёта до 55 часов. «Тарелка» могла свободно перемещаться в космосе, а начало её серийного производства планировалось на конец 1943 года. Следующая модель была уже диаметром 76 метров. Её двигатель работал по принципу преобразования гравитационной энергии, поэтому запас хода вблизи планеты был неограниченным. По сообщениям Терзиски, этой «тарелке» в марте 1945 года довелось слетать в Японию. Но всё это откровенно отдаёт фантастикой. А в конце 1990-х, выступая перед российскими космонавтами и учёными в Звёздном городке, Терзиски вообще произвёл сенсацию. Он заявил, что в том же марте 1945 года немцы запустили на Марс «летающую тарелку» диаметром 70 метров и высотой с десятиэтажный дом. Причём руководство полётом осуществлялось… с Южного полюса!

    Вообще-то, в отличие от американцев и англичан, немцы в годы войны не смогли развернуть массовый выпуск четырёхмоторных бомбардировщиков, а не то что НЛО высотой с десятиэтажный дом. Однако существует ряд странных свидетельств союзных пилотов о встречах с летающими дисками пусть куда более скромных размеров.

    25 марта 1942 года неизвестный дисковидный аппарат «увязался» за английским стратегическим бомбардировщиком, пилотируемым польским капитаном Романом Собинским. Пулемётного огня НЛО не испугался, а через пятнадцать минут стремительно взмыл вверх и исчез из виду с неимоверной скоростью.

    Месяцем раньше, 26 февраля 1942 года, аналогичный объект проявил интерес к голландскому крейсеру «Тромп». Диск три часа наблюдал за моряками, не страшась их. Но и те, убедившись в его мирном поведении, не открыли огня. Финальная сцена была традиционной — загадочный аппарат внезапно взмыл вверх и исчез на огромной скорости.

    В октябре 1943 года 700 американских тяжёлых бомбардировщиков под прикрытием 1300 американских и английских истребителей «утюжили» самый крупный в Европе шарикоподшипниковый завод в германском городе Швейнфурт. Немецкие истребители пытались сорвать налёт, и в небе творился сущий ад. Внезапно откуда-то появилась большая группа блестящих дисков, которые, словно любопытствуя, направились к бомбардировщикам. «Летающие крепости» открыли шквальный огонь из пулемётов, но эффект был нулевым…

    Однако попробуй пойми, идёт ли здесь речь о «дисках Белонце» или о космических кораблях «обычных» инопланетян. Тем более что «тарелки» никого не сбивали и не топили, а инциденты с НЛО случались и у немцев.

    В конце войны немецкий диверсант № 1 Отто Скорцени получил приказ подготовить группу физически крепких людей в количестве от 200 до 500 человек для пилотирования принципиально новых летательных аппаратов. Но опять же достоверно не известно, каких именно… И тогда американцы прорвались к ракетному комплексу в Пенемюнде, в одной из соляных шахт разведка обнаружила и доставила генералу Паттону авиационные приборы совершенно непонятного назначения. По заключению, данному американскими специалистами, эти приборы по своим конструктивным особенностям не могли использоваться ни на одном из известных союзникам типов немецких самолётов, включая новейшие разработки. На табло неизвестных приборов стоял значок тайного «Туле». Янки увезли приборы за океан, и с тех пор судьба их неизвестна…

    В дни краха Третьего рейха инженеры Мите, Шривер и Шаубергер попали в плен к американцам. Шривер и Мите охотно сотрудничали с новыми хозяевами в области разработок аппаратов вертикального взлёта и посадки, но ничего дельного так и не создали. Шаубергер неожиданно впал в пацифизм. Когда американцы предложили ему три миллиона долларов за раскрытие секрета «взрывного двигателя», он ответил, что до подписания международного соглашения о полном разоружении ничего нельзя обнародовать и что его открытие принадлежит будущему. А Белонце просто исчез.

    Можно лишь предполагать, что он скрылся на секретной нацистской базе в Антарктиде, в районе Земли Королевы Мод. В начале 1947 года американская эскадра под командованием адмирала Ричарда Бёрда предприняла туда экспедицию под названием «Высокий прыжок». Эскадра наткнулась на неожиданно жёсткое сопротивление и потеряла один корабль, четыре самолёта и несколько десятков человек.

    Матросы говорили о внезапно появляющихся из-под воды «тарелках» и странных атмосферных явлениях, вызывавших у них депрессию. Адмирал же вещал о том, что в случае новой войны Америка может подвергнуться атаке врага, способного летать с одного полюса на другой с невероятной скоростью.

    Что же касается самого Белонце, то у уфологов по поводу его персоны есть совсем уж странная версия. Якобы конструктор был не кем иным, как… инопланетянином. Он же изобрёл и удивительный двигатель Шаубергера. А потом, чтобы это не попало в руки землян, взял да и уничтожил.

    ТАЙНОЕ ВТОРЖЕНИЕ ГИТЛЕРА В СОЕДИНЁННЫЕ ШТАТЫ

    В субботу 13 июня 1942 года двадцатилетний пограничник морской береговой охраны Джон Каллен сразу после полуночи вышел со своего поста в Амагансетте на Лонг-Айленде, чтобы совершить обычный патрульный обход побережья. Он нёс в руках фонарик, который время от времени включал, освещая берег впереди себя. Впрочем, из-за густого тумана он мог видеть только на шесть-семь метров.

    Пограничник отошёл от поста всего на километр, когда неожиданно наткнулся на четырёх человек, стоявших на мелководье вокруг небольшой лодки.

    — Что здесь происходит? — резко спросил он.

    Один из незнакомцев, длиннолицый, говоривший с лёгким иностранным акцентом, объяснил, что он и его товарищи — рыбаки и что они заблудились в тумане.

    Каллена его объяснения не удовлетворили.

    — Вам придётся пройти со мной на пост, — объявил он.

    Длиннолицый «рыбак» взял его за руку.

    — Послушай, парень, — сказал он. — У тебя есть мать и отец? Ты хочешь их снова увидеть? Тогда возьми вот эти деньги и потрать их в своё удовольствие. И забудь, что ты здесь видел, понял?

    Ошеломлённый юноша медленно сжал в руке пачку купюр. У него не было оружия, и он чувствовал, что наткнулся на нечто такое, с чем в одиночку ему явно не справиться. Отступив назад, он повернулся и побежал к посту береговой охраны.

    Длиннолицый человек и трое его спутников быстро разгрузили резиновую лодку, на которой они доплыли до берега с доставившей их подводной лодки U-202, и, быстро выкопав яму, сложили в неё четыре водонепроницаемых ящика, заполненных взрывчаткой, детонаторами и часовыми механизмами в количестве достаточном, чтобы нанести серьёзный удар по американской промышленности. После этого — как раз когда Каллен подбегал к старому деревянному домику, где находился морской пограничный пост, — они поспешили по дороге вдоль побережья по направлению к железнодорожной станции Амагансетта. Когда Каллен и два его товарища, вооружившись, прибежали назад, они увидели только покрытый туманом пустынный берег. Так осуществилась высадка нацистских диверсантов на побережье Соединённых Штатов.

    В общих чертах план остановки выпуска продукции ключевых американских предприятий был составлен абвером — органом разведки немецкого Верховного командования вермахта. Разработку его механизма поручили лейтенанту разведки Вальтеру Каппе, человеку неординарного ума и вспыльчивого характера, который на протяжении 12 лет занимался пропагандой нацизма в Чикаго и Нью-Йорке и созданием там соответствующих организаций. План Каппе предполагал привлечение живущих и работающих в Соединённых Штатах немцев, усвоивших американские обычаи и язык и уже чувствовавших себя в этой стране как дома.

    Небольшие группы таких людей, соответствующим образом обученных и снабжённых всем необходимым, должны будут высаживаться с подводных лодок и отправляться к заранее указанным целям-объектам. Каппе был убеждён, что недостатка в пособниках из числа германо-американцев у них не будет. Контакты с Каппе и друг с другом эти люди будут поддерживать, давая объявления в чикагской газете «Трибьюн». Когда подрывная сеть будет налажена, он сам проникнет в Соединённые Штаты и примет руководство над ней, обосновавшись в законспирированной штаб-квартире в Чикаго.

