[Форум "Пикник на опушке"]  [Книги на опушке]  [Фантазия на опушке]  [Проект "Эссе на опушке"]


Михаил Семёнович Шойфет

Посвящаю моей жене

Оглавление

  • Предисловие
  • Асклепий
  • Авиценна (980-1037)
  • Эмпедокл (ок. 490 — ок. 430 гг. до н. э.)
  • Гиппократ (ок. 460–377 гг. до н. э.)
  • Герофил (ок. 300–250 гг. до н. э.)
  • Гален (ок. 129 — ок. 199)
  • Парацельс (1493–1541)
  • Рабле (1494–1553)
  • Кардано (1506–1576)
  • Везалий (1514–1564)
  • Паре (1516–1590)
  • Гарвей (1578–1657)
  • Сиденгам (1624–1689)
  • Мальпиги (1628–1694)
  • Гоффман (1660–1742)
  • Шталь (1660–1734)
  • Бургав (1668–1738)
  • Ван Свитен (1700–1772)
  • Гаен (1704–1776)
  • Линней (1707–1778)
  • Галлер (1708–1777)
  • Ламетри (1709–1751)
  • Ауэнбруггер (1722–1809)
  • Штерк (1731–1803)
  • Браун (1735–1788)
  • Гийотен (1738–1814)
  • Марат (1743–1793)
  • Франк (1745–1821)
  • Пинель (1745–1826)
  • Дженнер (1749–1823)
  • Ганеманн (1755–1843)
  • Корвизар (1755–1821)
  • Кабанис (1757–1808)
  • Галль (1758–1828)
  • Деженетт (1762–1837)
  • Гуфеланд (1762–1836)
  • Ларрей (1766–1842)
  • Биша (1771–1802)
  • Бруссе (1772–1838)
  • Эскироль (1772–1840)
  • Велланский (1774–1847)
  • Мудров (1776–1831)
  • Дюпюитрен (1777–1835)
  • Лаэннек (1781–1826)
  • Пуркине (1787–1869)
  • Пирогов (1810–1881)
  • Бернар (1813–1878)
  • Гризингер (1817–1868)
  • Броун-Секар (1817–1894)
  • Дюбуа-Реймон (1818–1896)
  • Земмельвейс (1818–1865)
  • Петтенкофер (1818–1901)
  • Брюкке (1819–1892)
  • Уэллс (1819–1848)
  • Мортон (1819–1868)
  • Гельмгольц (1821–1894)
  • Вирхов (1821–1902)
  • Льебо (1823–1904)
  • Эсмарх (1823–1908)
  • Брока (1824–1880)
  • Шарко (1825–1893)
  • Листер (1827–1912)
  • Сеченов (1829–1905)
  • Захарьин (1829–1897)
  • Бильрот (1829–1894)
  • Боткин (1832–1889)
  • Вундт (1832–1920)
  • Мейнерт (1833–1892)
  • Ломброзо (1835–1909)
  • Склифосовский (1836–1904)
  • Лесгафт (1837–1909)
  • Крафт-Эбинг (1840–1902)
  • Нотнагель (1841–1905)
  • Манассеин (1841–1901)
  • Брёйер (1842–1925)
  • Кох (1843–1910)
  • Мечников (1845–1916)
  • Тарханов (1846–1908)
  • Кандинский (1848–1889)
  • Павлов (1849–1936)
  • Рише (1850–1935)
  • Данилевский (1852–1939)
  • Корсаков (1854–1900)
  • Эрлих (1854–1915)
  • Фрейд (1856–1939)
  • Крепелин (1856–1926)
  • Бехтерев (1857–1927)
  • Сербский (1858–1917)
  • Адлер (1870–1937)
  • Ференци (1873–1933)
  • Ганнушкин (1875–1933)
  • Юнг (1875–1961)
  • Филатов (1875–1956)
  • Швейцер (1875–1965)
  • Бурденко (1876–1946)
  • Джонс (1879–1958)
  • Бантинг (1891–1941)
  • Селье (1907–1986)
  • Амосов (1913–2002)
  • Федоров (1927–2000)

    Предисловие

    Мы хорошо знаем многих полководцев и президентов, но нам неизвестны имена многих врачей, открытия которых позволили сохранить род человеческий, имена врачей, которым мы обязаны своим здоровьем. Эти многочисленные эскулапы в течение многих веков бросали семена, плоды которых мы собираем и поныне.

    В этой книге читатель познакомится с великими врачами, с историей их открытий и ролью, которую они сыграли в становлении медицинской науки. Одни из них отдали свои жизни ради спасения других жизней, испытывая на себе возбудителей смертельных болезней. «Светя другим, сгораю» — эти слова известный голландский медик Ван Тюльп предложил сделать девизом самоотверженных врачевателей, а горящую свечу — их гербом, символом. Размышляя об их деятельности, стоит вспомнить слова известного физиолога Клода Бернара: «Великих людей можно сравнить с факелами, которые время от времени вспыхивают, чтобы направить ход науки». Разве не имеют права на признательность Кох, Эрлих, Мечников?.. Сколько плодотворных поучительных примеров находим мы в истории их жизни, их борьбы с невзгодами, в затраченных ими усилиях. «Судьба всякой истины сначала быть осмеянной, а потом уже признанной», — сказал А. Швейцер. К одним врачам признание пришло при их жизни, другие всю свою жизнь доказывали правоту «выстраданных» ими идей, подвергаясь презрению, осмеянию лишь потому, что ученый мир не был в состоянии постичь значение их открытий. Они так и не узнали о своем вкладе в науку, уйдя в небытие, так и не познав теплых лучей славы; их идеи были поняты лишь потомками. К таким врачам относятся Земмельвейс, при жизни которого его учение успеха не имело, и он закончил свою жизнь в сумасшедшем доме; Ауэнбруггер, умерший забытым и полунищим, вспомнили о нем и оценили его открытие лишь спустя несколько десятилетий, Лаэннек, рано сведенный в могилу туберкулезом, и, наконец, величайший анатом всех времен и народов Везалий, несправедливо оскорбленный своим учителем и трагически погибший. История медицины — это составная часть развития и движения человечества. Великими людьми Вольтер называет только тех, кто оказал великие услуги человечеству. Медицина насчитывает длительную историю, и, разумеется, число достойных быть упомянутыми вданной книге огромно. Персоналии отбирались автором по принципу вклада в медицину, тем не менее непросто из огромной череды великолепных ученых, медиков и врачей отобрать 100 наиболее достойных. Даже если бы надо было выбрать 300 или 500 человек, это был бы тяжкий труд Естественно, многие значимые фигуры остались за пределами портретной галереи Руководствуясь мнением Сенеки о том, что «воспоминания о великих людях так же полезны, как и их присутствие», вспомним о многочисленных врачах, положивших основание в здание медицинской науки и оставивших глубокий след в исторической памяти потомков

    Асклепий

    Некоторые данные говорят о том, что «великий и беспорочный врач» Древней Греции Асклепий (Эскулап — у римлян) был реальной исторической личностью, впоследствии обожествленной. По греческой мифологии Асклепий — бог врачевания, сын Аполлона и нимфы Корониды, дочери царя лапифов Флегия (по другой версии, Арсинои, дочери Левкиппа), которая была убита Аполлоном за измену. Когда тело Корониды сжигали в Эпидавре на погребальном костре, Аполлон вынул из ее чрева младенца. Так, путем «кесарева сечения» («кесарево», то есть царское; предполагают, что этим же способом родился и Юлий Цезарь в 102 году до н. э., с чем также связывают название этой операции) родился Асклепий. Закутанная в шаль Коронида изображена на медной монете Пергама, города в Миссии с храмом Асклепия, выбитой в 138 году н. э. по приказу жены императора Адриана Сабины. В память Корониды названа деревня близ Эпидавра. О рождении Асклепия существует несколько версий. По одной из них Коронида родила и оставила маленького Асклепия в тайне от своего отца на склонах горы Тицион. Голодного ребенка накормила своим молоком пасущаяся там коза, а собака, охранявшая стадо, оберегала его до тех пор, пока Асклепия не нашел пастух Арестан. На бронзовой монете Эпидавра периода Антония Пия (138–161) нашла отражение сцены встречи пастуха с Асклепием, которого кормит коза. Та же сцена — на одном из монументов Эпидавра, просуществовавшем до эпохи Средневековья. Вокруг головы Асклепия-младенца обычно божественный нимб. По другой легенде, Аполлон принес его на воспитание мудрому и ученому кентавру (получеловек, полулошадь) Хирону, который воспитал его на склонах горы Пелиона. Изображение Хирона помещено на медной греческой монете второго столетия н. э. Под его руководством Асклепий стал таким искусным врачом, что даже сумел превзойти своего учителя. Он познал силу корней леса и соков трав, полей и лугов. И не только исцелял болезни, но даже возвращал умерших к жизни, чем прогневал властителя царства мертвых Аида и громовержца Зевса (своего деда), нарушив установленный им порядок на Земле. Разгневанный Зевс своей молнией поразил Асклепия. Асклепий не только возвращал людям молодость с помощью крови Медузы Горгоны, убитой Персеем, но и жизнь. В одном из греческих мифов рассказывается, как однажды Асклепий был приглашен во дворец Миноса на Крите, чтобы воскресить его мертвого сына Главка. На своем посохе он увидел змею и убил ее. Но появилась другая змея с целебной травой во рту и воскресила убитую. Асклепий воспользовался этой же травой, и умерший Главк воскрес. Опыт весьма пригодился Асклепию, и многих людей избавил он от хвори. Асклепий воскресил Ипполита, Капанея и др. За этот ли подвиг или за что-то другое, неизвестно, но змея принята эмблемой медицины. В глубокой древности змея была символом египетского бога Тота, патрона врачей. Священная змея культивировалась в египетских храмах. Египетская богиня жизни и здоровья Изида изображалась всегда со змеями, символизирующими вечную жизнь. Это же согласуется с верой финикийцев в то, что змея обладает силой омоложения стариков. В Древнем Вавилоне бог врачей Нингишзида имел своей эмблемой двух змей, обвившихся вокруг посоха. Со змеей вавилоняне связывали омоложение, выздоровление, здоровье, продолжительность жизни, мудрость. За тысячу лет до нашей эры греки стали почитать культ змеи. Змея у них также символизировала мудрость науки и познания. В одном мифе говорилось о том, что Зевс — верховный бог греков — подарил людям чудесное молодящее средство. Вместо того чтобы самим нести этот бесценный дар, люди возложили его на осла, а он отдал его змее. С тех пор люди несут тяжелое бремя старости, а змеи наслаждаются вечной юностью. Известно, что змеи живут долго и ежегодно меняют покров кожи. Эта способность и наводила людей на суеверные мысли о постоянной молодости змеи, сбрасывающей с себя «старость» вместе с кожей. Древние поговорки многих народов отражают признание змеи носительницей всех знаний, высшей мудрости: «Будьте мудры аки змии» и т. п. У некоторых народов сохранились легенды о змееедах, приобретавших дар ясновидения и знавших целебные свойства многих трав. По данным многих ученых, окончательно оформленный культ змеи, как олицетворение всеведения, врачевания и медицинских знаний в Европе, можно отметить в Фессалии. Среди носителей знаний вообще в особую группу раньше других выделялись лекари, так как в них повседневно нуждались при родах, травмах, отравлениях и других заболеваниях. Их эмблемой и осталась змея, первоначально бывшая эмблемой недифференцированного знания. Люди обожествили искусного врачевателя Асклепия, воздвигли в его честь множество святилищ, и среди них знаменитое святилище Асклепия в Эпидавре. Культ Асклепия был особенно популярен в Эпидавре, куда стекались за исцелением со всех концов Греции. Эпидаврии — афинский праздник в честь Асклепия, справлявшийся в четвертый день Елевсинских мистерий. В Риме был также сооружен храм Эскулапа на Тибрском острове и освящен 1 января 291 года до н. э. Культ отправлялся по греческому образцу, жрецами были преимущественно греки. Это было заметным новшеством в римской религиозной жизни, и храм стал весьма популярен. На острове Кос находилось известное святилище Асклепия, знаменитые врачи острова Кос считались потомками бога врачевания и назывались асклепиадами. По преданию к ним относится Гиппократ. От Асклепия происходит название греческих специально оборудованных лечебных помещений «асклепейонов» для приема и стационарного содержания больных, создаваемых при храме Асклепия. На монетах того времени можно было видеть эти помещения. Непременным атрибутом Асклепия была змея (или даже две), получавшая в храме Асклепия жертвенные приношения. Посох Асклепия, вокруг которого обвивается змея, всегда изображался в виде необработанной деревянной палки с сучками. В ранний период культа бога Асклепия он сам изображался в виде змеи (как, например, на монете Антонина Пия, выпущенной по случаю передачи в Рим священной змеи из Эпидавра в 191 г. до н. э.). Изображения Асклепия обычно в образе человека зрелого возраста (похожего на Зевса), а также различных моментов, связанных с ним, встречаются на монетах 162 городов Древней Греции (Коса, Фригии, Афин, Эпидавра и т. п.; на многих монетах Древнего Рима, а также императора Постума (258–268), правителя отделившихся провинций — Испании, Галии, Британии, где знаменитый исцелитель изображен с посохом, обвитым змеей, которую кормит Гигиея.) Асклепий имел семерых детей — Телесфора, Махаона, Подалирия, Гигиея, Панацея, Иазо и Огле. В «Илиаде» Гомера Махаон и Подалирий выведены как врачи-воины, пользующиеся высоким авторитетом: — … стоит многих людей один врачеватель искусный. — … вырежет он стрелу и рану присыплет лекарством. Поздняя античная традиция считала Махаона хирургом, а Подалирия — терапевтом. Существует легенда, что Подалирий, возвращаясь с Троянской войны, пристал к Малоазиатскому берегу. Здесь он узнал, что дочь местного царя упала с крыши и лежит несколько дней без сознания. Он сделал ей кровопускание, больная ожила, и благодарный отец отдал ее в жены находчивому врачу. Отсюда видно, что происхождение кровопускания как терапевтической меры теряется в глубине веков. К несчастью, оно станет основным терапевтическим приемом вплоть до середины XIX века. Гигиея была богиней здоровья (от нее название «гигиена»), Панацея — покровительницей лекарственного лечения, Иазо — богиней исцеления и Огле — богиней роскоши. Телесфор считался гением выздоровления (имя в переводе означает «приводящий к благому концу»). Асклепий мыслился ипостасью Аполлона; известны их общие храмы и атрибуты.

    Авиценна (980-1037)

    «А когда родится у тебя сын, то первое — это дай ему хорошее имя», — учили в то время все книги о воспитании. Молодому Абдаллаху нравилось имя Хусайн. И жене его Ситоре-бану тоже нравилось это имя. И давно уже было решено — первого сына назвать Хусайн. А можно дать и кунью — почетное прозвание. Так поступали в благородных домах. «У моего мальчика обязательно будет свой сын!» — радовался Абдаллах. — Я уже дал имя будущему сыну — Али». Кунья сына будет Абу Али, что значит отец Али. А потом пойдет само «исм» — имя Хусейн, а потом, присоединенное через арабское «ибн» — сын, имя отца, а потом имя деда, прадеда, прапрадеда. И как ему, Абдаллаху, было знать, что напрасна его затея со вторым именем. Не будет у Хусайна сына. И семьи у него не будет. Станет скитаться он всю жизнь по караванным путям от города к городу, от правителя к правителю. На Востоке его называли Шейх-ур-Раис. Почетное звание «Раис» свидетельствует о государственно-политической деятельности мыслителя в качестве визиря и исполнителя других должностей. Звание «Шейх» говорит о его глубоких познаниях в религии и философии. На христианском Западе он был известен как Авиценна. Великий знаток высшего живого существа — человека — Абу Али Ибн Сина еще при жизни был удостоен следующих высоких титулов: Худжа-тул Хакк (Доказательство или авторитет истины), Шейх-ур-Раис (Глава мудрецов, старейшин, великий мыслитель), Пизишки, Хаками бузург (Великий Исцелитель) и Шараф-ул-Мулк (Слава, гордость страны). Абу Али Хусейн Ибн Абдаллах Ибн Хасан Ибн Али Ибн Сина, латинизированное имя Авиценна, выдающийся врач мусульманского мира, родился в 370 году хиджры (980 г.) в селении Афшане близ Бухары, в нынешнем Узбекистане. Отец Ибн Сины — Абдаллах — был родом из Балха (старинный город на территории Северного Афганистана) и занимался финансовыми делами в одном из больших бухарских поселений — Хармайсане. С малолетства Ибн Сина отличался необыкновенными способностями. В десятилетнем возрасте он свободно читал Коран и знал произведения многих арабских классиков. До шестнадцатилетнего возраста учился правоведению и в особенности интересовался философией. Медициной занялся позднее, но и в этой области достиг выдающихся результатов. Когда Ибн Сине исполнилось семнадцать лет, его позвали к больному властителю, у которого была обширная библиотека. Молодой врач успешно вылечил богатого пациента, и тот так полюбил Ибн Сину, что оставил при дворе, где тот получил доступ к библиотеке. Воспользовавшись этим, Ибн Сина занялся самообразованием. В восемнадцатилетнем возрасте Ибн Сина уже пользовался славой хорошего врача, которого часто звали к одру больных правителей и различных государственных мужей. Ибн Сина вел бурную жизнь. Его угнетала зависимость от правителей феодальных арабских государств, которые часто относились с небрежением к выдающемуся врачу. Ибн Сина нередко подвергался преследованиям, в особенности со стороны мусульманского духовенства, ему часто приходилось бежать и искать пристанища у новых покровителей. Одно время Ибн Сина даже находился в заключении. В конце концов, он поселился в Исфахане и Хамадане при дворе правителя Хамадана, который назначил его придворным врачом и даже визирем (министром). Здесь Ибн Сина пользовался уважением и почетом, но среди мусульманского духовенства имел и многочисленных врагов, потому что его философские убеждения, как правило, расходились с догмами ислама. Некий арабский поэт после смерти Ибн Сины саркастически писал, что «его (Ибн Сины) философия не научила хорошим обычаям, а его медицина — умению тщательно беречь здоровье». Ибн Сина оставил после себя богатое наследие из научных трудов по философии и медицине. Ему приписывается свыше 400 сочинений на арабском языке и около 20 на фарси по всем известным тогда разделам научных и философских знаний. Только две книги он написал на родном языке, дари, на котором говорили предки современных таджиков, все остальные писал на арабском языке, который в те времена был на Востоке языком ученых. Главный энциклопедический труд «Книга исцеления» (в сокращенном изложении — «Книга спасения») состоит из четырех разделов, посвященных проблемам логики, физики (6-я книга «Физики» — «Книга о душе»), математических наук (геометрия, арифметика, музыка и астрономия) и метафизики. К этому труду примыкает написанная на фарси «Книга знания» («Даниш-намэ»). «Книга указаний и наставлений», написанная в последние годы жизни, — итоговое изложение его философских идей (так называемая восточная философия), отмеченное, в частности, воздействием идей суфизма (учение об «озарении» — ишрак). Философия Ибн Сиры продолжает традиции восточного аристотелизма в области метафизики, гносеологии и логики, отчасти — онтологической концепции неоплатонизма. Ибн Сина отрицает сотворенность мира во времени, объясняя его как вневременную эманацию бога — «первой причины», «необходимо-сущего» само по себе (аналогичное неоплатоническому единому), из которого в иерархическом порядке истекают умы, души и тела небесных сфер. Важнейшее сочинение Ибн Сина «Канон врачебной науки» — медицинская энциклопедия в 5 частях, итог опыта греческих, римских, индийских и среднеазиатских врачей — было в XII столетии переведено на латинский язык Герардом Кремонским (1114–1187), известным под именем «отца переводчиков», и обеспечивал ему в течение пяти столетий самодержавную власть во всех медицинских школах Средних веков. «Канон…» издавался около 30 раз на латинском языке в Европе и вплоть до конца XVII века оставался основным учебником медицины не только для студентов, но и врачей; русский перевод был сделан в 1954–1960 годах. Созданный Ибн Синой «Канон» («Canon medicinea»), неоднократно переводившийся на большинство европейских языков и получивший широкую известность в Европе, долгое время оставался основным источником медицинских знаний. Кроме описания анатомии человека, в «Каноне» можно почерпнуть немало практических сведений. Ибн Сина представил многие болезни, как внутренние, так и кожные, глазные и детские заболевания; подробно описал их симптомы и способы лечения; перечислил целебные средства и дал рецепты составления лекарственных препаратов, обрисовывал методы хирургического лечения и даже привел косметические советы. Ибн Сина, развивший учение о причинах болезни, различал причины внешние (зной, травма и др.), предшествующие и связующие. Предшествующие причины выражали, по его мнению, то, что сейчас мы обозначаем как причины предрасполагающие или способствующие. Причины связующие — это свойства организма, в той или иной мере опосредующие действие внешних болезнетворных причин. Интересно, что Ибн Сина уже различал важность обуславливающих факторов в развитии болезней, то есть подчеркивал значение того, что сейчас мы называем условиями их возникновения. Вопросы приспособления здорового и больного человека изучал Ибн Сина, раскрывший в духе своего времени процессы «уравновешивания натур» людей, определяющие состояние здоровья в различных географических, климатических, социальных, бытовых ситуациях. Важнейший из признаков здоровья, по его мнению, есть «уравновешенность натуры». Ибн Сина сообщал «о сумме признаков уравновешиваний натуры» человека и указал, что «признаки этого суть… уравновешенность цвета лица между белизной и румянцем, уравновешенность телосложения в смысле полноты и худобы.» и т. д. Интересно, что уже в то время ученый поддерживал значение социальных факторов в определении жизни людей. Он, в частности, писал, что «основное в искусстве сохранения здоровья — это уравновешивание необходимых факторов в определении жизни людей». Он, в частности, писал, что «основное в искусстве сохранения здоровья — это уравновешение необходимых факторов… Они суть: 1) уравновешенность натуры, 2) выбор пищи, 3) очистка от излишков, 4) сохранение телосложения, 5) улучшение того, что вдыхается через нос, 6) приспособление одежды, 7) уравновешенность физического и душевного движения». Есть смысл заметить, что термин «уравновешенность» в смысле «приспособление» дошел до наших дней и широко применялся в различном контексте И.П. Павловым в работах по пищеварению и особенно при изучении высшей нервной деятельности. Идея о зависимости психики в целом от мозга проводилась в «Каноне» неуклонно. Аффективную сторону душевной жизни Ибн Сина также непосредственно связывал с телесными изменениями. В этом он следовал прочно установившейся в психофизиологии традиции. Но совершенно новаторским следует считать его исследовательский подход к аффектам. Предание рассказывает, как ему удалось определить душевную причину телесного истощения одного юноши. Говоря ему определенный ряд слов, он зафиксировал по изменению его пульса, какие из них провоцируют аффект, вызвавший заболевание. Возможно это был первый в истории психологии случай психодиагностики, причем принцип, на котором она строилась, предвосхищает последующий ассоциативный эксперимент, «детектор лжи» и другие сходные приемы поиска эмоционального комплекса по экспериментально вызванным изменениям в вегетативной сфере. Учение Ибн Сины о воздействии психических (аффективных) состояний на глубинные органические процессы еще не знала античность. В последние годы здоровье Ибн Сины ослабло. Когда-то он написал книгу о желудочных коликах. Теперь сам страдал этой болезнью. Ибн Сина лечил себя успешно, до тех пор, пока эмир Ала уд-Даула, находящийся в походе, не вызвал его к себе. Врач, который готовил лекарство по рецепту Ибн Сины, бросил в лекарственную смесь в пять раз больше семян сельдерея, чем полагалось. От такой лекарственной смеси язвы в желудке и кишечнике, которые уже затягивались, снова открылись. «Управитель, управляющий мною, бессилен управлять, и ныне бесполезно лечение», — сказал он самому себе. Умер Ибн Сина в Хамадане 18 июня 1037 года в возрасте 58 лет после долгой болезни. 28 апреля 1954 года в иранском городе Хамадане был поставлен памятник Авиценне. 29 апреля 1954 года был торжественно открыт новый мавзолей Авиценны.

    Эмпедокл (ок. 490 — ок. 430 гг. до н. э.)

    Эмпедокл — основатель сицилийской медицинской школы — родился в Акригенте на острове Сицилия в богатой аристократической семье. Эмпедокл был в соответствии с уровнем медицины того времени чудотворцем шаманско-знахарского типа. По преданию Эмпедокл обладал волшебством. Иногда он пытался показать себя перед народом магом, творя на глазах людей чудеса. Для большей убедительности в таких случаях он облачался в пурпурные одеяния жреца, на голову надевал дельфийскую корону и в сопровождении солидной свиты представал перед собравшимися. Эмпедокл вел себя чрезвычайно экстравагантно: волос не стриг; на голове носил венок, выражение лица его никогда не менялось, повадка была царственная, даже на Олимпийских играх он требовал (и добивался!) исключительного внимания к своей особе. Как и другие врачи того времени, он много странствовал по родным городам Эллады, рассказывая о своем учении и «творя чудеса». Авторитет его был высок. Это объяснялось тем, что он облегчал страдания больных, приносил здоровье и благополучие. Можно предположить, что Эмпедокл был тонким психологом и в результате психотерапевтического воздействия производил на страждущих целебное воздействие. Сохранилось содержание обычного его обращения к собравшейся толпе: «Привет вам, друзья, живущие наверху громадного города, по золоченным берегам Акрагаса, и преданные благородному и полезному труду. Я более не смертный, когда иду среди общих кликов, осыпанный цветами и венками. Когда я приближаюсь к вашим цветущим жилищам, мужчины и женщины наперерыв спешат поклониться мне. Одни просят указать путь, ведущий к богатству, другие предсказать будущее, третьи ищут исцеления от всяких болезней. Все спешат принять мои непогрешимые вещания». Об Эмпедокле сложены легенды как о повелителе дождей и ветров. Во многом этому способствовала его активная деятельность по благоустройству окружающей среды. По некоторым источникам он был инициатором осушения болот, что благотворно отразилось на оздоровлении города, избавленного от болезней. Так, в середине V века до н. э. он ликвидировал болото — очаг малярии около города Селинунта (Сицилия), подведя к нему воды реки Хипса. Он же избавил от малярии население своего родного города, заставив пробить отверстие в скалистой горе для того, «чтобы здоровый северный ветер прогнал в море тлетворные испарения». В области анатомии Эмпедоклу принадлежит открытие лабиринта внутреннего уха, исследование о дыхании, деятельности сердца, кровообращении, зрении обонянии. Он был вегетарианцем и настолько строго придерживался своих принципов, что даже сандалии носил не из кожи, а из меди или серебра. Одним из первых Эмпедокл обратился к музыке как к средству лечения душевнобольных. Пифагор — врач основатель храмовой медицинской школы в Южной Италии, также использовал лечебное воздействие музыки, особенно для лечения происходящих от страстей и хронических болезней. С успехом употреблялись для лечения речитативы из песен Гомера и Гезиода. Эти средства были рассчитаны на целительную силу души. Благодаря хорошему знанию анатомии, а также наблюдательности, Эмпедокл заметил, что у животных различных групп имеются аналогичные органы. По свидетельству древних историков, в частности Аэция, Эмпедокла интересовали и вопросы генетики. Фантазия Эмпедокла была беспредельной, это видно из того, что рождение людей разного пола он связывал с действием тепла и холода. Он считал, что «корнем», или основанием, для происхождения мужчин явилась земля на востоке или юге, женщины возникли на севере. Что касается последующего образования полов в результате деторождения, то, по его мнению, мальчик рождался в том случае, если семя обоих родителей было «одинаково горячо», и похож он бывает в таком случае на отца. Когда же оно у обоих родителей «одинаково холодно», то в таком случае рождается девочка, похожая на мать. Далее следует рая комбинаций. Если горячее семя отца и холодное семя матери, то рождается сын, похожий на мать. Если же наоборот — горячее семя матери и холодное семя отца, то рождается дочь, похожая на отца. Его и без того не знавшая удержу фантазия дала объяснение причинам появления на свет уродов, двойни, тройни. Уродство им связывалось с большим, чем обычно, или меньшим количеством семени, выделенного на образование зародыша, или неправильным движением семени. Двойня или тройня рождалась, по его мнению, из-за того, что «семя распадалось на части». Он давал объяснения, почему в таких случаях рождаются дети мужского или женского пола. Его доводы были предельно банальны и в какой-то степени похожи на его концепцию происхождения мужчины и женщины. Если при распадении семени обе части его занимают теплые места, то рождаются мальчики. Если разделенные части занимают холодные места, то рождаются девочки. «Если же одно место шире, а другое холоднее, то двойни бывают разного пола». Его натурфилософия вобрала в себя ионийскую физику, элейскую метафизику бытия и пифагорейское учение о пропорции. Он признавал четыре элемента сущего, или стихии: огонь, воду, воздух и землю. Это были четыре традиционные стихии ионийской физики. Они, по его терминологии, являлись корнями всех вещей. Иначе говоря, эти элементы несвободны. Количественно и качественно они являются неизменными субстанциями. Органические вещества образуются также из их сочетания в определенной пропорции. Эмпедокл принял тезис Парменида о невозможности перехода небытия в бытие и бытия в небытие: «рождение» и «гибель» — лишь неправильно употребляемые имена, за которыми стоит чисто механическое «соединение» и «разъединение» элементов. Эмпедокл считал, что субстратом сознания является кров. Свою теорию о двух враждующих началах и четырех стихиях, присущих вражде, он применил в анатомии. Учитывая, что «каждый предмет состоит из стихий, соединенные не как попало, а в каждом они находятся в определенном, целесообразном соотношении и сочетании», он и мясо (мышцы) и кровь также представлял как соединение четырех стихий в равных пропорциях. Кости — это результат смещения двух частей воды, двух частей земли и четырех частей огня. Это были истоки физиологии. Как многие древние ученые, Эмпедокл занимался не только врачебной деятельностью, но и философией, политикой, поэзией, был хорошим оратором. Свои философские мысли он выразил в поэмах. Основными его произведениями являются две высокохудожественные поэмы — «О природе» и «Очищения», написанные гекзаметрами. До нас дошло 450 стихов. Эмпедокл стоял на позициях атомного строения вещества. ПО мнению Аэция, «Эмпедокл, Анаксагор, Демокрит, Эпикур и все те, кто полагает, что мир обращается вследствие соединения мельчайших материальных частиц, принимают (многочисленные) соединения и разъединения (их), возникновения же и гибели их в собственном смысле не допускают». Эмпедокл первым ввел в философию понятие «элементы», под которыми понимались те начала, из которых состоит все сущее, все вещи — земля, воздух, вода и огонь. Ему принадлежит догадка, что «ничто не может произойти из ничего, и никак не может от, что есть, уничтожиться». В поэме ревностного почитателя и последователя Эмпедокла К. Лукреция говорится: «Из ничего не творится ничто по божественной воле». Многообразие окружающего мира, становление и изменение вещей Эмпедокл объяснял действием причин Любви и Вражды, которые смешивали разные элементы и тем самым производили новые. Вечный антагонизм между Любовью и Враждой, изложенный Эмпедоклом, был первым гимном диалектики. Любовь является вечным источником созидания, соединяя разрозненное во что-то цельное, а Вражда все это делит на части, образуя отдельные тела. Последняя стадия, или эпоха, по Эмпедоклу, является зоогонической фазой и в свою очередь распадается на четыре ступени. Первая ступень выражалась в том, что в ней образуются отдельные члены, неспособные соединяться в органы. На второй ступени происходит неудачное соединение членов и образуются монстры. На третьей ступени образуются бисексуальные существа, неспособные к половому размножению, что позже Платон использует в «Пире» в своем мифе об Андрогине: Зевс разделил Андрогинна на две половины, и они, рожденные делением и преследуемые ностальгией по утраченному единению, не успокоились, пока не соединились — в любви. На четвертой ступени появляются полноценные животные с половой дифференциацией. В такой форме им высказана догадка об эволюции живых существ в результате появления все более сложных видов животных. Теория «четырех элементов» (стихий) была взята на вооружение Аристотелем и, несмотря на свою наивность, осталась фундаментальной основой физики в Европе до XVII в. Теория познания Эмпедокла сводилась к чувственным ощущениями. По свидетельству древнегреческого философа Теофраста, Эмпедокл не делал различия между чувственными восприятиями и интеллектом. Он считал, что в «поры» органов чувств человека проникают различные «истечения» от объектов изучения. «Истекание» происходит постоянно и носит материальный характер и объясняла также физические и физиологические процессы Называя простейшие онтологические сущности «корнями всех вещей», Эмпедокл, так же как Фалес, Анаксимен, Гераклит, стоял на позициях, именуемых с XVII века гилозоизмом, т. е. думал, что все формы материи являются одушевленными и способными мыслить. Несмотря на ограниченность взглядов Эмпедокла в вопросах познания окружающего мира, его теория оказала большое влияние на таких крупнейших философов древности, представителей теории атомизма, как Платон, Аристотель, Эпикур. В древних источниках указывается, что Эмпедокл возглавлял демократическую партию Акраганта (Акригента), города-государства на острове Сицилия. Ромен Роллан назвал Эмпедокла самым гуманным из древних, самым близким среди них к нашим современникам. По Гераклиду, Эмпедокл был живым взят на небо, причем у апофеоза были свидетели; а кто в этом сомневался, те рассказывали, будто он бросился в кратер Этны — такое самосожжение сопоставлялось с самосожжением Геракла, хотя чаще рассматривалось не как апофеоз, а как претензия на апофеоз.

    Гиппократ (ок. 460–377 гг. до н. э.)

    История полупрофессионального и профессионального врачевания насчитывает несколько тысячелетий. Некоторые сведения о достижениях медицины древнейших цивилизаций и распознавании и лечении болезней можно почерпнуть из вавилонских клинописных записей и из древнеиндийских вед, из египетских папирусов и китайских иероглифических рукописей. В первую очередь вавилонско-ассирийской и египетской культуре многим обязана древнегреческая медицина, достигшая в древности наиболее высокой степени самостоятельности как область профессионального знания, обладающая известной естественно-научной глубиной. В сочинениях древнегреческих врачей содержится свод знаний, накопленных древней медициной. Наиболее ранними из дошедших до нас источников являются рукописи Книдской школы и несколько фрагментов медицинских текстов древнегреческого врача Алкмеона Кротонского (VI в. до н. э.), который под влиянием идей Пифагора ввел в античную медицину представление о здоровье как гармонии сил влажного и сухого, горячего и холодного, горького и сладкого. В результате наблюдений и хирургических операций он пришел к мысли о том, что мозг есть орган души. Это было заявлено в противовес господствовавшим в то время представлениям, что центральным «органом» духовной жизни является сердце. Он также установил, что из мозговых полушарий «идут к глазным впадинам две узкие дорожки…». Полагая, что ощущение возникает благодаря особому строению периферических чувствующих аппаратов, Алкмеон вместе с тем утверждал, что имеется прямая связь между органами чувств и мозгом. Другой древнегреческий врач Праксагор (ок. IV в. до н. э.), последователь Диокла, открыл различие между венами и артериями (термин «артерии» приписывается ему). Он считал, что вены содержат чистую кровь, а артерии — чистый воздух; указывал, что артерии обладают свойством пульсации; различал 11 «соков» человеческого тела, в изменении и нарушении движения которых видел причину возникновения патологических процессов. Свыше 100 медицинских сочинений собрано в так называемом «Гиппократовом сборнике» («Corpus Hippocraticum»). Они приписываются по традиции величайшему врачу древности Гиппократу. В «Гиппократов сборник» вошли сочинения не только Гиппократа и его учеников, но и врачей, представлявших иные направления древнегреческой медицины. С «Гиппократова сборника» фактически начинается история европейской медицины и медицинской терминологии. Наследство Гиппократа настолько велико, что известный издатель его сочинений Charterius потратил на составление и печатание его трудов 40 лет и все свое немалое состояние, исчисляемое в 50 тыс. лир. То же самое, хотя и в меньшем размере, сделал историк медицины земской врач Ковнер, оставивший три тома истории медицины, в которой более 400 страниц посвящено Гиппократу. Древнегреческого врача Гиппократа называют «отцом медицины», реформатором античной медицины. Гиппократ родился в 460 году до н. э. в городке Меропис, на острове Кос. Он относится к восходящему к Асклепию роду Подалирия, на протяжении восемнадцати поколений занимавшемуся медициной. Отец Гиппократа — врач Гераклид, мать — акушерка Фенарета. Гиппократ является, таким образом, представителем народной медицины, переросшей в профессиональную. Первым воспитателем Гиппократа и учителем в области медицины был его отец. Начинал свою деятельность Гиппократ при храме. Еще будучи двадцатилетним юношей, он уже пользовался славой превосходного врача. Именно в этом возрасте Гиппократ получил посвящение в жрецы, что было необходимо тогда для врача, и выехал в Египет для пополнения знаний и усовершенствования в искусстве врачевания. Через несколько лет вернулся на родной остров, долгие годы занимался там врачебной практикой и основал свою медицинскую школу, называемую Косской. Когда в столице Греции возникла эпидемия, Гиппократ был вызван в Афины и некоторое время жил там и учился медицине у Геродина. За то, что он спас жителей Афин от эпидемии чумы, используя свои знания о путях распространения инфекции, его избрали почетным гражданином Афин и увенчали золотым венком. Попутно он вылечил своего друга — Демокрита из Абдер, создавшего атомистическую теорию, модель мира, воплотившую в себе принцип причинности. Демокриту медицина обязана термином «этиология» (от. греч. aitia — причина и … логия), учение о причинах болезней. Важно отметить, что Гиппократ и «гиппократики» учили, что распознавание болезней и лечение больных должны быть основаны не на умозрительных натурфилософских спекуляциях, а на строгом наблюдении и изучении больных, на обобщении и накоплении практического опыта. Отсюда «гиппократики» выдвигали основной принцип: лечить не болезнь, а больного; все назначения врача, касающиеся лечения, режима больных, должны быть строго индивидуализированы. На этом основании считается, что Гиппократ и его последователи явились основоположниками клинической медицины. Разработка принципов и правил диагностики и лечения, по Гиппократу, должна быть основана также на изучении «природы тела». У Гиппократа и «гиппократиков» нет еще строгого подразделения анатомии и физиологии, которые обобщались ими в общем разделе, обозначаемом термином «природа тела». Главным источником анатомических и физиологических знаний у них служили вскрытия животных, так как анатомирование человеческого тела в то время было строго запрещено. Поэтому конкретные анатомические познания Гиппократа были сравнительно скудны и нередко ошибочны. Учение о причинности в медицине является самой древней частью медицинской науки. В III веке до н. э. в древнекитайском каноне медицины «Ней-цзин» различали 6 внешних (холод, зной, ветер, сырость, сухость, огонь) и 7 внутренних (радость, гнев, страх, горе, тоска, любовь, желание) причин болезни. Гиппократ также различал внешние (ветры, погода и др.) и внутренние (слизь, желчь) причины болезней. Школа Гиппократа рассматривала жизнь как изменяющийся процесс. Среди ее объяснительных принципов мы встречаем воздух в роли силы, которая поддерживает неразрывную связь организма с миром, приносит извне разум, а в мозгу выполняет психические функции. Единое материальное начало в качестве основы органической жизни отвергалось. Если бы человек был единым, то он никогда бы не болел. А если бы болел, то исцеляющее средство должно было бы быть единым. Но такового не существует. Гиппократ — один из основоположников научного подхода к болезням человека и их лечению. В трактате «О священной болезни» (morbus sacec — священная болезнь, так древние греки называли эпилепсию) доказывал, что все болезни вызываются естественными причинами. В сочинении Гиппократа «О воздухе, водах и местностях» приводится идея о влиянии географических условий и климата на особенности организма, свойства характера жителей и даже на общественный строй. Гиппократ писал: «Болезни происходят частью от образа жизни, частью от воздуха, который мы вводим в себя и которым живем». И это писалось, когда эллины дышали кристально чистым воздухом. Гиппократ был сторонником пребывания больных на свежем воздухе, купанья, массажа и занятий гимнастикой; придавал большое значение лечебной диете. Гиппократ направлял легочных больных к вулкану Везувию, где они вдыхали сернистые испарения и получали облегчение. По мнению Гиппократа, изложенному в сочинении «О древней медицине», жизнь зависит от взаимодействия четырех стихий: воздуха, воды, огня и земли, которые соответствуют четырем состояниям: холодному, теплому, сухому и влажному. Для поддержания жизнедеятельности организму необходимо врожденное тепло тела, воздух, поступающий снаружи, и соки, получаемые с пищей. Всем этим управляет мощная жизненная сила, которую Гиппократ называл Природой. С именем Гиппократа соединяют учение о четырех темпераментах, которое, однако, в «Гиппократовом сборнике» не изложено. Лишь в книге «О священной болезни» различаются в зависимости от «порчи» мозга желчные люди и флегматики. И все же традиция относить понятие о темпераменте к Гиппократу имеет основание, ибо сам принцип объяснения соответствовал Гиппократову учению. Таким образом, возникло деление на четыре темперамента: сангвинический, холерический, флегматический и меланхолический. Связанные с учением о темпераментах понятия «холерик», «флегматик», «меланхолик», «сангвиник» продолжают жить и в современном языке, что было бы невозможно, если бы они не «подкреплялись» рета- Галена. За конкретыными (психологической и физиологической) оболочками этого учения просматриваются некоторые общие принципы, используемые современными исследователями. Первый выражен в идее о том, что несколько исходных телесных признаков образуют, сочетаясь, основные типы индивидуальных различий между людьми. Древнюю теорию темпераментов отличала еще одна особенность. За основные элементы организма принимались жидкости («соки»). Эту точку зрения принято называть гуморальной (от греч. — «жидкость»). В этом плане ей созвучно учение о зависимости темперамента от желез внутренней секреции, от «химизма» тела (а не только от его устройства или свойств нервной системы). Подобно многим врачам древности, Гиппократ занимался практической медициной. Он утверждал, что широко применявшиеся в его время заклинания и заговоры, молитвы и жертвы, приносимые богам, недостаточны для определения и лечения болезней. Рекомендуя тщательное обследование пациента, он указал на необходимость обращать внимание на его положение во время сна, частоту пульса и температуру тела. Он придавал большое значение месту, где больной чувствовал боли, и их силе, появлению лихорадочной дрожи. По мнению Гиппократа, хороший врач должен определить состояние пациента уже по одному его внешнему виду. Заострившийся нос, впалые щеки, слипшиеся губы и землистый цвет лица свидетельствуют о близкой смерти больного. Еще и теперь такая картина называется «Гиппократовым лицом». При осмотре лица Гиппократ обращает внимание на губы: синеватые, обвислые и холодные губы предвещают смерть, на то же самое указывают пальцы рук и ног; если они холодные. Красный и сухой язык есть признак тифа, когда язык в начале болезни точечный, а затем переходит в красноватый и багровый, то жди беды. Если язык покрывается черноватым налетом, то это указывает на кризис, наступающий на 14 день. Пальпация, выслушивание и выстукивание как методы исследования были известны и использовались Гиппократом. Он прощупывал селезенку и печень, определял изменения, происходящие в течение суток. Его интересовало, не выходят ли они за свои границы, т. е. не увеличились ли они в размерах; каковы ткани на ощупь — жесткие, твердые и т. п. Лечил Гиппократ пациентов целебными травами, которых знал свыше двухсот; возражал против применения сразу многих лекарств и провозглашал повсеместно принцип — noli nocere (не навреди). «Отец медицины» рекомендовал чемерицу в качестве рвотного средства, он же описал конвульсии, наступающие в случае ее передозировки. Авл КОрнелий Цельс использовал это растение в лечении душевнобольных. Гиппократ умер в Ларисе в 377 году до н. э. на 83 году жизни. После смерти афиняне воздвигли ему железную статую с надписью: «Гиппократу, нашему спасителю и благодетелю». Долгое время его могила была местом паломничества. Легенда гласит, что водившиеся там дикие пчелы давали мед, обладавший целительными свойствами. Платон сравнивал его с Фидием, Аристотелем, называл его великим, а Гален божественным. «Любовь к нашей науке нераздельна с любовью к человечеству», — говорил Гиппократ. Выдающимся памятником гуманизма и исходным пунктом развития профессиональной врачебной этики является клятва Гиппократа.

    Герофил (ок. 300–250 гг. до н. э.)

    Великий Гёте советовал: «Изучайте не своих сверстников и сподвижников, а великих людей старины, сочинения которых в течение столетий сохранили одинаковую прелесть и одинаковый интерес… Изучайте Мольера, изучайте Шекспира, но прежде всего и всегда древних греков». Прислушаемся к совету ученого и поэта Гёте. Грек Аристотель (384–322 гг. до н. э.) занимался не только философией, он готовил себя к врачебной деятельности и потому примерно учился в медицинской школе в Северной Греции. Все же главным наставником был его отец — Никомах, представитель рода Асклепиадов, в котором врачебное искусство было наследственным. Отец Аристотеля был врачом города Стагиры, а также придворным врачом правителя Македонии Аминты II, трон которого наследовал его сын Филипп II с которым Аристотель постоянно играл в детстве. Почти сорок лет спустя, в 343 году до н. э. Филипп II предложил Аристотелю стать наставником его сына, будущего полководца Александра Македонского. Аристотель внес значительный вклад в медико-биологическую лексику. К его сочинениям восходят, например, такие наименования, как алопеция, аорта, глаукома, диафрагма, лейкома, нистагм, трахея, фаланга, экзофтальм и др. Аристотель в сочинении «О частях животных» писал, что мозг — орган холодный, недвижимый, нечувствительный, служит лишь для того, чтобы охладить кровь, происходящую из сердца — органа горячего, вместилища чувств, страстей, ума, произвольных движений. Он отрицал участие головного мозга в оформлении ощущений. Доказательством этого положения, по его мнению, является то, что прикосновение к мозгу не ощущается животными, а следовательно, мозг не имеет связей с органами чувств. Аристотель ошибочно предполагал, что вены, идущие в мозг, не пронизывают его оболочек, отчего мозг холодный. Аристотель и Проксагор из Коса полагали, что артерии оканчиваются нервами и содержат воздух. С началом эпохи эллинизма (конец IV — начало I в. до н. э.) центр научной медицины переместился в столицу одной из эллинистических монархий — Александрию (в Египте), где были созданы в III веке до н. э. при Птолемеях библиотека и Мусей, представляющий по существу исследовательский институт с лабораториями, комнатами для занятий со студентами, ботаническим и зоологическим садом, обсерваторией. Здесь сложилась известная во всем мире и предопределившая на многие столетия вперед развитие медицины Александрийская медицинская школа. Она прославилась деятельностью главным образом двух выдающихся врачей — Герофила и Эразистрата, оставивших заметный след в медицине. Ссылками на авторитет греческих врачей, прежде всего Гиппократа, Герофила и Эразистрата, пестрят страницы единственного сохранившегося полностью медицинского сочинения римлян «De medicina» («О медицине»). Это дошедшая до нас часть обширного 8-книжного энциклопедического свода знаний, включавшего риторику, философию, военное дело, медицину и др. Сохранился лишь трактат «О медицине», сочинение, написанное в I веке до н. э. на латинском языке древнеримским ученым и писателем Авлом Корнелием Цельсом (Celsus, I в. до н. э. — I в. н. э.), которого называли «латинским Гиппократом» и «Цицероном медицины». Оно пролежало несколько веков в пыли монастырской библиотеки, было извлечено на свет только в 1443 году и лишь тогда стало доступным европейской медицине. После вторичного рождения сочинения Цельса, изданного в 1478 году во Флоренции, его лексика (нередко с уточненными или измененными значениями слов) почти полностью вошла в словарь профессиональной медицины, стала неотъемлемой частью международных анатомических номенклатур конца XIX и середины XX в. Наиболее ценные разделы компилятивного трактата Цельса посвящены гигиене, хирургии, кожным болезням: дано описание стригущего лишая, четырех признаков воспаления (покраснение, припухание, жар и боль) и др. Благодаря трактату Цельса в значительной мере сохранены работы Герофила, Эразистрата и других греческих ученых. Врач Герофил Халкедонийский и Эразистрат, одни из родоначальников Александрийской медицинской школы, впервые стали с научной целью изучать анатомию человека на трупах, делать психологические опыты на приговоренных к смерти, за что их справедливо упрекал писатель-богослов Люций Целий Фирман Лактинций (Lactantius, вторая половина III века н. э.). К сожалению, основные труды этих ученых (Герофилом была написана «Анатомия») утеряны. Об анатомических и физиологических взглядах александрийских ученых мы узнаем из сочинений Везалия, который критиковал их материалистическое объяснение происхождения чувствительности и движения. Герофил — ученик Проксагора (340–320 гг. до н. э.) анатома из Коса, прославился в царствование царя Птолемея Лагосского, который разрешил производить вскрытие трупов и даже предоставлял для этой цели живых преступников. Вскрывая трупы, Герофил пришел к выводу, что головной мозг, во-первых, центр всей нервной системы, а во-вторых, органы мышления. К сожалению, достижения ученого не совпадали со взглядами Аристотеля и потому игнорировались. Прошло два тысячелетия, прежде чем догадки Герофила и его последователя Галена утвердились в умах европейских ученых. Заслуга Герофила заключается в том, что он один из первых в своем труде «Анатомия» подробно описал нервную систему и внутренние органы человека. Он установил различие между связками, сухожилиями и нервами, которые, по его мнению, являются продолжением белой субстанции спинного и головного мозга; проследил связь нервов с головным и спинным мозгом. Таким образом, он разграничивал спинной мозг от костного, показав, что первый является продолжением головного мозга. Герофил подробно описал части головного мозга (особенно мозговые оболочки и желудочки), а также описал срединную борозду мозга. Герофил не относил обонятельные нервы к черепным, а считал их частью мозговой субстанции. Он связывал происхождение движений с нервами, а параличи, по его мнению, выявляются в результате потери чувствительности или произвольных движений, либо тех и других. Вопреки Проксагору, который дрожание объяснял поражение сосудов, Герофил связывал его с изменениями в нервах и мозге. Герофил описал и назвал двенадцатиперстную кишку, установил различие между артериями и венами. В своих физиологических воззрениях он допускал наличие четырех сил (питающей, согревающей, мыслящей, и чувствующей), соответственно локализованных, по его мнению, в печени и кишечнике, в сердце, в мозге и в нервах. Интересы Герофила были весьма широки. В сочинении «О глазах» он описал части глаза — стекловидное тело, оболочки и сетчатку, а в специальном сочинении «О пульсе» — положил начало учению об артериальном пульсе. Он понял связь между пульсом и деятельностью сердца, установил наличие систолы, диастолы и паузы между ними. Он написал сочинение по акушерству, хирургии. Герофил ввел много лекарственных средств, положил начало учению о специфическом действии лекарств. Приписывают Герофилу авторство таких дошедших до нас терминов, как простата, диастола, и систола. Герофил впервые обратил внимание на существование лимфатических узлов, но принял их ошибочно за железы. Он был, вероятно, первым научным редактором сочинений Гиппократа, критически проанализировавшим приписываемые ему тексты, уточнившим и модернизировавшим изложение. Эразистрат (ок. 300–240 гг. до н. э.), уроженец острова Кеоса, ученик отца ботаники Теофраста, Феофраста (подлинное имя — Тиртам; 327–287 гг. до н. э.), и Хризиппа Книдского (336 г. до н. э.), восстававшего против применения слабительных и кровопусканий. Исследования Эразистрата не только дополняли, но и развивали исследования и взгляды Герофила. Эразистрат производил вскрытия и вивисекции, способствовал развитию анатомических, в частности патолого-анатомических и физиологических знаний. Впервые слово «мозг» как название было введено в литературу Эразистратом. Им было довольно полно описано макроскопическое строение головного мозга, указано на наличие мозговых извилин и отверстий между боговыми и третьими желудочками, которые впоследствии получили название монроевых. Эразистрат описал мембрану, отделяющую мозжечок от мозга. Им впервые описываются доли мозжечка (термин «мозжечок» он также употребляет впервые). Он описал разветвления нервов: различал нервы двигательные и чувствительные. Эразистрат первым высказал мысль, что душа (пневма) располагается в желудочках мозга, самым главным из которых является четвертый. Кровь, проходящая через хориоидальные сплетения, приходит в соприкосновение с душой и перерабатывается в сознание. Это была первая в истории человечества психофизиологическая концепция объяснения механизма сознания, которая получила широкое распространение и существовала на протяжении Средних веков. В вопросе об органе «животной души» оба александрийца считали, что она локализуется в определенных частях мозга. Герофил главное значение придавал мозговым желудочкам, и это мнение удерживалось несколько столетий. Эразистрат же обратил внимание на кору, связав богатство извилин мозговых полушарий человека с его умственным превосходством над другими животными. Эразистрату принадлежит авторство таких неологизмов, как, например, паренхима, плетора, булимия (буквально «бычий голод»), анастомоз (точнее synanastomosis; приставку syn- позднее отбросил Гален), сохранившихся до сих пор, хотя и существенно изменивших со временем свое значение. Эразистрату современная медицина обязана также такими терминами, как neural aisthetika и neural kinetica (чувствительные и двигательные нервы), «артерия» и т. п. В теоретических взглядах Эразистрат отходил от господствовавшего в его время гуморализма — учения преобладающей роли соков — и отстаивал роль твердых частиц в организме (солидаризм). В лечении болезни главное место отводил диете, полагая, что всякая болезнь является следствием застоя, переполнения того или иного органа непереваренной пищей. В хирургии ему приписывают изобретение катетера. Изучая сосудистую и нервную систему, Эразистрат описал сердечные и венозные клапаны, сокращения сердечной мышцы; перестальтику кишок и др. Успехи врачей-александрийцев были обусловлены сопоставлением анатомических данных о строении нервной системы с экспериментальным изучением зависимости функций от раздражений и разрезов различных частей мозга. Филопон (VI в. н. э.) сообщает об опытах, в которых путем раздражения оболочек мозга вызывались двигательные параличи и потеря чувствительности.

    Гален (ок. 129 — ок. 199)

    Великий врач и не менее великий писатель Древнего Рима Клавдий Гален (Galenus — спокойный) родился в Пергаме, государстве, расположенном в северо-западной части Малой Азии, в правление императора Адриана. Имени Клавдий, по всей вероятности, он не носил. Оно появилось в результате неправильно расшифрованного титула «светлейший», «славнейший» (Clarissimus, сокращенно — CL.), которое печаталось на его трудах, начиная с эпохи Средневековья. Первоначальное образование Гален получил у своего отца Никона, получившего известность как философ, математик и зодчий. Гален изучал философию с 15 лет, причем из древних мыслителей наибольшее влияние на него оказал Аристотель. Отец Галена хотел сделать сына философом, но посетившее однажды отца сновидение, а им римляне придавали огромное значение, заставило Галена заняться медициной. Избрав специальность врача, он обстоятельно изучал медицину под руководством пергамских ученых: анатома Сатирика, патолога Стротоника, Эсхриона, Эмпирика, Фициана и других видных ученых врачей Пергама. После смерти отца Гален предпринял путешествие, во время которого изучал анатомию в Смирне. Его учителем был знаменитый анатом Пелопс (Pelops ous Smyrna, 100 г. н. э.), предложивший термин «аура» — греческое слово, обозначающее легкий ветерок или дыхание. Он считал, что этот ветерок проходит по сосудам. Там же под руководством Альбина Гален изучал философию. Позже отправился в Коринф, где занимался у учеников известного Квинтуса, изучая естествознание и лекарствоведение. Затем объехал Малую Азию. Наконец, он попал в прославленную Александрию, где усердно занимался анатомией у Гераклиона. Здесь он познакомился с некогда знаменитой врачебной школой и работами ее ярких представителей — Герофила и Эразистрата. Ко времени посещения Галеном Александрии здесь было запрещено анатомирование человеческих тел. Строение и функции органов изучались на обезьянах и других млекопитающих. Разочарованный Гален после шести лет путешествий возвратился в Пергам. В родном Пергаме 29-летний Гален в продолжение 4 лет был врачом-хирургом при школе гладиаторов и прославился своим искусством лечения ранений, вывихов и переломов. Когда в 164 году в городе вспыхнуло восстание, 33-летний Гален отправился в Рим, где вскоре стал популярен как образованный лектор и опытный врач. Он стал известен императору Марку Аврелию, сблизился с философом-перипатетиком Евдемом, известным в Риме, и тот прославил Галена, излечившего его, как искусного врача. Римский патриций Бэций вместе с друзьями Галена настоял на открытии курса лекций по анатомии, и Гален читал их в Храме Мира при обширной аудитории врачей и интересующихся наукой граждан. Среди слушателей были дядя императора Барбар, консул Люций Север, ставший потом императором, преторы, ученые, философы Эвдем и Александр из Дамаска. Надо заметить, что Гален всегда и везде искал случай обратить на себя внимание, вследствие чего он наживал себе врагов, сжигаемых страстью избавиться от опасного соперника. Испугавшись мести завистников, Гален уехал из Рима и предпринял путешествие по Италии. Затем он посетил Пергам и побывал в Смирне у своего наставника Пелопса. Причину же своего отъезда он объяснял то шумной жизнью в Риме, то враждебным отношением некоторых врачей, но главным образом — страхом перед римской чумой. По приглашению императора Луция Севера и Марка Аврелия Гален через два года снова вернулся в Рим через Македонию. Император Марк Аврелий вызвал Галена в свой военный лагерь в городе Аквилее на берегу Адриатического моря. Вместе с римскими войсками Гален вернулся в Рим. Гален отказался сопровождать императора в германский поход. Он жил в постоянной тревоге, одно за другим меняя место жительства, спасаясь по большей части от призрачных врагов, чьи намерения он явно преувеличивал. Кончилось тем, что он поселился во дворце Марка Аврелия и стал его домашним врачом. Однажды ночью он был срочно вызван к императору, который жаловался на недомогание. Врачи не могли дать императору необходимого совета и только пугали его своими диагнозами. Гален успокоил больного, посоветовав выпить сабинского вина, настоянного с перцем. На следующий день Гален услышал от Филолая, что автор «Размышлений» считает его отныне не только «первым среди врачей, но единственным врачом-философом». По протекции Марка Аврелия Гален был назначен врачом его сына, будущего римского императора Комода (161–192), участвовавшего в боях гладиаторов и убитого заговорщиками из числа придворных. Гален вылечил сына Фаустины. На слова ее признательности он ответил: «Невольно, благодаря этому, еще более усилится вражда, которую ваши враги питают против меня». Сознание своего достоинства во врачебном искусстве никогда не покидало гордого Галена. Гален считал своим достойным противником, пожалуй, единственного врача Асклепиада Вифинского (128-56 до н. э.), который учился в Александрии у Клеофанта и практиковал затем на острове Паросе, на берегах Геллеспонта, в Афинах, прежде чем поселиться в Риме. Асклепиад восстал против старинного обычая римлян: периодических очищений слабительными и рвотными средствами. В Риме Гален написал несколько трактатов, посвященных медицине; среди них «О назначении частей тела человека», а также «Анатомия». К сожалению, большинство его рукописей погибло во время пожара Храма Мира, когда сгорела вся Палатинская библиотека. Храм Мира был чем-то вроде сокровищницы, где военачальники хранили трофеи, богачи — драгоценности, а Гален рукописи. К старости Гален вернулся в Пергам, чтобы в тишине и спокойствии продолжать работу над трактатами по медицине. Гален дожил до преклонного возраста и умер в царствование Септимия Севера. Такова вкратце личность и жизнеописание великого Галена. Теперь же рассмотрим его вклад в медицину. Галена с полным на то основанием можно назвать создателем этиологии как науки, поскольку он систематизировал учение о причинах болезней своего времени. Он разделял болезнетворные факторы на ingesta (наносные), circumfuse (твердые, механические), excreta (жидкие, обливающие), вызывающие рост и др. Он впервые указал, что болезнь развивается от воздействия причинных факторов на соответствующее предрасполагающее состояние организма больного. Внутренние болезнетворные факторы Гален называл «приготовляющими» организм для развития болезни. Гален разделял болезни на внешние и внутренние, их причины — на причины непосредственного и отдаленного действия. Он показал, что анатомия и физиология — основа научной диагностики, лечения и профилактики. Впервые в истории медицины Гален ввел в практику эксперимент, и поэтому его можно считать одним из предшественников экспериментальной физиологии. Изучая в эксперименте функцию легких и механизм дыхания, он установил, что диафрагма и грудные мышцы расширяют грудную клетку, втягивая воздух в легкие. Гален много писал о функциях отдельных органов. Некоторые его взгляды, например, на кровообращение, пищеварительную и дыхательную систему были ошибочны. Он писал многие подробности строения человеческого тела, дал названия некоторым костям, суставам и мускулам, сохранившиеся в медицине до настоящего времени. Гален ввел в медицину вивисекцию, эксперименты на животных, впервые разработал методику вскрытия мозга. Опыты производились на свиньях, коровах и др. Особо надо подчеркнуть, что Гален никогда не делал вскрытий человеческого трупа, все его анатомические представления были выстроены по аналогии со строением тела животных. Он исходил из слов своего кумира Аристотеля: «Многое неизвестно или вызывает сомнение в строении внутренних органов человека, поэтому необходимо их изучать у других животных, органы которых сходны с человеческими». Занимаясь лечением гладиаторов, Гален смог существенно расширить свои анатомические познания, которые в целом грешили множеством ошибок. Гален одним из первых экспериментально установил отсутствие боли при рассечении мозгового вещества. Он изучал вены головного мозга и подробно описал носящую его имя нижнюю полую вену, которая собирает кровь от нижних конечностей, стенок и органов таза, от стенок брюшной полости, от диафрагмы, некоторых органов брюшной полости (печени, почек, надпочечников), от половых желез, спинного мозга и его оболочек (частично). Гален внес вклад в описание нервной системы человека, указав, что она представляет собой ветвистый ствол, каждая из ветвей которого живет самостоятельной жизнью. Нервы построены из того же вещества, что и мозг. Они служат ощущению и движению. Галеном различались чувствительные, «мягкие» нервы, идущие к органам, и связанные с мышцами «твердые» нервы, посредством которых выполняются произвольные движения. Он указал на зрительный нерв и установил, что нерв этот переходит в сетчатку глаза. Органами души Гален считал мозг, сердце и печень. Каждому из них приписывалась одна из психических функций соответственно разделению частей души, предложенному Платоном: печень — носитель вожделений, сердце — гнева и мужества, мозг — разума. В мозге главная роль отводилась желудочкам, в особенности заднему, где, по Галену, производится высший вид пневмы, соответствующий разуму, который является существенным признаком человека, подобно тому как локомоция (имеющая свою «душу», или пневму) типична для животных, а рост (опять-таки предполагающий особую пневму) — для растений. Гален много внимания посвятил гипотетической «пневме», которая будто бы проникает в материю и оживляет организм человека. Дальнейшее развитие получило у Галена учение о темпераметрах. Оно, так же как и у Гиппократа, базировалось на гуморальной концепции. Отводит Гален место и практической медицине. В его трудах нашли место болезни большого числа органов человеческого тела; подробно описаны глазные болезни; даны ряд практических советов по лечебной гимнастике и рекомендации, как надо прикладывать компрессы, ставить пиявки, оперировать раны. Он лечил людей электичеством, пользуясь живыми электростанциями обитателей морских глубин — рыб. Лечение мигрени, по Галену, заключалось в закапывании в нос сока дымянки с маслом и уксусом. Приводит Гален и целый ряд рецептов на порошки, мази, настойки, вытяжки и пилюли. Его рецепты, в несколько измененном виде, применяются до сих пор и носят название «галеновских препаратов» — лекарственные средства, изготовляемые путем обработки растительного или животного сырья и извлечения из него действующих начал. К галеновым препаратам относят настойки, экстракты, линименты, сиропы, воды, масла, спирты, мыла, пластыри, горчичники. Гален разработал рецептуру употребляемого до сих пор косметического средства «кольдкрема», который состоит из эфирного масла, воска и розовой воды. Громадная по размаху и влиянию преподавательская и литературная деятельность Галена, во многом определившего пути развития европейской медицины вплоть до эпохи Возрождения, проникнута ведущей мыслью о тождестве медицины и философии (ср. программное сочинение Галена «О том, что лучший врач в то же время — философ»). Философствование в те времена означало общение с людьми, посвящаемыми в тайны мироздания и природы человека, — общение, соединяемое с обучением. В эллинистическую эпоху главной темой обучения стало искусство жить. Зачастую оно приобретало психотерапевтический характер: философ становился духовником — врачевателем души. Потребность в таких врачевателях была огромна, требовалось дать возможность справиться человеку с тревогами, отрицательными эмоциями, страхом и различными, как бы мы сейчас сказали, «стрессовыми состояниями». Философ занимал позицию, сходную во многих отношениях с ролью современного священника. Его приглашали, чтобы посоветоваться при обсуждении трудных моральных проблем. Свыше 400 трактатов написал Гален, в том числе 200 — по медицине, из которых сохранились около 100 трактатов, остальные сгорели во время пожара в Риме. Гален составил словарь и комментарии к сочинениям Гиппократа. Он ввел немало новых греческих наименований, уточнил значения старых, возродил некоторые почти забытые или малопонятные для его современников гиппократовские обозначения. Гален свел применение слова diaphragma до единственного значения «грудобрюшная преграда», закрепил за словом ganglion, обозначавшим опухолевидное образование, также и анатомическое значение — «нервный узел». Галену удалось сделать однозначным наименование sternon — грудина. Он уточнил формальную и содержательную стороны термина anastomosis. Ему принадлежит авторство наименований thalamus — лат. Thalamus (зрительный бугор мозга), phleps azygos — лат. Vena azygos (непарная вена), cremaster (мышца, поднимающая яичко), peristaltike kinesis — перистальтика и др. Идеалистическая направленность сочинений Галена способствовала трансформации его учения в так называемый галенизм, канонизированный церквью и господствовавший в медицине в течение многих веков. Гален занимает в истории медицины совершенно исключительное место. На протяжении веков читали только творца гуморальной теории и так называемой рациональной медицины Галена, прислушивались лишь к его авторитетному мнению. Его учение господствовало безраздельно в течение 14 веков, вплоть до эпохи Возрождения. И вот нашелся храбрец, осмелившийся опрокинуть этого идола. Им был Парацельс. Он придерживался мнения, что со времен Гиппократа медицина не сделала ни одного шага вперед, а также дерзнул утверждать, что Гален свел ее с нормального пути развития и, более того, толкнул назад, затемнив трезвые идеи Гиппократа туманными идеями Платона. Авторитет Галена был поколеблен, а затем низвергнут, главным образом после появления трактата «О строении человеческого тела» Везалия.

    Парацельс (1493–1541)

    Швейцарскому врачу и чернокнижнику Средневековья Филиппу Ауреолу Теофрасту Бомбасту фон Гогенгейму (Philippi Theophrasti Bombast von Hohenheim Paracelsi) была чужда скромность. Например, чтобы дать всем понять, что считает себя равным великому врачу древности Цельсу, он прибавил к его имени греческую приставку («пара» означает «подобный») и назвал себя Парацельсом. В пасмурный и холодный день 10 ноября 1493 году в маленькой деревушке Мария-Айнзидельн, кантон Швиц, в двух часах ходьбы от Цюриха, родился Парацельс. Его мать — надзирательница богадельни Бенедиктинского аббатства в Айнзидельне — вышла замуж за Вильгельма Бомбаста фон Гогенгейма, врача при этой богадельне. Он принадлежал к старинной дворянской швабской фамилии; был образованным медиком, имел хорошую библиотеку. После замужества она уехала в Виллах, так как по существующим правилам замужняя женщина не могла занимать должность надзирательницы. Семья Парацельса жила бедно, в детстве он не раз терпел лишения и голод. Ходил ли он в школу, из его автобиографии не ясно. В одном из своих сочинений Парацельс обмолвился, что отец учил его грамоте и разбираться в алхимии. Скорее всего, считают биографы, образование он получил самостоятельно. Парацельс не заботился о книжном образовании, он даже хвалился, что 10 лет не раскрывал книг. Медицинские познания он собирал по крохам, не гнушаясь учиться у старух, умеющих готовить питье для лечения раненых, у цирюльников, цыган и даже палачей приобретал рецепты снадобий, неизвестные университетским ученым. Эти познания позволили ему стать квалифицированным целителем. В своей книге «О женских болезнях» (первое сочинение по этому вопросу) Парацельс воспользовался знаниями ведьм, женщин, которые были известны как опытные повивальные бабки. В те времена ни одна женщина не шла со своей болезнью к врачу, не советовалась с ним, не доверяла ему своих секретов. Ведьма знала эти секреты более других и была для женщин единственным врачом. Что касается медицины ведьм, то наверняка можно сказать, что они для своих врачеваний в широких размерах пользовались обширной семьей растений, не без основания носящих название «трав-утешительниц». Питавший большую склонность к преувеличениям самого невероятного характера, Парацельс уверял, будто он основательно изучил все алхимические знания. В 1526 году, явившись в Цюрих, этот экстравагантный холерик изумил горожан не только своей рваной и грязной одеждой, непристойностями и пьянством, но и пространными рассуждениями о магии и своим врачебным искусством. Но нет пророка в своем отечестве. Пришлось уехать в Базель, где в 1527 году с помощью своего гибкого ума, проявившегося на поприще борьбы с болезнями, он получил от муниципалитета должность городского врача. Вскоре Парацельс претендует на профессорский пост с хорошей оплатой в Базельском университете. Руководство университета выдвинуло ему встречное условие — предъявить диплом и ученую степень. Парацельс требование не выполнил, так как не обладал ни тем ни другим. Рекомендации и протекция муниципалитета помогли Парацельсу обойти эти требования и добиться цели. Латынь оставалась до середины XIX века международным языком биологии и медицины. На этом языке ученые обязаны были писать научные труды, вести преподавание, дискутировать на научных конференциях. Не знающих латынь не уважали и в учебное общество не допускали. Латинского языка Парацельс не знал, он писал свои сочинения на немецком языке. Поэтому вызвал к себе неприязненное отношение ученого сообщества, считающего его выскочкой. Кстати, его современник, известный французский хирург, вышедший из цирюльников, Амбруаз Паре также нарушал традиции: он писал свои сочинения на разговорном французском языке. Но не только незнание научного языка мешало карьере Парацельса. Кстати, незнание Парацельсом латинского языка исключает факт его обучения в каком-либо университете, что утверждают некоторые авторы. Чего греха таить, Парацельс не отличался трезвостью и иногда полупьяный читал свои лекции. Это не в последнюю очередь было причиной его резких высказываний. Так, он заявил своим слушателям, что его «башмаки больше смыслят в медицине, чем эти авторитетные врачи древности». За такую непримиримость его прозвали в Германии Какофрастом вместо Теофраста, а в Парижском университете — Лютером. «Нет, — восклицает Парацельс, — я не Лютер, я Теофраст, которого в насмешку вы называете в Базеле Какофрастом. Я выше Лютера, он был только богословом, а я знаю медицину, философию, астрономию, алхимию. Лютер не достоин развязывать завязок моих башмаков». Сблизив химию с медициной, Парацельс, таким образом, явился первым ятрохимиком (от греч. «ятро» — врач), то есть первым врачом, пользующимся химией в своей врачебной деятельности. А. И. Герцен назвал его «первым профессором химии от сотворения мира». Парацельс внес много нового в учение о лекарствах; изучил терапевтическое действие различных химических элементов, соединений. Помимо введения в практику новых химических медикаментов, он пересмотрел и растительные медикаменты, стал выделять и применять лекарства из растений в виде тинктур, экстрактов и эликсиров. Парацельс создал даже учение о знаках природы — «сигнатуре», или «сигна натурале». Смысл его в том, что природа, пометив своими знаками растения, как бы сама указала человеку на некоторые из них. Так, растения с листьями серцевидной формы — прекрасное сердечное средство, а если лист по форме напоминает почку, его следует использовать при болезнях почек. Учение о сигнатуре просуществовало внутри медицины вплоть до момента, когда из растений стали выделять химические вещества, проявляющие лечебное действие, и тщательно их изучать. Постепенно с развитием химии удалось раскрыть тайны многих растений. Первой победой науки оказалось раскрытие секрета снотворного мака. В лекарствоведении Парацельс развил новое для своего времени представление о дозировке лекарств: «Все есть яд и ничто не лишает ядовитости. Одна только доза делает яд незаметным». Парацельс использовал минеральные источники для лечебных целей. Он утверждал, что универсального средства от всех болезней не существует, и указывал на необходимость поисков специфических средств против отдельных болезней (например, ртуть против сифилиса). Он указывал, что сифилис (называемый «французской болезнью») иногда осложняется параличами. Взгляды Парацельса не оказали никакого влияния на развитие неврологии, хотя он пытался изучить причины возникновения контрактур и параличей и разработать их терапию. Он лечил золотой микстурой (состав ее неизвестен) параличи, эпилепсию, обмороки. Эпилепсию он лечил также окисью цинка. Минеральными источниками он лечил люмбаго и ишиас. Новаторство Парацельса проявилось в создании химической теории функций организма. Все болезни, считал он, происходят от расстройства химических процессов, поэтому наибольшую пользу при лечении могут оказать только те лекарства, которые изготовлены химическим путем. Он впервые широко использовал для лечения химические элементы: сурьму, свинец, ртуть и золото. Стоит сказать, что последователь Парацельса Андреас Либавий (1540–1616), немецкий химик и врач, был против крайностей ятрохимического учения Парацельса. В своей книге «Алхимия» (1595 г.) он систематически изложил известные в то время сведения по химии; впервые описал способ получения серной кислоты путем сжигания серы в присутствии селитры, первым дал способ получения черыреххлористого олова. «Теория врача — это опыт. Никто не станет врачом без знаний и опыта», — утверждал Парацельс и зло высмеивал тех, кто «всю жизнь сидит за печкой, книгами себя окружив, и плавает на одном корабле — корабле дураков». Парацельс отвергал учения древних о четырех соках человеческого тела и считал, что процессы, происходящие в организме, являются процессами химическими. Он сторонился коллег, называя их мокротниками (гумористами), и не соглашался с предписаниями аптекарей. Парацельс выговаривал врачам в присущей ему вызывающей манере: «Вы, изучавшие Гиппократа, Галена, Авиценну, воображаете, что знаете все, тогда как в сущности ничего не знаете; вы прописываете лекарства, но не знаете, как их приготовить! Одна химия может решить задачи физиологии, патологии, терапевтики; вне химии вы бродите в потемках. Вы, врачи всего мира, итальянцы, французы, греки, сарматы, арабы, евреи — все должны следовать за мной, а я не должен следовать за вами. Если вы не пристанете чистосердечно к моему знамени, то не стоите даже быть местом испражнения для собак». Воинственный Парацельс в знак презрения к прошлому медицины и недоверия к господствовавшим воззрениям прибег к символическому акту: 27 июня 1527 года перед Базельским университетом он сжег произведения Гиппократа, Галена и Авиценны. Вынужденный покинуть Базель, Парацельс ушел, сопровождаемый толпой учеников, считавших, что их кумир владеет философским камнем (Lapis philosophorum). Этому магическому сердцу алхимии приписывали, кроме способности превращения металлов в золото, еще и целебную силу, способность излечивать все болезни. «Красный лев», «магистериум», «великий эликсир», «панацея жизни», «красная тинктура» и прочие титулы, коими нарекли «философский камень» в темных алхимических манускриптах, — нечто большее, чем абсолютный катализаторов. Ему приписывались чудесные свойства, сравнимые разве что с проявлением божественной мощи. Он был призван не только облагораживать или «излечивать» металлы — эманации планетных начал, но и служить универсальным лекарством. Его раствор, разведенный до концентрации так называемого aurum potabile — «золотого напитка», обеспечивал излечение всех хворей, полное омоложение и продление жизни на любой срок. Каждый таким образом, мог обрести желанное долголетие, оживить мертвеца, проникнуть в сокровенные тайны натуры. Для этого нужно было лишь завладеть «магистериум». Кроме этого, философский камень понимался символически, как внутреннее преображение, переход души от состояния, в котором преобладает материальное начало, к духовному просветлению, познанию Абсолюта. О путешествии по Европе Парацельс написал в книге «Большая хирургия» (2 кн., 1536). В 1529 году он явился в Нюрнберг, пытаясь найти работу. Там он прославился бесплатным лечением больных, от которых все отказались. И снова у него случился конфликт с врачами. До нас дошла история, случившаяся с каноником Корнелием, страдавшим болезнью желудка и обещавшим 100 флоринов избавителю. Парацельс ему помог, но с болезнью прошла и благодарность каноника. Парацельс подал в суд на Корнелия. Воспользовавшись судебной рутиной, Корнелий валил с больной головы на здоровую. Когда же возмущенный неблагодарностью исцеленного Парацельс стал кричать на судей и оскорблять их, суд решил применить к нему репрессивные санкции. Парацельс бежал в Кольмар. В Чехии все складывалось неудачно. После двух смертей своих пациентов он счел за лучшее удалиться. Вернулся в родной Виллах, где жил его отец. Здоровье Парацельса вследствие неприкаянного образа жизни весьма расстроилось. Говорили, что он поселился в Зальцбурге и вскоре умер, обратившись перед смертью в католическую веру. Случилось это на 48-м году жизни, 24 сентября 1541 года. По свидетельству архивариуса Зальцбургского госпиталя, имущество умершего состояло из двух злотых цепей, нескольких колец и медалей, нескольких ящиков с порошками, мазями и химическими приборами и реактивами. Он оставил после себя Библию, Евангелие, а также указатель Библейских цитат. Серебряный кубок он завещал монастырю в Швейцарии, где жила его мать. Кубок до сих пор хранится в этом монастыре. Говорят, что металл кубка создал сам Парацельс. Местному зальцбургскому цирюльнику (в те времена они были и хирургами) он завещал мази и свои книги по медицине. Мнения ученых относительно теорий Парацельса были чрезвычайно различны: одни считали его реформатором всего научного знания, другие — фанатиком, демагогом, возмутителем спокойствия, кем угодно, но только не реформатором. Однако следует признать, что ни отсутствие скромности, ни эксцентричность Парацельса не затмевают его заслуг: без знаний великих систем древности он создал свою философию и медицину и не случайно причислен к когорте больших ученых всех времен. Парацельс написал 9 сочинений, но только 3 из них увидели свет при его жизни. Самое полное собрание сочинений Парацельса издано в 1589 году в Базеле в 10 частях. В нем он порицает объяснение естественных явлений влиянием тайных сил и высказывает принцип: молчи, если не можешь найти причину. Поразительно, что, не имея классических знаний, книжной эрудиции, Парацельс тем не менее оказал громадное влияние на медицину своего века, подвергнув критике старые принципы и опровергнув классические авторитеты. Имя Парацельса стало одним из символов медицины. Медаль Парацельса — высшая награда, которую в ГДР мог получить врач.