    Зимой 1941 года Вальтер Каппе начал вербовку своих агентов. Это была нудная и длительная работа. Он знакомился с имеющимися в гестапо списками недавних репатриантов, выступал в Институте зарубежных стран, организованном для привлечения немцев за границей в национал-социалистическую партию, просматривал картотеки вермахта, беседовал со всеми кандидатами. Наконец, 10 апреля 1942 года в комплексе отведённых под школу построек, стоявших в густом лесу недалеко от Берлина, была собрана небольшая группа добровольцев, которой вскоре предстояло возглавить нацистское «вторжение». В их числе были: Джордж Джон Даш, человек с длинным лицом и самый старший член группы — ему было 39 лет, он прибыл в Штаты нелегально в 1922 году, некоторое время работал официантом в Нью-Йорке и даже служил короткий период в авиационных частях перед возвращением в Германию в 1941 году; Вернер Тиль, приехал в Америку в 1927 году и, оформив документы о натурализации, прожил там 14 лет; Эдвард Керлинг, убеждённый нацист, проработавший в Америке шофёром и слугой 11 лет; Герман Нойбауэр, повар; Герберт Ганс Гаупт, самый молодой в группе, 16 из своих 22 лет он провёл в Соединённых Штатах и был американцем по праву рождения; Эрнст Петер Бюргер, член нацистской партии, работавший в Америке машинистом и служивший в Национальной гвардии; Генрих Генк, инструментальщик, проживший в Америке 13 лет; Рихард Квирин, приехал в Соединённые Штаты в 1927 году, а через несколько лет, будучи квалифицированным механиком, вернулся обратно.

    В полдень лейтенант Каппе повёл своих подопечных на экскурсию по школе и сказал курсантам, что с этого момента они потеряны для мира, что никто не узнает, где они находятся. Следующим утром с рассвета началась их ежедневная интенсивная подготовка: гимнастика, лекции по зажигательным средствам, взрывчатым веществам, запалам, часовым механизмам и тайнописи, практические занятия по метанию гранат, стрельбе и борьбе, а также практическое выполнение заданий по совершению диверсий. Особое внимание инструкторы уделяли веществам, которые можно было купить в любой аптеке, не вызывая подозрений. Например, эффективная зажигательная смесь изготавливается из серной кислоты и сахарной пудры. Секретные чернила делаются при помощи таблетки аспирина, растворённой в спирте: высыхая, письмо исчезает, а после протирания смоченной в спирте ватой чётко проступает.

    29 апреля началась заключительная проверка. Курсантов разбили на команды, и каждой были выданы запечатанные инструкции с заданием отправиться к макету фабрики, на конечную станцию железнодорожной ветки или к нефтехранилищу. Прибыв на место, они должны были скрытно изучить обстановку, приготовить взрывчатку и в течение 36 часов уничтожить объект. В конечном итоге двух человек, пойманных неожиданно вышедшим в рейд патрулём школы и заваливших задание, исключили.

    Проверка была закончена, выпускникам обещали ежемесячное жалованье и хорошую работу после войны, затем разделили на две группы и вручили задания. Группе № 1, возглавляемой Дашем и включающей Бюргера, Генка и Квирина, предписывалось совершить диверсии на нескольких алюминиевых заводах (в Алькоа, Теннесси; в Ист-Сент-Луисе, Иллинойс; в Массене, Нью-Йорк) и на криолитовом предприятии в Филадельфии; кроме того, они должны были взорвать шлюзы на реке Огайо между Питтсбургом и Луисвиллем. Группе № 2 — Нойбауэра, Тиля и Гаупта под началом Керлинга — поручалось заняться железнодорожными мостами и тоннелями, взорвать нью-йоркский мост Хелл-Гейт на Ист-Ривер, разрушить систему водоснабжения Нью-Йорка. Помимо этого члены обеих групп должны были при каждой удобной возможности взрывать бомбы в общественных местах, чтобы сеять панику.

    Утром 26 мая, за два дня до погрузки диверсантов на подводные лодки U-201 и U-202, стоявшие в бухте в Лорьене, он выдал им деньги на проведение операций: 50 000 американских долларов старшему в группе и по 4400 долларов, спрятанных в поясах, остальным. Даш стал укладывать свои деньги в чемоданчик с двойным дном, как вдруг осознал, что значительную их часть составляют «золотые» банкноты, вышедшие из обращения ещё девять лет назад. Уличающие купюры были быстро заменены, но в душу каждого агента закралось сомнение. Как позднее объяснял Даш: «Я не мог выбросить из головы эти деньги. Если они так небрежны — эти люди, которые всё организуют и готовят нас — то чего стоят наши головы?»

    Теперь у Даша, спешившего вдоль берега к Амагансетту, появилась новая причина для беспокойства. Он думал о том, что они даже не успели вытащить из воды резиновую лодку, как уже случилась первая неудача — встреча с этим пограничником. На железнодорожной станции он купил несколько газет и, раздав их остальным, порекомендовал, чтобы они погрузились в чтение, как настоящие пассажиры, и не разговаривали. В 6.57 четверо немцев сели на поезд до Нью-Йорка. Приехав в Нью-Йорк, Даш и Бюргер устроились в «Говернор Клинтон отеле» на Уэст 31-стрит, а Генк и Квирин — в «Мартинике».

    Они могли быть довольны собой: им удалось благополучно высадиться, они ни у кого не вызвали подозрений в поезде и без проблем растворились в городе. И тут в действиях диверсионной группы № 1 произошёл решительный перелом. Почему это случилось так внезапно — установить не удалось. Едва Бюргер с Дашем остались в номере одни, последний начал нервно ходить из угла в угол.

    — Послушай, — заговорил он. — Мне всё это очень не нравится. Я хочу, чтобы ты сказал мне, что сам об этом думаешь. У меня есть идея, как нам из этого выпутаться.

    — Я понимаю, что ты имеешь в виду, — произнёс Бюргер.

    — Ну и отлично. Но если ты не согласен, мне придётся тебя убить прямо здесь и сейчас.

    — На мой счёт можешь не беспокоиться, — последовал ответ.

    В субботу, перед восемью часами вечера, в кабинете сотрудника ФБР Дина Ф. МакУортера, находившегося в федеральном суде Нью-Йорка, зазвонил телефон. Когда он поднял трубку, человек, говоривший со слабым иностранным акцентом, сообщил, что он только что высадился с немецкой подводной лодки и что у него есть важная информация для Дж. Эдгара Гувера.

    Шёл седьмой месяц войны, и ФБР замучили звонками всякие сумасшедшие и просто чудаки, поэтому МакУортер составил докладную записку о странном звонке и занялся другими делами. Этот звонок приобрёл особый смысл, когда служба береговой охраны сообщила ФБР о ночном происшествии у Амагансетта и обнаруженных затем ящиках со взрывчаткой.

    Тем временем в 1000 миль к югу U-201, перевозившая диверсионную группу № 2, приближалась к побережью Флориды. 17 июня она всплыла поблизости от Понтеведра-Бич в 25 милях к юго-востоку от Джэксонвилла. Пересев в резиновую лодку, Керлинг, Нойбауэр, Тиль и Гаупт добрались до берега. Быстро переодевшись и закопав снаряжение, они дошли до автострады № 1 и стали ждать автобус до Джэксонвилла. Следующим утром Керлинг и Тиль уже сидели в поезде, идущем до Цинциннати, а Гаупт и Нойбауэр находились на пути в Чикаго.

    Джордж Даш оставался в Нью-Йорке несколько дней, а в четверг приехал на поезде в Вашингтон и позвонил в главное управление ФБР.

    — Я тот человек, который звонил вашему сотруднику в Нью-Йорке, — сообщил он. — Я поселился в отеле «Мэйфлауэр» в номере 351.

    Вскоре он уже рассказывал свою длинную историю двум появившимся в его номере особым агентам ФБР. Признание Даша заняло 254 машинописные страницы, напечатанные через один интервал. Среди сообщённой им важной информации были сведения о Каппе и его диверсионной школе. Он составил список объектов, указанных группам № 1 и № 2, дал описания всех членов и назвал имена и адреса людей в Соединённых Штатах, с которыми они могли пойти на контакт.

    Приблизительно в то время, когда Даш заканчивал свои признания в Вашингтоне, агенты ФБР в Нью-Йорке зашли в номер Эрнеста Петера Бюргера в «Говернор Клинтон отеле» и арестовали его. Было явно видно, что он испытал скорее облегчение, чем удивление. А через час Генк и Квирин, вернувшиеся к себе в отель из кинотеатра, тоже обнаружили, что их ожидают агенты ФБР.

    У Эдварда Керлинга, старшего в группе № 2, в Нью-Йорке жила жена. 22 июня он выехал из Цинциннати в сопровождении Тиля, чтобы увидеться с ней, а вечером следующего дня они были арестованы.

    В Чикаго тем временем Гаупт вернулся в свою комнату в старом родительском доме. Беззаботный и самоуверенный, он явился в отделение ФБР и осведомился о своём призывном статусе. «Всё в порядке», — ответили ему. На самом деле, в порядке было уже не всё. ФБР уже установило за ним наблюдение, а через неделю, в ночь на 27 июня, задержало — после того, как он вывел агентов на Германа Нойбауэра, последнего из восьми диверсантов.