    Рабле (1494–1553)

    Франсуа Рабле — один из величайших европейских сатириков. Во всех многообразных сферах (естествоиспытатель, философ, педагог, медик, юрист, филолог, археолог и богослов) Рабле удается быть «самым доблестным собеседником на пиршестве человеческого ума». Не все, очевидно, знают, что Рабле обучался и преподавал на медицинском факультете в Монпелье (1530–1532 и 1537–1539) и в 1530 году получил степень бакалавра, а в 1537 году — доктора медицины. Доктор Рабле был главным врачом госпиталя Notre Dame de Pitie в Лионе (1532–1534), практиковал в качестве специалиста по венерическим заболеваниям, состоял муниципальным советником и городским врачом в Меце (1547–1550), личным врачом и советником кардинала Ж. Дю Белле. Франсуа Рабле относят к числу пионеров научной анатомии. Одним из первых в Европе он производил на своих лекциях вскрытие трупов. К тому же его по праву можно назвать одним из первых психотерапевтов, так как уже в 1532 году Рабле говорил о благотворном влиянии на состояние больного личности врача: «Первейшая обязанность врача — вселять в больного оптимизм, поддерживать в нем веру в выздоровление. На больного оказывают влияние его костюм, поведение …» Рабле издал часть трудов Гиппократа. Франсуа Рабле — сын содержателя трактира (некоторые биографы утверждают, аптекаря, занимавшегося питейной торговлей), родился в 1494 году в Шаноне. Лишенный матери в самом раннем возрасте, Франсуа был отдан в монастырь из кабацкой среды, где прошли его первые 10 лет жизни. По воле отца он попадает учеником во Францисканский монастырь Сёльи, оттуда в монастырь de la Beaumette, затем в качестве ученика в кордельерское аббатство в Fontenoy le Comte. В 25-летнем возрасте он становится монахом-францисканцем. Спустя некоторое время выходит из Францисканского ордена и переходит в Бенедиктинский орден. В монастырь он уже не поступал и в качестве простого священника жил при дворе епископа Мейльезеского (Maillezais) Жоффруа д`Эстиссака, отличавшегося образованностью и эпикурейскими наклонностями и собравшего вокруг себя многих французских «гуманитов». Пользуясь покровительством Эразма Роттердамского, Рабле смог заняться медициной. Сохраняя сан священника, Рабле поступил на медицинский факультет университета в Монпелье, где его однокашником был Мишель де Нострадамус, впоследствии ставший лейб-медиком Карла IX и известным астрологом. Стоит сказать несколько слов о факультете Монпелье занимавшего особое место среди медицинских учебных заведений Европы. Факультет был создан в 1020 году на основе медицинской школы, основанной в 768 году при Доминиканском монастыре. В 1137 году медицинская школа отделилась от монастыря и в 1220 году получила название университета. Согласно уставу от 1240 года после трехлетнего обучения присуждалась степень бакалавра лицам, уже имевшим степень магистра искусств. Бакалавр мог получить также высшее образование, пройдя пятилетний курс науки, включавший изучение Гиппократа, Галена, Авиценны, Разеса, Константина Африканского, Исаака, а также комментарии к ним. В 1289 году университет состоял из трех факультетов: медицинского, юридического и искусств. Все дела медицинского факультета решались на конференциях, которые проводились два раза в год. В 1369 году в Монпелье был создан для студентов медицинского факультета коллеж, рассчитанный на 12 человек, который оказывал студентам денежную помощь. Это была первая попытка ввести стипендию для студентов медиков. Изучению анатомии на факультете придавалось особое значение. Вскрытия начали проводить после приказа короля в 1376 году, разрешавшего использовать для анатомических целей трупы приговоренных к смертной казни. С тех пор факультет превратился в один из самых авторитетных медицинских учебных заведений мира, прославленный деятельностью многих выдающихся ученых — Арнольда из Виллановы, Ги де Шоллиака, Анри де Мондевилля. По окончании медицинского факультета Рабле читает лекции в Alma mater по анатомии и выпускает бывшие тогда в моде альманахи. Свою медицинскую деятельность он продолжает в Лионе. И тут он вступает на путь, принесший ему бессмертную славу: в 1532 году появляются (инкогнито из боязни преследования) две первые книги его знаменитого романа «Grandes et incstimables chroniques du grand et `horme geant Gargantua». Он издал из под псевдонимом «Алкоф-рибас Нозье» (анаграмма его имени и фамилии). Впоследствии появилась книга «Гаргантюа и Пантагрюэль». Франсуа Рабле ухитрился осветить систему астральных соотношений, в том числе «планетные» металлы и камни. Переходя от одной детали туалета к другой своего персонажа Гаргантюа, великий острослов не упускает случая поиздеваться над суеверием своих современников. «Для его перчаток были употреблены в дело шестнадцать кож, снятых с упырей, а для опушки — три кожи, снятые с вурдалаков. Таково на сей предмет было предписание сенлуанских кабалистов. Перстни у него были такие: … на указательном пальце левой руки — карбункул величиной со страусово яйцо в весьма изящной оправе из чистого золота; на безымянном пальце той же руки — перстень из необыкновенного, дотоле не виданного сплава четырех металлов, в котором сталь не портила золота, а серебро не затмевало меди… На безымянном польце правой руки Гаргантюа носил перстень в виде спирали, и в него были вделаны превосходный бледно-красный рубин, остроконечный брильянт и физонский изумруд, коим не было цены». Сугубо астрологический смысл этого отрывка легко поддается расшифровке. Если сопоставить планетные характеристика камней, металлов и пальцев, которые тоже соотносились с «планетными буграми», то получится полнейшая бессмыслица, — чего, видимо, и добивался гениальный «извлекатель квинтэссенции», как именовал себя Рабле. Он окончательно срывает маски, когда переходит к характеристике цветов платья и связанной с ними символике… 14 февраля 1535 года доктор Рабле переезжает в Гренобль, где становится счастливым отцом ребенка по имени Теодюль. После некоторой паузы, вызванной рождением сына, Рабле, укрываясь от преследований, поехал в Рим ухаживать за больным папой Павлом III. Ему удалось добиться временного прощения за бегство из монастыря. В вечном городе Рабле серьезно увлекся археологией и даже выпустил книгу, посвященную античным памятникам. Франсуа Рабле — один из величайших европейских остроумцев, не избежал преследования духовенства — его книги сожгли, несмотря на покровительство короля Франциска I. Рабле мечется, переезжает с места на место, опасаясь расправы, которая беспрерывно совершалась над его лучшими друзьями и единомышленниками. Наконец в 1551 году он получил приход в Медоне (местечко около Парижа). Хотя анафема Сорбонны продолжилась с прежней силой, но могущественная протекция Дианы де Пуатье, любовницы (1547–1559) французского короля Генриха II, позволила Рабле вести относительно спокойную жизнь до самой смерти, последовавшей от болезни сердца в Париже в 1553 году. За несколько минут до смерти Рабле сказал: «Я отправляюсь искать великое… закройте занавес, комедия сыграна…» Могила Рабле находится в парижском квартале Мааре, под магазином.

    Кардано (1506–1576)

    Характер итальянского врача Джероламо Кардано (Girolamo Cordaniss) и впрямь носил следы патологии. Жизнь его представляла самую причудливую смесь порока и добродетели, гордости и униженности. Та же печать неуравновешенности лежит на его трудах: в них соседствуют оригинальность и здравомыслие с грубым суеверием и детской наивностью. Но это отнюдь не помешало Кардано получить в 23 года степень доктора медицины в Павии, в Венеции — доктора философии, состоять врачом при дворе многих князей и римских пап и к 25 годах занять пост ректора Падуанского университета. Джероламо Кардано был ученым, обладавшим обширными и разносторонними знаниями в различных областях, особенно многим ему обязаны математика, механика и, конечно же, медицина. Последнюю из наук он обогатил 222 работами. Он, как и его духовный учитель Парацельс, критиковал древних медиков, не признавал их теорий. Доктор Кардано первый установил различие между петехиальной лихорадкой и корью; разработал вопрос о переливании крови и т. п. В 1574 году Кардано рассказал об анестезии, вызванной магнитом, и этим заложил основы магнитотерапии и ее первоначальном виде. Джероламо Кардано, как его отец и двоюродный брат, страдал психическим расстройством. Вот как Кардано себя описывает: «Заика, хилый, со слабой памятью, без всяких знаний, я с детства страдал гипнофантастическими галлюцинациями». Ему представлялся то петух, говоривший с ним человеческим голосом, то гроб, наполненный костями. Все, что бы ни явилось в его воображении, он видел перед собой как нечто, существующее реально. С 19 до 26 лет он находился под покровительством особого духа, который некогда оказывал услуги его отцу. Этот дух давал ему советы и открывал будущее, после 26 лет сверхъестественные силы не оставляли его без своей помощи. Так, однажды, когда он прописал не то лекарство, какое следовало, рецепт, вопреки закону тяготения, подпрыгнул на столе и тем самым предупредил его об ошибке. Доктор Кардано был ипохондриком и воображал себя страдающим всеми болезнями, о каких только слышал или читал: сердцебиениями, боязнью открытых пространств, опухолью живота, недержанием мочи, подагрой, грыжей и прочими болезнями, которые он никогда не лечил. Иногда Кардано казалось, что употребляемое им в пищу мясо пропитано серой. Иногда он видел это мясо в виде растопленного воска. Он видел огни, какие-то призраки, и все эти видения сопровождались страшными землетрясениями, хотя никто другой этого не замечал. Великий ученый говорил о себе, что склонен к пьянству, к игре, лжи, разврату и зависти, а также, что четырежды замечал во время полнолуния признаки полного умопомешательства. Он страдал паранойей: ему казалось, что его преследуют и за ним шпионят все правительства; против него ополчились все враги, которых он никогда не видел, но которые, как он утверждал, собираются его опозорить и довести до отчаяния. К тому же преследователи осудили на смерть нежно любимого им сына. Наконец, он вообразил, что профессора университета в Павии отравили его, пригласив специально для этой цели к себе, и если он остался жив, то лишь благодаря помощи св. Мартина и Богородицы. Его чувствительность была извращена до такой степени, что он чувствовал себя хорошо только под влиянием какой-нибудь физической боли, он до крови кусал губы или руки. «Если у меня ничего не болело, — сообщает Кардано, — я старался вызвать боль ради того приятного ощущения, какое доставляет мне прекращение боли. Когда я не испытывал физических страданий, мои нравственные мучения становились настолько сильными, что всякая боль казалась мне ничтожной в сравнении с ними». Английский поэт Байрон тоже говорил, что перемежающаяся лихорадка доставляет ему удовольствие вследствие того приятного ощущения, каким сопровождается прекращение приступа. Джероламо Кардано слепо верил в пророческие сны. Он руководствовался снами в самых ответственных случаях своей жизни, например, при заключении своего брака (во сне ему была указана его будущая жена), выписке рецептов и установлении диагноза. К этому у него были веские основания. Например, будучи импотентом до 34 лет, он во сне получил способность к половым отправлениям. Под влиянием сновидения написал сочинения «О разнообразии вещей» и «О лихорадках». Вот что говорит сам Кардано: — Однажды во сне я услышал прелестнейшую музыку. Я проснулся, и в голове у меня явилось решение вопроса относительно того, почему одни лихорадки имеют смертельный исход, а другие не имеют. Это был ответ, над решением которого я бился 25 лет. Во время сна у меня явилась потребность написать книгу рецептов, и я стал работать над ней с большим вдохновением и наслаждением, которого никогда прежде не испытывал. В мае 1560 года, когда Кардано шел 62-й год, он был потрясен известием, что его горячо любимый сын был публично признан отравителем. «Подавленный таким горем, — пишет Кардано, — я тщетно искал облегчения в игре и в физических страданиях: кусал свои руки или наносил себе удары по ногам. Я не спал уже третью ночь и, наконец, часа за два до рассвета, чувствуя, что я должен или умереть, или сойти с ума, я стал молиться Богу, чтобы он избавил меня от этой жизни. После страстных молений я неожиданно заснул и вдруг внезапно почувствовал, что кто-то ко мне приближается, скрытый от меня окружающим мраком, и говорит: «Что ты сокрушаешься о сыне?… Возьми камень, висящий у тебя на шее, в рот, и пока ты будешь прикасаться к нему губами, ты не будешь вспоминать сына». Проснувшись, я не поверил, чтобы могла существовать какая-нибудь связь между изумрудом и забвением, но, не зная иного средства облегчить нестерпимые страдания, я взял в рот изумруд. И что же? Вопреки моим ожиданиям, всякое воспоминание о сыне вдруг исчезло из моей памяти, и я снова заснул. В продолжение полутора лет, когда я во время еды и чтения лекций вынимал свой драгоценный камень изо рта, ко мне возвращались прежние страдания».

    Это экзотическое лечение самовнушением основывалось на игре слов gioia — радость и gemme — драгоценный камень, происходящих от одного корня. Поскольку Кардано еще раньше, основываясь на ложно им понятой этимологии слов, приписывал драгоценным камням силу благотворного влияния на людей, то он вовсе не нуждался в откровении, пришедшем ему во время сна.

    Важно заметить, что не благодаря своему психическому состоянию, а вопреки, Кардано стал великим ученым. С именем Кардано связывают формулу решения неполного кубического уравнения, впервые опубликованного им в 1545 году. Его работы сыграли большую роль в развитии алгебры. Из открытий Кардано следует отметить линейное преобразование корней, позволяющее привести полное кубическое уравнение к виду, свободному от члена второй степени, а также указания на зависимость между корнями и коэффициентами уравнения и на делимость многочлена на разность х-а, если а — его корень. Он одним из первых в Европе стал допускать отрицательные корни уравнений; в его работах впервые появляются мнимые величины; им были также рассмотрены первые задачи теории вероятностей. В механике Кардано занимался теорией рычага и весов. Автомобилисты должны быть благодарны ему за подвес — прообраз карданного механизма и т. д.

    На закате своей многострадальной жизни Кардано, подобно Руссо и Галлеру, написал свою автобиографию, в которой предсказал день своей смерти — 21 сентября. В назначенный день он не подвел себя и действительно умер, как и обещал, в тюрьме. В этом случае пророчество проложило путь смертельному самовнушению. Кардано был не одинок. Свифт, отец иронии и юмора, еще в молодости предсказал, что его ожидает умственное помешательство. Это предсказание было сделано, когда, гуляя однажды по саду с английским физиком и врачом Томасом Юнгом (1773–1829), он увидел могучий вяз, полностью лишенный листвы на своей вершине, и сказал: «Я точно так же начну умирать с головы». В 1745 году он умер в полном соответствии со своим самовнушением. После него осталось задолго до смерти написанное завещание, в котором он отдавал 11.000 фунтов стерлингов в пользу душевнобольных.

    Везалий (1514–1564)

    Если кого и можно называть отцом анатомии, так это, конечно же, Везалия. Андреас Везалий (Vesalius), естествоиспытатель, основоположник и творец современной анатомии, одним из первых стал изучать человеческий организм путем вскрытий. Все позднейшие анатомические приобретения берут свое начало от него.

    Андреас Везалий происходил из рода Витингов, живших долгое время в Нимвегене. Несколько поколений семьи, в которой родился Андреас, были учеными медиками и знатоками медицинских трудов исторического значения. Прапрадед его, Петр, был врачом императора Масимилиана, профессором и ректором Лувенского университета. Будучи завзятым библиофилом, собирателем медицинских трактатов, он истратил часть своего состояния на собрание медицинских рукописей. Он написал комментарий к 4 книге «Канона врачебной науки» великого энциклопедиста Востока Авиценны.

    Сын Петра Джон, прадед Андреаса, преподавал в университете Лувена: он был математиком и врачом в Брюсселе. Сын Джона Эверард, дед Андреаса, также был врачом. Он известен своими комментариями к труду «Ад Аль Мозареме» Разеса {Рази(ар-Рази)(латинизированное Разес) Абу Бакр Мухаммед Бен Закария(865–925 или 934)}, выдающегося иранского врача, ученого-энциклопедиста и философа, и, кроме того, написал добавления к первым четырем параграфам «Гиппократова сборника». К тому же он дал классическое описание оспы и кори, применял оспопрививание.

    Отец Андреаса Везалия, Андреас, был аптекарем принцессы Маргариты, тетки КарлаV и правительницы Нидерландов. Младший брат Андреаса, Франциск, также изучал медицину и стал врачом.

    Андреас родился в Брюсселе 31 декабря 1514 года и рос среди врачей, посещавших дом его отца. Он с юных лет пользовался богатой библиотекой медицинских трактатов, собираемых в семье и переходивших из поколения в поколение. Благодаря этому у юного и способного Андреаса появился интерес к изучению медицины. Надо сказать, что он обладал необыкновенной эрудицией: помнил все открытия, сделанные различными авторами, и в своих сочинениях прокомментировал их.

    В 16-летнем возрасте Андреас получил классическое образование в Брюсселе. В 1530 году он поступил в Лувенский университет, основанный Иоганном IV Брабантским в 1426 году (закрыт после Великой французской революции, возобновлен в 1817 г.). В университете преподавали древние языки — греческий и латинский, а также математику и риторику. Для успешного продвижения в науке необходимо было хорошо знать древние языки. Неудовлетворенный преподаванием, Андреас в 1531 году перешел в Педагогический коллеж (Pedagogium trilinque), основанный в Лувене в 1517 году. Бог не обидел его талантами: он быстро заговорил по-латыни и довольно бегло стал читать греческих писателей, неплохо понимать по-арабски.

    Андреас Везалий рано обнаружил склонность к анатомии. В свободное от университетских занятий время он с огромным увлечением вскрывал и тщательно препарировал домашних животных. Эта страсть не осталась незамеченной. Придворный врач и друг отца Андреаса Николай Флорен, интересовавшийся судьбой юноши, порекомендовал ему обучаться медицине, и только в Париже. Впоследствии, в 1539 году, Везалий посвятил Флорену свой труд «Послание о кровопускании», назвав его своим вторым отцом.

    В 1533 году Андреас отправляется изучать медицину в Париж. Здесь три-четыре года он занимается анатомией, слушает лекции итальянского врача, хорошо зарекомендовавшего себя при дворе Франца I, Гвидо-Гвиди (Guido-Guidi, 1500–1569), более известного под именем Видиуса и Жака Дебуа (Dubois, 1478–1555) (латинизированное имя Сильвий, или Сильвиус, Якобус). Сильвий одним из первых начал анатомические исследования строения полых вен, брюшины и т. д. на человеческих трупах; изобрёл инъекции кровеносных сосудов красящими веществами; описал аппендикс, строение печени, положение полой вены, открыл венные клапаны и т. д. Лекции он читал блестяще.

    Везалий также посещал лекции «современного Галена», как называли лучшего врача Европы Фернеля (1497–1558), лейб-медика Екатерины Медичи. Жак Франсуа Фернель, математик, астроном, философ и врач, ввел в медицину несколько ключевых понятий: «физиология» и «патология». Он много писал о сифилисе и др. болезнях, изучал, кроме всего, эпилепсию и точно разграничил типы этого заболевания. В 1530 году Парижский медицинский факультет присвоил ему степень доктора медицины, в 1534 году он получил звание профессора медицины. Его называли первым врачом Франции и одним из самых маститых в Европе.

    Везалий не ограничивался посещением лекций Сильвия и Фернеля, он занимается и у Иоганна Гюнтера — швейцарца из Андерлехта, преподававшего в то время в Париже анатомию и хирургию. Ранее Гюнтер преподавал греческий язык в Лувенском университете, а в 1527 году переехал в Париж, где занимался анатомией. Он написал труд об анатомо-физиологических взглядах Галена («четыре книги анатомических установлений, согласно мнению Галена, обращенных к кандидатам медицины»). С Гюнтером у Везалия установились более сердечные отношения, чем с Сильвием. Гюнтер очень ценил своего ученика.

    Занятия анатомией предполагают практику на человеческом материале. Везалию для анатомических исследований необходимы были трупы умерших людей. Но с этим вопросом всегда были большие сложности. Это занятие, как известно, никогда не было богоугодным делом, против него традиционно восставала церковь. Герофил, наверное, был единственным врачом, который, вскрывая трупы в Мусейоне, не подвергался за это преследованиям. Увлеченный страстью научного исследования, Везалий отправлялся ночью один на кладбище des Innocents(кладбище Невинных), на место казни аббата Вильяра де Монфокона, и там оспаривал у бездомных собак их полусгнившую добычу

    В знаменитом университете Монпелье, где анатомия являлась профилирующим предметом, врачи в 1376 году получили разрешение от правителя Лангедокского Людвика Анжуйского (брата французского короля Карла V) ежегодно анатомировать один труп казненного преступника. Для развития анатомии и медицины в целом это разрешение было крайне важным актом. Впоследствии оно подтверждалось и Карлом Худым, королем Наваррским, Карлом VI, королем Французским и, наконец, Карлом VIII. Последний подтвердил в 1496 году это разрешение грамотой, в которой сказано, что доктора Монпельеского факультета имеют право «брать ежегодно один труп из тех, которые будут казнены».

    Пробыв более трех лет в Париже, в 1536 году Везалий возвращается в Лувен, где продолжает заниматься любимым делом вместе во своим другом Геммой Фризием (1508–1555), который в дальнейшем стал известным врачом. Свой первый связанный скелет Везалий сделал с большими трудностями. Вдвоем с Фризием они похищали трупы казненных, иногда извлекая их по частям, взбираясь с опасностью для жизни на виселицы. Ночью они прятали части тела в придорожных кустах, а затем, пользуясь различными оказиями, доставляли домой, где обрезали мягкие ткани и вываривали кости. Все это надо было делать в глубочайшей тайне. Другое отношение было к производству официальных вскрытий. Им бургомистр Лувена Адриан оф Блеген не препятствовал, наоборот, он покровительствовал студентам-медикам и иногда сам присутствовал на вскрытиях.

    Везалий вступил в спор с преподавателем Лувенского университета Дривером (1504–1554) о том, как лучше производить кровопускание. По этому вопросу сложилось два противоположных мнения: Гиппократ и Гален учили, что кровопускание надо производить со стороны больного органа, арабы и Авиценна предлагали его делать с противоположной стороны больного органа. Дривер высказался в поддержку Авиценны, Везалий — Гиппократа и Галена. Дривер возмутился дерзостью молодого врача и резко ответил ему и с тех пор стал неприязненно относиться к Везалию. Везалий почувствовал, что продолжать работать в Лувене ему будет трудно.

    Надо было на время куда-нибудь уехать. Но куда! В Испании церковь была всемогуща; прикосновение ножа к трупу человека считалось осквернением умершего и было совершенно невозможно; в Бельгии и во Франции вскрытие трупов было делом весьма затруднительным. Везалий направляется в Венецианскую республику, привлеченный возможностью получить больше свободы для анатомических исследований. Университет в Падуе, основанный в 1222 году, стал подвластен Венеции в 1440 году. Медицинский факультет стал самой знаменитой медицинской школой Европы. Падуя встретила Везалия благосклонно, там были уже известны его работы «Анатомических установлений» Гюнтера и «Парафраз» Рази.

    5 декабря 1537 года медицинский факультет Падуанского университета на торжественном собрании присудил ему ученую степень доктора медицины, с высшим отличием. После того как Везалий публично продемонстрировал вскрытие, Сенат Венецианской республики назначил его профессором хирургии с обязательством преподавать анатомию. Он сделался профессором в 23-летнем возрасте. Его яркие лекции привлекали слушателей со всех факультетов. Вскоре под звуки труб, под развевающимися флагами он был провозглашен врачом при дворце епископа Падуанского.

    Деятельная натура Везалия не могла мириться с рутиной, царившей на кафедрах анатомии многих университетов, где профессора монотонно читали длинные выдержки из трудов Галена. Вскрытие трупов производились малограмотными служителями, а профессора с объемистым томом Галена в руках стояли рядом и время от времени показывали палочкой на различные органы по мере их упоминания в тексте

    В 1538 году Везалий опубликовал анатомические таблицы — 6 листов рисунков, гравированных учеником Тициана художником С. Калькаром. В том же году предпринял переиздание трудов Галена и через год выпустил свои «Письма о кровопускании». Работая над выпуском трудов своих предшественников, Везалий убедился, что они описывали строение человеческого тела на основании секции органов тела животных, передавая ошибочные сведения, узаконенные временем и традицией. Изучая человеческий организм путем вскрытий, Везалий накопил неоспоримые факты, которые решился смело противопоставить канонам прошлого. В течение четырех лет своего нахождения в Падуе Везалий пишет свой бессмертный труд «О строении человеческого тела» (кн. 1–7), который вышел в Базеле в 1543 году и был богато иллюстрирован. В нем приведено описание строения органов и систем, указано на многочисленные ошибки предшественников, в т. ч. Галена. Особо надо подчеркнуть, что после появления трактата Везалия авторитет Галена был поколеблен, а затем низвергнут.

    По стечению обстоятельств трактат появился в год смерти Коперника, и тогда же увидела свет книга Коперника «Об обращении небесных тел», произведшая переворот не только в астрономии, но и в мировоззрении людей. К слову, сын купца, каноник Коперник знал толк в анатомии, в свое время он обучался на медицинском факультете Падуанского университета, а по возвращении в Польшу с 1504 по 1512 году занимался врачеванием у своего дяди епископа Ваченроде.

    Труд Везалия явился началом современной анатомии; в нем впервые в истории анатомии было дано не умозрительное, а вполне научное описание строения человеческого тела, основанное на экспериментальных исследованиях.

    Отец анатомии, Везалий внес огромный вклад в анатомическую терминологию на латинском языке. Взяв за основу наименования, введенные Авлом Корнелием Цельсом (I в. до н. э.), Везалий придал анатомической терминологии единообразие, выбросил, за крайне редкими исключениями, все средневековые варваризмы. Одновременно он свел до минимума грецизмы, что в какой-то мере можно объяснить его неприятием многих положений галеновской медицины. Примечательно, что будучи новатором в анатомии, Везалий полагал, что носителем психического являются «животные духи», которые вырабатываются в желудочках мозга. Этот взгляд напоминал теорию Галена, ибо указанные «духи» были всего лишь переименованной «психической пневмой» древних.

    Труд Везалия «О строении человеческого тела» — не только итог изучения предшествующих достижений в анатомии, но и научное открытие, основанное на новых методах исследования, имевших огромное революционизирующее значение в науке того времени. Расточая дипломатично похвалы «божественному мужу» Галену и выражая удивление пред обширностью его ума и разносторонностью знаний, Везалий решается указать лишь на некоторые «неточности» в его учении. Но таких неточностей он насчитывает более 200, и они являются, в сущности, опровержением основных положений учения Галена. Везалий, в частности, первым опроверг ошибочное мнение Галена и других своих предшественников о том, что в сердечной перегородке человека якобы имеются отверстия, через которые кровь переходит из правого желудочка сердца в левый. Он показал, что правый и левый желудочки сердца в постэмбриональный период не сообщаются между собой. Однако из этого открытия, в корне опровергавшего галеновские представления о физиологическом механизме кровообращения, Везалий не сделал правильных выводов, их впоследствии сделал Гарвей.

    После выхода в свет великого труда Везалия разразились давно назревавшая буря. Сильвий, учитель Везалия, преклоняясь перед авторитетом Галена, считал ненормальным в человеческом теле все то, что не согласовалось с описанием или взглядом великого римлянина. По этой причине он отвергал открытия своего ученика Везалия. Не скрывая возмущения, он называет Везалия «гордецом, клеветником, чудовищем, нечестивое дыхание которого заражает Европу». Сильвий и его ученики выступили единым фронтом против Везалия, называя его неучем и святотатцем. Однако Сильвий не ограничился оскорблениями, он пишет резкий памфлет «Опровержение клеветы некоего безумца на анатомические работы Гиппократа и Галена, составленные Яковом Сильвием, королевским толкователем по медицинским вопросам в Париже» (1555 г.) Сильвий в 28 главах этого памфлета остроумно высмеивает своего бывшего ученика и друга, называя его не Vesalius, а «Vesanus», что на латинском языке означает «безумный», и, в конце концов, отрекается от него.

    Памфлет Сильвия сыграл роковую роль в жизни Везалия. Этот проникнутый злобной и ревнивой завистью документ объединил врагов отца анатомии и создал вокруг его непорочного имени атмосферу общественного презрения среди консервативного лагеря тогдашних ученых медиков. Везалия обвиняли в непочтительном отношении к учениям Гиппократа и Галена, которые были формально канонизированы всемогущей тогда католической церковью, но суждения их и особенно авторитет были приняты как непререкаемые истины Священного писания, и возражать против них было равносильно неприятию последнего. Кроме того, Везалий был учеником Сильвия, пользовался его научными советами, и если Сильвий упрекал Везалия в клевете, то инкриминированное им обвинение казалось правдоподобным. Сильвий не бескорыстно отстаивал авторитет Галена. Его возмущение было связано с тем, что, подрывая авторитет Галена, Везалий уничтожал и его самого, ибо знания Сильвия покоились на тщательно изученных и передаваемых ученикам текстов классиков медицины.

    Памфлет Сильвия нанес смертельную рану Везалию, от которой тот уже не оправился. В Падуе возникла оппозиция научным взглядам Везалия. Одним из наиболее активных его противников оказался его ученик и заместитель по кафедре Реальд Коломбо (ок. 1516–1559). После появления инсинуации Сильвия Коломбо резко изменил отношение к своему учителю: стал критиковать, старался дискредитировать перед студентами. В 1544 году, когда Везалий покинул Падую, Коломбо был назначен на кафедру анатомии, но проработал профессором кафедры только год. В 1545 году он переехал в университет Пизы, а затем, в 1551 году, занял кафедру в Риме, где работал до самой смерти. Габриель Фаллопий (1523–1562) сменил на падуанской кафедре Коломбо и объявил себя наследником и учеником Везалия, продолжив с честью его традиции.

    Злобные измышления Сильвия привели к тому, что доведенный до отчаяния Везалий прекратил свою исследовательскую работу и сжег часть своих рукописей и материалов, собранных для дальнейших трудов. Везалий вынужденно в 1544 году перешел на поприще врачебной деятельности, на службу к Карлу V. В то время Карл V воевал с Францией, и Везалий в качестве главного военного хирурга должен был отправиться на театр военных действий. Война закончилась в сентябре 1544 года, и Везалий уехал в Брюссель, где вскоре умер его отец. После смерти отца Везалию досталось наследство, и он решил обзавестись семьей. В январе 1545 года в Брюссель прибыл Карл V, и Везалий должен был принять на себя обязанности лечащего врача императора. Карл страдал подагрой и отличался неумеренностью в еде. Везалию приходилось прилагать титанические усилия, чтобы облегчить страдания императора. После отречения Карла V, в 1555 году, Везалий перешел на службу к его сыну, Филиппу II. В 1559 году Филипп II со своим двором переехал из Брюсселя в Мадрид, и Везалий с семьей последовал за ним.

    Испанская инквизиция стала нещадно преследовать Везалия, обвиняя его в том, что, препарируя труп, он якобы зарезал живого человека, и в конце концов приговорила его к смертной казни. И только благодаря заступничеству Филиппа II казнь была заменена паломничеством в Палестину к Гробу Господню. Возвращаясь обратно из этого опасного и трудного по тому времени путешествия, при входе в Коринфский пролив, корабль Везалия потерпел крушение, и отец современной анатомии был выброшен на небольшой остров Занте, где тяжело заболел и умер 2 октября 1564 года, 50 лет от роду. На этом уединенном острове, покрытом соснами, упокоилась навечно душа великого анатома.

    Паре (1516–1590)

    В течение многих веков дипломированные врачи неохотно брались за тяжелую хирургическую работу, брезгливо уклоняясь от всего того, что могло бы их унизить в глазах публики, и особенно от процедур, требовавших приложения собственных рук. В случае «вульгарных» хирургических вмешательств, врач всецело предоставлял хирургам право делать разрезы, прижигания, ставить пластыри, пускать кровь и т. д. Врач считал ниже своего достоинства заниматься подобными «грязными» делами. Тем не менее он обязан был изучать хирургию, знание которой было ему крайне необходимо при руководстве сложной операцией, как, например, трепанация черепа, ампутация, которые могли повлечь опасное кровотечение, и, наконец, врач осуществлял контроль, чтобы хирург, например, при удалении грыжи случайно не произвел кастрацию.

    Действия хирургов были ограничены и другими запретами, что сказывалось и на их авторитете, и признании заслуг. Так, они не имели права назначать принимаемые внутрь лекарства, а если больному требовалась операция — решающее слово принадлежало врачу. В случаях судебно-медицинских вскрытий, исследования ранений врач всегда имел преимущество перед хирургом, являвшимся в этих делах лишь помощником врача. Врач обязан был вести наблюдения за состоянием инструментов, пластырей и мазей, применяемых хирургом.

    Итак, главное зло, от которого по-настоящему страдала хирургия заключалась в том, что положение хирурга было намного ниже, чем статус врача. Хирурги были возмущены, что присутствующий и ничего не делающий при операции врач получал гораздо большие гонорары, чем они, трудившиеся в поте лица.