    Через пять дней, 2 июля, президент Рузвельт назначил военную комиссию для слушания этого дела. Такой трибунал созывался в Соединённых Штатах впервые со времён убийства Авраама Линкольна в 1865 году, и он проходил в строжайшей секретности.

    Суд открылся выступлением генерального прокурора Фрэнсиса Биддла, который вместе с главным военным прокурором Майроном Крамером выступал со стороны обвинения. В дополнение к очень подробным признаниям обвиняемых он предъявил привезённые ими взрывчатые вещества. Защита же строила свои доводы на одном очень существенном обстоятельстве: немцы не совершили ни одного акта диверсии, более того — они даже не собирались этим заниматься. 8 августа подсудимые услышали заключение комиссии, одобренное президентом: все они были признаны виновными в нарушении законов войны. Даша приговорили к 30 годам тюрьмы, Бюргера к пожизненному заключению, а остальных — к смерти на электрическом стуле. Они были казнены в тот же день и похоронены в безымянных могилах в Вашингтоне.

    СЕРЕБРЯНАЯ ОПЕРАЦИЯ В МАНИЛЬСКОЙ БУХТЕ

    В конце лета 1942 года неожиданно для японцев их оккупационные деньги на Филиппинах, которыми они владели уже несколько месяцев, начали стремительно обесцениваться. Японские солдаты с удивлением обнаруживали, что их месячного жалованья не хватает даже на кружку пива. Причиной тому был поток непонятно откуда взявшихся серебряных филиппинских песо, заполнивших рынки Манилы.

    Откуда же взялось это серебро? Японцы узнали, что войска Макартура перед своей капитуляцией утопили в глубокой воде к югу от Коррехидора миллионы серебряных песо. Более точно, на глубине 120 футов лежали песо на сумму 8 500 000 долларов. Для розыска и извлечения на поверхность этого богатства, которое предполагалось преподнести в подарок императору от армии, были привлечены семь водолазов из числа американских военнопленных. За их работой наблюдала японская тайная полиция, и казалось немыслимым, чтобы в Манилу попало что-нибудь из этого серебра. Тем не менее японцы решили усилить надзор за этими американцами.

    Всё началось в первых месяцах 1942 года, когда сдача Филиппин стала неизбежной, и члены филиппинского правительства и командование дислоцированных на островах американских войск решили спасать национальное богатство страны. В феврале в балластных танках американской подводной лодки «Траут» было отправлено в Сан-Франциско золото в слитках на сумму около двух миллионов долларов и серебро на 360 000 долларов. Но вывезти оставшиеся 17 миллионов серебряных песо (по 50 центов каждое), лежавших упакованными в деревянных ящиках в стальном хранилище на Коррехидоре, не удавалось, противник быстро приближался, и времени оставалось совсем мало.

    20 апреля американские офицеры прочертили на карте Манильской бухты две прямые линии через хорошо заметные ориентиры на берегу и получили точку их пересечения в заливе Кабалло, образуемом тонкой загнутой оконечностью острова Коррехидор. Вода там была достаточно глубокой и неспокойной, чтобы помешать возможным спасательным работам противника. Здесь и решили затопить сокровища.

    Тяжёлые ящики, вмещавшие по 6000 песо каждый, были погружены на две плоскодонные баржи, которые затем отбуксировали к месту затопления. Там уставшие матросы стали спихивать свой ценный груз в воду. Процесс перемещения 425 тонн серебра на дно Кабалло-Бэй занял 10 ночей.

    6 мая Коррехидор капитулировал. Среди пленных оказались и водолазы. Шесть недель спустя комендант лагеря для военнопленных в Кабанатуане, в 90 милях от Манилы, послал за старшиной 1-й статьи Моррисом «Мо» Соломоном.

    — Нам известно, что вы водолаз, — сказал он. — А Манильская гавань засорена затопленными судами. Её необходимо расчистить для возобновления судоходства.

    Разведка японцев работала прекрасно. Кроме Соломона, они «вычислили» помощников боцмана Вирджила «Джагхеда» («Кувшинную голову») Соерза, Уолласа «Панчи» («Толстого») Бартона, П. «Слима» («Тонкого») Манна и ещё двух опытных водолазов.

    Американцы знали, что если японцы отправят их поднимать серебро, то им придётся поднять для них часть, или их расстреляют. И они решили, что отдадут его немного — столько, сколько нужно, чтобы отвлечь их внимание, а сколько смогут — утаят и передадут в лагерь, чтобы другие пленные смогли подкупить охранников и приобрести у них еду и лекарства. При этом они отдавали себе отчёт, что рано или поздно их разоблачат и казнят за саботаж. Но шла война, и это был шанс нанести врагу существенный вред.

    В Маниле к ним вошёл японец в поношенном гражданском костюме, очках с толстыми стёклами и полоской седеющих волос вокруг обширной лысины.

    — Я — господин Ёсобэ, — высоким и мягким голосом представился он. — Мы будем работать вместе. Я уже немножко стар для ныряния, но у меня за плечами 20 лет спасательных работ. Пойдёмте познакомимся с нашим старшим офицером.

    Капитан Такиути встретил их на пристани. Это был довольно молодой и любезный японец, происходивший из состоятельной семьи и хорошо говоривший по-английски. Он сообщил прибывшим, что на Коррехидоре им будет выделено под жильё просторное судно.

    Ёсобэ вместе с двумя охранниками показал пленным американское водолазное снаряжение, которое им удалось найти: несколько шлемов для ныряния на мелководье и две дюжины комплектов длинной тяжёлой нижней одежды. Работа предстояла опасная: стоило в таком шлеме наклонить голову больше, чем на 45 градусов, как туда сразу набиралась вода, и ныряльщик захлёбывался. Мелководное снаряжение не было рассчитано на давление воды ниже 36 футов, а шланги на шлемах были такими старыми, что могли выйти из строя вместе с ныряльщиком на дне бухты.

    На судне, которое им отвели под жильё — это была старая шестидесятифутовая землечерпалка, пришвартованная у Северного пирса Коррехидора, — обитало ещё шестеро филиппинцев, нанятых для обслуживания филиппинских же ныряльщиков, занимавшихся подъёмом для японцев ящиков с серебром с конца мая. Из-под воды было извлечено уже восемнадцать ящиков на сумму 54 000 долларов. Как узнали американцы, эти ныряльщики никогда прежде не работали на такой большой глубине. Они слишком долго оставались на дне и очень быстро всплывали. В результате двое умерли в мучениях от кессонной болезни, и, когда третий потерял шлем и не смог подняться, оставшиеся филиппинцы отказались нырять, и японцы отправили их в тюрьму.

    В ночь перед началом работ американцы собрались, чтобы обсудить ситуацию. Извлечение этих восемнадцати ящиков говорило о том, что и остальные могут быть подняты, и это обострило алчность врага. Когда появился Такиути, водолазы заявили ему, что их поселили в настоящем свинарнике и его нужно почистить, отремонтировать и покрасить. Люди, которые заняты в такой опасной работе, сказали они, нуждаются в уютных помещениях, где они могли бы полноценно отдохнуть.

    — Отправляйтесь на берег и возьмите там всё, что сочтёте нужным, — ответил Такиути раздражённым пленникам. — Только поторопитесь, пожалуйста.

    Едва американцы начали наслаждаться домашней жизнью, как появился Ёсобэ в сопровождении двух солдат и стал вежливо торопить их и филиппинцев погрузиться на небольшое рыболовное судно. Оно медленно обогнуло восточную оконечность Коррехидора и, пыхтя, двинулось к бухте Кабалло. Американцы издалека увидели плоскодонную водолазную баржу, стоявшую на якоре точно над тем местом, куда они сбросили ящики с серебром.

    У борта баржи покачивалось небольшое плоскодонное судёнышко. С установленной на нём ручной лебёдки в воду спускался толстый канат с похожим на пояс ремнём на конце. Когда ныряльщик находил ящик с серебром, он затягивал на нём этот ремень, и два филиппинца наверху поднимали его.

    Соерзу предстояло нырять первым. Он надел шлем, пропустил шланг и спасательный леер справа под мышкой, взял в руки ремень подъёмного каната и погрузился в воду. Вода была попеременно то тёплой, то прохладной. Медленно и очень осторожно Соерз опускался по идущему вниз и удерживаемому там якорем толстому канату из манильской пеньки. Наконец его ноги коснулись песка, и он встал. Некоторое время водолаз всматривался в дно вокруг себя и вот увидел возвышающиеся горой ящики, которые находились в нескольких ярдах от него.

    Соерз стал размышлять: раз филиппинцы уже подняли 18 ящиков, стало быть, японцы знают, что они стоят на правильном месте. Поэтому было бы разумно поднять сразу несколько ящиков, чтобы внушить им доверие и получить время для разработки плана дальнейших действий. Он закрепил подъёмный канат на ящике и дёрнул его три раза — сигнал филиппинцам тащить. Через пятнадцать минут Соерз поднялся на баржу. Следующим погружался Соломон, и он тоже прислал ящик. Третьим нырял Панчи Бартон, но он не прицепил к канату ничего.

    — Ни черта не смог там найти, — сказал он Ёсобэ. — Наверное, уже всё подобрали, что было поблизости.

    — Попробуем ещё, — ответил тот.

    Когда они закончили работу в тот день и подошли к Северному пирсу, их встречал капитан Такиути с ветчиной и бутылкой виски. Из-под воды извлекли только 12 000 песо, но это было многообещающее начало.

    На своей жилой барже американцы принялись готовить обед и составлять план. Два поднятых ящика основательно подмокли и уже начали гнить. При дальнейших погружениях им нужно будет выбрать среди ящиков наименее прочные и расшатать у них дно так, чтобы когда их станут поднимать, тяжёлые мешочки с серебром вывалились и рассыпались по дну. Тогда они смогут прихватить часть серебра с собой.

    Мо Соломон взял несколько пар рабочих хлопчатобумажных брюк, отрезал штанины и сшил из них мешочки с завязками и верёвками для привязывания к поясу. Водолаз должен был прицепить такой мешочек под нижнюю одежду перед погружением, на дне наполнить его песо, а поднявшись на баржу, передать товарищам, которые спрячут его под дождевиками, сложенными на палубе.

    На следующий день первым нырял Слим Манн. Под одеждой он спрятал свайку для отделения у ящиков дна. Спустившись к ящикам, он отодрал от одного из них железные полосы и поддел дно с двух концов железной свайкой так, чтобы оно немного отошло. После этого он просигналил подъём и стал наблюдать. На полпути к поверхности ящик развалился, и мешочки с серебром попадали на песок. Филиппинцы почувствовали исчезновение веса и снова опустили канат. Манн привязал другой полуразломанный ящик, и вновь мешочки с серебром упали на дно. После этого он воткнул свайку в песок и поднялся наверх.

    Следующим нырял Бартон. Он набил свой мешочек до отказа песо, после чего привязал к канату целый ящик, чтобы успокоить Ёсобэ, и всплыл на поверхность в тот момент, когда его поднимали на пришвартованное к барже судёнышко. Пока японцы осматривали ящик, Соломон отвязал его мешочек и сунул его в прикрытое дождевиком ведро. Следующей была его очередь.

    Вечером американцы сосчитали свою добычу: 750 долларов. За две следующие недели американцы принесли на свою баржу серебра ещё на 10 000 долларов, при этом враг получил песо на 55 000 долларов. После этого несколько дней вода была слишком неспокойной, чтобы нырять. Ёсобэ не был удовлетворён сделанным. Он решил, что работа продвигается слишком медленно, и единственный выход видел в том, чтобы привлечь ещё ныряльщиков.

    В Кабанатуане в лагере для военнопленных японцы нашли ещё трёх опытных водолазов: торпедиста Роберта Шитса, помощника боцмана Джорджа Чопчика и помощника плотника Х. Андерсона. Все они прежде служили в одной команде с Соерзом, Бартоном, Манном и их товарищами.

    Когда они прибыли на борт их жилища, старые приятели объяснили ситуацию, затем показали свои «апартаменты». Вновь прибывшие были ошарашены. Внутри баржи в многочисленных укромных уголках были припрятаны табак, конфеты, арахис, соль, сахар, перец, яйца, кофе, ром. Затем Шитс, Андерсон и Чопчик с восторгом сосчитали «улов» этого дня — филиппинских песо на сумму 1215 долларов. Своё богатство они прятали в трюме. Водолазы стали тащить за длинные лини и вытянули из люка вёдра, полные монет. После этого «старички» рассказали своим прибывшим товарищам, как работает их система. Филиппинцам, занятым на воздушном насосе, было разрешено ездить к своим семьям в Манилу. Американцы внимательно наблюдали за ними, выясняли их отношение к микадо ехидными замечаниями в его адрес и, убедившись в их надёжности, но не уверенные, смогут ли они помочь, открыли им, что прячут у себя серебро. Филиппинцы нашли в Маниле нескольких китайцев-менял, которые были рады обменять японские оккупационные бумажки на филиппинское серебро по курсу «чёрного рынка», который обесценивал иену. Через некоторое время они запустили в оборот в Маниле так много серебра, что курс стал 30:1, и уже никто не хотел принимать японских денег. Песо шли в обмен на продукты и передавались американским военнопленным. Филиппинцы брали большие комиссионные, но американцы понимали, что те их заслужили — они рисковали своими жизнями.

    Тут прошёл свирепый тайфун, и две следующие недели японцы были вынуждены заниматься ликвидацией его последствий. Вскоре к водолазам пришёл капитан Такиути. Не говоря ни слова, японцы прошли через кубрик, ощупывая матрацы, заглядывая под кучи водолазной одежды, зашли в медицинский кабинет, осмотрели печь и книжные полки. Он ничего не нашёл, и в этот же день десять вёдер монет были опущены на дно.

    Спасательные работы продолжались до поздней осени. К тому времени японцам стало ясно, что всё серебро берётся из бухты Кабалло. Но они совершенно не допускали версии, что поступает оно через американских водолазов. Все эти люди остались живы, за исключением Джорджа Чопчика, который умер в 1944 году на борту корабля, перевозившего пленных в Японию.

    Что же касается серебра, то сразу после войны военно-морские силы США подняли его на сумму приблизительно 2 500 000 долларов, но потом прекратили работы. В 1947 году двое американцев заключили с филиппинским правительством контракт, но смогли поднять монет только ещё на 250 000 долларов.

    До сих пор на дне Кабалло-Бэй покоятся серебряные филиппинские песо, эквивалентные четырём с лишним миллионам американских долларов. Рассыпанные и занесённые песком после многих штормов, они, вероятно, останутся там навсегда — подводным памятником морякам, приложившим для этого все свои усилия.

    КАК СОЗДАВАЛСЯ АМЕРИКАНСКИЙ ЯДЕРНЫЙ ПРОЕКТ?

    Работы по разработке и производству атомной бомбы охранялись уникальным в своём роде разведывательно-контрразведывательным формированием, сотрудники которого на протяжении почти четырёх лет уберегали бомбу и от американцев, которые могли выдать её секрет из-за своей болтливости, и от не в меру пытливых иностранцев. Помимо этого они разведывали секреты программы атомных исследований нацистов.

    В январе 1942 года доктор Джеймс Конант сообщил строго конфиденциально одному офицеру из военной разведки о проводящемся грандиозном эксперименте и его важности.

    — При этом отдел научных исследований и разработок обеспокоен, — сообщил он, — что кто-нибудь из сотрудников может сказать на стороне лишнее. Отправляйтесь в Беркли и проверьте, как там обстоят дела с секретностью.

    В Беркли (Калифорнийский университет) находилась одна из трёх основных лабораторий, где велись исследовательские работы в рамках Манхэттенского проекта; вторая принадлежала Колумбийскому университету; третья — Металлургическая лаборатория Чикагского университета.

    Майор (позднее подполковник) Джон Ланздейл переоделся в штатское и придумал себе подходящую «легенду». Он начал «исследовательскую работу» в Калифорнийском университете, познакомился с несколькими занятыми в атомном проекте учёными и заставил их разговориться, проник в лабораторию, посетил циклотрон и узнал, что связанные с атомным проектом работы ведутся и в Чикаго. После этого он надел свою форму и собрал сотрудников.

    — Теперь представьте, — обратился к ним майор, — что я бы оказался шпионом.

    — Проделайте то же самое во всех остальных наших лабораториях и на объектах, — поручил Ланздейлу генерал-майор Лесли Гроувз, которого в сентябре назначили ответственным за проект. — Сделайте молчание главным правилом для всех участвующих в Манхэттенском проекте.

    В Чикаго, Ок-Ридже и кое-каких других местах десятки тысяч энергичных общительных американцев занимались работой, которую было необходимо сохранять в глубочайшей тайне. Под девизом «Защитим проект» Ланздейл при содействии майора Уильяма Консодайна начал грандиознейшую в истории кампанию по обеспечению секретности. Он организовал особое секретное подразделение из молодых парней и женщин под названием «Лазутчики». Офицерами в нём были большей частью юристы, обучившиеся секретности в военном министерстве, а агенты пришли из армейской контрразведки и военной полиции. Как результат их работы — в ходе осуществления американского атомного проекта не было зафиксировано ни одного вражеского диверсионного акта.