    В отличие от врачей хирурги, которыми были цирюльники и банщики, специального образования не получали. Переезжая из города в город, они осуществляли свою работу на площадях в обществе скоморохов и плясунов на канате. Цирюльниками в первые века Средневековья предоставлялось исключительное право производить кровопускание. Выпущенную кровь они обязывались зарывать в землю, для этого в некоторых городах были отведены особые места. Например, в Париже для кровопускания была предназначена площадь «крови». Постановления многих магистратов о запрещении свиньям в утренние часы бродить по городским улицам мотивировалось опасением, что свиньи будут пить небрежно разлитую цирюльниками человеческую кровь.

    Одним из первых французских хирургов, получивших широкую известность и обративших внимание на положение хирургов, был Амбруаз Паре, который занимает такое же место в истории хирургии, как Везалий в истории анатомии. Амбруаз Паре родился в 1516 году в городке Ловаль Майенского департамента в семье бедных крестьян. Рос тихим, угрюмым мальчиком и, казалось, интереса ни к чему не проявлял. Волею обстоятельств по соседству жил цирюльник Виоло, который также хорошо резал тела больных людей, как и стриг их волосы.

    Сначала Паре изучал хирургию у Виоло, а по достижении 17 лет продолжил в самой старой парижской больнице Отель-Дьё, основанной в 651 году н. э. при монастыре. Официальным годом основания считается 660 год. С XII по XVIII век она реконструировалась и достраивалась, а в 1878 году, когда в Париже проходил конгресс психиатров и первый Международный антиалкогольный конгресс, она приобрела современный вид. Пройдя в Отель-Дьё двухгодичную школу хирургов, Паре, в возрасте девятнадцати лет, получает звание хирурга и отправляется добровольцем на театр военных действий.

    Во время войн 1536–1569 годов. Паре находился при войсках Монтэжо (Montejeau), затем Роана (Rohan) в качестве полевого хирурга. С 1552 года состоял лейб-хирургом («Chirurgien-Valet») при дворе Генриха II, Франциска II, Карла IX, Генриха III и пользовался огромным влиянием. Последнее находит свое подтверждение в драматическом эпизоде, когда 24 августа 1572 во время Варфоломеевской ночи он спасся только благодаря тому, что Карл IX спрятал его в своей комнате. В противном случае как гугенота его ждала неминуемая гибель

    Перечень достижений Паре, имевших решительное влияние на дальнейшее развитие хирургии, достаточно большой, чтобы мы могли здесь его привести. Он разработал методы лечения огнестрельных ранений; ввёл мазевую повязку вместо прижигания ран раскаленным железом или маслом, перевязку (лигатура) крупных сосудов при кровотечениях, операциях и ампутации. Рассказывают случай, когда ему удалось определить безболезненный и более эффективный метод лечения огнестрельных ран.

    Пулевые ранения плохо поддавались лечению, во многих случаях раны становились источником гангренозного заражения крови, причину которого видели в отравлении пороховой сажей. Лучшим средством против этого яда считалось кипящее масло, которое цирюльники старались как можно глубже влить в рану. Поэтому у палатки военного хирурга всегда горел костер, на котором висел котелок с кипящим маслом. Вполне понятно, что эту же систему лечения огнестрельных ран применял и Паре

    После одной битвы Итальянской кампании, в 1537 году, где было много раненых, у Паре кончилось кипящее масло, обычно применяемое им для прижигания огнестрельных ран. Приписывая этот недостаток своей непредусмотрительности, Паре сильно переживал. Каково же было его удивление, когда оказалось, что у раненых, пользованных «по всем правилам хирургического искусства», заживление протекало гораздо медленнее, чем у тех, кто не подвергался прижиганиям маслом, кому он сделал простую перевязку, как при обыкновенных, не пулевых ранениях. Кроме того, раны, не залитые кипящим маслом, выглядели лучше, они не так сильно покраснели и опухли, боли у раненых были меньше, и они более или менее спокойно провели ночь. Обратив на это внимание, он решил применить вместо кипящего масла пищеварительное средство из желтка, розового масла и скипидара.

    Вскоре его ждало приятное удивление: раны раненых, леченных этим средством, не только не воспалялись, как это имело место при ожогах кипящим маслом, а наоборот, успешно заживлялись. С тех пор он решил никогда более не прижигать огнестрельные раны, а применять мазевые повязки. Впервые он опубликовал свой способ лечения ран в 1545 году, когда ему было 35 лет.

    Примечательно, что Паре был в медицине самоучкой, не получил не только общего системного образования, но и специального медицинского. Однако это не помешало ему сыграть значительную роль в превращении хирургии из ремесла в научную медицинскую дисциплину.

    Другое крупнейшее достижение Паре — это применение перевязки кровеносных сосудов во время операции. Хирурги его времени умели кое-как приостанавливать небольшие кровотечения; они прижимали рану губкой или сухим куском полотна, иногда пропитанного каким-нибудь целебным средством. Но при сильном кровотечении, особенно во время ампутации конечностей, способ этот не давал нужных результатов. Заметив, что кровь свертывается при высокой температуре, хирурги стали применять для операций раскаленные докрасна ножи, а позже ввели даже специальный инструмент для прижигания ран. У богатых людей такие инструменты делали из серебра или золота, но это помогало не всегда, и многие операции кончались смертью пациента, вызванной потерей крови.

    Какой-то неизвестный хирург внедрил в практику систему погружения культи непосредственно после ампутации в кипящую смолу. Эта варварская процедура сразу же прекращала кровотечение, но далеко не всякий человек мог вынести болевой шок. Поэтому вместо нее стали перевязывать оперируемую конечность несколько выше будущего места операции. Во время операции это прекращало кровотечение, но стоило только снять жгут, как кровотечение возобновлялось, и пациенты погибали; в случае удачи и приостановки кровотечения послеоперационная рана заживала с трудом, потому что происходило омертвение зажатого участка конечности.

    Амбруаз Паре применил новый способ. Он надрезал кожу несколько выше места операции, обнажал крупные кровеносные сосуды и перевязывал ниткой. Во время операции кровоточили только мелкие сосуды, которые Паре подвязывал во время самой операции. Знаменитая нить Паре произвела переворот в операционной технике, избавила пациентов от большой кровопотери и применяется в наши дни.

    Последующий 45-летний период, отпущенный ему Всевышним, Амбруаз Паре верой и правдой служил медицине. В 1552 году он возобновил применение перевязки сосудов при ампутации, улучшил методику ампутаций конечностей, описал перелом шейки бедра; предложил ряд сложных ортопедических аппаратов (искусственные конечности, суставы и др.). Он разработал способ лечения переломов. Самому Паре пришлось быть жертвой перелома «обоих костей левой ноги на четыре пальца выше сустава стопы"(1561 г.). Это не помешало ему позже совершить поход почти по всей Франции во время религиозных войн.

    Амбруаз Паре занимался также женскими болезнями. Ему принадлежат работы в области акушерства, в частности им восстановлен забытый в течение многих веков «поворот на ножку». Он описал много случаев истерических расстройств и вылечил многих больных. Однако предлагаемое им лечение истерии было абсурдным. Достаточно сказать, что лечебная тактика Паре была бесцеремонной и грубой, например, пиявки на шейку матки или волочение по земле за волосы или лобковое оволосение.

    Несмотря на свою известность, он оставался скромным, что видно из его любимой поговорки: «Je le pansay et Dieu le guarist — Я его перевязал, а Бог вылечил». Ушел из жизни великий хирург Амбруаз Паре 20 декабря 1550 года.

    Кроме Паре, активно защищал своих собратьев по цеху один из лучших хирургов своего времени, немецкий врач Лоренц Гейстер (1683–1748), профессор в Альтдорфе и Гельмштедте, автор «Анатомического компендиума». Он многое сделал, чтобы униженное положение хирургов изменилось. Гейстер родился во Франкфурте-на-Майне, общую медицину изучал в Гисене, хирургию — в Лейдене и Амстердаме. Пробыв долгое время на службе в Голландии, он стал первым хирургом, приглашенным в германский университет в Альтдорфе. В этом университете он развил обширную практическую и научную деятельность, в ходе которой страстно доказывал, что хирургия не только искусство, она также требует медицинских знаний. Из этого следовало, что профессия хирурга необходимо обучать в медицинских учебных заведениях. К числу бессмертных заслуг Гейстера следует отнести учебник по хирургии. Это было первое, вышедшее в 1718 году, удовлетворительно написанное пособие, главным достоинством которого был страстный призыв приравнивать хирурга к врачу. Лоренц Гейстер, конечно, был не единственным немецким врачом, посвятившим себя хирургии. Много услуг хирургии, превративших ее в науку, оказал лейпцигский профессор Захар Платнер (1694–1747). Его сочинение «Institutiones chirurgiae rationalis», выпущенное в 1745 году, широко распространилось и пользовалось неизменной популярностью.

    Во Франции было положено, чтобы хирург сдавал врачу экзамен и давал клятву: «Поклянитесь, что вы будете повиноваться декану факультета во всех пристойных и честных делах, и будете оказывать почет и уважение всем докторам того же факультета, как обязан делать ученик». Из-за неприязни к врачам эта формула имела убийственное значение для всех сколько-нибудь выдающихся хирургов. Первым отказался давать клятву Жан Пти. Сопротивление Пти требованиям врачей разожгло настоящую войну между врачами и хирургами.

    Несмотря на то что Жан Луи Пти (Jean Louis de Petit, 1674–1750), точно так же как в свое время Паре, вышел из среды цирюльников, он достиг высокого положения в хирургии. Медицинская карьера Пти развивалась стремительно: в 1692 году он — демонстратор препаратов на лекциях хирурга и анатома Алексиса Литре (littre Alexis, 1658–1725), который изучал медицину в Монпелье, а затем в Париже, где 15 лет состоял приват-доцентом по анатомии, и в 1699 году был избран членом Парижской академии наук.

    В 1692–1700 годах Пти участвует в нескольких военных походах, где приобретает практический опыт в военно-полевой хирургии. Вернувшись в Париж, он быстро занимает ведущее место среди хирургов и в 1699 году получает место хирурга в Шаритэ, одной из самых старых парижских больниц. Получив в 26 лет степень преподавателя хирургии (maotre en chirurgie), он читает лекции о костных заболеваниях в Сен-Комском анатомическом театре. Его курс был напечатан в 1705 году и переведен на немецкий язык в 1711 году в Дрездене. После «Гиппократова сборника» еще не появлялось в истории медицины более ясного и точного трактата. Его работа о разрыве ахиллесова сухожилия и его лечения стала мишенью для ожесточенных нападок со стороны многих врачей, в особенности доктора Андри, отъявленного врага хирургов, считавших их слишком независимыми и дерзкими. Труд Пти о вывихах современен до настоящего времени; в нем он излагает причины, механизмы и способы лечения вывихов; приводит точные способы наложения повязок; впервые дает точное и ясное описание механизма вывихов нижней челюсти.

    В 1715 году Пти избирается членом Парижской академии наук, а с 1731 года он — первый директор Академии хирургии. Для достижения высокого уровня подготовки хирургов профессор Пти добивался, чтобы хирурги тщательно изучали анатомию. Он понимал, что только с расширением анатомических знаний хирургия может сделать шаг вперед. Но, увы, долгое время это не могло быть привнесено в жизнь из-за отсутствия анатомических театров.

    Развитие хирургии значительно отставало от прогресса других отраслей медицины, что прежде всего было обусловлено запретом анатомировать трупы. В результате враждебного отношения к вскрытию человеческого тела оно все еще принадлежало к числу больших редкостей. Врачи питали сильное предубеждение против занятий анатомией. Профессора ограничивались тем, что, присутствуя при вскрытиях, давали устные объяснения, пользуясь при этом палочкой. Первое публичное вскрытие трупа человека, умершего своей смертью, произвел Ян Йессений (Jesensky de Magna Jessen J., 1566–1621), уроженец Бреслау, ныне Вроцлав, хирург, крупный ученый-медик, ректор Карлова университета в Праге, и поплатился за это. В 1621 году на Староместской площади Праги ему отрубили голову. Его перу принадлежит более 40 трудов по анатомии и кожным болезням. Он был одним из первых сторонников введения в символику в качестве общемедицинской эмблемы изображения горящей свечи. По его мнению, именно она отражает постоянную готовность врача принести себя в жертву ради спасения больного человека.

    В Германии поднялся чудовищный шум вокруг произведенных в 1629 году знаменитым йенским профессором Рольфинком публичных вскрытий трупов двух казненных преступников. Впоследствии каждую анатомическую секцию трупа человека стали в насмешку называть «рольфинк». По прошествии 100 лет положение не изменилось: хирурги не имели возможности свободно изучать анатомию человека на трупах, на вскрытие умерших продолжали действовать всяческие запреты.

    Приведем маленький пример. Желая совершенствоваться в анатомии, Альбрехт фон Галлер приехал в сентябре 1727 года в Париж. Он работал у хирурга А. Ледрана, посещал лекции датского анатома Ж. Винслоу и физиолога П. Ширака, дежурил в больнице Шаритэ. В феврале 1728 года он купил за 10 франков специально для него вырытый из могилы труп, положил его дома на стол и занялся препарированием. Хозяин квартиры, обнаружив сие непотребство, вызвал полицию. Обошлось все штрафом. Но если бы не заступничество сильных мира сего, не миновать ему тюрьмы. Однако на всякий случай из Парижа он бежал.

    Наконец, в 1745 году в Париже был построен первый анатомический театр. Заслуга его основания принадлежит анатому, члену Королевской академии хирургии Винслоу (Jacob Benymes Winslow, 1669–1760), прекрасному педагогу, лектору, воспитавшему большую плеяду выдающихся анатомов, занимавшему с 1705 года кафедру анатомии в Сорбонне. Еще раньше анатомический театр был создан в Берне для Галлера.

    Первый в Германии Анатомический институт основал в Кёнигсберге немецкий анатом и физиолог Бурдах. Карл Фридрих Бурдах, родившийся 12 июня 1776 года, с 1811 года становится профессором Дерптского, а с 1814 Кёнигсбергского университетов. Он один из представителей анатомо-физиологического направления в исследовании головного и спинного мозга и изучения нервной системы с точки зрения ее развития. Бурдах стал широко известен тем, что первый разрезал при помощи тончайшего скальпеля головной и спинной мозг. Он предложил различать в головном мозге проекционные, комиссуральные и ассоциационные проводящие системы. Именем Бурдаха назван пучок (в задних столбах спинного мозга), проводящий тактильную и глубокую чувствительность для верхней конечности и верхних отделов туловища. В 1800 году впервые использовал термин «биология» для обозначения науки о жизни. Скончался замечательный хирург и ученый 16 июля 1847 года.

    Анатомические театры, где исследователи занимались не только своими наблюдениями, но делали публичные вскрытия, превратились в постоянные учреждения при многих высших медицинских школах, особенно в Италии, где этому способствовал величайший анатом и хирург Антонио Скарпа (Scarpa, 1747–1832), ученик великого Морганьи (1682–1771), одного из основоположников патологической анатомии. Скарпа, отличившийся исследованиями носа и уха, ганглий и нервов, за 8–9 лет пребывания в Модене воссоздал все медицинские учреждения, в частности анатомический театр и хирургическую клинику. Он изучал медицину в Падуе и Болонье, в 1772 году — профессор анатомии в Модене и Павии; когда же последняя в 1796 году была присоединена к Цизальпийской республике, Скарпа возглавил дирекцию медицинских учреждений, курировал хирургию. Буонапарте, став Наполеоном I, назначит Скарпу своим главным хирургом.

    Дискриминация хирургов обусловила их стремление к отделению от заносчивых врачей, и эта тенденция распространилась по всей Европе. Однако Парижский медицинский факультет упорно препятствовал созданию хирургической академии. Казалось, этой войне не будет конца. Переломный этап начинается с того времени, когда Жан Питар, лейб-медик французских королей (Людовика Святого, Филиппа Сильного и Филиппа Красивого), основал в Париже братство Св. Кузьмы, преследовавшее цель оградить хирургов от посягательств докторов на их самостоятельность.

    Жорж Марешаль (1685–1736) — первый королевский хирург Людовика XIV, ученик Мореля и Рожера, которому монарх пожаловал в 1707 году дворянский титул, — настойчиво добивался независимости для хирургов. Наконец, Людовик XV под влиянием своего лейб-медика учредил в 1731 году в Париже Медико-хирургическую академию и во все времена своего правления не переставал ей покровительствовать и поддерживать щедрыми пожертвованиями.

    В дальнейшем Королевская академия хирургии создавалась трудами и усердием своего первого директора Жана Луи Пти и его наследника в этой должности — Франсуа Жиго де ла Пейрони. Огромный вклад в становление хирургии внес ла Пейрони (Fransois Lapeyronie, 1678–1747). С 17 лет он изучал хирургию в Монпелье, затем, став магистром хирургии, в течение 15 лет работал хирургом в госпитале Монпелье; основал частные курсы по анатомии и хирургии, пользовавшиеся большой известностью. В 1714 году он переезжает в Париж и занимает пост демонстратора на медицинском факультете, затем последовательно трудится главным хирургом Отель-Дьё, Hospital Saint-Eloy, Шаритэ.

    Прежде всего он добился официального признания хирургии как науки, которая наравне с внутренней медициной должна была стать самостоятельной специальностью. Его стараниями, начиная с 1743 года, хирургической академии были предоставлены права, равные с медицинскими факультетами как в обучении и аттестации хирургов, так и в присуждении докторских степеней. Он употребил все свое влияние лейб-медика Людовика XV (с 1736 г.), чтобы создать целый ряд кафедр и резко разграничить сферы деятельности цирюльников и настоящих хирургов. Пейрони основал журнал «Memoires de l`Academie royale de chirurgie».

    Через 20 лет после учреждения «Academie de chirurgie» была образована дополнявшая ее «Ecole pratigue», что дало Франции большое преимущество в области хирургического образования. В этой медицинской школе, основанной при медицинском факультете Сорбонны, Пейрони преподавал анатомию. В борьбе парижских докторов и хирургов он был оплотом последних. Ему удалось значительно расширить права хирургов, склонив на их сторону симпатии короля. Все свое состояние он завещал учреждениям, преследующим цель развития хирургии. Благодарное потомство в 1864 году воздвигло ему памятник в его родном городе Монпелье.

    Полного расцвета Академия хирургии достигла при Рафаэле Бьенвеню Сабатье (1732–1811), возглавлявшим хирургическую академию вплоть до 1790 года. После известного развала высших школ он — главный врач дома инвалидов, профессор Ecolle de Sante.

    В Вене с оглядкой на Париж в 1780 году также основали хирургическую академию, в придачу к которой император Иосиф II в 1784 году организовал школу хирургии, называемую «школой гениев». Личный хирург императора, специально выписанный из Италии Джиованни Александро Брамбилла (1728–1800), лечивший своего пациента от подагры, возглавил эту школу. И, наконец, в 1785 году там же, в Вене, создается первая в мире Медико-хирургическая академия для совершенствования военных хирургов в медицине и хирургии.

    Христиан VI в Копенгагене в 1785 году последовал примеру Австрии. В Англии хирурги отделились от врачей еще раньше, в 1745 году, причем парламент дал им новую хартию. Лондонское Королевское медико-хирургическое общество создано в 1805 году. В Италии, чтобы стереть грань между хирургией и остальной медициной, практиковалось преподавание хирургии и анатомии одним и тем же учителем.

    «Вековой спор» — борьба отвлеченной медицины с хирургией — был решен в пользу последней, важнейшей отрасли медицинской науки и искусства. Несмотря на энергичные протесты членов Парижского факультета, в 1731 году Академия хирургии была создана.

    Гарвей (1578–1657)

    Трудно назвать открытие, которое по своему значению для биологии и медицины было бы равно открытию кровообращения. Оно в корне изменило представления врачей о происхождении многих болезней, побудило изменить методы их лечения. Если Везалий заложил основы современной анатомии человека, то Гарвей создал новую науку — физиологию, науку, изучающую функцию органов человека и животных. И.П. Павлов называл Гарвея отцом физиологии. Он говорил, что «врач Уильям Гарвей подсмотрел одну из важнейших функций организма — кровообращение и тем заложил фундамент новому отделу точного знания — физиологии животных».

    История показывает, что у большего числа открытий есть предшественники, которые подготавливают его. Известно, что открытие, как цыпленок, рождающийся из яйца, созревает в несколько этапов и даже гению редко удается пройти эти этапы в одиночку. Чаще один ученый обнаруживает какой-нибудь факт, не укладывающийся в существующие представления, другой предлагает объяснение, третий доказывает справедливость гипотезы. Эти этапы одинаково важны и необходимы, но на виду обычно последний этап. Так произошло и при открытии кровообращения. Пальма первенства досталась не тому, кто подготовил открытие, а тому, кто его сформулировал.

    Испанский мыслитель и естествоиспытатель Мигель Сервет, высказавший в 1553 году идею о существовании малого круга кровообращения, в том же году был обвинен в ереси и сожжен на костре инквизиции в Женеве. Это произошло главным образом из-за теологических разногласий с Ж. Кальвином, который по этим же мотивам в течение четырех лет казнил 50 человек и еще больше сослал. Спустя шесть лет Р.М. Коломбо, наследовавший кафедру Везалия в Падуе, выдвинул свою теорию малого круга кровообращения и избежал наказания. Но получил божье наказание — скончался в этом же году.

    Мигель Сервет родился в 1511 году в Испании (Виллануево в Арагонии). Изучал юриспруденцию и географию, сначала в Сарагосе, потом во Франции, в Тулузе. Некоторое время после окончания университета Сервет служил секретарем у исповедника императора Карла V. Находясь при императорском дворе, долгое время жил в Германии, где познакомился с Мартином Лютером. Это знакомство вызвало у Сервета интерес к теологии. Хотя в этой области Сервет был самоучкой, тем не менее он изучил теологию достаточно глубоко, что позволяло не во всем соглашаться с учением отцов церкви. Он не скрывал своих взглядов, поэтому встретился с враждебным отношением со стороны представителей духовенства. В возрасте всего лишь двадцати лет он отважился написать теологический труд, в котором отрицал догмат Святой троицы.

    Поддавшись уговорам своего друга, придворного врача Лотарингского принца, Сервет в Париже основательно изучил медицину. Учителями его были, как и у Везалия, Сильвий и Гюнтер. Современники говорили о нем, что едва ли можно найти равного ему по знанию учения Галена. Даже среди ученых анатомов Сервет слыл превосходным знатоком анатомии. Окончив медицинский факультет, он поселился в городке Шарлье в долине Луары, где занялся медицинской практикой. Но слава еретика, как тень, следующая за ним по пятам, помешала ему вести спокойную жизнь провинциального врача. Местный священник, пользовавшийся поддержкой высших церковных властей, стал преследовать его на каждом шагу. В результате Сервету пришлось бежать и некоторое время скрываться в Лионе.

    Загадочным образом Сервет стал домашним врачом Венского архиепископа, во дворце которого провел двенадцать спокойных лет, работая над решением некоторых вопросов медицины и веры. Рукописи своих трудов Сервет имел обыкновение посылать Кальвину. Однажды он в очередной раз послал Кальвину свои замечания о его книге, посвященной вопросам организации христианской религии, и получил в ответ письмо, наполненное гневом и возмущением.

    По прошествии нескольких лет, в 1553 году, Сервет тайно отпечатал тысячу экземпляров книги «Восстановление христианства», которую до того хранил в рукописи семь лет. Католическая церковь признала ее еретической. Спасаясь от преследования инквизиции, он бежит из Вены в Италию. По дороге он останавливается в Женеве, пытаясь найти защиту у Кальвина. Наивный и простодушный, Сервет воображал, что его спор с Кальвином на тему о вере носит сугубо теоретический характер и что Кальвин не перенесет гнев на него лично. Не успел Сервет расположиться в Женеве, как был по приказанию Кальвина схвачен и посажен в тюрьму. Его обвинили в отрицании божественности Христа, судили и по приговору церковного суда Женевы сожгли на костре 27 октября 1553 года.

    В книге Сервета имеются высказывания, посвященные кровообращению в легких. Каким путем Сервет дошел до своей идеи, установить трудно. Однако он дал описание малого круга кровообращения, опровергнув, таким образом, теорию Галена о переходе крови из левой половины сердца в правую, через небольшие отверстия в перегородке предсердий. Опубликованное в теологическом трактате, вдобавок запрещенном инквизицией, открытие Сервета осталось неизвестно врачам. Но всем ли? Через несколько лет после смерти Сервета малый круг кровообращения был вторично открыт Реальдом Коломбо.

    Коломбо родился в 1516 году в Кремоне(Ломбардия), учился в Венеции и Падуе. В 1540 году был назначен профессором хирургии в Падуе, но потом эта кафедра была передана Везалию, а Коломбо был определен к нему помощником. В 1546 году он был приглашен профессором анатомии в Пизу, а через два года папа Павел IV назначил его профессором анатомии в Рим, где он трудился до конца жизни (1559 г.). Труд Коломбо «Об анатомии», где были высказаны мысли о легочном кровообращении, был опубликован в год его смерти. С идеей малого круга кровообращения Коломбо, которая абсолютно идентична серветской, Уильям Гарвей был знаком, он сам об этом пишет в труде о движении сердца и крови. Знал ли Гарвей о труде Сервета, сказать никто не берется. Почти все экземпляры книги «Восстановление христианства» были сожжены.

    Еще одним предшественником Гарвея называют итальянца Андреа Цезальпина (1519–1603), профессора анатомии и ботаники в Пизе, лейб-медика папы Климента VIII. В своих книгах «Вопросы учения перипатетиков» и «Медицинские вопросы» Цезальпин, подобно Сервету и Коломбо, описал переход крови из правой половины сердца в левую через легкие, но не отказывался и от галеновского учения о просачивании крови через перегородку сердца. Цезальпин первым употребил выражение «циркуляция крови», но не вкладывал в него того понятия, которое впоследствии было дано Гарвеем.

    Уильям Гарвей (Harvey) — основатель современной физиологии и эмбриологии, родился 1 апреля 1578 года в городе Фолкстон, расположенном на юго-восточном побережье Англии в графстве Кент. Его дед — Джон Гарвей — разводил овец. Отец — Томас Гарвей — содержал почтовую станцию для связи с центром графства — городом Кентербери. Во втором браке у него и у его жены Джоаны Хок было девять детей — семь сыновей и две дочери. В 1605 году, после смерти второй жены, Томас Гарвей покинул Фолкстон и поселился в Лондоне.

    В неполные одиннадцать лет Уильям закончил частную начальную школу Джонсона. Видя хорошие успехи сына в учебе, отец отвозит мальчика в Кентерберийскую королевскую школу для продолжения образования. Подготовка в школе была основательной. В старших классах писали сочинения на латинском языке прозой и в стихах. Школьникам разговаривать разрешалось между собой только по-латыни и по-гречески.

    В 15-летнем возрасте Уильям поступил в Кембриджский университет, где начал свое медицинское образование. Кембриджский университет, основанный еще в XIII веке, состоял из ряда колледжей, также как и Оксфордский. 31 мая 1593 года Гарвей был принят на учебу в Говилл-Кайюс-колледж. Обучение медицине здесь было распланировано на шесть лет. Образование в колледже он не закончил, причиной стала его болезнь. Завершить образование Уильям решил за границей. Лучше всего для этой цели подходили Падуанский университет, возникший в начале XIII столетия. Преподавание медицины началось в нем в 1250 году, а в XIV столетии медицинский факультет был уже хорошо организован. На протяжении трех столетий этот университет считался одним из лучших, если не самым лучшим в Европе. Туда и отправился Гарвей в конце 1599-начале 1600 года.

    В Падуе Гарвей слушал лекции Иеронима Фабриция (1537–1619) из Авапенденте, ученика Габриеля Фаллопия, заведовавшего кафедрой анатомии после своего учителя, и Галилео Галилея. Сорок пять лет, как знаменитый анатом Фабриций читал лекции в новом анатомическом театре, построенном для него по приказанию Венецианского сената. Фабриций на протяжении двадцати пяти лет изучал клапаны вен в разных частях тела. Детально изучив строение органов человеческого тела, он не занялся их функцией, не успел этого сделать. Под угрозой преследования инквизиторов ему пришлось в расцвете сил и таланта отказаться навсегда от научных исследований. С первых дней занятий Гарвей сделался самым прилежным учеником Фабриция. Не пропускал ни одной его лекции, а на лекциях ловил каждое слово. Вся атмосфера Падуи возбуждала интерес к анатомии. Всего полвека назад здесь жил и создал свой всемирно известный труд великий Везалий.

    Весной 1602 года Гарвей блестяще провел докторский диспут. По всем вопросам, заданным на диспуте, он проявил отличные познания. После диспута состоялось голосование. Все профессора единодушно проголосовали за присуждение Гарвею степени доктора медицины. В самом начале 1603 года Гарвей вернулся в Англию. Первой его заботой было получить степень доктора медицины на родине, от английского университета. Получив второй докторский диплом в Кембриджском университете, он решил заняться врачебной практикой в Лондоне. Но для этого нужна была лицензия, которую выдавали только после сдачи экзаменов. Экзамен был назначен на 4 мая 1603 года. На все вопросы Гарвей блестяще ответил и получил лицензию, дававшую право практиковать в Лондоне и других городах Англии. Но этого его неуемной натуре было мало, он стремится войти в Коллегию постоянным ее членом. 7 августа 1604 года, после сдачи трёх устных экзаменов и четвертого перед всем составом Коллегии, он был избран кандидатом в члены Королевской коллегии врачей. Избрание же его членом Коллегии врачей произошло 5 июня 1607 года. Впоследствии он в Коллегии занял кафедру анатомии и хирургии и проработал на ней вплоть до своей смерти.

    В свои 26 лет Уильям достиг поставленной на первое время цели. Теперь Уильяму можно было подумать и о женитьбе. Его невеста — скромная, серьезная девушка Елизабет Браун. Ее отец доктор Ланселот Браун был врачом королевы Елизаветы, а после ее смерти — Иакова I. Браун ходатайствует за зятя в получении им места врача в Тауэре. Несмотря на авторитетную поддержку, в назначении в Тауэр Гарвею было отказано. С февраля 1609 года Гарвей занимал пост младшего, а затем и главного врача в Лондонской больнице Св. Варфоломея. Свыше тридцати лет проработал Гарвей в этой больнице. Ее основали в 1123 году при Генрихе I. Ранее она находилась в ведении католического ордена августинцев. При Генрихе VIII, когда он порвал с Ватиканом и ликвидировал в Англии все католические ордена и монастыри, она была изъята из подчинения церкви.

    У Гарвея было много частных пациентов, в лечении которых он применял свои особые приемы. В отличие от большинства врачей того времени он не любил сложных многоэтажных рецептов, лекарств, состоящих из десятка и более компонентов. Хотя именно такие рецепты в глазах публики имели особую цену. Практические врачи покупали у аптекарей рецепты своих знаменитых коллег. Гарвей, подобно Гиппократу, основные надежды возлагал на силы природы, стремился создать гигиенические условия для больного, обеспечить правильное питание, назначал ванны. Рецепты его были просты и содержали только основные действующие средства. В наше время такой подход признан правильным. Но тогда коллеги критиковали Гарвея за нарушение принципов лечения. Не одобряли, что, надеясь на силы природы, он часто держался выжидательной тактики, экспектации. Таких врачей называли «выжидательными докторами». Среди пациентов Гарвея был знаменитый философ Фрэнсис Бэкон, человек по характеру раздражительный, меланхоличный и истеричный. Он не без оснований упрекал врачей своего времени в склонности к схоластическим рассуждениям и в пренебрежении к изучению и обобщению наблюдений из своей практики. Бэкон рекомендовал врачам заняться составлением собрания медицинских наблюдений, описаний историй болезней, их обсуждением и классификацией. Ему принадлежит афоризм «Всё медицинское искусство состоит в наблюдениях». Бэкон умер от воспаления легких. Он простудился, когда, набивая снегом резервуары, изучал действие холода как средства для консервирования мяса.

    Уильяма Гарвея в феврале 1618 года приглашает своим лейб-медиком Иаков I, затем Карл I, с которым он переезжает на непродолжительное время в Оксфорд. По возвращении в Лондон Гарвей удаляется от общественной жизни, чтобы целиком отдаться своим изысканиям. Результатом явилось описание большого и малого кругов кровообращения.

    Уильям Гарвей пришел к выводу, что укус змеи только потому опасен, что яд по вене распространяется из места укуса по всему телу. Для английских врачей эта догадка стала исходной точкой для размышлений, которые привели к разработке внутривенных инъекций. Можно, рассуждали врачи, впрыснуть в вену то или иное лекарство и тем самым ввести его в весь организм. Но следующий шаг в этом направлении сделали немецкие врачи, применив на человеке новую хирургическую клизму (так тогда называли внутривенное впрыскивание). Первый опыт впрыскивания произвел на себе один из виднейших хирургов второй половины XVII века Матеус Готфрид Пурман из Силезии. Чешский ученый Правац предложил шприц для инъекций. До этого шприцы были примитивные, сделанные из свиных пузырей, в них были вделаны деревянные или медные носики. Первая инъекция была произведена в 1853 году английскими врачами.

    После приезда из Падуи одновременно с практической врачебной деятельностью Гарвей проводил систематические экспериментальные исследования строения и работы сердца и движения крови у животных. Свои мысли он впервые изложил в очередной люмлеевской лекции, прочитанной им в Лондоне 16 апреля 1618 года, когда он уже располагал большим материалом наблюдений и опытов. Свои взгляды Гарвей коротко сформулировал словами, что кровь движется по кругу. Точнее — по двум кругам: малому — через легкие и большому — через все тело. Его теория была непонятна слушателям, настолько она была революционна, непривычна и чужда традиционным представлениям. Его «Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных» появилась на свет в 1628 году, издание было опубликовано во Франкфурте-на-Майне. В этом исследовании Гарвей опроверг господствовавшее 1500 лет учение Галена о движении крови в организме и сформулировал новые представления о кровообращении.

    Клавдий Гален и все его последователи считали, что основная масса крови содержится в венах и сообщается через желудочки сердца, а также через отверстия («анастомозы») в сосудах, проходящих рядом. Несмотря на то что все попытки анатомов найти отверстия в перегородке сердца, указанные Галеном, были тщетны, авторитет Галена был настолько велик, что его утверждение обычно не подвергалось сомнению. Арабский врач Ибн аль-Нафиз (1210–1288) из Дамаска, испанский врач М.Сервет, А. Везалий, Р. Коломбо и другие только частично исправляли недостатки схемы Галена. Истинное значение легочного кровообращения до Гарвея оставалось неясным.

    Большое значение для исследования Гарвея имело подробное описание венозных клапанов, направляющих движение крови к сердцу, данное впервые его учителем Фабрицием в 1574 году. Самое простое и вместе с тем самое убедительное доказательство существования кровообращения, предложенное Гарвеем, заключалось в вычислении количества крови, проходящей через сердце. Гарвей показал, что за полчаса сердце выбрасывает количество крови, равное весу животного. Такое большое количество движущейся крови можно объяснить только исходя из представления о замкнутой системе кровообращения. Очевидно, что предложение Галена о непрерывном уничтожении крови, оттекающей к периферии тела, нельзя согласовать с этим фактом. Другое доказательство ошибочности взглядов об уничтожении крови на периферии тела Гарвей получил в опытах наложения повязки на верхние конечности человека. Эти опыты показали, что кровь течет из артерий в вены. Исследования Гарвея выявили значение малого круга кровообращения и установили, что сердце является мышечным мешком, снабженным клапанами, сокращения которого действуют как насос, нагнетающий кровь в кровеносную систему.

    Опровергнув представления Галена, Гарвей подвергся критике со стороны современных ему ученых и церкви. Противники теории циркуляции крови в Англии называли ее автора оскорбительным для врача именем «циркулятор». Это латинское слово переводится как «странствующий знахарь», «шарлатан». Циркуляторами они называли также всех сторонников учения о кровообращении. Примечательно, что Парижский медицинский факультет отказался признать факт циркуляции крови в организме человека. И это спустя 20 лет после открытия кровообращения. Возглавил борьбу против Гарвея Жан Риолан-сын (Jean Riolan, 1577–1657). В 1648 году Риолан опубликовал труд «Руководство по анатомии и патологии», в котором подверг критике учение о циркуляции крови. Он не отвергал его в целом, но высказал так много возражений, что по сути зачеркивал открытие Гарвея. Свою книгу Риолан лично направил Гарвею. Главной особенностью Риолана как ученого был консерватизм. Он был лично знаком с Гарвеем. В качестве врача Марии Медичи, вдовствующей французской королевы, матери Генриэтты-Марии, жены Карла I, Риолан приезжал в Лондон и жил там некоторое время. Гарвей как лейб-медик короля, бывая во дворце, встречался с Риоланом, демонстрировал ему свои эксперименты, но так и не мог ни в чем убедить парижского коллегу.

    Отец Риолана был главой всех анатомов своего времени. Он так же, как и сын, носил имя Жан. Риолан-отец родился в 1539 году, в деревне Мондидье близ Амьена, учился в Париже. В 1574 году получил степень доктора медицины и в том же году звание профессора анатомии, он декан Парижского медицинского факультета (в 1586–1587 гг.). Риолан-отец был знаменитым ученым: кроме медицины, он преподавал философию и иностранные языки, оставил много сочинений о метафизике и о трудах Гиппократа и Фернеля; изложил учение о лихорадках в «Tractatus de febribus» (1640). Он умер в 1605 году.