    Они запретили употреблять слова «атом», «уран», а также название секретного оружия. Все занятые в проекте люди, постановили «лазутчики», должны использовать условные слова, которые необходимо постоянно менять. Атомы стали называться «Топс», бомба — «Бот». «Лазутчики» проверили должностных лиц и владельцев акций всех связанных с проектом корпораций, включая сотни подрядчиков. В целях большей конспирации и как мера от возможных бомбардировок связанные с проектом исследования и производство осуществлялись в разных местах: в Ок-Ридже, Теннесси; в Лос-Аламосе, Нью-Мексико; в Хэнфорде, штат Вашингтон и других.

    Каждый секретный документ копировался, если его брали больше, чем на неделю, все копии регистрировались. Каждый вечер во всех помещениях производилась проверка на предмет неубранных бумаг и незапертых столов. Сотрудникам постоянно говорилось о необходимости хранить молчание. Президенту Рузвельту регулярно посылались письменные отчёты, которые военный министр Генри Стимсон приносил в Белый дом, ждал, когда он их прочитает, затем уносил обратно.

    Каждый из шестисот тысяч человек, которые были заняты в Манхэттенском проекте, давал подписку о соблюдении секретности. Из них за почти четыре года было выявлено около двух тысяч болтунов. Участвовавшие в проекте военнослужащие, которых по каким-либо причинам освобождали, направлялись в такие места, где они не могли попасть в плен, а гражданских увольняли очень тактично, чтобы они не испытывали раздражения и не разговорились.

    Наиболее тревожную проблему представляли учёные. Узнай немцы, где работали все американские известные физики-ядерщики, они, конечно бы, сделали правильный вывод, поэтому учёным были даны условные имена. Доктор Артур Комптон стал А. Комасом, доктор Энрико Ферми — Генри Фармером, и каждый из них имел телохранителя. Большинство учёных вело себя осмотрительно, но один из них выложил кое-что из секретных сведений на лекции, другой оставил свой кейс с важными данными в поезде — шесть агентов всю ночь искали его и в конце концов нашли — нетронутым.

    Перед самым началом войны нацисты послали в Америку двух своих самых выдающихся учёных, чтобы выяснить, как в США обстоят дела в области атомных исследований. После начала работы над проектом службами США были перехвачены послания, спрятанные в письмах, в виде точек, изготовленных способом перефотографирования, от шпионов, пытавшихся войти в контакт с учёными.

    Базой для некоторых шпионских рейдов за секретами производства атомной бомбы, как оказалось, послужила Канада. Там британский физик Алан Нунн Мэй передал агентам советской разведки урановые образцы и частичные отчёты о работе на канадском предприятии в Чок-Ривер и в Чикагской лаборатории, где он побывал три раза. Мэй хотел приехать ещё, но у «лазутчиков» появились подозрения, и генерал Гроувз сказал «нет». Арестованный британскими властями Мэй во всём признался и получил 10 лет тюрьмы.

    С появлением слухов о «секретном оружии» Гитлера над всеми навис зловещий страх, что им может оказаться и атомная бомба. Работы по проекту были ускорены. В западное полушарие прибыли учёные нескольких других стран. С помощью британской разведки из Дании уехал всемирно известный физик-ядерщик Нильс Бор, который потом проработал два года в проекте под именем «Николас Бейкер».

    Затем появились сведения, что немцы ускоряют выпуск продукции единственного в Европе крупного производителя тяжёлой воды завода «Норск-Гидро» в Веморке, Норвегия. Высаженные с воздуха норвежские коммандос взорвали часть предприятия и уничтожили большое количество тяжёлой воды. Немцы попытались переправить то, что осталось, на корабле, но норвежцы взорвали, утопив, и его.

    В феврале 1944 года в Лондон прибыл майор Хорас Калверт, чтобы совместно с британцами приступить к сбору информации об атомном проекте немцев, который они тоже, естественно, пытались сохранить в полной секретности. Первым делом следовало проверить источники урана немцев. Нацисты захватили большой очистительный завод около Антверпена, но бельгийское подполье следило, чтобы отгружаемый уран уходил не туда, куда его отправляли немцы. Чешский агент докладывал о руде, добываемой в шахте в Йоахимстале. Все предприниматели, занимавшиеся до войны ураном и торием, были взяты на заметку, так же как и металлические очистительные заводы, силовые станции и другие подозрительные сооружения.

    В поисках предполагаемых лабораторий Гитлера, где шли работы по созданию атомной бомбы, разведгруппы из Лондона устанавливали местонахождения немецких физиков, способных проводить подобные исследования. Аэрофотосъёмка показала, что в некой необычной лаборатории в Далеме, недалеко от Берлина, активно ведутся работы. Эту информацию подтвердили словоохотливые немецкие учёные, сообщив в ходе острожных опросов, что их коллеги уехали на какие-то новые исследования.

    Затем британской разведке стало известно, что один пронацистски настроенный швейцарский учёный участвует в работах по созданию нового взрывчатого вещества в секретной лаборатории в Южной Германии в городке Бизинген, расположенном в области Гогенцоллерн. После этого американский цензор перехватил письмо, отправленное в Южную Америку, автор которого работал в «исследовательской лаборатории — Д». На конверте стоял штамп Эхингена, городка, расположенного в трёх милях к северу от Бизингена, а в нём, согласно сообщению одного дружественного швейцарского учёного, проживал доктор Вернер Гейзенберг, германский физик-ядерщик № 1. После опроса всех учёных-атомщиков из союзных стран, а также многих из нейтральных на предмет того, кто из числа нацистских учёных мог там работать, были получены пятьдесят фамилий. Вскоре «лазутчики» уже имели характеристики внешности, адреса и фотографии многих из них и даже запись голоса одного. Были «с пристрастием» допрошены все немецкие военнопленные из той местности и получены описания зданий, в которых могла размещаться лаборатория.

    Весной 1945 года союзники прорвались в Германию, и Ланздейл, уже подполковник, распорядился:

    — В Гогенцоллерн — и как можно скорее! Нужно захватить учёных со всеми их секретами, пока они не разбежались.

    Для поиска атомных секретов и учёных была создана особая группа, насчитывавшая более ста человек, из отборных солдат, специалистов-офицеров и команды учёных во главе с профессором Сэмюэлом Гоудсмитом из Северо-Западного университета, которая получила кодовое название «Алсос». Эту группу возглавил полковник Борис Паш, человек безрассудной дерзости, и одной из первых её и самых секретных задач стал розыск ведущего французского учёного-атомщика Фредерика Жолио-Кюри, зятя Марии Кюри и будущего руководителя Комиссариата Франции по атомной энергии. Лабораторией Жолио пользовались нацисты, поэтому Гоудсмит предположил, что он должен много знать об их работе. Чтобы помешать возможному похищению нацистами этого французского учёного с приближением наших войск, полковник Паш вместе с полковником Калвертом и двумя агентами Си-ай-си двигались вместе с передовыми французскими танками и вместе с ними вошли в Париж. Встретившись с Жолио, они узнали, что его лабораторией распоряжались двое немецких учёных, проводивших работы в области ядерной физики. Однако им не удалось сколько-нибудь близко подойти к созданию атомной бомбы. Группа «Алсос» двинулась дальше к границам Германии, и её сотрудники находились среди войск, отбивших у немцев Страсбург. Там, в университете, учёные и военные нашли ценные записи, бесспорно указывающие на то, что германский атомный центр находится где-то в Гогенцоллерне.

    Внезапно возникло сильнейшее со дня «Д» волнение: новая фотосъёмка с воздуха показала лагеря, в которых трудились заключённые, протянувшиеся линии электропередачи и огромную промышленную стройку, продвигающуюся с невероятной быстротой у городка Бизинген, а вскоре после этого берлинское радио объявило, что у немцев уже есть атомная бомба!

    В отчаянном стремлении поскорее узнать истину учёные и военные ринулись в Бизинген. Там их ждало разочарование и одновременно огромное облегчение: новый большой завод не был предназначен для производства атомных бомб, а лишь для получения масла из сланца. Они поспешили к другим объектам. В расположенной рядом деревушке Тальфинген в лаборатории за своим столом сидел Отто Ган, первооткрыватель явления ядерного деления; с ним находилось десятка два других учёных. Эти люди стали отрицать, что они пытались создать атомную бомбу, и сказали, что все их бумаги с выкладками уничтожены. Но один учёный приветствовал американцев словами:

    — Я ждал вас, — и вручил им краткий отчёт о своей работе (это был сам Ган). В конце концов несколько немецких учёных убедили остальных всё рассказать и они открыли запасы своей лаборатории: немного тяжёлой воды, спрятанной на старой мельнице, некоторое количество окиси урана, закопанной в поле и, наконец, большой, уходящий в горный склон тоннель — их «реактор».

    После пережитого напряжения открывшееся реальное положение дел выглядело просто смешным. Их «урановая машина» или «реактор» был настоящей липой. Он не мог ни запускать, ни поддерживать на нужном уровне цепную реакцию. Немцы не умели вырабатывать плутоний и не считали возможным выделение урана-235 из урана-238 (американцы знали три способа, как это сделать). У них имелся один циклотрон, у американцев — более тридцати. Лучшие учёные-атомщики Германии не продвинулись дальше экспериментальной стадии.

    «ЛЕДИ, БУДЬТЕ ПОСЛУШНОЙ», ИЛИ ПОСЛЕДНИЙ ПРИЮТ «ЛИБЕРЕЙТОРА»

    В 440 милях к югу от Бенгази, в сердце заброшенной, бесцветной, выжженной земли, превратившейся давным-давно в Ливийскую пустыню, покоятся обломки бомбардировщика военных лет. Это «Консолидейтед B-24 Либерейтор». На его фюзеляже хорошо различимы номер 64 и выцветшая от солнца надпись: «Леди, будьте послушной».

    В апреле 1943 года самолёт взлетел с аэродрома в Солуке, расположенного на береговой полосе южнее Бенгази, чтобы атаковать вражеские цели в Италии, и бесследно исчез. С того дня прошло более шестнадцати лет.

    Только в конце лета 1959 года в штаб-квартиру военно-воздушных сил Соединённых Штатов (ВВС США) поступило донесение с базы Уилус в Ливии о том, что геологическая экспедиция обнаружила в пустыне обломки большого самолёта времён Второй мировой. На транспортном самолёте C-47 была отправлена поисковая команда с приказом приземлиться поблизости и обследовать обломки. Мрачная перспектива обнаружить истлевшие останки пропавшего вместе с бомбардировщиком экипажа всю дорогу не покидала поисковиков.

    C-47 удачно приземлился на усыпанный гравием грунт. Поисковиков встретили обжигающий зной и мёртвое молчание. Они быстро распознали в разбитом самолёте «Либерейтор» и направились к обломкам. Их глазам предстало удивительное зрелище: на металлических частях бомбардировщика не было признаков коррозии, сухой, как из печи, воздух пустыни превосходно сохранил его. Выглядел он так, будто вырвался из оков времени и упал здесь только вчера. Он лежал на брюхе, правое крыло немного поднялось, а левое зарылось в песок. Задняя часть фюзеляжа и хвост отвалились и лежали поодаль. Один из его знаменитых лучеобразных двигателей «Туин уосп» был оторван. Правое шасси далеко отброшено, причём шина всё ещё оставалась накачанной.

    Вокруг в беспорядке валялись кислородные баллоны, стальные каски, аптечки первой помощи, ремни портупей и предметы обмундирования. Поисковики осторожно заглянули внутрь фюзеляжа. К счастью, они не натолкнулись на мумифицированные останки. Внутри было совершенно пусто.

    Изнемогая от нестерпимого зноя, они всё же провели полный внутренний осмотр. Проверили радиоприёмник: он всё ещё был в рабочем состоянии; вскрыли герметичные фляжки с тёплым кофе, который неожиданно оказался пригодным для питья.

    Топливо в баках «Либерейтора» было практически израсходовано. Три из четырёх двигателей должны были неминуемо заглохнуть ещё в полёте, поскольку лопасти пропеллеров для снижения лобового сопротивления были «зафлюгированы» — повёрнуты острыми кромками к воздушному потоку. Четвёртый двигатель в момент катастрофы, похоже, ещё работал.

    Стало ясно, что экипаж воспользовался парашютами. В последние минуты бомбардировщик летел на автопилоте, вероятно, для того, чтобы сохранить устойчивость, пока люди покидали борт.

    На «Либерейторе» не было видимых признаков повреждений, полученных в бою; очевидно, экипаж оставил самолёт, когда в нём кончилось топливо. И только один вопрос остался без ответа: «Что этот самолёт делал здесь, за сотни миль от места, где ему следовало быть?»

    По возвращении на базу Уилус поисковики написали рапорт о находках на месте катастрофы и отправили его в Вашингтон. Из военных архивов ВВС США были извлечены подробные данные о бомбардировщике и его экипаже. Так была раскрыта тайна их последнего полёта.

    Экипаж «Либерейтора» № 64 под командой старшего лейтенанта Уильяма Дж. Хэттона из Нью-Йорка впервые собрался вместе в марте 1943 года на базе ВВС США в Моррисоне (Флорида). Среди членов экипажа были лейтенант Роберт Ф. Тоунер из Норт-Этлборо (Массачусетс), лейтенант Дэвид П. Хейс из Лис-Саммита (Монтана), лейтенант Джон С. Воравка из Кливленда (Огайо), техник-сержант Харольд С. Рипслингер из Сагино (Мичиган), техник-сержант Роберт Э. Ламотт из Лейк-Линдена (Мичиган), штаб-сержант Ги Э. Шелли из Нью-Камберленда (Пенсильвания), штаб-сержант Вернон Л. Мур из Нью-Бостона (Огайо) и штаб-сержант Самьюэл Р. Адамс из Юрика (Иллинойс).

    Это они выбрали для своего «Либерейтора» имя «Леди, будьте послушной» и написали его на носу бомбардировщика. Почти сразу после получения назначения на службу за океаном они отправились в долгий трансатлантический перелёт, чтобы войти в состав 376-го подразделения бомбардировщиков в Солуке в Ливии.

    4 апреля 1943 года Хэттон и его экипаж получили первое боевое задание: в составе двадцати пяти B-24 нанести удар по аэродромам противника под Неаполем. Вылет был назначен на 13.30, так что бомбардировщики должны были попасть в район расположения целей в сумерках. Обратный путь им предстояло делать уже в темноте, чтобы к полуночи вернуться в Солук.

    Архивные данные свидетельствуют о том, что одиннадцать B-24 атаковали главную цель, остальные бомбили второстепенные. Некоторые самолёты были повреждены огнём зениток, у других отказали двигатели на пути домой; песок пустыни — не подарок для авиационных двигателей, для лётчиков это вылилось в целую проблему. Всё же к 24 часам бомбардировщики в целости были дома, за исключением одного. Невернувшимся самолётом оказался «Леди, будьте послушной».

    Спустя несколько минут после полуночи диспетчерская вышка в Бенгази получила вызов от пропавшего самолёта. Хэттон информировал диспетчера, что не может найти аэродром из-за плотных облаков, окутавших всё побережье Северной Африки, и что он сильно озабочен убывающим запасом топлива. Он запросил радиоориентир с тем, чтобы по наводке лететь в Бенгази.

    Диспетчерская вышка дала ориентир, но «Леди, будьте послушной» так и не вернулся. Поиск над морем, организованный на следующий день, не принёс результатов, не удалось найти никаких следов бомбардировщика и его экипажа. Предположили, что, потерпев катастрофу, они канули в пучине Средиземного моря.

    Первой причиной, приведшей к трагедии, была перемена погоды. Ветер изменился на северо-восточный и усилился, чего экипаж вовремя не заметил. Скорость самолёта относительно земли зависит от направления и скорости ветра, с которым он встречается, так что неожиданный сильный хвостовой ветер продвигал «Леди, будьте послушной» в южном направлении гораздо быстрее, чем это представлял себе его командир.

    Второй причиной был сам роковой радиоориентир. Радиопеленгационная аппаратура в 1943 году была довольно примитивна — работа её основывалась на вращении рамочной антенны. Когда такая антенна вращалась, подхватывая радиосигнал максимальной интенсивности, идущий от самолёта, на указателе курса фиксировался в градусах наипозднейший из пеленгов. Он должным образом был зарегистрирован диспетчером в Бенгази, который сообщил Хэттону, что «Либерейтор» находится на верном направлении — под углом 330 градусов к Бенгази, иначе говоря, где-то северо-западнее аэродрома. Получив информацию, штурман должен был последовательно выверить положение магнитной стрелки, скорость ветра и скорость самолёта и быстро поднять бомбардировщик выше, чтобы прорваться сквозь облака, а затем по радионаводке безопасно приземлиться.

    Здесь-то и затаился просчёт. Фактический пеленг «Либерейтора» составлял 150 градусов от Бенгази, другими словами, самолёт находился юго-восточнее аэродрома. По шкале компаса это было в точности противоположное направление. Оборудование на диспетчерской вышке не позволяло узнать о случившемся. Там всё ещё были уверены, что B-24 держит верный курс. Да и как иначе, если принимаемый радиосигнал звучал при 150° точно так же, как при 330°.

    «Леди, будьте послушной» и его экипаж неуклонно летели вглубь пустыни навстречу бедствию. В какой-то момент, когда горючее практически кончилось, лейтенант Хэттон должен был выбрать единственно приемлемый план действий. Не имея шанса на безопасное приземление в темноте пустыни, он отдал команду покинуть самолёт.