    Жан Риолан-сын родился, учился и получил степень доктора медицины в Париже. С 1613 года заведовал кафедрой анатомии и ботаники Парижского университета, был лейб-медиком Генриха IV и Людовика XIII. Тот факт, что, будучи первым врачом супруги Генриха IV Марии Медичи, он последовал за опальной королевой в ссылку, лечил ее от варикозного расширения вен и оставался при ней вплоть до ее смерти, перенося бесчисленные лишения, говорит о его душевных качествах. Риолан-сын был великолепным анатомом. Его главное сочинение «Antropographie» (1618) замечательно описывает анатомию человека. Он основал «Королевский сад медицинских трав», относящийся к научным учреждениям, задуманный в 1594 году Генриху IV. Под псевдонимом Antarretus он написал целый ряд полемических статей против Гарвея. Стараниями этого великолепного ученого о выдающемся враче Гарвее злословили на факультете: «Тот, кто допускает циркуляцию крови в организме, имеет слабый ум».

    Преданный ученик Риолана-сына Гюи Патэн (Gui Patin, 1602–1672), один из корифеев тогдашней медицины, лейб-медик Людовика XIV, писал по поводу открытия Гарвея: «Мы переживаем эпоху невероятных выдумок, и я даже не знаю, поверят ли наши потомки в возможность такого безумия». Он называл открытие Гарвея «парадоксальным, бесполезным, ложным, невозможным, непонятным, нелепым, вредным для человеческой жизни» и т. п. Родители готовили Патэна в адвокаты, на худой конец были согласны и на священника, но он выбрал литературу, философию и медицину. В своем безмерном усердии ортодоксального последователя Галена и Авиценны он очень недоверчиво относился к новым средствам, употреблявшимся в его время в медицине. Реакционность Патэна, может быть не покажется столь дикой, если вспомнить, сколько жертв принесло увлечение врачами препаратами сурьмы. С другой стороны, он приветствовал кровопускание. Даже младенческий возраст не спасал от этой опасной процедуры. «Не проходит дня в Париже, — пишет Патэн, — когда мы не прописывали бы пускать кровь у грудных детей».

    «Если не излечивают лекарства, то на помощь приходит смерть». Это типичное отражение той эпохи, когда сатира Мольера и Буало высмеивала докторов-схоластов, стоящих, по меткому выражению, спиной к больному и лицом к «священному писанию». За не знающий границ консерватизм Мольер осмеял Гюи Патэна в «Malade imaginoire» («Мнимом больном»), показав его в лице доктора Диафуаруса. Знаменитый французский поэт и критик Никола Буало, называемый Депрео (Boileau-Despreaux, 1636–1711), подверг уничтожающей критике Парижский факультет в «L`Arrkt burlesque» («Смехотворный запрет»), отвергший вслед за Риоланом кровообращение. Конечно, не за это Людовик XIV назначил в 1677 году Буало своим придворным историографом одновременно с Расином.

    Долгое время Парижский медицинский факультет являлся рассадником консерватизма, он закрепил авторитет Галена и Авиценны парламентским указом, а врачей, придерживающихся новой терапии, лишал практики. Факультет в 1667 году запретил переливание крови от одного человека другому. Когда же король поддержал эту спасительную новацию, факультет обратился в суд и выиграл дело. У Гарвея нашлись защитники. Первым среди них был Декарт, высказавшийся в пользу кровообращения, и тем немало содействовал торжеству идей Гарвея.

    В последние годы жизни Гарвей изучал индивидуальное развитие животных. В 1615 году был издан второй его трактат «Исследования о живое происходит из яйца». В отсутствие микроскопа, Гарвей, естественно, только мог догадываться о многих существенных закономерностях эмбрионального развития, неудивительно, что не все его предположения подтвердились в дальнейшем. Тем не менее он впервые сформулировал теорию эпигенеза, установил, что зародыш цыпленка развивается не из желтка куриного яйца, как говорил Аристотель, и не из белка, как полагал Фабриций, а из зародышевого кружка, или пятна, как называл его Гарвей. Высказал и обосновал мысль о том, что животные в период эмбрионального развития проходят ступени развития животного мира, то есть, что онтогенез повторяет филогенез. Однако в объяснении причин зародышевого развития Гарвей придерживался виталистических взглядов. В результате своих сравнительно-анатомических и эмбриологических исследований Гарвей впервые вывел общеизвестную формулу: «Ex ovo omnia» («все (живое)» — из яйца).

    Только в XX столетии стало известно, что у Гарвея был предшественник. В 1572 году голландский анатом и врач Волхер Койтер (Coiter V., 1534–1576) дал научное описание развития куриного зародыша, положив начало науке — эмбриологии.

    В 1654 году Гарвей был единогласно избран президентом Лондонской медицинской коллегии, но по состоянию здоровья отказался от этой должности. Гарвея продолжали мучить подагрические боли. Когда они становились невыносимыми и проходили от холодной ножной ванны, он принимал настойку опия. В мае 1657 года он настолько ослаб, что сама мысль выйти из комнаты казалась ужасной. Гарвей скончался скоропостижно. Утром, часов в десять, 3 июня 1657 года он хотел что-то сказать и обнаружил, что язык у него парализован. Он сразу понял, что это конец. Сделал знак Сэмброку, аптекарю из Блэкфрайерса, чтобы тот пустил ему кровь из языка. Но это не помогло. Тело Гарвея перевезли из Роухэмптона в Лондон, в Кокейн-Хаус, где его забальзамировали и вместо гроба уложили в свинцовый саван, повторяющий очертания тела. Гарвея похоронили в семейном склепе в местечке Хемпстед (графство Эссекс), в пятидесяти милях к северо-востоку от Лондона.

    Сиденгам (1624–1689)

    Нет до сих пор ни одного учебника и руководства по частной патологии и терапии, где бы не упоминалось имя Томаса Сиденгами (Thomas Sydengam) — выдающегося английского врача, одного из основоположников клинической медицины.

    Томас родился 10 сентября 1624 года в Уиндфорд Игле, графстве Дорсетшир, в семье знатных родителей. Общее образование получил дома. Решив усовершенствовать свои познания, он в 22-летнем возрасте отправился учиться в колледж св. Магдалины в Оксфорд, где изучал в том числе и медицину. Затем в учебе наступил недолгий перерыв, в течение которого он служил в парламентских войсках, после чего окончательно вернулся в Оксфорд и посвятил себя исключительно изучению медицины.

    В 1648 году Сиденгам получил степень бакалавра и в том же году стал членом All-souls College. Критически отнесясь к уровню своих медицинских знаний, он отправился пополнять свои познания во Францию, университет Монпелье, где под руководством Байбейрека изучал терапию. Возвратившись в Англию, он поселился в Вестминстере и здесь вскоре приобрел громкую известность. Степень доктора медицины он получил только в 1676 году в Кембридже, когда ему было 52 года.

    Доктор Сиденгам нигде не служил, не преподавал и не оставил после себя школы: все его научные работы поместились в одной небольшой книге. Говорят, мал золотник, да дорог. Так можно сказать про наследие Сиденгами, который в этой книге разработал систему практической медицины. Насколько врачи ценили и преклонялись перед его авторитетом, показывает пример с Бургавом, который всегда снимал шляпу, когда произносил имя Сиденгама.

    Схоластическими традициями средневековой медицины Сиденгам противопоставил метод тщательного наблюдения у постели больного. Великий Сиденгам считался тонким знатоком учения Гиппократа, которого называл одним из величайших врачей древности. Следуя заветам Гиппократа, он начал свою врачебную деятельность с тщательных наблюдений за течением болезни, с изучения причин, вызывающих те или другие болезненные изменения в организме человека, и на основании своих изысканий старался обрисовать отдельные формы болезни, подобно ботаникам, распределяющим растения по отдельным видам. Обнаружив в его воззрениях много точек соприкосновения с Гиппократом, коллеги прозвали его «английский Гиппократ».

    Гиппократ в своих «Афоризмах» писал, что «природа — лучший врач всех болезней», и эту идею Сиденгам проводил всегда в своей практике. Сиденгам говорил, что болезнь — «усилие внутренней природы человека, стремящейся всеми средствами освободиться от болезненной материи для спасения больного». Он считал повышение температуры, лихорадку благодетельным явлением, способным уничтожить (сущность патологического процесса) болезнь, тогда как большинство врачей, напротив, стремились всеми средствами бороться с лихорадкой. Он охотно прибегал к кровопусканиям, слабительным и рвотным средствам, применял железо, хину, опий, но избегал потогонных средств. Относительно опия он говорил, что тот вызывает сон, успокаивает, прекращает понос, является превосходным сердечным средством. Если опий употреблялся при болезнях сердца в течение трех столетий, то хина обязана всеобщим распространением Сиденгаму.

    Томас Сиденгам одним из первых выделил два вида болезней — острые и хронические; первые, по его мнению, происходят от вредных влияний окружающей среды, вторые зависят или от неправильного питания (от излишеств в употреблении пищи и напитков), или наследственного предрасположения. Острые заболевания, особенно «горячка», Сиденгам трактовал как реакцию организма, направленную на обезвреживание и удаление проникшего извне вредоносного начала. Он говорил, что проявление острых болезней нередко зависит от времени года.

    Доктор Сиденгам описал цингу и хорею. Он дал настолько точное описание хореи, что имя его осталось навеки связанным с этой формой болезни. Хорея в переводе с греческого языка означает хоровод, пляска. Исторически большой хореей называли коллективный психоз, наблюдавшийся в Средние века и проявляющийся интенсивным двигательным возбуждением с некоординированными движениями, подергиваниями и судорогами на фоне аффективно-суженного сознания. Хорея малая (синоним: болезнь английская — устаревшее названия пляска святого Витта, пляска святого Гвидона или Сиденгама болезнь) — болезнь центральной нервной системы ревматического происхождения, характеризующаяся поражением базальных ядер головного мозга и проявляющаяся хореическими гиперкинезами (расстройством движения), мышечной гипотонией, изменением рефлексов, нарушением эмоций, иногда другими психическими расстройствами.

    Томас Сиденгам внес существенный вклад в развитие взглядов на истерию. Истерия — болезнь, известная много тысяч лет, представляет собой уникальное из-за своей загадочности расстройство: видимых нарушений нет, они также не устанавливаются лабораторными методами, то есть нервная система и ткани не повреждены, а у больного истерией парализованы ноги, руки, половина тела, он слеп, глух, нем и т. д. Значительную роль в развитии концепции истерии сыграли взгляды врачей Древнего Египта, о которых нам известно благодаря папирусу из Кахун (около 1900 г. до н. э.), а также самому знаменитому документу египетской медицины — папирусу Эберса (1700 г. до н. э.). Папирус из Кахун содержит отрывки трактата о болезнях матки, в котором описаны болезненные состояния и эмоционально неуравновешенное поведение женщин, приписываемое в то же время изменениям положения матки (так называемая блуждающая матка). Сохранилось также описание симптомов (большинство из них идентично клинической картине истерических расстройств, представленных в современных учебниках психиатрии), диагностика и лечение.

    Греки восприняли из Египта взгляды на истерию. Египтяне дали точное описание расстройств, а Гиппократ — название «истерия» (от греч. Hystera — матка). Гиппократ первым описал истерическую афонию (отсутствие звучности голоса при сохранности шепотной речи). Этим расстройством страдала жена Полемарха. Аретей Каппадокийский (около I–II в. н. э.) дал исторический обзор взглядов на истерию, которую считал хроническим заболеванием, проявляющимся у молодых женщин, а также предполагал, что симптомы истерии могут быть у мужчин. Сиденгам далеко продвинулся в понимании истерии, и как Аретей признавал истерию у мужчин, но отвергал «маточную» и гуморальную этиологию и, обратив внимание на сопутствующие этому загадочному и поныне заболеванию эмоциональные переживания, «волнения», предложил идею психической обусловленности истерии. Он подметил у истерических больных много точных характеристик; отмечал не только «хамелеоноподобную» изменчивость и многообразие симптомов, но также и эмоциональную неуравновешенность, и полярность чувств этого типа больных: «Они неумеренно любят тех, кого скоро будут неразумно ненавидеть».

    Описывая клиническую картину истерии, Сиденгам назвал ее «протеем», основываясь на ее изменчивости. Он определил основной фон истерии словами: «… в истерии нет ничего постояннее непостоянства» явлений. Этот основной фон есть истерическая конституция. Сиденгам подчеркивал важный факт: больные истерией соматически здоровы… Спустя 250 лет все сказанное им подтвердилось. Доктор Сиденгам впервые описал истерическую водяную опухоль.

    Очень точно описал Сиденгам подагру, которой сам страдал в течение 40 лет. Одним из первых он выделили ревматические заболевания суставов, которые до него описывались под названием «подагрических». Он говорил, что при заболевании подагрой страдает весь организм.

    Известен Сиденгам своими работами в области внутренних, особенно инфекционных (в частности, детских) болезней. Его работы оказали влияние на развитие клинической медицины, особенно в области инфекционных болезней. Основываясь на наблюдениях эпидемий в Лондоне (1661–1678), он описал скарлатину и дал название этой болезни. Установив специфичность скарлатины, он тем самым положил основание точным сведениям об этой до тех пор мало известной болезни. Выделением кори из широкого собирательного понятия остро лихорадочных сыпей мы также обязаны Сиденгаму. Кроме того, он обстоятельно описал эпидемию гриппа (1675 г.) и дал интересное наблюдение как относительно течения болезни, так и последующих осложнений. Во время лондонских эпидемий 1669–1672 годов ему пришлось наблюдать немало случаев кровавого поноса. Он считал дизентерию общей лихорадкой, которая локализуется в кишечнике, куда, по его мнению, изливаются острые соки крови из открытых вен; эти соки раздражают слизистую оболочку кишок. Хотя натуральная оспа была известна и описана до Сиденгама, он сделал немало наблюдений над этой страшной болезнью.

    Доктор Сиденгам рассматривал болезнь как процесс и стремился познать целительные возможности организма больного. Он заметил, что веселые люди быстрее выздоравливают, то есть положительные эмоции повышают защитные силы организмы. Сиденгам писал, что «прибытие клоуна в город имеет для здоровья его жителей большое значение, чем десятки груженных лекарствами мулов». О том, что раны победителей заживают быстрее, чем раны побежденных, — эта закономерность была известна еще воинам Древнего Рима. Врачи, участвовавшие в военных кампаниях в прошлом веке, обнаруживали, что в побежденных и отступающих армиях значительно быстрее, чем в победоносных, распространялись инфекционные заболевания. Эти наблюдения лишь подтверждали, что длительная печаль, тревога, подавленность нередко ухудшают их течение, тогда как положительные эмоции, повышающие настроение и жизненный тонус, могут способствовать более быстрому выздоровлению.

    Не хотелось бы перегружать текст обилием цитат, но они настолько концентрированно иллюстрируют мысль Сиденгама, что отказаться от злоупотребления ими очень трудно. «Веселые мысли хороши при всякой болезни» (Х. Бострем). «Жизнерадостность — это не только признак здоровья, но еще и самое действенное средство, избавляющее от болезней» (С. Смайлс). Он же сказал: «Веселое расположение духа, поддерживаемое чувством юмора, по справедливости названо ясной погодой души; оно дает нам гармонию, спокойствие, и благодаря ему человеческая природа мирно восстанавливает свои силы». На перечисленные факты неоднократно указывали выдающиеся отечественные терапевты — С.П. Боткин, М.И. Кончаловский.

    Великий врач Томас Сиденгам ушел из жизни 29 декабря 1689 года.

    Мальпиги (1628–1694)

    Изобретение микроскопа приписывается традиционно голландским мастерам, изготовлявшим очки — отцу и сыну Георгию и Захарию Янсенам (1590). На самом деле микроскоп изобретен был в 1609–1619 годах, но кто был первым его конструктором, точно не установлено. В 1610 году или в конце 1609 года итальянский астроном Галилей впервые сконструировал микроскоп, работая над усовершенствованием подзорной трубы. Тогда же Домицианом (1610 г.) было предложено название — «микроскониум».

    В дальнейшем для астрономической трубы гениальный ученый и механик Гюйгенс в 1659 году изобрел сложный окуляр; в 1672 году немецкий физик Иоганн Штурм (1635–1703) ввел в микроскоп двухлинзовый объектив вместо однолинзового, а также изобрел дифференциальный термометр.

    Микроскопы XVII–XVIII веков обладали явными оптическими недостатками и давали неясные искаженные изображения микроскопических объектов. Надо было обладать очень изощренной способностью к наблюдениям микроскопического мира, чтобы сделать многочисленные открытия, прославившие на века имя первого микрографа — Левенгука. Первое сообщение Левенгука с изложением результатов его поразительно точных наблюдений, сделанных при помощи самодельных микроскопов (вернее, луп с механическим устройством для фокусировки и с увеличением до 300 раз), относится к 1673 году. История медицины должна признать несомненную заслугу Левенгука в том, что он любил работать с микроскопом, иначе гистология, микробиология, биология могли бы опоздать на целое столетие.

    Антони ван Левенгук (1632–1723), сначала швейцар ратуши в голландском городе Делфте, затем с 1648 года студент, обучающийся торговому делу в Амстердаме. Начиная с 1660 года и до конца жизни Левенгук занимал ряд муниципальных должностей. Микроскопическими исследованиями занялся в 1673 году. С этой целью он создавал микроскопы из линз собственной шлифовки. Спустя два года Левенгук, рассматривая под микроскопом каплю воды, взятую из лужи, открыл неизвестный до него мир мельчайших живых существ («инфузорий»), в том числе и бактерий. Наблюдая движение крови в капиллярах, он описал эритроциты, строение гладких и поперечнополосатых мышц, кости, дентин зубов, клеточное строение различных органов растений. Изучал тонкое анатомическое строение мельчайших насекомых, партеногенетическое размножение тли; в 1677 году совместно со своим учеником Л. Гамом открыл сперматозоиды человека и животных.

    Немецким физиком Фраунгофером в 1811 году был изготовлен ахроматический микроскоп с 4 объективами, однако форма его была весьма неудобна. Впервые ахроматический микроскоп в удовлетворительной форме был сконструирован голландским оптиком ван Дейлем в 1807 году. Достаточно совершенные микроскопы стали выпускать после того, как парижский оптик-механик Шевалье изготовил в 1824 году объектив из четырех соединенных вместе ахроматических линз.

    А теперь представим, какой же ловкостью необходимо было обладать доктору Мальпиги, чтобы, применив для изучения строения отдельных органов и тканей человека сильные лупы («микроскопы»), увеличивающие только до 180 раз, то есть в два раза меньше, чем у Левенгука, увидеть и открыть капиллярное кровоснабжение, а также описать микроскопическое строение ряда тканей и органов растений, животных и человека? Нет ничего удивительного, что обладатель такого проницательного взгляда, Мальпиги стал одним из основателей микроскопической анатомии.

    Марчелло Мальпиги (Malpighi), итальянский врач и биолог, родился 10 марта 1628 года в Кревалькоре близ Болоньи. Его отец — Марк Антоний Мальпиги, дворянин среднего достатка, мать — Мария Кремонини. В 12 лет отец отдал его в школу, где мальчик обучался латинскому языку, риторике и другим предметам. Обнаружив у Марчелло незаурядные способности, отец отправил его в 1645 году в Болонью, в университет. Первые сведения Марчелло получил от Франческо Натали, профессора философии. В течение 4 лет будущий ученый корпит над философией Аристотеля.

    Неожиданное несчастье в 1649 году прервало учение: один за другим быстро умерли отец Мальпиги, мать и бабушка (мать отца). Как старшему сыну Марчелло пришлось ехать в Кревалькоре устраивать дела своей многочисленной осиротевшей семьи (у него было четыре брата и три сестры). Похлопотав некоторое время, Марчелло оставил дела завешать своему дяде, а сам вернулся в университет. Следующим предметом была метафизика, которую он изучал под руководством иезуитского патера Готтарда Беллони. По совету своего первого учителя Натали Марчелло избрал для специализации медицину, в которой его более всего привлекала анатомия. На медицинском факультете его основными учителями были: по анатомии Бартоломео Массари, а по клинической медицине — Андреа Марирани.

    Пройдя обучение в университете, Марчелло в 1653 году защитил диссертацию на степень доктора медицины. Спустя три года ему поручили чтение лекций по медицине в Болонской высшей школе (Archiginnasio), но его враги и завистники, одним из которых был профессор теоретической медицины Монтальбани, до того отравляли ему жизнь своими преследованиями, что он охотно принял предложение герцога Тосканского Фердинанда II занять вновь учрежденную кафедру теоретической медицины в Пизе. В конце 1656 года экстраординарный профессор Мальпиги приступает к чтению лекций.

    В доме профессора математики Альфонсо Борелли, с которым сблизился Мальпиги, анатомы производили вскрытия животных. Великий герцог Тосканский Фердинанд и принц Леопольд присутствовали при анатомических вскрытиях и вообще относились к происходящему в кружке с живейшим интересом. В дальнейшем они приглашали ученых во дворец для демонстраций. Благодаря интересу правящих лиц к анатомии и физиологии, в 1657 году возникла Экспериментальная академия, основанная принцем Леопольдом и приобретшая впоследствии большую известность.

    В этот период Мальпиги ведет исследования над природой крови, пишет работы о моче, о действии слабительных, о пищеварении. Однако работа его прерывается известием о распре, разгоревшейся между его братом Бартоломео и соседним семейством Сбаралья, владения которого граничили с землями семейства Мальпиги в Кревалькоре. Этой сваре, сделавшейся хронической и принявшей весьма резкие формы, суждено будет часто вторгаться в жизнь ученого. Отчасти по нездоровью, частично из желания быть поближе к своему дому и родне Мальпиги получает разрешение у великого герцога возвратиться в Болонью. Здесь он снова занимает в университете профессорскую кафедру.

    Ох уж этот итальянский темперамент. В конце 1659 года на Мальпиги обрушилась очередная неприятность. Его брат Бартоломео и представитель враждебной семьи доктор Томмаза Сбаралья встретились вечером на одной из улиц Болоньи и затеяли драку, в ходе которой Бартоломео смертельно ранил Томмазо ударом стилета. Бартоломео был осужден к смертной казни, но, просидев полтора года в тюрьме, пока не окончилась тяжба между семьями, по ходатайству Мальпиги был помилован. На второй год после своего возвращения в Болонью Мальпиги был глубоко огорчен смертью своего второго учителя Андреа Мариани (1661 г.). В том же году в Мессини освободилась кафедра медицины (после смерти профессора Пиетро Костелли) и мессианский сенат пригласил на эту кафедру Мальпиги. Получив четырехлетний отпуск от руководства Болонского университета, он в октябре 1662 года выехал в Мессину. Здесь, в Мессине, Мальпиги занимался преимущественно анатомией растений.

    В 1684 году Мальпиги приобрел в собственность виллу в Кортичелли близ Болоньи. В этом же году его вновь постигло несчастье: в его доме, в Болонье, случился пожар, уничтоживший значительную часть его имущества, микроскопы и большое количество рукописей, содержавших ценные научные материалы. В 1689 году на него обрушилось еде одно несчастье. Пропорционально славе Мальпиги росла и неприязнь к нему Монтальбани. Недоброжелатели Мальпиги, не будучи в состоянии навредить его научной репутации, задумали причинить ему материальный урон. Один из членов семьи Сбаралья и некто Мини, неоднократно нападавший на Мальпиги в полемических статьях, организовали шайку молодых людей, которая напала на виллу в Кортичелли. В результате атаки обстановка внутри дома была разгромлена, научные приборы и материалы сожжены.

    Это происшествие окончательно истощило терпение 61-летнего Мальпиги. Он отказался от чтения лекций и уединился в своем доме. В 1691 году Мальпиги принял приглашение римского папы и отправился в Рим, где был назначен личным врачом Иннокентия XII. В Риме он сильно хворал, давала о себе знать подагра. 25 июля 1694 года у него случился апоплексический удар, после которого он оправился и стал работать, готовя свои научные труды к изданию. Вскоре скончалась его жена. Смерть любимого человека причинила ему глубокое страдание, он был безутешен. 29 ноября 1694 года последовал второй апоплексический удар, который через сутки унес жизнь Мальпиги. При его вскрытии обнаружили сильное увеличенное сердце и следы кровоизлияния в мозговые желудочки. Тело согласно завещанию было предано земле в Болонье. В честь Мальпиги в Болонье была выбита медаль, в университете поставлена его статуя и рядом, словно в насмешку, статуя его врага доктора Сбаралья.

    Деятельность Мальпиги была разносторонней: он был пионером в области гистологии, эмбриологии, анатомии, ботаники, даже минералогии (написал статью о происхождении металлов). Строго говоря, его скорее можно назвать предтечей, чем основателем этих научных дисциплин. Кроме того, он был также ученым-медиком и практическим врачом, причем врачом-клиницистом, который интересовался болезнями не только с точки зрения врачевания, но и как предметом изучения: он не упускал случая присутствовать при вскрытиях лиц, умерших от тех или иных болезней, и знакомиться с болезнями, выявленными в их органах.

    Научные достижения доктора Мальпиги огромны. Он был первым ученым, который занимался систематическими и целенаправленными микроскопическими исследованиями. Это позволило ему сделать ряд важных открытий. Так, в 1660 году он описал альвеолярное строение легких (у лягушки) и кровяные тельца (у ежа).

    Занимаясь ботаникой, Мальпиги описал воздухоносные трубки (1662 г.) и сосуды (1671 г.) у растений, опубликовал капитальный труд «Анатомия растений» (двухтомник, 1675–1679). Именем Мальпиги названо семейство двудольных свободнолепестковых растений (Malpigiaceae).

    Важнейшей заслугой Мальпиги, конечно, является открытие капиллярного кровообращения (объектом исследования был мочевой пузырь лягушки), дополнившее теорию кровообращения Гарвея. Мальпиги пользовался микроскопом, поэтому обнаружил то, чего не мог видеть Гарвей. Спустя четыре года после смерти Гарвея, то есть в 1661 году, Мальпиги опубликовал результаты наблюдений над строением легкого, и впервые дал описание капиллярных кровеносных сосудов, соединяющих артерии с венами. Таким образом, была раскрыта последняя тайна системы кровообращения.

    Марчелло Мальпиги подробно описал строение легкого, указав, что оно состоит из бесчисленного количества мелких пузырьков, опутанных сетью капиллярных кровеносных сосудов. Однако ученый не смог установить, в чем заключается роль легких в организме животного и человека. Тем не менее он категорически опроверг теорию Галена об охлаждении крови; однако высказанное им мнение, что кровь в легких перемешивается, тоже было не верно.

    Открытие капиллярных кровеносных сосудов и описание строения легких не единственная заслуга Мальпиги. Он дал подробное описание строения почек, в которых обнаружил клубочки, названные впоследствии мальпигиевыми тельцами. Мальпигиевы тельца 1) в почках человека и позвоночных животных (за исключением некоторых рыб), клубочки артериальных капилляров, в которых фильтруется жидкость из крови в мочевые канальцы; 2) в ретикулярной ткани селезёнки лимфоидные узелки, в которых образуются лимфоциты.

    Кроме того, Мальпиги описал строение кожи, ростковый слой эпидермиса кожи и микроскопическое строение ряда тканей и органов растений, животных и человека: лимфатические тельца селезенки, пирамидки и клубочки в почке, выделительные органы насекомых. Все эти образования названы его именем: Мальпигиевы сосуды, выделительные органы у многих паукообразных, многоножек и насекомых. Длинные трубчатые выросты кишечника на границе средней и задней кишки выводят мочевую кислоту (у многоножек и насекомых) и преимущественно гуанин (у паукообразных). У водных насекомых участвуют в осморегуляции.

    В заключение исправим оплошность историков медицины и коротко упомянем о достижениях несправедливо забытого соотечественника Мальпиги Франческо Стеллути (Stelluti, 1577–1651), итальянского ученого, врача и анатома, а с 1603 года члена Академии в Риме. Он одним из первых применил микроскоп Галилея с вогнутым окуляром для изучения анатомии животных, в частности насекомых; впервые составил в 1625 году подробное описание строения пчелы, снабдив его тщательно выполненными рисунками.

    Гоффман (1660–1742)

    XVIII век — век реформы в медицине. Без учета влияния философии и физики на медицину трудно представить динамику развития медицины в целом. Влияние философии является особенно заметным и значительным в отношении учения Гоффмана. То же можно сказать о физике, которая породила новую картину мира. Великие успехи физики в XVIII веке, связанные с именами Я. Бернулли, Эйлера, Ньютона, Франклина, Гальвани, Вольта и др., оказали такое же влияние на медицину, как и открытия в области химии Этьена Жоффруа, Генри Кавендиша, Джозефа Пристли, Хемфри Дэви, Лавуазье и т. д.

    Когда Гоффман приступил к врачебной практике, медицина находилась под влиянием самых различных течений и направлений, часто исходивших из совершенно противоположных принципов. Новые идеи и течения вторгались в медицину с двух различных сторон. Прежде всего она испытывала влияние реальных открытий в естественных науках, в которых в последнюю четверть XVIII века наметился огромный прогресс; кроме того, медицина жила под влиянием тенденции одухотворения всех законов природы, — тенденции, нашедшей впоследствии яркое выражение в натурфилософии Ф. Шеллинга.

    Врачебной практике Гоффмана предшествовало сочинение Гедеона Гарвея, придворного врача королей Карла II и Вильгельма III Оранского. Сочинение называлось «О суетности философии и медицины» (1700 г.), в нем с убежденностью доказывалось, что философы не нашли зерна истины, а врачи — ни одного верного средства для лечения болезней. И поэтому следует отбросить все искусственные средства и предоставить лечение самой природе. По мнению Гарвея, врач не должен воображать, будто лечит, потому что он полезен только тогда, когда остается в роли трезвого наблюдателя, то есть не вмешивается в течение болезни. Гарвей был сторонником метода экспектации, то есть выжидательного наблюдения, которого придерживался еще Гиппократ, но недостаточно, по мнению Гарвея, радикально. Крайний скептицизм, демонстрируемый Гарвеем, вероятно, был обусловлен уровнем медицинских знаний его времени.

    На протяжении первой половины XVIII века велась борьба между анимистическими и механистическими течениями в биологии и медицине. Первое течение было представлено Шталем, второе — Гоффманом. Сравнивая организм человека с гидравлической машиной, которая питается чем-то вроде нервного флюида. Гоффман стал ярким представителем механицизма в медицине. Однако он не был основоположником этого представления.

    Механическое понимание природы ведет свое начало от Демокрита и Эпикура. В Средневековье ученые (ятромеханики и ятрохимики) делали попытки применять законы механики, физики и химии к познанию и количественной оценке различных проявлений жизнедеятельности здорового и больного человека. Так, Санторио (1561–1636), итальянский врач, анатом и физиолог, профессор университета в Падуе (с 1612 г.), для выяснения отношения введенных в организм веществ к процессам питания на протяжении ряда лет производил в специально сконструированной им камере взвешивание самого себя, принимаемой им пищи и своих выделений (потери углекислоты и воды через легкие и кожу). Декарт применял при изучении работы мышц и органов дыхания законы механики и законы геометрической оптики для объяснения механизма зрения. Петербургский академик Д. Бернули (1700–1782) предложил уравнение для изучения движения жидкостей по трубкам, которое и в наше время является основой понимания принципов движения крови по кровеносным сосудам.

    Фридрих Гоффман (Friedrich Hoffmann) родился 19 февраля 1660 года в саксонском городе Галле, что на реке Заале. С 1878 года в Галле расположилась Германская академия естествоиспытателей (Academie Natural Curiosorum). Осенью 1651 года городской врач вольного императорского города Швейнфурта И.Л. Бауш начал хлопотать об основании этой академии. 1 января 1652 года состоялось первое собрание, утвердившее устав общества, в 1672 году оно получило санкцию императора Леопольда I, сначала в качестве частного общества, а с 3 августа 1677 года в качестве императорской академии под названием Германская «Леопольдино-Каролинская» академия естествоиспытателей (Sacri Romani Imperii Academia Natural Curiosorum).

    В 15- летнем возрасте Фридрих остался без родителей, которых унесла эпидемия 1675 года. Юноше пришлось строить свою судьбу самостоятельно. По окончании в 1683 году Йенского университета, где он учился у профессора Георга Вольфганга Веделя (Wedelius, 1645–1721), пользовавшегося большой известностью в области ятрохимии, Фридрих совершенствуется в Лейденском университете у крупнейшего медика Европы Германа Бургава. Получив ученую степень, он переезжает в Англию для обучения под руководством ятрофизика Роберта Бойля, основателя (1662 г.) и президента (1680–1691 гг.) Лондонского Королевского общества (Академии наук). Бойль занимался своими исследованиями вдали от городского шума, в одном из поместий, и охотно приглашал туда всех знаменитых людей, посвятивших себя изучению наук.

    В 1688 году Гоффман занимает должность физиолога в Гальберштадте, а шестью годами позже — профессора клинической медицины только что созданного университета родного города Галле. В 1709 году его приглашают лейб-медиком к Фридриху I. Вскоре, вследствие закулисных интриг, он оставляет Берлин и возвращается в Галле, где до кончины, последовавшей 12 ноября 1742 года, занимается преподаванием.

    По мнению Гоффмана, изложенному в его основном девятитомном сочинении «Medicina rationalis systematica» (1718–1740 гг.) — («Система рациональной медицины»), жизнь, здоровье, болезнь, излечение подчинены исключительно законом механики. «Механика есть причина, источник и закон всех явлений», — говорил Гоффман. Гоффман полагал, что «жизнь заключается в движении; сокращения сердца препятствуют смерти, предохраняют тело от разложения; все зависит от известных движений фибр, их расположения и известного соотношения движений в накоплении жидкости». Для объяснения этого движения, называемого Гоффманом жизненным, «нет нужды прибегать к понятию природы, души, жизненных сил, «археи», или какому угодно другому «гению» или жизненному началу», которые ранее использовали ученые.

    В переписке с Гоффманом Лейбниц обсуждал не только вопросы химии, но и философские проблемы. Старый философ одобряет его направление и побуждает написать «Рациональную теорию медицины». Лейбниц сообщает своему корреспонденту, что не разделяет взглядов Ньютона, говоря, что тот, кто старается объяснить тяготение первичной силой притяжения, грешит против истины и прибегает к чуду. Лейбниц согласен с Гоффманом, что каждый организм есть механизм, но при этом добавляет: «Только более тонкий и божественный». Лейбниц говорит, что органические тела природы суть божественные машины; допустить в них что-нибудь, что было бы чуждым механизму, — нельзя. Он не желает идти против известного положения своего времени: «В теле подчиняется механическим, то есть рациональным основаниям».

    Фридрих Гоффман допускает существование нервного флюида, обнаруженного английским анатомом и врачом Томасом Уиллисом (Виллизием)(Willis, 1621–1675), и полагает, что «сердце и плотные движущие части организма получают способность к движению и сокращению, силу, тонус и эластичность от очень малых флюидов, находящихся в мозговых желудочках, нервах и самой крови». Отсюда движением мозга часть флюида по нервным трубочкам распространяется по всему организму, другая — циркулирует с кровью. Обе системы находятся в определенной связи. Во всех частях тела нормальный тонус ткани регулируется флюидом. Если нервный флюид протекает в слишком большом количестве, наступает патологическое состояние, спазм, если в малом — развивается состояние атонии. Эти малые флюиды Гоффмана имеют, однако, большое сходство с древними «силами» (spiritus), несостоятельность которых была подчеркнута выше самим же Гоффманом.

    Доктор Гоффман был чрезвычайно рассудительным, гибким и осторожным практиком. Подобно Гиппократу, он полагал, что природа — лучший врач. К этой формуле он лишь добавил, что природа излечивает «механически». Гоффман являлся противником фармакологии и рекомендовал менее сильные средства; одним из первых причислил к лечебным средствам ванны и минеральную воду. Он был рьяным сторонником возбуждающих средств: рейнского вина, летучих и маслянистых солей, средств, уменьшающих кислотность пищеварительных соков. Гоффман первым советовал употребление в качестве слабительного воды Зедлицких источников, открытой в 1717 году. В детской терапии он назначал белую магнезию — как средство послабляющее, мускус и амбру — как возбуждающее. Нашатырь и олений рог прописывались им при параличах; употреблять кофе он советовал старикам. Дизентерию он рекомендовал лечить опийной настойкой, устраняющей понос, а уж потом давать больным настой трав.

    Вопреки своему афоризму: «Если заботишься о здоровье — остерегайся лекарств и врача», он пользовался лекарствами в большой тайне от других. Особенно охотно он прибегал к изобретенному им в качестве «бальзама жизни» эликсиру (Elixir viscerale Hoffmanni) и к пользовавшимся мировой известностью «гоффманским каплям» (комбинация этилового спирта с медицинским эфиром) как возбуждающему средству при сердечной слабости, и так же liqout anodynus. Эти средства употребляются до сих пор.

    Профессор Гоффман не только выдающийся терапевт, обрисовавший клиническую картину хлороза (анемия), он — химик, описавший в 1722 году способ получения белой магнезии (жженой магнезии MgO) из минеральных источников, и он — бактериолог, написавший сочинение «О контагии и миазмах» (1738 г.). Может быть, к созданию этого сочинения его подвигла так поразившая его в юности потеря родителей от эпидемии.