    Через несколько лет после обнаружения обломков самолёта «Леди, будьте послушной» ВВС США организовали наземный поиск в этом районе, чтобы узнать, что стало с экипажем. В конце концов поисковая партия нашла первый ключ к разгадке в трёх лётных унтах, уложенных в виде стрелки приблизительно в восьми милях от места катастрофы. Поисковики последовали в указанном направлении и нашли ещё больше брошенных предметов; всё это подсказывало маршрут, которым следовали лётчики. Они, должно быть, верили в чудо, до последней минуты надеясь, что местонахождение их самолёта будет обнаружено и спасение скоро придёт.

    Неизвестно, все ли уцелели после приземления.

    Поисковики шли по мрачным следам, отмеченным теперь обрывками парашютной ткани, которую лётчикам приходилось использовать для зашиты от палящего солнца пустыни, а по ночам — от сильного холода. Наконец, на краю этого страшного пространства, называемого Великим Песчаным Морем, и этот след оборвался. Где-то здесь экипаж самолёта «Леди, будьте послушной» испытал предсмертную агонию, и песок, очертания которого постоянно движутся и меняются под вихрями пустынных ветров, скрыл их последний приют.

    ОПЕРАЦИЯ «ОТРАВЛЕННАЯ КОТЛЕТА»

    В местечке Хуэльва в испанской Андалузии на кладбище есть памятник английскому майору Уильяму Мартину, погибшему в авиакатастрофе 24 апреля 1943 года. Но, как стало недавно известно из архивов английской «Интеллидженс сервис», под могильным камнем нет никакого майора!

    На кладбище покоится прах английского бродяги, труп которого сыграл выдающуюся роль в дезинформации немецкого генерального штаба, спасшей жизни многих тысяч солдат при высадке союзных войск в Италии.

    «Майор Мартин» был в жизни лондонским бродягой, в своё время не призванным даже на военную службу по причине хронического алкоголизма. В один похмельный день Майкл Глиндвир, как его звали на самом деле, к тому же постоянный клиент психиатрических больниц, бросился в Темзу и покончил со своей незавидной жизнью.

    В это время Черчилль и Рузвельт были озабочены проблемой высадки десанта в Италии и дали задание своим секретным службам придумать операцию по обману немцев. Решение пришло офицеру «Интеллидженс сервис» Монтегю, который и придумал подкинуть немецким шпионам в Испании, где они чувствовали себя вполне комфортно, «псевдоофицера» с липовыми документами о месте высадки. По идее Монтегю, предполагалось сымитировать авиакатастрофу над морем у берегов Испании, где обычно пролегал маршрут британских самолётов при перелётах в Европу. Поскольку Испания была нашпигована немецкими агентами, Монтегю не сомневался, что «погибший лётчик» с «секретными» документами в итоге попадёт к немцам. Тогда-то для выполнения этой оригинальной операции и было востребовано из лондонского морга тело Майкла Глиндвира.

    Для придания достоверности личности «майора Мартина» в карманы его мундира вложили фотографию «невесты», два потёртых письма от неё, письмо от «отца», якобы возражающего против их брака до конца войны, требование из банка о возвращении ссуды в 80 фунтов стерлингов и даже два билета в кино с соответствующей датой. Специальная «посылка» для германского абвера состояла из трёх писем, заключённых в непромокаемый портфельчик, пристёгнутый к руке «лётчика». В одном из них член королевской фамилии и заместитель главнокомандующего лорд Маунтбаттен сообщал командующему английским флотом на Средиземном море адмиралу Канингему некоторые безобидные факты и просил оказывать майору Мартину, выполняющему важное поручение, всяческое содействие. В другом письме Маунтбаттен обращался к верховному главнокомандующему генералу Эйзенхауэру с просьбой сообщить о выходе интересующей его книги и подчёркивал значимость личности «майора».

    В третьем — ключе всей операции по «дезе», получившей название «Отравленная котлета», Маунтбаттен (оригинальным почерком автора) советовал командующему английскими войсками в Тунисе генералу Александеру готовить операцию высадки союзных сил в Греции и на острове Сардиния, а в качестве отвлекающего манёвра устроить небольшую провокацию в Сицилии. В каждое письмо вложили ресницу, которая при вскрытии должна была непременно вылететь «на волю».

    В апреле всё было готово для проведения операции, и все ожидали итогового дня высадки — дня «Икс».

    Труп Глиндвира в обстановке строжайшей секретности изъяли из холодильника, одели в форму майора ВВС и в специальной капсуле погрузили на подводную лодку «Сераф», чтобы через несколько дней спустить его за борт около города Хуэльва, где, по данным английской разведки, жил «надёжный» немецкий агент.

    План удался с точностью «до миллиметра». После некоторого времени плавания труп подобрал испанский рыбак, который передал его испанским властям. Те, естественно, тут же сообщили об этом факте немецкому агенту. Агент тщательно скопировал обнаруженные документы, аккуратно водворил их на место и 13 мая они были вручены английскому консулу в Хуэльве.

    Тем временем Лондон для придания операции ещё большей достоверности бомбардировал консула шифрованными телеграммами с требованиями во что бы то ни стало разыскать труп «майора» и, главное, портфель с письмами.

    Проверка писем англичанами подтвердила исчезновение «контрольных» ресниц, что означало полный успех операции «Отравленная котлета». Черчилль на пути в Вашингтон получил телеграмму с текстом: «Котлета проглочена».

    А в Берлине деятели абвера с ликованием размахивали копиями писем, в результате чего вермахт получил приказы о соответствующей передислокации войск в места высадки союзников, указанные в письме.

    В результате операции «Отравленная котлета» высадка союзных войск 10 июня 1943 года прошла в Сицилии малой кровью, а на кладбище в Хуэльве появился памятник «майору Мартину», сооружённый на средства английского консульства.

    УСТРАНЕНИЕ «ХОЗЯИНА ТИХОГО ОКЕАНА»

    Уничтожение японского адмирала Исороку Ямамото, осуществлённое весной 1943 года в воздухе над одним из тихоокеанских островов, — это история о чрезвычайно сложной и тщательно и долго подготавливаемой операции, о шпионаже, перехваченных шифровках, точно спланированном полёте и совершенной навигации и потребности в национальной мести. То, что Ямамото был специальной целью такого полёта, на протяжении всей войны отрицалось японцами, которые отказывались верить в возможность осуществления подобной акции.

    Ямамото представлялся важной жертвой по двум причинам: во-первых, он был тем самым человеком, который разработал нападение на Пёрл-Харбор, — незаурядным стратегом, спланировавшим не одну смелую операцию от Пёрл-Харбора до нападения на Мидуэй, имевшие своей целью сокрушение американской военной мощи на Тихом океане, — и для большинства американцев с 7 декабря 1941 года он был самым ненавистным врагом. Для американских военных Ямамото был гением стратегии, очень опасным военачальником, личностью, вдохновлявшей все японские военно-морские и военно-воздушные силы; для своего народа адмирал являлся символом военной неуязвимости. Благодаря усилиям американских дешифровальщиков, его блестящая карьера была прервана — Ямамото удалось выследить и убить.

    Ещё до нападения на Пёрл-Харбор американцы сумели разгадать систему дипломатического кода японцев. Сообщения, перехваченные перед 7 декабря 1941 года, показывали, что на Тихом океане готовится какая-то крупная военная акция, однако её цель либо обозначалась неопределённо, либо игнорировалась американскими военными, по большей части из-за национального самомнения, а также соперничества между различными службами. Японцы в свою очередь предприняли ряд маскирующих мер для обеспечения внезапности атаки. Один американский военно-морской атташе в Японии сообщал, что видел в одном из главных портовых городов страны сотни отпущенных в увольнение японских моряков. Следовательно, делал он вывод, осуществление какой-либо военной акции в ближайшее время маловероятно. На самом же деле, отправив авианосный флот к Гавайям для нанесения удара, японцы просто одели в морскую форму своих солдат, чтобы создать у иностранных шпионов впечатление, что всё идёт как обычно.

    1937 год ознаменовался созданием японцами новой шифровальной машины № 97, носившей кодовое название «Пёрпл». На протяжении 19 месяцев американские специалисты бились над его расшифровкой, и в конце концов усилиями Уильяма Фридмана и его коллег из SIS (Secret Intelligence Service — британская разведка) секрет «Пёрпла» был раскрыт.

    Американцы уже создавали в своё время копии японских шифровальных устройств, чтобы справиться со старым «Красным кодом», таким же способом, каким британцы моделировали «Энигму» — шифровальную машину нацистов. После долгого анализа коллега Фридмана, Гарри Лоуренс Кларк, предположил, что японцы используют в своей новой машине пошаговые переключатели вместо прежних дисков. В соответствии с предположением Кларка была сконструирована копия машины № 97 (прозванная её создателями «Мэджик»), с помощью которой можно было раскодировывать послания «Пёрпла».