    При всем своем механическом понимании явлений жизни даже Декарт допускал для объяснения явлений человеческой психики представление о «животных духах». Гоффман неуклонно придерживался механистического отождествления живого организма с механизмом. В дальнейшем преодоление ограниченности взгляда Гоффмана сопровождались выпячиванием различия и взаимоисключения некоторых свойств живого и неживого, заслоняло их единство и взаимопроникновение, в том числе физического и биологического.

    Шталь (1660–1734)

    Фридрих Гоффман не забыл пригласить в 1694 году своего товарища по Йенскому университету Шталя вторым профессором медицины в университет Галле, где сам занимал место первого профессора. Шталь и Гоффман долгое время были в университете единственными преподавателями медицины. Они делили между собой преподавание всех медицинских наук. Шталь читал ботанику, физиологию, цитологию, диетику, material medica и энциклопедию, Гоффман — все остальное.

    Вначале Шталь был другом, затем он стал соперником и, наконец, противник Гоффмана. Между ним и Гоффманом возникла неприкрытая вражда, чему во многом способствовали успехи Гоффмана и с чем не мог смириться честолюбивый и обидчивый Шталь. После разрыва их отношений Шталь в 1716 году покинул университетский Галле и переехал в Берлин, где до конца своих дней состоял лейб-медиком при дворе Фридриха Вильгельма I, короля Пруссии.

    Георг Эрнст Шталь (G.E. Stahl) создал теорию, согласно которой душа управляет всеми отправлениями организма человека, его телом. Формы жизни и приспособление ее к различным (климатогеографическим, например) изменениям среды, по мнению Шталя, являются выражением мудрости (intelligens) и подвижности (movens) души.

    Пруссак Георг Шталь — оригинальная фигура «эпохи гениев» — родился 21 октября 1659 году в Ансбахе, где его отец был секретарем консистории. После окончания в 1863 году медицинского факультета Йенского университета (где он учился, как и Гоффман, под руководством Веделя) Шталь с 1687 года состоял на службе герцога Саксен-Веймарского в качестве его придворного врача.

    Собственную диссертацию («Fragmenta aetiologiae physico chemicae», 1883) Шталь посвятил своему учителю Веделю — последователю ятрохимиков ван Гельмонта и де ла Боэ — и своему отцу. Между учеником и учителем уже в этой первой научной работе наметился раскол. Шталь открыто выразил скептическое отношение к ятрохимикам и призывал в известном смысле отделить химию от медицины. Доктор Шталь вел борьбу с ограниченным односторонним учением «ятрохимиков» и «ятрофизиков» (они же и «ятромеханики»). Это противостояние сыграло определенную роль в истории медицины.

    Школа «ятрохимиков» XVII века, основанная выдающимся голландским врачом Франсуа де ла Боэ (Francisci Sylvius(Sylvii), Deleboe(Le Boe) F.de, 1614–1672), более известным под именем Сильвий, жила идеями, заложенными в X веке, когда для очень многих врачей химия нераздельно сливалась с медициной, а школа «ятромехаников» представляла собой порождение XVII века. Теоретической основой врачей, исповедующих ятромеханические взгляды, являлось представление об организме как о машине, автомате, приводимом в движение особыми материальными «духами» (spiritus). В физиологии и патологии для них основой являлась теория кровообращения, открытая У. Гарвеем. Целый ряд болезненных явлений объяснялся механически: остановкой движения крови в различных отделах тела. Некоторое влияние этой доктрины обнаруживается у Шталя, но гораздо ближе, конечно, примыкал к ней Гоффман.

    Георг Шталь — основатель системы «анимизма», учения о первенствующей роли души. «Анимизм» — термин, обозначающий представления о духах и душе. Ученик Эпикура в Древнем Риме Лукреций (ок. 99 — ок. 55 до н. э.) нашел термин для обозначения неизъяснимо тонкой безымянной материи Эпикура. Он назвал ее в отличие от anima (душа) animus — (дух). Будучи разновидностью материи, душа, по Лукрецию, активна, деятельна, способна подчинять тело. Термин animus введен в этнографическую науку английским ученым, исследователем первобытной культуры Э.Б. Тайлором (1832–1917), который считал веру в отделимых от тела духов древнейшей основой возникновения религии, созданной «дикарем-философом» в результате размышлений над причинами сновидений, смерти и т. п.

    Стоит заметить, что еще в древности бытовала идея о том, что регулятором процессов в организме служит душа. Финикиец Фалес Милетский (636–546 до н. э.), родоначальник античной философии и науки, считал началом движения во всех предметах природы нечто вроде мировой души. Все тела, приводимые в движение присущей им внутренней силой, одарены душою; весь мир населен богами; магнит и янтарь имеют душу. Этот разум или душу Фалес представлял как нечто вещественное, существующее отдельно от видимого мира.

    Георг Шталь как истинный творец анимизма утверждал, что между жизненными процессами и фактами физики и химии имеется только поверхностное сходство и что ни одна органическая функция не осуществляется автоматически, но все происходящее в организме контролируется чувствующей душой. Декарт ограничил функции души мышлением — ясным и отчетливым созерцанием идей. Шталь возложил на нее работу по непосредственной регуляции жизнедеятельности — все то, для чего, согласно Декарту, достаточно телесного устройства и движения материальных частиц.

    В предисловии к своей «Истинной теории медицины» Шталь словами Сенеки говорит: «Возвратиться к природе — значит восстановить себя в том положении, из которого нас изгнали ошибки, — вот в чем заключается мудрость. Болезни — это ошибки, в которые впадает тело; чтобы привести его к выздоровлению, необходимо следовать по пути самой природы: изучать его и сообразовывать с ним врачевание. Но здесь приходится сталкиваться с модными увлечениями: механицизмом и химизмом, которые затемняют истинное понимание природы и внимание врача отвлекают в сторону».

    Критикуя ван Гельмонта, Шталь при этом отдает ему должное; он не ругает Декарта и с почтением отзывается о Гиппократе и Аристотеле. Для подкрепления своих воззрений Шталь, также как и Гоффман, опирается на Гиппократа. «Природа» Гиппократа сродни anima Шталя, она такая же, как «архей» Парацельса и ван Гельмонта. Тем не менее Шталь отделяет свое учение от воззрений последних.

    Доктор Шталь, как и Сиденгам, проповедует возвратиться к Гиппократу, но в отличие от Сиденгама это не возвращение блудного сына в лоно семьи. Терапевтические воззрения Шталя во многом сходны с учением Сиденгама: различие — в терминологии. Там, где Шталь употреблял слово «душа», Сиденгам как более последовательный приверженец учения Гиппократа пользуется словом «природа». Шталь отклоняется от учения Сиденгама, когда провозглашает, что «жизнь» регулируется своими собственными законами, отличающимися от законов физики, химии и механики. Верное понимание Шталем того, что природу живого нельзя объяснить только физикой и химией, тем не менее заслоняло важность изучения физических сторон жизнедеятельности организма. Несмотря на предпринятый Шталем, с одной стороны, и Гоффманом, с другой, штурм основ жизнедеятельности организма, диалектика физического и биологического еще долго не будет раскрыта.

    Учение Шталя о душе как источнике всей органической жизни оказало большое влияние на биологию. И в этой связи представляет несомненный интерес полемика анимиста Шталя с механицистом Лейбницем. Столкновение этих светил науки и возникшая между ними перепалка высветили различия в двух господствовавших в то время мировоззрениях. Когда появилась «Истинная теория медицины», Лейбницу исполнилось 62 года. Симпатиями Лейбница пользовался Гоффман, поэтому для сочувствия его противнику Шталю не было места в душе великого ученого.

    Доктор Шталь иронически относится к гипотезе тех, кто утверждает вслед за Декартом, что животные — простые машины. По мнению Шталя, душа связана с телом и даже мысленно ее нельзя от него отделять. Химия не может объяснить, каким образом душевные волнения вызывают сильные «потрясения» в теле. Наблюдаемые Шталем факты говорили о том, что душевные волнения резко влияют на физическое состояние тела; страх, гнев, сильное желание изменяют кровообращение и общий тонус тела. Подобные случаи Шталь отметил в одной из своих ранних работ, а также, что желтуха возникла от ужаса, кровотечение — от страха. Повторим, что в этих высказываниях отчетливо слышатся первые наметки психосоматического направления в медицине, и таким образом Шталя можно назвать одним из родоначальников этого направления.

    Лейбниц думает иначе: из данных химии можно заключить, что в теле происходят взрывы, подобные огненным. Поэтому наше тело можно назвать «машиной не только гидравлическо-пневматической, но и огненно-взрывчатой». На тезис Шталя о том, что душа не может быть отделена от тела и все действия и помыслы души направлены на телесное, Лейбниц отвечает, что не может с этим согласиться. И это говорит то, кто в отношениях души и тела заходил так далеко, что признавал особого рода тело, соединенное с душой до рождения и после его смерти. Он не может согласиться со Шталем, что все действия и помыслы души направлены на телесное, так как разум теснее связан с Богом, чем с телом. Оппонент Шталя спрашивает: «Если душа имеет власть над «телесной машиной», почему бы ей не приказывать телу что угодно. Например, если мы прыгаем с помощью душевной силы, почему мы не можем прыгнуть на любую высоту».

    Доктор Шталь утверждал, что между жизненными процессами и фактами физики и химии имеется только поверхностное сходство и что ни одна органическая функция не осуществляется автоматически, но все контролируется чувствующей душой. Болезнь, учил Шталь, — это «сумма движений, вызываемая душой для освобождения тела он внедрившихся в него вредностей. Человеческое тело не просто соединение разнородных частей, но живой организм, и его жизненные отправления подчинены верховному началу, разумной душе». По мнению Лейбница, всякое движение происходит только в материи, оно связано с телесным, а не с душой — монадой.

    Получив послание Лейбница, обидчивый Шталь рассердился, хотя тон возражений Лейбница был учтивым и сдержанный, и он отдавал должное проницательности и знаниям Шталя. Возмущался Шталь тем, что Лейбниц не прочел до конца его трактат: его возражения остановились на 160-й странице, а их более тысячи. Лейбниц сравнивает Шталя с материалистом Гоббсом, а это Шталь отказывается признать. Шталь негодует: «Не будучи врачом, Лейбниц вступает в спор на медицинские темы, которые я вынашивал десятилетиями».

    Фридрих Вильгельм I не любил энциклопедиста Лейбница и подбил Шталя дать отповедь своему оппоненту. Шталь собрал всю переписку, прибавил новые аргументы против возражений великого философа, снабдил все предисловием, в котором изложил историю полемики и издал в 1720 году в виде книги под названием «Negotium otiosum» («Праздное занятие»). Своей цели он не достиг, Лейбница уже давно не было на свете. Он умер 14 ноября 1716 года при странных обстоятельствах. В последние годы жизни Лейбниц страдал подагрой. Из всех лекарств доверял тому, которое было ему когда-то подарено приятелем-иезуитом. Приняв лекарство, он почувствовал себя очень дурно. Прибывший врач нашел положение настолько опасным, что сам поспешил в аптеку за лекарством. Пока он ходил, к Лейбницу пришла смерть. Произошло это около десяти часов вечера. Ходили слухи, что философ был отравлен. Ганноверцы равнодушно встретили известие о смерти выдающегося соотечественника: тело философа целый месяц лежало в церковном подвале без погребения.

    Доктор Шталь противопоставил механистическим представлениям о сущности болезней свое учение — анимизм, носящее выраженный виталистический характер и основывающееся на постулате: «Целесообразная деятельность живых существ и их самосохранение зависят от разумной anima, которая сама строит себе тело, управляет и движет им без посторонней помощи». Шталь говорил, что врачи ряд симптомов ошибочно принимают за болезни, в то время как они представляют целительные приемы природы. Например, во время болезни anima борется с болезнетворной причиной и стремится освободиться от нее с помощью различных «благотворных припадков», а потому не следует их подавлять. По его мнению, лихорадка — полезное явление, служащее выражением борьбы природы или animы против вредной мокроты, для изгнания последней из организма, местное воспаление также является защитным актом. Сюда же относятся кровотечения, особенно геморроидальные, так что вмешиваться следует очень осторожно. Эту мысль о необходимости «кризисов» высказывал ван Гельмонт, а также другие врачи и мыслители до и после Шталя. В общем, Шталь возобновил учение Гиппократа об исцеляющей природе.

    Георг Шталь издал в 1730 году сочинение «Экспектация как искусство лечения». Он, как и Гедеон Гарвей, сторонник выжидательного лечения, ограничивает до минимума задачу врача: «Человек носит своего врача в самом себе, природа является врачом болезней». Шталь говорил, что «выжидательный метод лечения — превосходный метод, но при условии, что он не голое выжидание, а вооруженное». Отсюда напрашивалось введение выжидательного способа лечения с назначением исключительно легкой диеты и индифферентных средств: селитры, кремортартара и небольшого количества горечей. Шталь против хины, опия, железистых минеральных вод, которые рекомендовал Гоффман и за которые ратовал Лейбниц.

    Своеобразие взглядов Шталя выразилось, в частности, в том, что он считал знание врачами анатомии и физиологии, а также вообще всякое занятие ими наукой излишним. Он утверждал, что хорошие теоретики являются плохими практиками. К себе, вероятно, он это не относил. Врачебный авторитет Шталя был столь высок, что в 1726 году его даже приглашают в Петербург для лечения А.Д. Меншикова. И это происходит в то время, когда Шталь советует при запорах, которые он разделяет на активные и пассивные, свое излюбленное средство — кровопускание, применявшееся им не только к своим пациентам, но и к себе самому: к 70-му году своей жизни он насчитал 102 произведенных ему кровопускания. Удивляться нечему, мы еще не один раз будем говорить при анализе врачебных приемов других медиков, что кровопускание с древних времен и вплоть до XX века было универсальным методом лечения.

    У Шталя были поклонники: сам ректор университета Галле М. Альберти разделял его доктрину. Нельзя не сказать и о другом апостоле учения Шталя Юнкере, который содействовал своими трудами распространению воззрений своего кумира. Иоганн Юнкер (1679–1759) — сначала богослов и филолог, преподаватель в королевском педагогиуме в Галле, затем, занявшись в 1717 году изучением медицины, — доктор медицины, в 1730 году — профессор медицины университета Галле. Ему принадлежит заслуга введения в университете клинического преподавания. Фридрих Вольф открыто заявляет, что он придерживается взглядов Шталя, но при этом избегает термина «душа» и говорит о «vis essentialis». В конце концов анимизм Шталя перешел в витализм. Взгляды Шталя оказали влияние на «школу медицины» Монпелье, сформировавшую витализм умами Бортеза, Бордё и Биша в конце XVIII века. Легче понять развитие школы, если удается указать точку ее отправления, что мы и сделали.

    Отдельного внимания заслуживает попытка Шталя ввести психическое лечение душевнобольных. В 1708 году он выделил две группы психозов: первая — простые, первичные психозы, которые являются первичными заболеваниями души без участия тела, вторая — возникает в результате телесных болезней. Шталь утверждал примат души, примат психологического анализа психозов. Положение Шталя о простых психозах впоследствии развивалось школой «психиков», а его положение о сложных психозах — «соматиков». Так, в первое десятилетие XVIII века дано начало двум направлениям в психиатрии.

    Лишь небольшое число врачей посчитало идеи Шталя привлекательными, поэтому, вероятно, он и не создал собственной школы. Гораздо большее влияние приобрела концепция «человек-машина» Гоффмана, учение, обязанное как вражде личной, так и презрению к системе ненавистного Шталя. В таком положении несколько причин, главная — в том, что при непосредственном сравнении с Гоффманом Шталь проигрывал. Шталь характеризовал своих противников в нелестных выражениях, что дало повод упрекать его в «непомерной гордыне». Шталь женился три раза и воспитывал семерых детей — это еще одна причина для обвинений в моральном падении.

    Доктор Гоффман — жизнерадостный, открытый человек, излагал свою систему хорошим немецким языком, Шталь — на латыни, причем тяжелым слогом, длинно и путанно. Шталь — желчный, замкнутый ипохондрик, облекающий свое абстрактное учение покровом темного, крайне сухого изложения. К старости, встречая недопонимание своих взглядов, Шталь стал еще более угрюмым и замкнутым, даже меланхоличным. Глубоко религиозный Шталь каждый раздел своих книг, среди которых только на медицинские темы он издал свыше 250 сочинений, заканчивал хвалой Богу. Может быть, этим объясняется принятие прогрессивным миром не Шталя, а Гоффмана.

    Гоффманское понимание соотношения строения человеческого тела и его движения было вполне закономерным, необходимым и соответствовало развитию науки XVI–XVIII веков. И лишь позже, благодаря возникновению клеточной теории, эмбриологии, гистологии, физиологии, эволюционному учению, т. е. примерно к середине и второй половине XIX века, когда природа предстала перед учеными не только как совокупность статических предметов и явлений, но и процессов, в науке постепенно начинает складываться понятие «динамических структур», их последовательности, цикличности, изменчивости. Но все ли сопоставления живого с механическим (физическим) бесплодны или среди них есть такие, которые могут быть плодотворными для развития теоретической биологии и подспорьем для более быстрого выявления внутренней диалектики живого?

    Картина будет не полной, если не сказать, что Шталь не только великолепный врач, он еще крупный ученый — химик-технолог и металлург. Одна из важнейших его работ («Anweisungen zur Metallurgie») посвящена металлургии. Шталь сформулировал (впервые в 1697 г., подробно в 1703 г.) в «Experimenta, observationes, animadvertiones chimical et physical» («Экспериментах, наблюдениях и замечаниях в области химии и физики») первую общую химическую теорию — теорию флогистона (от. Греч. Phlogistys — воспламеняемый), благодаря которой химия освободилась от алхимии, то есть от мистического истолкования превращения веществ. Теория флогистона сыграла положительную роль в развитии теоретической и практической химии XVIII века, позже, как известно, ее опроверг Лавуазье.

    Великий ученый Георг Эрнст Шталь скончался 14 мая 1734 года.

    Бургав (1668–1738)

    Несмотря на то что выдающийся врач и химик ван Гельмонт, авторитет которого был особенно велик, приводил подробное описание им самим произведенного опыта превращения ртути в золото и серебро с помощью ничтожного количества «философского камня», Шталь в конце жизни отказался от алхимии, посчитав ее притязания абсурдными. Учившийся химии у Шталя Бургав был последним из плеяды крупных химиков, на котором алхимия, берущая свое начало от Гермеса Трисмегистоса (трижды величавый), споткнулась. Однако последний гвоздь в ее гроб забил Э.Ф. Жоффруа, когда в 1722 году выступил во Французской Академии наук с разоблачением алхимии.

    Поражает упорство, с каким Бургав в течение 15 лет непрерывно нагревал ртуть в замкнутом сосуде, доказав в результате, что она, вопреки утверждениям алхимиков, не превращается в твердый металл. Свыше 500 раз перегнав ртуть, Бургав убедился, что она не изменяет своих свойств. Между тем учитель Бургава Франциск де ла Боэ (Сильвий) был предан алхимической идее. Английский химик, физик и врач Роберт Бойль также был твердо убежден в переходе одного металла в другой. В таком же заблуждении находился Пьер Тарен Гельвеций (1725–1761), лейб-медик принца Оранского. Он обнародовал весьма обширный доклад о произведенном им превращении свинца в золото с помощью «философского камня». В свидетельствах подобных лиц, пользовавшихся высоким авторитетом у своих современников, не считали возможным сомневаться.

    После эры алхимиков химию стали разрабатывать преимущественно врачи, следуя предписанию Парацельса, считавшего, что лечить надо «фармакологией натуральных ядов». Первым алхимиком, у которого ясно видно сближение алхимии с медициной, был врач Арнольд из Виллановы (XIII в.) веривший в «философский камень». К значительным ученым-химикам относятся английские врачи Джон Майов (John, Mayow, 1645–1679), Роберт Гук (Robert, Hooke, 1635–1702), а также немецкие — Иоганн Рудольф Глаубер (1604–1668), Бехер, Ведель, Шталь, Гоффман, француз Э. Жоффруа и голландцы — Франциск де ла Боэ, Бургав.

    Герман Бургав не прибегал к теории Шталя (флогистона) для объяснения химических процессов и, в отличие от ятрохимиков, считал химию самостоятельной наукой. Объясняя процессы жизнедеятельности организмов законами химии и механики, он в то же время стоял на позициях витализма, вводя в теорию медицины понятие о «жизненных показаниях» и «жизненных истечениях».

    Отвергая умозрительные теории «о сущностях», «о симпатиях», Бургав критиковал учение Шталя об «анима» (душе) как высшем регуляторе всех жизненных процессов и пытался синтезировать учения ятрофизиков и ятрохимиков. Так, например, обсуждая процесс пищеварения в желудке, Бургав говорил, что наряду с трением и перемешиванием частиц пищи большую роль здесь играют ферменты, вызывающие брожение.

    В качестве химика Бургав известен более всего своим учебником «Основания химии» (два тома, 1732 г.), в котором он систематизировал знания в этой области. Вслед за Ньютоном он рассматривал химические процессы как следствие взаимного притяжения частиц; разграничил механические смеси и механические соединения и рассматривал растворение как проявление химического сродства. Он не только великолепный голландский химик, ботаник и философ, он также врач, реформатор медицины, обобщивший известные научные (преимущественно механистические) основы медицины. Он изложил их в труде «Наставления по медицине» («Institutiones medicae», 1708), относящемся к первой фундаментальной работе в области физиологии.

    Герман Бургав — основатель лейденской медицинской школы, первой научной клиники, родился 31 декабря 1668 года в маленькой деревне Вооргоуд в предместье Лейдена в семье сельского пастора. В 11-летнем возрасте под руководством отца приобрел обширные сведения в латинском и греческих языках и изящных искусствах. Кроме того, он изучал историю, натурфилософию, логику и метафизику, даже иврит и халдейские языки, чтобы читать Священное писание в оригинале и добывать себе скудные средства на пропитание частными уроками.

    Согласно воле отца Герман готовил себя к духовному званию. Закончив богословский факультет и защитив докторскую диссертацию «О разделении души и тела», он уже собирался пойти по стопам отца. Однако его оттолкнула крайняя нетерпимость духовенства ко всякому сколько-нибудь независимому мнению. Однажды, выступив против пристрастных нападок ортодоксов в защиту Спинозы, он навлёк на себя обвинение в безверии и не мог рассчитывать на получение церковной кафедры. Что было делать? Он принимает решение посвятить себя медицине, интерес к которой с самого детства поддерживался в нем собственной болезнью ноги. Рассказывают, что около 1680 года у него образовалась язва на голени, от которой тогдашние врачи в течение целых 7 лет не могли его излечить, пока он сам себя не вылечил, и что будто бы это обстоятельство определило его будущее предназначение.

    В 15-летнем возрасте он лишился отца, и ему пришлось самостоятельно решать вопрос о своем будущем. И он его решил, отправившись в Лейденский университет. Лейден — крупный город с 60 000 жителей, расположен на берегах Рейна, очень близко от Северного моря. Его университет был основан в 1575 году в память об успешной борьбе лейденцев против испанских войск Альбы. Он приобрел известность стараниями «Нидерландского Гиппократа» Питера Фореста (1522–1597).

    Во времена Бургава на четырех факультетах (богословском, свободных искусств, медицинском и юридическом) преподавали 16 профессоров, студентов тогда насчитывалось более 1000. На факультете свободных искусств преподавал Виллем Гравезанде — видный последователь Ньютона, на медицинском — Антоний Нук (1650–1692) — с 1687 года профессор анатомии в Лейдене, Ренье де Грааф (R. De Graaf). Родившийся 30 июля 1641 года, видный нидерландский анатом и физиолог де Грааф был членом-корреспондентом Лондонского Королевского общества. Он известен своим вкладом в изучение физиологии и патологии женских половых органов, а также методов инъекции сосудов. Он ввел в практику инструменты для инъекций — шприц и канюлю; предложил методику наложения слюнной и поджелудочной фистул, с помощью которых исследовал химизм пищеварения. Именно де Грааф замолвил словечко за своего гениального соотечественника Левенгука перед Королевским обществом, после чего научный мир узнал о существовании микромира.

    В кратком изложении дальнейшая карьера Бургава развивалась следующим образом. После учебы в Лейденском университете он удостаивается степени доктора философии (1690); 1693 год — степени доктора медицины. Сначала работает в Лейденском университете в качестве доцента, затем, отклонив приглашение стать лейб-медиком, получает в 1701 году кафедру теоретической медицины, освободившуюся после его учителя Дрелинкура. Издает полное собрание сочинений Везалия. Возглавляет с 1709 года кафедру медицины и ботаники; в 1710 году — издает каталог Лейденского Ботанического сада, в котором описал и классифицировал ряд новых видов растений. В 1718 году — заведует кафедрой химии; практической медицины (с 1720 г.). Одновременно он читает лекции по метеорологии, физиологии, патологии, хирургии, офтальмологии, фармакологии, химии и ботанике, объединяя, таким образом, в своем лице все медицинские науки того времени. Ему мы обязаны термином «галлюцинации» и изучением состава спинномозговой жидкости.

    Герман Бургав был избран в 1725 году членом-корреспондентом Парижской Академии наук, в 1731 году — Лондонского Королевского общества; дважды ректором Лейденского университета (1714 и 1730 гг.). Немудрено, что ученики стекались к нему из всех европейских стран. Известна история, как Пётр Великий в 1717 году целую ночь продежурил у ворот дома Бургава, чтобы только получить возможность утром перед началом лекций обменяться с мэтром несколькими словами. О Бургаве император узнал впервые от своего лейб-медика Лавра Лавровича Блюментроста (1692–1755). Хотя Лавр Лаврович родился в Москве в семье потомственных медиков, медицину он изучал в Галле, Оксфорде и Лейдене. Под руководством Бургава защитил докторскую диссертацию, как впрочем, и Николай Бидлоо (Bidloo), а вернувшись в родные пенаты, помогал Петру I и Екатерине создавать Российскую академию, занял пост президента Петербургской Академии наук (1725–1733). Здесь уместно сказать о том, что братья Бидлоо и А. Бургав-Каув, племянники Г. Бургава, увезли его лекции в Россию, где они были найдены только в 1940 году в Ленинграде и затем возвращены в Голландию.

    Как доказательство необычайной известности Бургава, часто приводят историю с письмом, которое было отправлено одним китайским мандарином по адресу: «Бургаву, врачу в Европе». Лейдену пришлось раздвинуть даже свои укрепления и выстроить новые дома, чтобы дать помещения его многочисленным студентам. Когда после шестимесячной болезни Бургав в первый раз появился на улице, город отпраздновал это событие грандиозной иллюминацией. «Всей Европы учитель» — так называли его врачи.

    По всей вероятности, первым врачом, в честь которого была выпущена в 1928 году марка за медицинские достижения, был клиницист и патолог Бургав. И на денежном знаке 20 гульденов 1955 года, также выпущенном в Нидерландах, изображен Бургав.

    Основоположник терапии нового времени, Бургав пытался связать анатомию и физиологию с практическим опытом. В соответствии с господствовавшим в естествознании механистическим мировоззрением, он развивал механистическое понимание всех процессов в организме — в его здоровом и больном состоянии. В своем основном труде «Афоризмы о распознавании и лечении болезней» («Aphorismi de cognoscendis et curandis morbis», 1709) он объясняет воспаление тепла в теле — трением крови о стенки сосудов; дыхание, пищеварение и прочие процессы он также понимал ограниченно механистически — «по законам механики, гидростатики, гидравлики».

    Рисуя в своих «Медицинских наставлениях» («Institutiones medicae», 1708) «образ совершенного врача», Бургав говорил: «Я представляю себе человека, посвятившего себя изучению общих основ медицины. Он принимается за это так же, как если бы ему предстояло рассмотрение геометрических фигур, тел, тяжестей, скоростей, конструкций механизмов и тех сил, которые эти механизмы порождают в других телах…»

    Особенно надо отметить, что с Лейдена, Бургава и его учеников с XVIII века начинается движение по созданию по всей Европе клинических кафедр или институтов. При этом не забудем сказать, что в этом вопросе у Бургава был достойный учитель — выдающийся представитель голландской медицины, лейденский профессор Франсуа де ла Боэ, по происхождению француз, основатель школы «ятрохимиков», крупный ученый и великий анатом, предпринявший попытку объяснить жизненные процессы на основе химических понятий (как процессы брожения). К одной из ключевых его заслуг относятся организация медицинских клинических кафедр. Начало этого движения относится к открытию им в 1658 году клинической школы при Лейденской больнице и опубликования наблюдений, по которым учились его ученики. Он один из наиболее блестящих представителей лейденской школы врачей, организовавших в Лейденском университете химическую лабораторию и стремившихся объяснить происходящие в организме процессы химическим взаимодействием. Де ла Боэ, как и Парацельс, применял в качестве лекарств неорганические соединения, в том числе хлористый калий («противолихорадочная соль Сильвия»), который получал действием соляной кислоты на поташ.

    К несчастью, в 1729 году Бургав заболел подагрой и по этой причине оставил университет. Говорят, что он мог не спать шесть недель, если начинал серьезно размышлять над каким-нибудь предметом. От подобных перенапряжений через девять лет, 23 сентября 1738 года, из-за болезни сердца Бог прибрал его к себе.

    Рассказывают, когда умер Бургав, в его архиве нашли завещание врача: «Если хочешь быть здоров, живи гигиенично, держи ноги и живот в тепле, голову в прохладе и остерегайся лекарств». В своих «Афоризмах» он оставил превосходное описание болезней, явившееся результатом тщательного наблюдения и исследования больных. Причем для этого он впервые стал пользоваться лупой и термометром. Но не тем, что в 1597 году впервые сконструировал Галилей (без откачки воздуха с открытой трубкой), а который в 1703 году создал французский академик Амонтон. Это был газовый термометр, штука капризная. Куда более удобный прибор придумал позже стеклодув из Данцига Даниель Габриель Фаренгейт. Человек непоседливый, он жил и работал в Польше, Германии, Голландии, где с 1709 года начал производить спиртовые, а с 1714 — первые ртутные термометры. Современный ртутный манометр для измерения кровяного давления применил в 1828 году французский ученый и врач Жан Пуазейль (1799–1869).

    Мировоззрение Бургава развивалось под влиянием учения Ньютона о силах и Лейбница о дуализме монад. Учение Бургава «об общем чувствилище» («сенсориум коммунис») выдвигало задачу изучения взаимодействия частей нервной системы, ее связи с органами чувств и по-новому ставило проблему регуляции работы органов и их взаимосвязи с деятельностью головного и спинного мозга. Кроме того, он был пионером в изучении химического состава жидкостей, в поиске определяющей роли их в развитии зародыша и передаче наследственных признаков. Широкий охват Бургавом проблем анатомии, ботаники, медицины, физиологии и эмбриологии был воспринят его учеником швейцарским врачом Галлером, выступившим против анимизма Шталя.

    Учениками Бургава были видные врачи из многих стран. Из их числа выделим Линнея, Галлера, Ламерти и известных реформаторов медицинского образования в Австрии, клиницистов Антона де Гаена и ван Свитена, не забывавших критиковать в печати учение Галлера о раздражимости и чувствительности.

    Ван Свитен (1700–1772)

    Герард ван Свитен родом из богатой и знатной голландской семьи, родился 7 мая 1700 года в городе Лейдене (Нидерланды). Появившийся в ранние годы интерес к наукам и литературе был первым проявлением его дарований. Жизнь не давалась ему легко. Несмотря на то что к 16 годам Герард остался сиротой, он проявил настойчивость и сумел завершить свое базовое образование. В Бельгии, в Лувенском университете, изучал философию и государственное право. Продолжая образование в Лейденском университете, он стал любимым учеником Бургава и по окончании курса удостоился награды 1-й степени.

    Степень доктора медицины он получил в 1725 году, защитив диссертацию «De arteriae fabrica et efficacia in corpore humano». В 1736 году ван Свитену разрешают читать лекции в Лейдене в качестве приват-доцента (Institutiones medical), позднее его лишают этого права вследствие принадлежности к римско-католическому вероисповеданию. Будучи католиком, он не мог занимать официальное положение в Лейдене и оставался ассистентом своего учителя Бургава вплоть до его смерти. Казалось, что он навсегда обречен быть тенью своего гениального учителя. Однако события, неожиданно происшедшие вдали от его родины, круто изменили его жизненный уклад.

    Карл VI, австрийский эрцгерцог и император Священной Римской империи с 1711 года, вел войны за Испанское наследство, с Османской империей и т. п. После его смерти, последовавшей 20 октября 1740 года на 55-м году жизни, прекратилось мужское потомство Габсбургского дома. За неимением наследника, вся полнота власти и необъятные земли достались старшей дочери Марии-Терезии. На хрупкие плечи этой мужественной женщины и искусного политика выпало большое испытание: Франция и Пруссия отказались признать ее наследственные права на отошедшие в 1714 году к Австрии Испанские Нидерланды. Началась война, продолжавшаяся с 1740 по 1748 года. В итоге войны права Марии-Терезии были признаны.

    Мария-Терезия — эрцгерцогиня Австрийская, королева Венгрии и Чехии, великая герцогиня Тосканская и Римско-Германская, получила чисто мужское воспитание, подготовившее ее к управлению обширным государством. В 14 лет она уже присутствовала на заседаниях государственного совета. В 1736 году в девятнадцатилетнем возрасте она вышла замуж за герцога Лотарингского. В 1745 году супруг был коронован императором под именем Франца I. До Марии-Терезии Австрия была одной из самых отсталых стран во всех отношениях. Школы и печать находились всецело во власти иезуитов. Правительство боялось затронуть устаревшие порядки. Мария-Терезия взялась за реформы… Она заботилась о процветании наук и искусств, не будучи образованной, но радея за процветание своей страны, она сумела окружить себя способными людьми.

    Первым шагом 23-летней эрцгерцогини по реформированию медицины было приглашение 7 июня 1745 года профессора ван Свитена из Англии, где он трудился в качестве лейб-медика. Профессор в буквальном смысле пришелся ко двору, и вскоре ему было подчинено все здравоохранение Австрии. В его ведение была передана великолепная императорская библиотека в Хофбурге, которой он поручил заведовать своему сыну и разрешил пользоваться студентам Венского университета, основанного в 1365 году. В Вене ван Свитен основал школу, впоследствии сыгравшую видную роль в медицинском образовании; добился введения в Венском университете клинического преподавания; руководил Венской академией наук.

    Страстным увлечением ван Свитена была музыка, он любил слушать ее в исполнении Месмера и Гайдна. Примечательно, что он вошел в историю музыкальной культуры как автор нескольких текстов к ораториям Гайдна: «Сотворение мира» по поэме «Потерянный рай» Милтона, «Времена года» по поэме Дж. Томсона.

    Ван Свитен уговорил Гайдна посвятить уважаемой императрице Марии-Терезии музыкальное произведение, которым в 1741 году она открыла столь любимый венцами Бургтеатр. Заказ был исполнен. Была написана симфония № 48 до мажор. В 1773 году Гайдн исполнил в Эстерхазе в честь императрицы оперу-буфф «Обманута неверность» и оперу для театра марионеток «Филемон и Бавкида».

    Император Франц I (Стефан), император Священной Римской империи с 1745 года, и его супруга Мария-Терезия достойно оценили труды реформатора медицинского факультета, поместив в 1763 году в большом амфитеатре медицинской школы его портрет.

    Ван Свитен скончался 18 июня 1772 года в Шённбрунском императорском дворце. Мария-Терезия выразила желание похоронить его в венской церкви Августинов, служившей местом погребения героев, и в знак высоких заслуг велела поставить в одном из залов университета его бюст. Второй памятник он воздвиг себе сам, создав непревзойденную Венскую клиническую школу, которая переросла Лейденскую, и послужила образцом всем другим. Благодаря Венской школе преподавание практической медицины к концу XVIII века было преобразовано во всей Европе.

    Что касается трудов ван Свитена, то их было немного. Основной трактат — «Комментарии к афоризмам Бургава о распознании и лечении болезней» (6 томов). Оставаясь верным учеником Бургава, он всю жизнь пропагандировал его взгляды и написал об учении Бургава, кажется, больше, нежели тот сам собирался написать. В терапевтической области наибольшая его заслуга в применении хины против периодических невралгий лицевого нерва. Не менее важным было и другое: он применил в качестве средства против сифилиса весьма важное нововведение: раствор сулемы (так называемый Liquor van Swieten), принимаемый внутрь и легко всасываемый. Ван Свитен установил правила использования ртути.

    До ван Свитена ртуть, считавшаяся своего рода противоядием, антидотом, применялась в небезопасных для жизни дозах. Господствовало ложное представление, что с помощью слюнотечения, которое вызывала ртуть, можно удалить из организма вирус. С помощью больших доз ртути вызвалось длительное, в течение суток, слюнотечение, до семи фунтов. Ван Свитен полагал, что слюнотечение является не только неэффективным средством против ядов, но и опасным. Он доказал опасность применения ртути посредством втирания в кожу и окуриваний; он показал, что более эффективный способ — принимать ее внутрь.

    Такие попытки делались и раньше: существовал красный преципитат Жана де Виго, пилюли Барбароссы из сырой ртути, а во времена ван Свитена — пилюли Беллоста, некоего хирурга, державшего в тайне их рецепт и сохранявшего приоритет при их продаже. В противоположность этим твердым препаратам ван Свитен предложил жидкую форму — раствор сулемы в спирте (половина зерна сулемы на одну унцию винного спирта). Идея этого препарата была подсказана ван Свитену Рибиной Санхецом, придворным врачом Екатерины II. Ван Свитен производил испытания своего препарата на больных венской венерической больницы Св. Марка. При этом он использовал принцип контрольных групп. Разделив больных на две части, он одним давал сулему для приема внутрь, других лечил старыми способами. Так он обнаружил превосходство своего способа лечения.

    Гаен (1704–1776)

    Антон де Гаен, декан медицинского факультета Венского университета, придворный врач императрицы Марии Терезии, представитель старой венской школы, родился 26 августа 1704 году в Гааге. Образование он получил в Лувенском и Лейденском университетах, как и ван Свитен. Де Гаен, также как и ван Свитен, ученик Бургава.

    Преобразование венских клиник по образцу лейденской было начато ван Свитеном, честь же окончания этой реформы принадлежит де Гаену, принявшему от ван Свитена в 1754 году приглашение переехать в Вену.

    В своей области Гаен был на редкость одаренный ум, причем славившийся большим самомнением и нетерпимостью к инакомыслию, а также склонностью к мистике и верой в колдовство. Последнее было в резком противоречии с другими его воззрениями. Важно отметить, что если Бургав лечил (в основном зубную боль) магнитами, то де Гаен пользовал, в особенности, паралитиков электричеством (1755 г.), сотрясая током по 350 раз каждого больного.

    Доктор Гаен — клиницист божьей милостью, полный пренебрежения к любой доктрине, восстает против умозрений Гоффмана и Шталя. Он выше всего ставит наблюдение у постели больного и называет себя убежденным сторонником «гиппократизма». Ратуя за него, Гаен склоняется к гуморально-патологическому взгляду, хотя далек от однозначного к нему отношения.

    Главным трудом профессора практической медицины Венского университета де Гаена является 15-томное сочинение «Ratio medendi in nosocomio practico Vindo bonensi», представляющее собой ежегодник, охватывающий 20-летний период его практики. В нем де Гаен приводит последовательно и точно составленные истории болезни и описывает свои клинические наблюдения и открытия. Этот труд выходил на протяжении 1758–1779 годов и в качестве источника медицинских знаний сыграл важную роль.

    По плану ван Свитена де Гаен основал в 1773 году клинику при венском госпитале и возглавил ее. Он был сделал несомненно больше, но через три года умер от кровоизлияния в мозг. Произошло это печальное событие 5 февраля, во время лекции по анатомии.

    Антон де Гаен пользовался большим влиянием среди венских врачей, так как сумел поднять высоко клиническое преподавание и состояние клиник. Он по существу является истинным создателем старой венской школы, давшей миру целый ряд выдающихся исследователей в различных областях медицины и создавшей возможность для многочисленных врачей из всех стран пройти превосходную школу.

    Линней (1707–1778)

    Знаменитый шведский естествоиспытатель Карл фон Линней, создавший наиболее удачную систему классификации растительного и животного мира, автор «Системы природы» и «Философии ботаники», по образованию был медиком и занимался врачеванием.

    Карл Линней родился 13 мая 1707 года в Швеции, в деревеньке Розгульт. Рода он был незнатного. Его предки — простые крестьяне; отец Нилс Линнеус был сельским священником. На следующий год после рождения сына он получил более выгодный приход в Стенброгульте, где и протекало детство Карла до десятилетнего возраста. По понятным причинам родители с раннего возраста готовили его к духовной карьере. Но судьба замыслила другой путь.

    Когда Карлу исполнилось десять лет, его отдали в начальную школу в городке Вексие; мальчик учебой интересовался мало, его больше влекло к цветам. В том же городе по достижении семнадцати лет он перешел в гимназию. Не всеми предметами он хотел заниматься. В этой связи учителя стали неодобрительно отзываться о его умственных способностях. После двух лет учебы директор гимназии заявил родителям Карла, что их сын неспособен к наукам и пастор из него не получится; его следует отдать в обучение к столяру или сапожнику. Карла уже хотели увезти домой, и тут случай выступил в роли доброго волшебника. Местный врач Ротман, будучи приятелем директора гимназии, знал о склонности юноши к естествознанию и предложил отцу Карла отдать ему мальчика на попечение. Карл продолжил учебу в гимназии и обучение медицине у Ротмана.

    Закончив кое-как гимназию, Линней отправился изучать естественные и медицинские науки в Лундский (1727 г.), а затем в Упсальский (с 1728 г.) университет. В Лунде им заинтересовался профессор медицины Килиан Стобеус и предложил поселиться в его доме. Стобеус привлек Линнея к своей медицинской практике и обещал в перспективе передать ему свое дело. В Упсале преподавали медицину известные профессора Рогберг и Рудбек, и Линней подался туда по совету доктора Ротмана, продолжавшего следить за ним. В 1730 году, видя тяжелое материальное положение и большие способности Линнея, Рудбек предложил ему совмещать с учебой должность ассистента-ботаника.

    Ботаника поглотила Линнея целиком. По ходатайству профессора Рудбека Королевское научное общество Упсалы в 1732 году предложило Линнею отправиться в научное путешествие по Лапландии, результатом которой явился труд «Флора Лапландии». Полное издание этой книги вышло в 1737 году. Спустя два года Линней перебирается в город Гарткали (Голландия), где ему предложили заведовать ботаническим садом, и одновременно продолжает заниматься медицинской практикой. 24 июня 1735 года в маленьком университетском городке Гардервике он успешно защитил диссертацию на степень доктора медицины. Тема его исследования называлась «Новая гипотеза перемежающихся лихорадок», возникновению которых он дал новое толкование. В этом же году Линней издал свою знаменитую книгу «Система природы», которая приобрела огромную известность. Не случайно, что еще при жизни Линнея она издавалась 12 раз, постоянно перерабатываясь и дополняясь автором.

    Занимаясь ботаникой в Голландии, Линней между тем медицину не оставил. Решив воспользоваться стечением обстоятельств (нахождением в Голландии), он переезжает в Лейден к знаменитому профессору медицины Герману Бургаву. К мэтру медицины попасть было непросто. Но когда Линней послал ему экземпляр своего сочинения «Система природы», знаменитый ученый пригласил навестить его в имении около Лейдена. Встреча состоялась. Бургава покорили обширные знания Линнея, и он предложил ему остаться в Голландии. Старик Бургав не мог нарадоваться, глядя, как смышленый Линней быстро постигает врачебную науку.

    Однажды, узнав, что у молодого человека материальные трудности, Бургав дал ему рекомендательное письмо в Амстердам к бургомистру Амстердама и директору Ост-Индийской компании Георгу Клиффорту. Познакомившись с такой высокой рекомендацией, Клиффорт приглашает Линнея к себе в качестве домашнего врача с оплатой 1000 гульденов и полным содержанием. Все было хорошо, но злая «тетка» — ностальгия погнала Линнея домой. К тому же умер в 1738 году его друг великий доктор Бургав; да и сам Линней перенес в том же году тяжелую болезнь: усиленные занятия и нездоровый климат Голландии пошатнули его здоровье.

    В 1738 году Линней вернулся в Швецию, где в Стокгольме принялся за врачебную практику. С четырех часов утра до позднего вечера он посещал больных, проводя у их постели не только дни, но и ночи. Удачное исцеление одного известного человека сделало его имя в области медицины настолько же известным в Стокгольме, насколько оно было известно в ботанике среди ученых Голландии. Прошло всего полгода, а Линней уже модный врач. Он лечит при королевском дворе и зарабатывает больше, чем все остальные врачи города, вместе взятые. В 1739 году он получил место адмиралтейского врача в Стокгольме. Во флотском лазарете находилось постоянно от 100 до 200 больных, так что было чем заниматься. Кроме того, он изучал действия лекарств, проводил вскрытия трупов.

    Даже женившись 26 июня 1739 года на девушке, ожидавшей его пять лет, и став в 1739 году первым президентом Шведской академии наук, он не оставил медицину. В 1741 году Линней был назначен профессором на освободившуюся кафедру анатомии и медицины в Упсальском университете, по протекции его покровителя маршала и графа Тессина. Через год свершилась его заветная мечта: он перешел на кафедру ботаники. Линней трудился на этой кафедре больше тридцати лет, до самой смерти. В 1759 году его избирают ректором университета. Небезинтересно, что Линнею принадлежит первое (1749 г.) описание афазии, а сам термин предложил в 1864 г. французский терапевт Арман Труссо, возглавлявший одно время клинику Отель-Дьё.

    В период 1749–1763 годов выходит его трехтомник «Лекарственные вещества». В 1763 году он издает «Роды болезней», а в 1766 году — «Ключ к медицине».

    Короли Адольф-Фридрих и Густав III дорожили Линнеем как славой страны и осыпали его знаками своего внимания. В 1757 году ему было пожаловано дворянство. В 1753 году он купил себе около Упсалы небольшое имение Гаммарба, где и проводил лето в последние 15 лет своей жизни. Иностранцы, приезжавшие заниматься под его руководством, нанимали себе квартиры в соседней деревеньке. В своем имении Линней выстроил особый домик для своих естественно-исторических коллекций.

    Карл фон Линней изменил шкалу на градуснике шведского астронома Андерса Цельсия, который родился в Упсале в 1701 году и уже в 29 лет стал профессором Упсальского университета. Цельсий исследовал северное сияние, спутники Юпитера, скорости изменения силы света и температуры. Его избрали в Королевскую академию в Стокгольме. И в Берлинскую академию, и в Лондонское Королевское общество. Ему не понравилось, что температура кипения в градуснике французского зоолога и металлурга Рене Реомюра «играет» из-за высоты, на которой кипит вода. И тогда Цельсий придумал свой градусник. «Градусник-наоборот» — кипение=0, замерзание — 100. Линнею это показалось неудобным, и он сделал все наоборот. Так что современная шкала на градуснике — это шкала Линнея, а не Цельсия.

    Карл фон Линней — мужчина невысокого роста, крепкого телосложения, несколько сутуловатый. В молодости он отличался блестящей памятью и сохранил ее приблизительно до пятидесяти лет. Далее у него возникли проблемы с памятью. Линней особенно охотно любил перечитывать свои произведения, очень ими восторгался и никак не мог поверить, что все они написаны им. Увлекаясь чтением собственных книг, он восклицал: «Как это хорошо написано! Как бы хотел я быть автором подобных произведений».

    Положение ухудшилось в 1774 году после апоплексического удара. Произошло это печальное событие во время лекции, которую он читал в ботаническом саду. Он с трудом оправился и еще несколько лет читал лекции. Второй удар, более жестокий, поставил точку в его научных занятиях. Он не покидал постели, его одевали и кормили. У него отнялись язык и память и наступил упадок психической деятельности. Разбитый параличом, Линней часто находился в сумеречном состоянии. При этом, когда его подносили к гербарию, который он прежде особенно любил, впавший в беспамятство Линней, приходил в себя. Смерть наступила 10 января 1778 года, на семьдесят первом году жизни.

    Алчная вдова Линнея, безграмотная, сварливая женщина, продала наиценнейшую коллекцию мужа в Англию, опасаясь, что Шведская академия заплатит меньше. Король Швеции Густав был вне себя от переполнявшего его гнева: покинуло страну национальное достояние. Он даже послал военный корабль, чтобы задержать вывозимые ценности, но было поздно.

    С 1965 года на банкнотах Швеции в 50 крон помещается профильное изображение мужчины в камзоле и парике, держащего в правой руке цветок ландыша. Это всемирно известный врач и естествоиспытатель Карл Линней.

    Галлер (1708–1777)

    Альберт фон Галлер (Haller) был наиболее полным выразителем своего времени. Его по праву можно считать первым врачом-естествоиспытателем в современном смысле слова. Галлер наряду со своим учителем Бургавом является основоположником экспериментальной физиологии, он выступил против теории эпигенеза в защиту преформизма.

    Работоспособность Галлера поражает. Научившись читать с 4 лет, он оставил после себя огромное литературное наследство: 740 книг и статей по анатомии, ботанике, геологии, гинекологии, медицине (теоретической и судебной), фармакологии, физиологии, эмбриологии. Он опубликовал 8-томное сочинение «Элементы физиологии человеческого тела» объемом в 4000 страниц, где дал ссылки на 13000 работ. Его «Библиотека анатомии» (2 т., 1774–1777 гг.) сообщала читателю сведения о работах 7200 врачей, занимавшихся анатомией. Эти фундаментальные труды, как и ряд других: «Библиотека медика-практика» (4 т., 1776–1778 гг.), «Библиотека ботаника» (2 т., 1775 г.), — результат колоссального труда — изучения, поиска, обобщения печатных и рукописных работ многих тысяч ученых, обеспечивших прогресс науки. Ту же цель популяризации науки преследовал Галлер, публикуя свои рецензии. Он напечатал 9300 отзывов на учебники, диссертации, монографии, причем не только естественно научного характера: более 1000 его рецензий были посвящены оценкам романов, повестей, драм, сочинений исторического и философского характера.

    В сочинении «Библиотека медика-практика» Галлер привел сведения об 11700 врачах, которые оставили после себя печатные работы, а также данные о статьях 200 анонимных авторов. Шталь также занял почетное место среди известных ученых. Галлер не только перечислил 250 его работ, но некоторые прореферировал и дал им оценку. Галлер пишет, что Шталь развил систему взглядов Клода Перраля о том, что произвольные и непроизвольные движения тела управляются душой, подкрепил ее убедительными рассуждениями…

    Жизненный путь Галлера поражает не менее, чем обилие его научных трудов. Альбрехт Виктор фон Галлер родился 16 октября 1708 года в Берне в семье адвоката Большого Совета Бернской республики Николая Эммануэля Галлера. Н.Э. Галлер принадлежал к старинному патрицианскому роду, так же, как и его жена, урожденная Энгель. Оба рода были внесены в «Красную книгу», насчитывавшую 360 знатных родов.

    Альбрехт был четвертым мальчиком в семье и из братьев самым хилым, долго болел рахитом, поздно научился ходить, не знал детских игр и рос замкнутым и болезненным. В четырехлетнем возрасте он потерял мать; в доме появилась мачеха. В 4-5-летнем возрасте он был тем, кого называют вундеркиндом. В пять лет он уже умел писать, в девять — писал стихи на древнегреческом, древнееврейском и латинском языках и тогда же прочитал Библию на древнегреческом языке. В двенадцать — составил грамматику халдейского языка и к этому времени был уже обладателем, по-видимому, наиболее оригинальной коллекции, которую когда-либо собирали его сверстники: у него насчитывалось более 200 выписок из прочитанных им биографий. Наряду с этим он читал все, что только попадалось под руку. Бог не лишил его поэтического и прозаического таланта. Альбрехт писал стихи, романы, книги по математике, делал переводы. В 15-летнем возрасте он написал трагедии и комедии, сочинил эпическую поэму о начале Швейцарского союза, состоящую из 4000 стихов. Даже для его любящего отца все достижения Альбрехта были непостижимы.

    Священник Авраам Байлодц радовался успехам своего ученика. Барону Галлеру все давалось легко: древние и новые языки, поэмы, медицина, ботаника, математика, которую он изучал у Я. Бернулли в Базеле. Когда Галлеру исполнилось 13 лет, внезапно умер его отец. Мачеха забрала Альбрехта и переехала в селение Биль к своим родным. Здесь он стал посещать гимназию, где познакомился с врачом Иоганном Нейхаузом (1652–1724), который возбудил в Альбрехте интерес к медицине и убедил поехать изучать ее в Тюбингенский университет. Так 24 марта 1723 года Альбрехт появился в Тюбингене в герцогстве Вюртемберг и поселился у профессора анатомии и ботаники Дювернуа, бывшего ученика знаменитого французского ботаника Ж.Турнефора, который сдавал комнаты студентам. Иоганн-Георг Дювернуа (Duvernoy, 1691–1759) изучал медицину в Париже и Тюбингене, где впоследствии был профессором анатомии; степень доктора медицины получил в 1716 году. По рекомендации профессора И. Бильфингера он был в 1725 году приглашен в Петербург членом только что основанной Академии наук и профессором на кафедру анатомии и хирургии. Он интересовался не столько анатомией человека, сколько анатомией животных. С этой целью проводил вскрытие слонов, львов, леопардов. Он доказал, что кости, которые находили в Сибири, принадлежат мамонтам, а не слонам, как полагали до него. В 1741 году он покинул Россию и вернулся на родину в Амштед, где вскоре умер.

    Среди профессоров Тюбингенского университета, кроме Дювернуа и Бильфингера, остальные не блистали знаниями. 16-летний студент Галлер, выступив на диспуте, удивил профессоров отличным знанием латинского языка. Через год Тюбингенский университет показался ему тесен. Галлер 25 марта 1725 года записал в дневнике: «Постепенно я убедился, что здесь мне нет смысла учиться. Некоторые профессора имеют мало знаний, а другие не имеют способностей их передать. Но о Голландии я слыхал много похвального. Особенно хвалили труды Бургава — говорили, что он большой мастер».

    Не медля, Галлер отправился в Лейден, где стал любимым учеником знаменитого профессора Бургава, читавшего клинические лекции. Общаясь с Бургавом, он понял, что учением «анимизма» нельзя объяснить сложные процессы жизни, а при исследовании их с помощью законов механики игнорируются основные специфические свойства живой материи. Задача натуралиста и медика — широко применять эксперимент, варьируя объекты и методики, используя математические методы обработки материалов опытов, настойчиво отыскивать закономерности природы. Умение Бургава сочетать клиническое наблюдение с анатомо-физиологической работы, привлечение химии и ботаники, с одной стороны, в качестве арсенала лечебных средств, а с другой — для познания общих свойств жизни с пониманием было воспринято Галлером.

    Защитив в 19 лет диссертацию на степень доктора медицины, Галлер в 1727–1728 годах отправляется для пополнения знаний в Кембридж и Париж. Удовлетворив свою безграничную любознательность, он возвращается в Базель, где в 1731 году женится на Марианне Висс, от которой родилось трое детей. Достигнув 26-летнего возраста, Галлер перебирается в свой родной Берн, чтобы преподавать анатомию. И года не проработав в Берне, Альбрехт, получив приглашение в открывшийся в 1736 году Гёттингенский университет им. Георга Августа и заручившись краткой рекомендацией Бургава, в которой учитель пророчески написал: «Он будет великим ученым медиком Европы», отправляется с женой и старшим сыном в Геттинген.

    При въезде в город случается несчастье — гибнет его жена Марианна. Галлер безутешен и старается заглушить горе интенсивным трудом: в качестве профессора он преподает на кафедрах анатомии, физиологии, хирургии, химии и ботаники. Он основывает анатомический театр и ботанический сад, родильный дом для бедных женщин, научное общество, журнал. Галлер развивает поразительную деятельность как по своему объему, так и по глубине, становится научным лидером Геттингенского университета, редактором Геттингенской газеты научных сообщений — органа Королевского научного общества, президентом которого он был до конца своей жизни. В 1739 году его назначают главным врачом Ганновера. В этом же году Галлер женится на Елизабете Бухер, но через год снова становится вдовцом, она погибает от родов. Галлер снова женится в 1741 году на Софии Тейхмайер, которая подарила ему восьмерых детей.

    В 1739–1743 годах Галлер опубликовал 4 тома комментариев к учебнику своего учителя Бургава «Institutiones medical» («Установления медицины»). Там в 1743 году впервые появились его идеи о раздражимости и чувствительности как основных свойствах живой материи. В 1746–1747 годах он привел современное объяснение механизма дыхания в работе «De respiratione experimenta anatomica», первым применяет термин «физиология» и использует метод физиологического эксперимента. Надо сказать, что со времен Галена не появилось ни одного толкового учебника физиологии. Галлер в 1747 году публикует учебник «Основы физиологии человека» («Fundamenta physiologiae humani»).

    Король Англии Георг II в 1748 году посетил Геттинген и назначил Галлера своим государственным советником и лейб-медиком; Император Франц I пожаловал ему дворянство; его зовут в Утрехт, Оксфорд, Берлин, Галле, С.-Петербург. Его избирают почетным членом Академии наук (почетный член Петербургской АН 1776 г.) и научных обществ. На фоне такого бешеного успеха пришло и огорчение: шовинисты-профессора просят убрать иностранца Галлера из Геттингена.

    Важнейшие работы Галлера были посвящены проблемам анатомии, особенно физиологии. Галлер тесно связал физиологические функции организма человека с его анатомическим строением, называя физиологию «оживленной анатомией"(«anatomiu animata»). В 1751 году он издал двухтомное сочинение «Методы Бургава по изучению медицины», а в 1752 году разработал теорию, согласно которой органы живого тела обладают двумя основными свойствами: раздражимостью и чувствительностью.

    Стоит сказать, что впервые ввел понятие раздражимости профессор Кембриджского университета Френсис Глиссон (1597–1677), английский врач, анатом и физиолог. Учение Глиссона о раздражимости связано с его философскими воззрениями, близкими к взглядам его современника Ф. Бэкона. Глиссон считал материю не инертной, а способной к самостоятельному движению и чувствительности. Он писал, что все части тела построены из волокон, которые способны воспринимать внешние воздействия и отвечать на них различными присущими им движениями (сокращениями, соковыделением и т. д.). К тому же он дал первое описание рахита (1650) и провел детальные исследования по анатомии печени (1654). Глиссон отвергал господствовавшее в его время учение Декарта о нервных «флюидах», экспериментально доказав его несостоятельность измерением объема мышц до и после сокращения (путем погружения ее в сосуд с водой).

    Доктор Галлер изумлял Европу своей ученостью, но, несмотря на громкий успех, он в 1753 году с женой и детьми покинул Геттинген и возвратился в Берн, где проживет до конца жизни. В 1754 году он закончил 8 книг по анатомии сосудов, внутренних органов и мозга. На протяжении 1753–1758 годов Галлер работает врачом в Берне. Специально для своего любимца бернцы построили анатомический театр, создали библиотеку. На него сыпались ордена и звания, короли приглашали нанести им визит. Он организовал ботанический сад, филологическую семинарию, опубликовал 8-томное руководство «Элементы физиологии человеческого тела» («Elementa physiologiae corporis humani», вышедшее в 1757–1766 гг. Не менее ценны и его «Icones anatomicae» («Анатомические рисунки») и трехтомное исследование по эмбриологии и причинам уродств у животных, вышедшее в 1765 году.

    Последующий период его жизни ознаменован преимущественно литературно-поэтической деятельностью. Поэма Галлера «О происхождении зла» («О лживости человеческих добродетелей») была переведена на многие языки. На русский язык ее переводили дважды (Карамзин — в прозе в 1786 г., в стихах — Петр Богданов в 1798 г.). Представляет интерес его поэма «Альпы», которую он написал под впечатлением швейцарских Альп, где собирал материал для работ по ботанике.

    Несмотря на творческие успехи, психоэмоциональное состояние Галлера было некомфортным. Считая себя гонимым людьми и проклятым от Бога за свою порочность, а также за свои еретические сочинения, он испытывал ужасный страх, что мог избавиться от него только громадными приемами опия и беседой со священником. В конце концов Альбрехт фон Галлер заболел, у него обнаружили рак желудка. Рассказывают, что когда его сильно одолевали приступы болезни, он, страшась тяжких болей, принимал опийную настойку, хотя вслух восклицал, что эту дрянь надо запретить. «Смени лекарства!» — умолял Галлера его друг. И вот 12 декабря 1777 года светило медицины угасло. 11детей, 20 внуков и тысячи почитателей остались без своего кумира! Не дожив одного года до своего семидесятилетия, он умирает. Последними словами Галлера были: «Он уже не бьется». Он подразумевал свой пульс, который до этого момента чувствовал.

    После смерти Галлера сыновья уничтожили его дневники за 1748–1774 гг. и копии его писем. София Галлер — жена, продала императору Австрии библиотеку мужа, которая в 1777 году составляла 25 000 томов, 80 рукописей и множество писем. Все это было передано в библиотеки трех университетов Италии, входивших в состав Австрии: Павии, Падуи и Милана.

    Ламетри (1709–1751)

    «Эпоха гениев» вынесла на своем гребне Ламетри, талантливого философа, популяризатора медицины и естествознания.

    Жюльен Офре де Ламетри (La Mettrie) родился 12 декабря 1709 года во французском портовом городке Сен-Мало у северных берегов Франции. Сначала он изучал богословие и физику, затем заинтересовался медициной. Медицинское образование получил поздно. Когда ему было 20 лет, он поступил на медицинский факультет Парижского университета, где изучал анатомию и хирургию. Сдав успешно экзамены, он получил степень бакалавра медицины. Полученных знаний ему показалось недостаточно, и в 1731–1732 годах он отправляется в Лейденский университет совершенствоваться медицине у Бургава.

    Возвратившись во Францию, Ламетри одно время служил полковым врачом. Бивуачная жизнь кончилась тяжелой простудой, открывшаяся горячка поставила его на грань между жизнью и смертью. Наблюдая за ее течением, доктор пришел к убеждению, что духовная деятельность человека определяется его телесной организацией. Эта идея легла в основу его первого философского сочинения «Естественная история души» («Histoire naturelle de l ame», 1745 г., или «Трактат о душе» — («Traite de l ame»), в котором он старался доказать, что жизненные силы, называемые душой, гибнут вместе с телом.

    Эта дерзкая по тем временам мысль создала ему много врагов, книгу сожгли. Еще большие неприятности его ждали после выхода в свет книги «La politique du medecin Machiavel» (1746 г.). В ней своими нападками на французских врачей, в особенности на доктора Астрюка и Парижский медицинский факультет, Ламетри восстановил против себя медицинский мир и вынужден был переселиться в Голландию. Чем провинился медицинский факультет — известно: он славился своим неискоренимым консерватизмом и ретроградством, а доктор Астрюк?

    Французский врач и философ Жан Астрюк (Astruc, 1684–1766) высказал в 1736 году мысль, что мозг является центром всех нервных волокон и, таким образом, все физические реакции обусловлены мозгом. Декарт в 1640 году описал рефлекс, но он не применял в своем изложении термин «рефлекс». Впервые его предложил Астрюк в книге «La Genese» (1743). Астрюк известен еще и тем, что одним из первых критически изучал библейские тексты, содержащие описания кожных и кожно-венерических болезней. В трактате о венерических болезнях Астрюк рассматривает сифилис, гонорею; в качестве лечения предлагает ртутные препараты. Он против контрацептивов, т. к. достаточно небольшого повреждения кондома, чтобы вирус через него смог проникнуть в организм. Кроме того, нравственность и религия, по его мнению, не разрешает пользоваться контрацептивами, ибо они дают слишком большую свободу развратникам. В библейских текстах Астрюк также заметил, что в разных частях Книги Бытия Богу даются разные имена. Астрюк написал любопытный трактат о женских болезнях, в котором привел случаи внематочной беременности, когда плод находился в утробе матери 28, 30 лет и превратился в известковую массу.

    Задолго до своего бегства в Голландию Ламетри решил ознакомить своих соотечественников с трудами великого Бургава. Он перевел с латинского и издал речи и книги своего учителя: «Трактат об огне» (1734 г.), Лечение венерических болезней» (1735 г.), «Афоризмы Бургава и рассуждения о лечении болезней» (1739 г.), «Установления медицины» (1740 г.), «Химическая история Земли» (1741 г.), «Установления медицины и афоризмы Бургава» (1743 г.). В качестве добавления к последней книге он пишет два тома «Комментариев». Но вот незадача! Еще раньше, в 1738 году, Галлер издал на латинском языке «Установления медицины» Бургава. А поскольку книга Бургава впервые увидела свет в 1708 году и с тех пор изменения в нее не вносились, то Галлер написал 4 тома «Комментариев», куда внес не только результаты наблюдений и опытов своих коллег, но и своих экспериментов, материалы диссертаций учеников и дал первоначальный эскиз своего учения о раздражимости и чувствительности. Последний, IV том «Комментариев» Галлер издал в 1743 году. Когда же он ознакомился с «Комментариями» Ламетри, то обвинил его в плагиате. По-видимому, Галлер на это имел все основания.

    Раздраженный доктор Ламетри опубликовал в 1745 году под псевдонимом Шарп книгу «Естественная история души», где, логически развивая факты и теоретические обобщения Бургава и Галлера, оценивал их как материалистов и союзников атеистов. Галлер был возмущен и в 1747 году выступил в защиту своего учителя. В рецензии на книгу Ламетри он доказывал, что Бургав был глубоко верующим христианином-кальвинистом, который уже в 1690 году в своей докторской диссертации подверг резкой критике учение Эпикура и Спинозы, а позже, будучи профессором медицинского факультета Лейденского университета, не раз утверждал, что «все ощущения человека являются результатом свободной речи Бога с ним, а не следствием деятельности его мозга и органов чувств».

    Вся эта острая и не в меру озлобленная полемика двух выдающихся учеников Бургава вызвала у современников искреннее недоумение. В 1747 году Ламетри нанес Галлеру серьезный удар, анонимно опубликовав в Лейдене сочинение «Человек-машина» с пометкой на обложке «1748 г.» (русск. пер. — 1911) с посвящением: «Господину Галлеру, профессору медицины в Геттингене», которое было также публично предано огню. В книге речь идет о проблеме объективного изучения психических процессов. Галлер, напуганный материалистическими идеями и крайними выводами Ламетри, всеми силами отмежевывался в печати от Ламетри. Богобоязненный Галлер писал по поводу книги Ламетри: «Благоговение перед создателем, религией и истиной не позволяет мне видеть без ужаса и содрогания тварь, которая осмеливается восстать против своего отца и зиждителя»

    Стоило выйти в свет книге Ламетри, крупнейшему для той эпохи материалистическому и яркому атеистическому трактату, как со всех сторон на автора послышались угрозы. Голландское духовенство больше не могло дышать одним воздухом с этим «нечестивым атеистом» и требовало смертной казни для Ламетри, осмелившегося издать подобный труд в Голландии. Только что избежав мести французской церкви и парижских врагов, требовавших бросить его в Бастилию, Ламетри не находит покоя и в Голландии. Ламетри был изгнан из страны, а его враги выпустили ряд книг с резкими нападками и возражениями против высказанных им взглядов. Так, в 1749 году в Лейпциге издается книга Францена. В том же году, в том же Лейпциге издается латинский трактат Тралле, и, наконец, Хольман в 1750 году издает в Берлине книгу на французском языке. Кульминационным пунктом борьбы вокруг книги «Человек-машина» явилось появление книги анонимного автора под названием «Человек больше, чем машина». В той же лейпцигской типографии, где издана была книга Ламетри, в угоду торжествующим голландским священникам, поспешно, сейчас же по выходе в свет книги Ламетри, был напечатан этот документ, в котором «доказана неопровержимыми аргументами нематериальность души».

    В начале 1751 года Ламетри прислал Галлеру свою статью «Искусство наслаждения», а затем новый памфлет — «Маленький человек с большим хвостом», где выставил своего противника в дурном свете, не стесняясь лжи и выдумок. В частности, Ламетри писал о том, что в 1735 году он посетил Галлера в Геттингене и вел с ним беседы на медицинские темы; встречался с ним в Бонне в доме Штайгера — друга детства Галлера — и обсуждал с ним вопрос о происхождении геморроя. Более того, ему, Ламетри, известно, что Галлер написал какую-то работу, атеистическую по своему содержанию, и прочитал ее перед сборищем «непотребных» женщин. Однако хорошо известно, что Ламетри никогда не бывал ни в Геттингене, ни в Берне, и тем более ни разу не виделся с Галлером и не разговаривал с ним. В этом злом памфлете было верно одно положение, а именно то, что Галлер написал в защиту Бюффона от наскоков богословов Сорбонны, обвинявших его в атеизме, предисловие к I тому «Естественной истории», вышедшей на немецком языке в начале 1751 года.

    Получив от Ламетри этот памфлет, Галлер был возмущен до глубины души и отправил письмо президенту Берлинской Академии наук П.М. Мопертюи. Спустя некоторое время президент сообщил Галлеру, что Ламетри признался в своей выдумке и готов дать любое удовлетворение обиженному Галлеру. Галлер досадовал, что в лице талантливого философа-врача, который перевел и издал многие произведения Бургава с целью успешной борьбы среди медиков Франции с влиянием витализма Шталя, он мог бы иметь союзника. Но спор из-за «Комментариев», религиозность Галлера и его желание защитить Бургава от обвинений в атеизме и скрытых материалистических убеждениях, помешали ему иначе отнестись и к «Естественной истории души», и к посвящению ему «Человека-машины».

    Знаменитым философским трактатом «Человек-машина» увлекалась передовая французская молодежь. В этом сочинение Ламетри как философ первым во Франции дал последовательное изложение системы механистического материализма и сенсуализма, а как врач рассматривал человеческий организм как самозаводящуюся машину, подобную часовому механизму. Ламетри в полном соответствии с взглядами, наиболее ясно сформулированными еще Декартом, трактовал организм как некий механизм, в который загружается топливо-пища, легкие- меха нагнетают воздух, сердце, как насос, прокачивает питательную жидкость — кровь по всем клеточкам, сбрасываются отработанные смазки и прогоревшие шлаки, что не было чем-то новым, если вспомнить хотя бы работы Гоффмана.

    По приглашению прусского короля Фридриха II Ламетри в 1748 году переехал в Берлин, где состоял членом Академии наук. Там он издал свои многочисленные труды: «Человек-растение» (1748 г.), «О свободе» (1749 г.) и «Система Эпикура» (1751 г.), в которых были развиты идеи, высказанные им в книге «Человек-машина».

    Непростительно рано похитила Ламерти смерть. 11 ноября 1751 года в Берлине 42-летний ученый скончался от пищевого отравления, которое он лечил кровопусканием. Точнее, он умер от 8-кратного кровопускания, нежели от инфекционного энтерита.

    По поводу кровопускания следует сказать, что оно было настолько авторитетным методом лечения, санкционированным самим Галеном, что те немногие врачи, которые противились ему, получали кличку шарлатанов, невежд и утрачивали всякую практику. Медицинская практика освободилась от зуда кровопускания только в 50 годы XIX века. А до этого времени обильное кровопускание было причиной многих смертей. От кровопускания умер Рафаэль. Декарт умер от кровопускания, сделанного ему на 8-й день пневмонии. Мирабо не мог оправиться от обильного кровопускания и навсегда остался очень слабым…

    С другой стороны, вредные результаты массового злоупотребления кровопусканием не могли не бросаться в глаза. Уже в X веке Людовик Ленивый вынужден был издать эдикт, в котором запрещалось монахам производить себе кровопускание больше четырех раз в году. Но удержать гематоманию нельзя было никакими указами. Обычай делать себе кровопускание мало-помалу стал модой и захватил все круги населения. Подробнее об этом можно узнать из статьи о докторе Бруссе.

    Ауэнбруггер (1722–1809)

    Леопольд Ауэнбруггер (Auenbrugger von Auenbrugg) родился 11 ноября 1722 года в Австрии, в местечке Линц. Окончив в 1752 году медицинский факультет Венского университета, он провел в его стенах всю свою жизнь; лишь период с 1751 по 1768 год совмещал с работой врача в испанском госпитале Вены.

    Питомец «старой венской школы», Леопольд Ауэнбруггер, скромный венский практический врач, ординатор императорской Венской больницы, в 1761 году впервые предложил способ диагностики — перкуссию. Перкуссия (от лат. Percussio, буквально означает — нанесение ударов), метод исследования сердца лёгких и других внутренних органов, основан на том, что звук, возникающий при выстукивании здоровых и пораженных тканей, различен. Автор метода говорит, что «перкуссия производится посредством мягкого и легкого постукивания концами пальцев по груди. При постукивании по грудной клетке здорового человека она издает звук, аналогичный издаваемому барабаном, обтянутому сукном или другой грубой тканью. Если звук более высокого тона, то это указывает на страдание внутренних органов; то же в случае более глухого звука, как если бы выстукивали бедро». Этот метод наряду с выслушиванием более двухсот лет оставался единственным диагностическим средством в скудном арсенале врача.

    Ничто не ново под Луной! Не будем забывать, что еще в «Афоризмах» Гиппократа говорится о перкуссии как методе исследования. Он применялся Гиппократом при скоплении жидкости в полости живота и при тимпаните (звук, возникающий при перкуссии над полым органом или полостью, содержащей воздух). Есть основания предполагать, что перкуссия употреблялась Гиппократом при распознавании заболеваний и других внутренних органов, например плевры.

    Леопольд Ауэнбруггер рос в семье виноторговца, и ему приходилось часто наблюдать, как трактирщики выстукивали бочки, чтобы определить, сколько в них осталось вина. Уже будучи врачом, он предположил, что таким же образом можно, наверно, определить, имеется ли в плевральных полостях жидкость, которую обыкновенно обнаруживали только при вскрытии людей, умерших от воспаления плевры. Впоследствии он выяснил, что перкуссией можно распознать одностороннее или двустороннее скопление жидкости между плеврой и легким — экссудативный плеврит, «водянка груди», увеличение полости перикарда, сердечной аневризмы, гипертрофию и расширение сердечных желудочков.

    Это, по сути, случайное наблюдение привело к значительному открытию, впрочем, также как винные бочки, объектом, приведшим к открытию гальванизма, послужили несколько лягушек, из которых предполагалось приготовить целебный отвар для жены Гальвани.