    Система кодов JN25, применявшаяся на японском флоте, была раскрыта слишком поздно, чтобы предотвратить нападение на Пёрл-Харбор. Подразделение радиосвязи флота на Тихом океане, базировавшееся в Пёрл-Харборе и возглавлявшееся капитаном 3-го ранга Джозефом Рочефортом, «взломав» JN25, получило, таким образом, возможность читать все отправляемые японским флотом сообщения и приказы. Полученная благодаря этому информация обеспечила победу в сражении при Мидуэе — решающем сражении на Тихом океане.

    Рейд лётчиков генерала Дулиттла на Токио побудил Ямамото разработать новый план: он решил атаковать остров Мидуэй, втянув американцев в бой с частью своего флота. Одновременно, для отвлечения внимания противника и распыления им своих сил, адмирал собирался произвести бомбардировку Алеутских островов. После того как американцы ввяжутся в сражение, Ямамото хотел выпустить остальную часть своего флота, значительно превосходившего американский флот, которую он предполагал укрыть в 200 милях от передовой части кораблей у Мидуэя. Посредством такого сюрприза, разгромив флот США, адмирал надеялся наконец остановить американцев. Однако информация, полученная благодаря «Мэджику», открыла план Ямамото американцам, и они, не поддавшись на отвлекающий манёвр, отбили нападение и выиграли одно из самых тяжёлых и самых важных сражений на Тихом океане. Отныне японцы уже не могли иметь секретов от своего противника.

    Поражение у Мидуэя сильно деморализовало японцев. Ввиду нарастающей мощи американцев Ямамото должен был теперь заботиться о поддержании духа своих людей, в связи с чем была запланирована серия посещений удалённых тихоокеанских баз с целью вдохновения находившихся там моряков и лётчиков на новые великие победы. На 18 апреля был намечен полёт в Буин с вылетом из Рабаула ровно в 6.00.

    Сообщение об этом поступило с американских станций радиоперехвата в Датч-Харборе на Алеутских островах и на Гавайях, подвергавшихся прежде неоднократным бомбардировкам Ямамото. В беспечно переданной радиограмме перечислялись базы на Соломоновых островах и предполагаемое время их посещения. Информацию немедленно передали в Пёрл-Харбор адмиралу Нимицу и начальнику разведки Эдвину Лейтону. Если бы Ямамото удалось перехватить в полёте и убить, Япония лишилась бы своего прославленного героя и наиболее опасного военного лидера.

    Морской министр Фрэнк Нокс, обдумав эту идею в Вашингтоне, решил, что её необходимо осуществить. Генерал Хэп Арнольд также решил, что идея была подходящей. Вместе с Ноксом они вызвали специалистов по дальним перелётам Чарлза Линдберга и инженера Фрэнка Мейера, и в ходе совещания было решено, что Ямамото лучше всего «взять» на взлётной полосе Кахили на Бугенвиле. Самолёты с аэродрома Хендерсон на Гуадалканале смогут совершить перелёт и произвести атаку.

    Для миссии такого рода по всем параметрам подходил «Локхид P-38 Лайтнинг», прозванный устрашёнными нацистскими пилотами «Двухвостым дьяволом». Эта двухмоторная машина, вооружённая пушкой и пулемётами, обладала достаточной огневой мощью для того, чтобы сбить бомбардировщик «Бетти» Ямамото и его истребители сопровождения «Зеро». Но для отправляющихся в дальний рейд самолётов требовались дополнительные баки для горючего, а такого оснащения на Гуадалканале не имелось.

    Получив одобрение президента, Нокс начал операцию «Возмездие». 17 апреля 1943 года в 15.35 он позвонил генералу Кенни с просьбой привезти требуемые бензобаки из Милн-Бей, Новая Гвинея. Четыре бомбардировщика B-24 с баками на борту поднялись в воздух и в 21.00 приземлились в разразившийся тропический шторм на ещё недавно бомбившийся самими американцами аэродром Хендерсон.

    В это же время майор Джон Митчелл инструктировал двух своих командиров авиазвеньев лейтенантов Безби Хоулмза и Томаса Ланфье относительно предстоящей миссии. На следующее утро, точно в 7.20, «Лайтнинги», снабжённые дополнительными баками, поднялись в воздух, рассчитывая перехватить Ямамото в 9.55. Двенадцать P-38 должны были подняться на 20 000 футов для прикрытия остальных машин, которые атакуют самолёт Ямамото на меньшей высоте.

    Ровно в 6.00 пунктуальный Ямамото покинул Рабаул, его штаб разместился в двух «Бетти» — о чём не знали американские лётчики, — которых сопровождали «Зеро».

    В 9.30 лётчики атакующего звена увидели взлётное поле Кахили. В 9.35 «Лайтнинги» стали набирать высоту для атаки, как вдруг Митчелл воскликнул: «Самолёты противника на одиннадцать часов, сверху!»

    Атакующие пилоты Хоулмз, Барбер, Ланфье и Хайн сбросили свои топливные баки для большей скорости и взмыли вверх навстречу двум бомбардировщикам. Японские пилоты увидели их всего лишь за милю.

    Два бомбардировщика, раскрашенные зелёными камуфляжными полосами, резко пошли на снижение, поближе к верхушкам деревьев. Ланфье потерял на какое-то время свою цель и сбил атаковавший его «Зеро». Затем он снова увидел свой «Бетти» — красные солнца на его крыльях чётко выделялись на фоне зелёных джунглей. Не зная, кто именно находится в этом самолёте, Ланфье открыл огонь одновременно из пушки и из пулемётов. Правый мотор бомбардировщика вспыхнул, и пламя тут же охватило всё крыло. Тем временем восемь других P-38 завязали бои с «Зеро», а оставшиеся занялись со вторым «Бетти». У этого бомбардировщика, на котором летел адмирал Угаки, было отстрелено крыло, и он упал в океан. Адмирал остался жив.

    Ланфье снова открыл огонь, и самолёт Ямамото упал на деревья, подскочил и взорвался. «Pop goes the Weasel» («Вот идёт ласка» — название народного танца) — было условным сигналом, переданным в Вашингтон после того, как все P-38 Митчелла, за исключением одного, вернулись на базу. Миссия была выполнена.

    Операция «Возмездие» завершилась полным успехом. Ямамото погиб, а его преемник, адмирал Минеичи Кога, был командиром достаточно предсказуемым, и американцы легко противостояли всем его действиям до конца войны. Пилоты Митчелла, руководствуясь только картой и компасом, пролетели 400 миль, причём временами они шли на высоте всего 30 футов над водой, чтобы избежать обнаружения и прибыть к точно указанному месту воздушной засады. Японцы на Соломоновых островах заподозрили, что с их кодами что-то неладно, что американцы знали о полёте Ямамото. Но из штаб-квартиры в Токио их заверили, что это невозможно и что трагическая смерть адмирала произошла просто вследствие несчастной случайности.

    Ямамото умер от одной пули, пробившей ему голову и плечо. Его тело было найдено японским патрулём через день после гибели. Адмирал был пристёгнут к креслу, с ним были его дневник и сборник стихов, его левая рука, не имевшая двух пальцев после старого ранения, крепко сжимала рукоять меча. Бывший «хозяин Тихого океана» лежал в джунглях неподалёку от накатывающих на берег волн, которые он хотел завоевать для Японии.

    ПОЧЕМУ НЕ БОМБИЛИ ОСВЕНЦИМ?

    В Освенциме и других нацистских концлагерях уничтожение людей было поставлено на поток. Руководители антигитлеровской коалиции знали об этом, но не предприняли ничего, чтобы помешать «фабрикам смерти» эффективно работать и впредь. Почему? Споры об этом продолжаются десятилетиями.

    Гонцов, приносивших дурные вести, не любили с давних времён. Вот и эти посланники, выбравшиеся из Германии, ждали сперва часами, а потом днями и неделями, пока им разрешат доложить руководителям той или иной западной державы о преступлениях, творившихся в концлагерях.

    Одним из таких гонцов был Ян Карский, бывший дипломат и офицер запаса польской армии. В течение нескольких месяцев он с риском для жизни пробирался из Польши на Запад через оккупированные нацистами страны. Наконец, в феврале 1943 года он прибыл к британскому министру иностранных дел Энтони Идену и сообщил ему о массовых убийствах еврейского населения в Восточной Европе. В конце июля того же года Карский попал на приём к президенту США Франклину Д. Рузвельту. По поручению польских и еврейских подпольщиков он принялся убеждать власти США и Великобритании разбомбить Освенцим, чтобы нацистам пришлось закрыть этот лагерь.

    Однако ничего не произошло. Лишь 17 декабря 1943 года 30 стран — участниц антигитлеровской коалиции объявили, что намерены по окончании войны устроить суд над руководителями нацистской державы. Кроме того, в январе 1944 года в США была основана Коллегия военных беженцев — организация, которая занималась помощью беженцам и получала п