    Свои соображения, которые стали результатом тщательных семилетних наблюдений, Ауэнбруггер описал в 95- страничном трактате на латинском языке «Inventum novum ex percussione thoracis humani ut signo abstrusos interni pectoris morbos detegendi» (Новый способ, как при помощи выстукивания грудной клетки удается обнаружить скрытые внутри груди болезни).

    На книгу Ауэнбруггера не обратили внимания. Как известно: нет пророка в своем отечестве. Мало того, на пути перкуссии стал отец-основатель «старой Венской» клинической школы А. Де Гаен, который встретил в штыки и осмеял предложение автора. Как это нередко бывает, современники не оценили открытие, о нем узнали лишь спустя 47 лет.

    Книга Ауэнбруггера вышла в Вене в 1761 году на латинском языке. В 1770 году Р. де ла Шассаньяк частично перевел ее на французский язык и издал в виде приложения к своему руководству по болезням легких. И только в конце XVIII века французский врач, барон империи Жан Корвизар, один из основоположников клинической медицины, воспользовался открытием Ауэнбруггера и после 20 лет применения перкуссии на практике перевел ее полностью на французский язык и опубликовал в 1808 году, сопроводив одобрительными комментариями. Барону империи Жану Корвизару нельзя отказать в проницательности — не случайно же он был личным врачом Наполеона I. Метод перкуссии получил всеобщее признание, и ему было суждено войти в практику в качестве одного из основных приемов диагностики.

    Мало кому известно, что Ауэнбруггер указал на возможность лечения душевных болезней камфарой. Значение открытия замечательного скромного венского врача трудно переоценить.

    Другой выдающийся венский врач чешского происхождения Йозеф Шкода (1805–1881), опираясь на достижение Ауэнбруггера, аускультацию, расширил методы физической диагностики. Он заявил в противоположность существовавшему до него мнению, что «физические явления в больном организме не составляют еще самой болезни, наоборот, они только являются выражением определенных физических состояний, которые в свою очередь обусловлены болезненными изменениями». Благодаря этому, симптомы снова заняли надлежащее положение в патологии, которая в то же время стала изучаться более с клинической, нежели с теоретико-естественно-исторической стороны. Шкода и другие венские клиницисты скептически относились к теориям и теоретикам медицины.

    Сделанное Шкодой наблюдение о том, что даже тяжелые заболевания, самоисцеление от которых в то время признавалось невозможным, могут самоизлечиваться, заставило врачей отказаться от считавшихся неизбежными и применявшихся почти во всех сучаях кровопусканий и лекарств. И, как это нередко происходит, впали в другую крайность. «Мы можем распознать, описать и понять болезнь, — говорит Шкода, — но мы не должны даже мечтать о возможности повлиять на нее какими-либо средствами». Эту точку зрения восприняли и многие другие венские клиницисты, например Йозеф Дитль, которому вершиной всей клинической мудрости казался «выжидательный образ действий», провозглашенный еще Гарвеем. Это привело к тому, что многочисленные врачи, привлекаемые Шкодой в дунайскую столицу, признавали, что, в сущности, вся врачебная деятельность ограничивается постановкой лишь более точного диагноза. Некоторые венские врачи старались примирить полипрагмазию (одновременное назначение лекарственных средств) и нигилизм. Таковы были Иоганн Оппольцер (1808–1871) и Адальбер Душек (1824–1882), последний стал преемником Шкоды. Позднее Отто Калер (1849–1895), Герман Нотнагель возвратились к идеям и традициям «старой Венской школы».

    Штерк (1731–1803)

    Антон фон Штерк, представитель старой венской школы, преемник ван Свитена на посту руководителя австрийского ведомства здравоохранения и декана медицинского факультета.

    Антон фон Штерк (Anton Freiherr Stoerk) родился 21 февраля 1731 года в Сюльгау, в Швабии (герцогство Вюртемберг). Ребенком он попал в Вену, где воспитывался в сиротском приюте для бедных. «Если не я сам себе, то кто мне поможет», — подумал Штерк и со всей страстью своей сиротской души взялся за самообразование. Степень доктора медицины Штерк получил в 1757 году в Вене под руководством ван Свитена. Репутации авторитетного врача он был обязан не своим научным трудам, а главным образом практической деятельности. В 1760 году он был назначен профессором Главной венской больницы и лейб-медиком императора. Кроме того, до самой смерти он являлся главой всего медицинского ведомства Австрии. За большие заслуги перед империей Мария-Терезия присвоила безродному доктору дворянский титул, и он получил возможность перед своей фамилией писать приставку фон.

    Не довольствуясь химическими препаратами, завещанными Парацельсом, он применял для лечения болезней, считавшихся неизлечимыми, некоторые мало изученные ядовитые растения. Необходимо сказать, что граница, разделяющая яды и лекарства, весьма условна. Настолько условна, что в Академии медицинских наук РФ издается общий журнал «Фармакология и токсикология», а учебники по фармакологии могут, как правило, использоваться для преподавания токсикологии. За многие века формулировка не изменилась: лекарство — снадобье, дарующее исцеление, яд — зелье, способное убивать. Принципиальной разницы между лекарством и ядом нет и не может быть. Всякое лекарство превращается в яд, если его концентрация в организме превышает определенный терапевтический уровень. И почти любой яд в малых концентрациях может найти применение в качестве лекарства.

    Профессор Штерк написал несколько работ об опытах с ядовитыми препаратами, которые поставил на себе. Эти работы были опубликованы в Вене на латинском языке и затем переведены на немецкий и английский языки.

    Антон фон Штерк искусно пользовался многообразными ядами. Среди них он отдавал предпочтение растению цикуте (яд, который принял Сократ, когда его осудили на смертную казнь «за развращение молодежи», альпийской траве аконит, в клубнях которой содержится сильный яд; осеннему безвременнику, цветущему поздним летом на лугах, яд которого в состоянии вызывать холерину и даже паралич дыхательных центров, его раньше превозносили как средство от подагры; ломоносу, охотно применяемому в декоративном садоводстве, несмотря на ядовитость; белене, которая содержит такой яд, что даже в малых дозах он одурманивает, и некоторым другим травам (conium maculatum, белладонна, datura stramonium, hyosciamus, colchicum).

    Фармакологи древности очень много занимались уже упоминавшейся цикутой, а когда, наконец, удалось добыть из нее кониин, интерес к цикуте повысился еще больше. Во многих экспериментах была испробована физиологическая действенность кониина, про который думали, что он мог бы иметь большое значение как лекарство. В результате опытов было установлено, что этот наркотик вызывает смерть животных от паралича дыхательных мышц, но влияние его на человека еще не было известно. Цикута назначалась для приема внутрь при опухолях грудной железы. Штерк сообщает, что «вылечил цикутой опухоль, величиной с кулак, разъедаемую злокачественной язвой».

    Из ядовитых трав Штерк делал настойки и пил, проверяя их действие на себе, причем он отдавал себе отчет, что имеет дело с ядовитыми и очень опасными растениями. Даже при душевных расстройствах своих пациентов он не отступал от своего принципа лечения. Примеру Штерка последовали другие врачи. Они стали производить на себе опыты с ядовитыми растениями, минеральными веществами, растворами и прочими всевозможными субстанциями. Поле для экспериментов было достаточно обширно, и предшественники современной химии старались производить на себе опыты с такими веществами, взятыми из мира растений и минералов, которые применялись в народной медицине и казались полезными также и ученым медикам.

    Среди этих медиков следует назвать, например, Ладзаро Спалланцани (1729–1799), одного из самых знаменитых и оригинальных естествоиспытателей XVIII века. Стоит заметить, что науке повезло, поскольку его отцу-юристу не удалось заинтересовать молодого Ладзаро красотами объемистого свода законов. Хотя среди его многочисленных и крупных работ опыты с лекарственными средствами на самом себе занимали незначительное место, он все же заслуживает того, чтобы быть здесь упомянутым. Примерно к тому же времени относятся опыты, проведенные на себе Джозефом Коллинзом, ставшим последователем Штерка и подобно ему испытывавшим на себе действие целого ряда ядовитых растений.

    Антон фон Штерк не был первым, кто применил яд к лечению болезней. Уже в 185 году древнегреческий врач Диоскорид, один из наиболее значительных ботаников и фармакологов древности, в сочинении «Алексифармака» привел подробное описание действия ядов. Диоскорид, Педаниус, из Аназарда (Киликия, Малая Азия) жил в царствование Нерона и Веспасиана, был современником Плиния Старшего. Относительно его жизни известно, что в качестве врача он сопровождал римские войска, посетил многие страны и лично изучал многие растения. Выдающееся значение имело написанное им в 70-х годах на греческом языке сочинение «О лекарственных средствах», в котором дано систематическое описание всех известных в то время медикаментов растительного, животного и минерального происхождения.

    Наибольшее внимание Диоскорид уделял врачебным средствам растительного происхождения; он описал около 600 растений и сгруппировал их по некоторым морфологическим признакам. Излагая способы добывания и приготовления лекарственных средств, он дал сведения о ряде химических манипуляций (возгонка, перегонка, кристаллизация). Им указаны способы получения ртути из киновари, а также медного купороса, свинцовых, медных и цинковых препаратов и мазей и т. п. Он описал масла и жиры, красители и яды органического происхождения. Сочинения Диоскорида, сопровождавшиеся комментариями виднейших ботаников XVI и XVII веков, сыграли значительную роль в разработке систематики растений.

    Если Диоскорид первым стал применять мышьяк как терапевтическое средство, то один из основоположников токсикологии Никанд Колофонский (202 г. до н. э.) в произведении «Об ядах и противоядиях» впервые в медицинской литературе упоминал о свинцовых параличах. Ученый-иезуит Атанасиус Кирхер (1602–1680) в 1678 году в своих таблицах о металлических ядах указал, что мышьяк вызывает паралитические спазмы.

    Позже яды стали называть именами мифологических персонажей. Так, согласно греческой мифологии, судьбой человека управляют три богини: Клофо, Атропа и Лахезис. В одной из скульптурных композиций все они имеют образы юных дев. Клофо, увенчанная плодами, держит веретено и нить человеческой жизни, которую мрачная и неумолимая Атропа, с ветками скорбного кипариса на голове, собирается перерезать, а Лахезис вынимает из урны шар, чтобы предначертать на нем судьбу человека. По имени злой Атропы назван один из сильнейших ядов — атропин, содержащийся в красавке и белене.

    История хранит немало тайн, связанных с использованием ядовитых свойств продуктов минерального, растительного и животного происхождения. Одну из первых попыток классифицировать яды сделал древнеримский врач Гален, а древнеримский историк Гай Светоний Транквилл описал технологию приготовления ядовитых снадобий и способов их применения. Он пишет, что самовлюбленный и развратный император Нерон, прославившийся своей жестокостью, начал серию злодейских убийств с отравления в 54 году н. э. императора Клавдия Светония. Хотя Нерон и не был непосредственным исполнителем этого убийства, но знал о нем и не пытался этого скрывать. Белые грибы он всегда называл с тех пор «пищей богов», потому что именно в них Клавдию подмешали отраву.

    Подобным же образом Нерон расправился с Британиком, которого он опасался как возможного претендента на престол. Получив яд от известной в Риме отравительницы, закончившей жизнь на плахе, Лукусты, владевшей секретом составления разнообразных зелий и поставлявшей их для царского двора, Нерон велел прислуге подмешать его в пищу соперника. Однако доза оказалась недостаточной, и Британик отделался расстройством желудка. Тогда жестокий правитель Рима велел Лукусте приготовить более сильную отраву. Заказ был исполнен в срок и в присутствии Нерона «улучшенное снадобье» испытали на козле, который околел, промучившись 5 часов. После повторного упаривания дьявольское зелье дали поросенку, и тот издох на месте. Лишь после этого Нерон приказал подать отраву к столу и поднести обедавшему с ним Британику. После первого же глотка тот упал замертво. За это «благое» дело император пожаловал Лукусте богатые поместья и разрешил иметь «учеников». Услугами Лукусты также пользовался развратный император Калигула, который побуждаемый ревностью, убил родную сестру, которая была от него беременна, и сам вскоре был убит преторианцами.

    Применения ядов в качестве орудия убийства приобрело особенно широкий размах в средние века, когда человечество сделало несложный, но страшный вывод: «Яд труднее распознать, чем врага». Папа Пий VI и его сын Цезарь Борджиа с помощью ядов избавились от многих политических противников, пополнив папскую казну их наследством. О многочисленных случаях использования ядов в преступных целях Тоффаной повествуется летопись XVIII века. Эта худенькая неаполитанка, по ее собственному признанию, отравила более 600 человек. Причем в список жертв были занесены даже римские папы. Излюбленный яд, «аква Тоффана», которым пользовалась отравительница, представлял собой водный раствор соединений мышьяка. Этим ядом был отравлен академик Кондорсе, английский поэт Честертон и др.

    Далеко из тумана веков вырисовывается силуэт доминиканца Альберта Великого (фон Больштедский) (1193–1280), снискавшего титул «всеобъемлющего доктора» (doctor universalis), «Великого в магии, еще более Великого в философии и величайшего в теологии» человека. Он не был королем или вельможей и титул Великий получил от современников и потомков за необыкновенную эрудицию и глубину научных познаний. Увы, за эти же качества он был обвинен в колдовстве. Однако Везалий, эрудиция которого никогда и никем не оспаривалась, называет его «великим лжеученым». Его труды были изданы в 1651 году в двадцати одном томе, и в них, на радость отравителям, он переоткрывает мышьяк, серовато-белые кристаллы которого унесут многие жизни.

    Алхимики Екатерины Медичи (Козимо и Лоренцо Руджери) соперничали между собой в изобретении изощренных отрав. Карлу IX подсунули пропитанную мышьяком книгу. Известны ухищрения и почище: надушенные перчатки; отравленная свеча; букет живых цветов, чей запах приносил мгновенную смерть; башмаки, надев которые упал бездыханным Хуан Австрийский. Верхом остроумия в те времена считался нож, лезвие которого с одной стороны было намазано отравой. Хорошенькая фрейлина предлагала сгоравшему от любви кавалеру разделить с ней персик и спокойно съедала свою половину, в то время как несчастный влюбленный, съев вторую, корчился в муках у ее ног. Или вспомним помаду, предназначавшуюся для госпожи де Сов, дабы она своим поцелуем отравила Генриха Наваррского.

    После этой подборки фактов ответ на вопрос, яд ли (или лекарство) мышьяк, кажется простым. А между тем, как и змеиный и пчелиный яды, мышьяк используется для лечения многих заболеваний. Применяется в медицине дурман и белена, орех св. Игнатия и стрельный яд кураре, красавка и наперстянка, спорынья и аконит.

    Профессор Штерк был одним из первых, кто ввел в клиническую медицину практическую фармакологию. Поразительно другое: он применял растительные вещества в таких дозах, что они только случайно не убивали больного. Во времена врачевания Штерка были и другие крайности — лечили металлами: сурьмой, ртутью, свинцом, золотом и т. п. Из других средств Штерк использовал обычные в то время процедуры: прием слабительных, кровопускание, ванны и душ из холодной воды и модное лечение электричеством. 23 января 1803 года, в Вене, Антон фон Штерк отправился на небеса и предстал перед очами Высшего судьи.

    Браун (1735–1788)

    Джон Браун (Brown John) — шотландский врач, автор широко распространенной в конце XVIII столетия медицинской системы под именем «Браунизм». Система произвела такой ошеломляющий фурор, что его именовали то Асклепиадом, то Парацельсом XVIII века. Подобно своим гениальным предкам, он был реформатором.

    Джон, выходец из крестьянской семьи, появился на свет 13 ноября 1735 года в Эдинбурге. В 1759 году он изучал в Эдинбурге богословие, но, сообразив, что этим путем в жизни многого не добьется, оставил его и занялся медициной, которую ему преподавал Уильям Куллен (Cullen, 1712–1790) в своей открытой в Глазго медицинской школе. В 1779 году Браун получил степень доктора медицины. Отношение к учителю менялось по мере того, как рос успех Брауна на медицинском поприще: сначала он ученик, затем соперник и, и наконец, противник Куллена.

    В 1780 году в труде «Elementa medicinae» Браун изложил теорию, которая противостояла теории гуморальной патологии и рассматривала болезнь с точки зрения изменений в плотных частях тела. По Брауну, органические тела отличаются от неорганических кардинальным свойством — возбудимостью, присущей всем плотным частям тела. Степень возбудимости, т. е. способность отвечать на раздражения, идущие извне и изнутри организма, определяет состояние здоровья. При повышенной возбудимости возникают стенические болезни, при пониженной — астенические; средняя мера возбудимости означает нормальное состояние. Им была составлена специальная 80-градусная шкала возбудимости, по которой уровень в 30–50 градусов соответствовал здоровью, а отклонения в ту или другую сторону — болезни. Лечение по Брауну соответствовало его столь упрощенному представлению о сущности болезней и заключалось в применении средств, понижающих или усиливающих возбудимость; первое место среди таких средств занимали наркотики.

    Джон Браун изложил теорию врачевания, которая привлекла многие медицинские умы своей четкостью и простотой представления о болезни. Браун писал: «Каждое органическое существо вместе с жизнью получает известное количество возбуждающей силы. Возбуждаемость может увеличиваться или уменьшаться под влиянием внешних факторов, причем органами «возбудимости» являются нервы». Все многообразие болезней Браун сводил к двум основным страданиям — астении и стении.

    В этой системе болезнь понималась как следствие изменений раздражительности нервной и других тканей. Возникновение болезней обусловлено «снижением или повышением возбудимости нервных волокон или нервного раздражения». Эта система до известной степени является прообразом современных идей нервизма, однако она примитивна и в научном отношении мало обоснованна.

    Своей популярностью Браун обязан тому, что, когда в хаосе различных систем и средств врачи искали какую-нибудь путеводную нить, он ввел удобное для практикующих врачей понятие. Он делил все болезни на стенические и астенические, предполагая, что все болезни происходят или от избытка сил и возбудимости или от их недостатка. Соответственно стения требует уменьшения раздражения, астения — увеличения. В первом случае он рекомендовал покой, диету, холодную воду для питья, легкие слабительные, кровопускание. Во втором — усиленное питание, возбуждающие напитки (вино), мускус, тепло, свет, нашатырный спирт, камфару, эфир, опий — вообще средства подкрепляющие, а из лекарств — хину. Такова теория Брауна, должная, по его мнению, сделать медицину, представляющую гадательное искусство, точной наукой.

    Теория Брауна придставляет собой дальнейшее развитие учение Гоффмана и Куллена и, в свою очередь, послужила основанием натурфилософии. Нечто похожее уже ранее предлагалось учителем Брауна, шотландским врачом Кулленом, обосновавшим «нервный принцип» регуляции всех жизненных процессов. По мнению Куллена, все болезни можно свести к нарушениям нервной системы, проявляющиеся повышением или снижением «тонуса». «От нее зависят все отклонения душевной деятельности», — говорил он. Все нервные расстройства, характеризующиеся спазмами или атонией, он определял общим термином «невроз» (1776). Это было одностороннее и метафизическое истолкование применительно к клинике и терапии. Куллен — ученик крупного шотландского анатома Александра Монро-младшего, который заведовал кафедрой анатомии, доставшейся ему по наследству от Александра Монро-отца (1733–1817). До Куллена наперстянка считалась мочегонным средством и назначалась в форме настоя. Он впервые обнаружил ее замедляющее действие на сердечные сокращения.

    Любопытно, что сам Браун считал себя астеником, поэтому никогда не начинал чтение лекций, не приняв от 40 до 50 капель лауданума в стакане водки. Видимо, Браун был чрезмерно «ослаблен», если повторение приема этого «лекарства» ставил в зависимость от степени своей «астении». Он говорил, что ему приходится несколько раз в течение лекции подбадривать себя этим напитком.

    К астеническим заболеваниям Браун относил ревматизм, пневмонию, корь, насморк, оспу, против которых он советовал кровопускание, слабительные и холод — средства, которые он считал расслабляющими. Однажды, когда его сын заболел оспой, он, не колеблясь, раздел его донага и выставил на холод.

    Астенические заболевания, по Брауну, наиболее часты, до 75 процентов. К ним он относил подагру, колики, чуму и проч. Лечение — мясо, различные острые приправы, алкогольные напитки. Таким образом, Браун — истинный основатель англосакской терапии: мясо, холод, алкоголь и опий.

    Метод Брауна имел огромный успех. «Браунизм» распространился к концу XVIII столетия по всей Европе. Джон Браун отошел в мир иной 8 сентября 1788 года, наверное, не предполагая, что его представления навечно будут вписаны в Энциклопедию медицины, а его хине предстоит еще послужить на благо науки.

    Гийотен (1738–1814)

    К некоторым историческим личностям судьба крайне несправедлива: в памяти людской их имена связываются с позорными делами, в которых они не повинны. К таким деятелям принадлежит французский врач Гийотен. Роковое недоразумение соединило его имя с кровавым орудием террора. До настоящего времени упорно бытует легенда, что Гийотен изобретатель орудия казни, автор «лекарства от всех проблем» — гильотины, прозванной «Красная вдова». Какая ирония судьбы! Колумб не смог дать свое имя сделанному им открытию, а Гийотен не может отнять свое имя у кровавого изобретения, названного его именем.

    Жозеф-Игнас Гийотен (Ioseph-Ignace Guillotine), профессор анатомии, политический деятель, член учредительного собрания, друг Робеспьера и Марата, родился 28 мая 1738 года в городке Сент (Saintes) департамента Нижней Шаранты, в семье провинциального адвоката. Общее образование он получил в Бордо. Представленная Жозефом для получения степени «Magister atrium» диссертация обратила на его дарование внимание могущественных иезуитов, которые предложили ему должность профессора в «College des Irlandais» в Бордо. Однако строгие порядки и нравы, царившие у иезуитов, были не по душе независимому Жозефу, и он отказался от льстившего его самолюбию предложения.

    Молодой человек отправился в 1763 году в Париж изучать медицину. После пятилетних занятий, главным образом под руководством Антуана Пти (по мнению Pagel Biograph Lexicon IV. P. 544, «одного из наиболее выдающихся практиков своего времени»), Гийотен получает степень доктора в Реймсе. Он вынужден был ехать в этот город, так как получение этой степени в Париже было сопряжено с весьма большими расходами (около 8 тысяч франков), а в денежных средствах он был стеснен. Незаурядные интеллектуальные способности помогли ему стать «факультетским стипендиатом». Стипендия эта, завещанная одним из членов Парижского медицинского факультета, выдавалась ежегодно после вступительного экзамена одному из способных студентов медиков. Стипендия давала так же право на бесплатную защиту всех ученых степеней, бывших в реестре факультета. 26 октября 1770 года Гийотен получил из рук Poissonier, члена Парижской академии, берет и плащ парижского доктора, дававший ему право врачебной практики в Париже.

    Доктор Гийотен достиг высшей медицинской степени того времени, он стал «docteur regent» («доктор регент»). Благодаря этому он занял место профессора анатомии, физиологии и патологии при Парижском факультете. Как врач и преподаватель он вскоре стал пользоваться значительной известностью. Суждения Гийотена, как говорит Ларусс (Larousse), всегда были проницательны и мудры. Даже правительство неоднократно приглашало его высказать свое мнение по важным вопросам. Так, он отсоветовал правительству вводить налог на уксус; убедил принять меры по предупреждению опасности собачьего бешенства; предложил осуществить осушение болот Poitou и Saintonge, дабы застраховаться от эпидемии малярии.

    Доктор Гийотен участвовал в комиссии, на которую была возложена обязанность научно исследовать вопрос о колдовстве, требовалось доказать сельскому населению его абсурдность. В середине XVIII столетия в университетском городе Вюрцбурге на основании экспертного заключения медицинского факультета была сожжена одна девушка, признанная колдуньей. Этот яркий факт показывает, что дикость и невежество отнюдь не прерогатива крестьян. В 1784 году Гийотен был включен в представительскую комиссию, которая исследовала целебную силу животного магнетизма Месмера, чудесные исцеления которого вызвали громадную сенсацию в Париже, особенно в придворных кругах.

    Тяжелое экономическое положение Франции побудило Людовика XVI созвать в 1789 году Генеральные штаты, не собиравшиеся с 1614 года. Одновременно было предложено ученым и другим образованным людям высказаться по составу этого высшего сословно-представительского учреждения. Гийотен, не занимавшийся до этого политикой, изложил 8 декабря 1788 года свои взгляды в брошюре «Petition des citoyens domicilies a Paris», которая сразу сделала его героем дня. В ней «с удивительной яркостью и образцовой умеренностью» была представлена точка зрения третьего сословия. Историк Шассэн (Chassin) характеризует брошюру как «весьма замечательный политический и литературный труд, принадлежащий по времени и значению к первым символам веры, подготовившим великое революционное движение». От имени 3-го сословия Гийотен требует допустить к работе в Генеральных штатах столько же представителей третьего сословия, сколько предполагало участвовать представителей от дворянства и духовенства вместе взятых.

    Официальные представители парижской буржуазии приняли брошюру Гийотена как свою политическую программу. Парламент наложил на нее запрет, и вскоре Гийотен был вызван для допроса. Он объяснил свои мотивы: «Мной руководили не личные интересы, а лишь патриотизм и забота об общественном благе». Говорят, он проявил в своей речи такую силу убеждения, что огромная толпа, присутствующая на заседании парламента, устроила ему на выходе овации, увенчала цветами и с триумфом проводила домой. Так начиналась его политическая карьера.

    Доктор Гийотен был избран в Генеральные штаты представителем парижской буржуазии, в числе депутатов от Парижского округа. 5 мая 1789 года, в первый день заседания в Версале, Гийотен был избран инспектором зала заседаний. Должность была весьма престижной и ответственной на стадии организации работы штатов. В этом же году депутаты 3-го сословия Генеральных штатов объявили себя Национальным собранием.

    По предложению Гийотена Национальное собрание учредило в 1790 году комиссию общественного здравоохранения. Будучи членом этой комиссии, он внес в собрание в 1791 году от имени комиссии проект реформы медицинского обслуживания населения и образования во Франции. Преподавание на медицинских факультетах было поставлено неудовлетворительно. Парижский факультет имел 7 кафедр (акушерство, патология, физиология, фармация, латинская и французская хирургия и material medica), но практические занятия на них были непопулярны; клинического преподавания не было почти никакого, так как факультет находился вне всякой связи с больницами. Первую клинику во Франции по внутренним болезням открыл в Париже Дебуа де Рошфор (Desbois de Rochefort) в 1795 году. В течение целого года в Париже для анатомирования пользовались лишь двумя трупами. Врачи, прошедшие обучение, не имели никакой практической подготовки и, как горько острил Декарт, получали необходимый опыт лишь после массового убийства своих пациентов.

    В делах факультета было немало злоупотреблений: получение звания врача или докторской степени обходилось кандидату очень дорого. Стоимость была столь высока, что число врачей в Париже ежегодно увеличивалось не более чем на 6–7 человек. Например, в 1789 году на Парижском факультете числилось 148 docteurs regents, многие из которых жили не в самом Париже. Число студентов, изучающих медицину в Париже, было не более 60 человек. Дворянство жаловалось, что «невежество деревенских хирургов ежегодно уносит больше жизней граждан, чем десятки сражений». Это печальное положение вещей требовало немедленных реформ. Но их-то как раз и не было. Гийотен требовал прекратить покупать медицинские степени, организовать практическое преподавание акушерства, ввести шестилетний курс обучения в медицинских школах и госпиталях.

    В 1803 году после многочисленных попыток законопроект о реформе медицинского образования и врачебного сословия наконец-то был принят. Однако закон был урезан и уступал более прогрессивным планам Гийотена. Лишь в 1891 году, спустя 100 лет после предложения Гийотена, реформа была проведена, причем она соответствовала в общих чертах его требованиям относительно организации преподавания и клинического обучения медицине.

    После закрытия Национального собрания Гийотен примкнул к клубу фельянов, более умеренным членам якобинского клуба, который был основан в 1791 году; фельяны стремились к конституционной монархии. С закрытием в 1791 году Национального собрания закончилась в основном и политическая деятельность Гийотена.

    Перейдем непосредственно к той стороне деятельности Гийотена, которая в силу рокового недоразумения создала ему одиозное имя. Исходя из благородного стремления уничтожить укоренившиеся в государстве злоупотребления и реализовать начала равенства перед законом, Гийотен выступил в знаменитом заседании 1 декабря 1789 года с декларацией прав человека, давшей повод к изобретению слова «гильотина». В то время обсуждался новый уголовный кодекс и вопросы исполнения наказаний. Гийотен выступил ярым защитником равенства наказаний для всех осужденных без различия ранга и состояния. При старом режиме дворянин пользовался исключительной привилегией, если его приговаривали к смерти, то обезглавливали. Казнь посредством обезглавливания считалась более благородной, чем колесование, виселица и т. п., предназначавшиеся для простых смертных и носившие обесчещивающий характер. Добавим, что колесование и повешение влекли за собой позор не только для осужденного, но и для всей его семьи, между тем как обезглавливание никак не отражалось на семье казненного дворянина. Принятый в 1789 году принцип равенства всех перед законом повлек за собою, естественно, и равенство перед наказанием, которое должно варьироваться сообразно преступлению, а не общественному положению осужденного.

    10 октября 1789 года Гийотен предложил Национальному собранию установить равенство казней для всех, а равно укорачивать страдания осужденного. Первого декабря он защищал свои предложения, и они были приняты с большим энтузиазмом. Национальное собрание вотировало следующие 4 статьи, предложенные Гийотеном: 1) об установлении однообразного способа казни, независимо от принадлежности осужденного к тому или другому сословию; 2) о запрещении конфискации имущества казненных; 3) о выдаче семье тела казненного для погребения; 4) о запрещении упоминать в метрическом свидетельстве о казни, так как провозглашен принцип, что на семью не должен ложиться позор. Помимо этих предложений Гийотен, исходя из принципов гуманности, особенно настаивал на необходимости избавлять осужденного от медлительности, нерешительности и неловкости палачей; он предложил производить обезглавливание машиной. Во время прений Гийотен, отвечая на возражения, неосторожно воскликнул: «При помощи моей машины я в одно мгновение отрублю вам голову без малейших страданий с вашей стороны». Неосторожное выражение, за которым последовал взрыв смеха, оказалось роковым для имени Гийотена.

    Употребив выражение «моя машина», Гийотен оговорился. Он хотел лишь сказать, что машину нужно будет ввести в употребление. Сам он не высказывал никакого плана подобного аппарата. Гийотен высказался лишь за обезглавливание посредством механического приспособления, ибо подобные инструменты давным-давно, в Средние века, использовались в Италии, Шотландии, Германии и самой Франции. Существует старинная немецкая гравюра, изображающая обезглавливание посредством подобного рода. Она относится к 1555 году. На ней изображена казнь орудием, называемым «mannaja». Однако его восклицание послужило неистощимой темой для шуток: инструмент, еще не изобретенный, был уже задолго окрещен в роялистском журнале именем «гильотина». Вначале гильотина носила другие названия: «Louisette» (по имени хирурга Луи) и «Mirabelle» (от Мирабо).

    Итак, Гийотен действительно первым предложил Национальному собранию введение механического обезглавливания, но орудие для этой цели изобрели другие. За содействием в этом вопросе Национальное собрание обратилось к постоянному секретарю Хирургической академии (с 1764 г.) доктору Антуану Луи (Louis, 1723–1792), известному своими научными трудами по хирургии. Предполагалось, что если он умеет «резать» человека с целью сохранить ему жизнь, то, весьма вероятно, сможет придумать и нечто, быстро ее отнимающую. Профессор Луи обратился к немецкому механику и фортепьянному мастеру Тобиасу Шмидту, который по его чертежам построил гильотину.

    17 апреля 1792 года в 10 часов утра произвели первое испытание машины. На маленьком дворе тюрьмы Бисетр присутствовали врачи: Пинель, Кабанис, Гийотен, хирурги Луи и Кульерье (принимавший самое активное участие в изготовлении машины), руководство тюрьмы, прокурор-синдик Парижской коммуны, многие члены Национального собрания и т. д. Потомственный палач Сансон положил труп умершего в тюрьме заключенного на то место, куда упадет нож, и нажал кнопку, соединенную веревкой с ножом, который опустился с быстротой мысли. Пока зрители поздравляли двух медиков, изобретение которых делало смертную казнь более быстрой и менее мучительной, старик Сансон прозорливо заметил: «Прекрасное изобретение, только бы им не злоупотребляли, благодаря легкому способу убивать людей». Изобретенным механизмом первая казнь была совершена 25 апреля 1792 года на Гревской площади. Жертвой стал убийца Польтье.

    После закрытия Национального собрания Гийотен оставил политическую деятельность и предался врачебной практике. Он открыто порицал революционные эксцессы, решительно выказывал антипатию к виновникам террора. Гийотен старался защищать жертвы террора. Так, в интересах своих друзей, преследуемых революционерами, обращался с просьбами к коллеге Марату, но тщетно, тот был непреклонен. По словам Soucerotte, Гийотен доставлял жертвам террора яд, который освобождал их, по крайней мере, от мук эшафота. Неудивительно, что при таком отношении Гийотен сам попал в немилость и угодил в тюрьму. 8 октября 1795 года был выдан ордер на арест доктора Гийотена. Ордер можно встретить в музее парижской префектуры полиции. Он сам едва не стал жертвой того орудия, идею о котором внушило ему чувство человеколюбия. Спасло его от смерти 27 июля 1794 года — день падения Робеспьера.

    Освобожденный из тюремных застенков, он снова занялся врачебной практикой и добился статуса «Medicin de bienfaisance de la Halle de ble». Огромная заслуга Гийотена в том, что он занялся объединением врачей оставшихся от расформированного революцией прежнего медицинского факультета, а также докторов других факультетов и основал Свободное ученое общество (cerle medical), задача которого заключалась в совместной работе на благо медицины и для поддержки достоинства врачебного сословия. Это Свободное медицинское общество явилось колыбелью современной Академии медицины. Нельзя не сказать и о том, что Гийотен был ревностным защитником Дженнеровского оспопрививания; он был избран председателем вновь образованного французского комитета для распространения нового метода и немало содействовал развитию оспопрививания во Франции.

    Жозеф Гийотен своей общественной деятельностью, стремлением к медицинским реформам значительно содействовал прогрессу врачей и клинической медицины в целом. Он остался жив вопреки диким бурям своего времени и скончался не на гильотине, как многие его коллеги, а от банального карбункула. Это произошло 26 марта 1814 года на 67-м году жизни.

    Марат (1743–1793)

    Жан-Поль Марат известен как выдающийся деятель Французской революции, вождь якобинцев, блистательный оратор, замечательный писатель. Мало кто знает, что он был великолепным врачом, ученым-физиком. Его отец Жан-Батист Мара, католический священник, предки которого были выходцами из Испании, в 1740 году переселился из Сардинии в Швейцарию и перешел из лона католической церкви в протестантизм. Но не для того, чтобы из аббата превратиться в пастора, а чтобы стать художником и рисовальщиком на фабрике, производящей ситец. На этом его превращения не заканчиваются, далее он занялся химией, стал учителем языков, наконец, медиком. Тогда же, в 1740 году, он женился на дочери ремесленника Луизе Каброль из французской протестантской семьи, вынужденной из-за религиозных преследований покинуть Лангедок, то есть южную Францию.

    Жан-Поль родился уже в Швейцарии, в городке Будри, княжестве Невшатель — фладении прусского короля Фридриха II. Он появился на свет 24 мая 1743 года вторым ребенком, за ним родились еще пятеро детей — четыре сына и три дочери. Один из братьев, Давид, под именем Будри переселился в Россию, где служил в Царскосельском лицее преподавателем французского языка. Александр Сергеевич Пушкин тепло вспоминал о нем.

    Марат окончил школу в Будри, а затем коллеж Невшателя. Он легко одолел французский, английский, итальянский, испанский, немецкий и голландский языки. С раннего возраста Жан-Поль проявлял большое стремление к знаниям. Вот как он сам сообщает об этом в 1793 году в своей легендарной газете «Друг народа»: «Благодаря редкой удаче я получил очень тщательное воспитание в отцовском доме, избежав всех вредных привычек детства, растлевающих и унижающих человека, всех промахов юности, и достигнул зрелости, ни разу не отдавшись пылу страстей: в двадцать один год я был девственником и уже в течение долгого времени предавался размышлениям».

    Огромное честолюбие и чрезвычайно своенравный характер отличали его от сверстников. Впоследствии он напишет о себе: «С ранних лет меня пожирала любовь к славе, страсть, в различные периоды моей жизни менявшая цель, но ни на минуту меня не покидавшая. В пять лет я хотел быть учителем, в пятнадцать — профессором, писателем — в восемнадцать, творческим гением, а в двадцать — великим ученым. Единственная страсть, пожиравшая мою душу, была любовь к славе, но это был еще только огонь, тлевший над пеплом». При прочтении декларации Марата о его всепоглощающем стремлении к славе приходит мысль об отсутствии скромности у трибуна революции. Однако если в наш лицемерный век честолюбие обычно прячется за напускной скромностью, то во времена Марата такая откровенная манера была характерна для поклонников Ж.-Ж. Руссо, а Марат им был.

    В 16-летнем возрасте, посчитав себя вполне готовым к самостоятельной жизни, Жан-Поль покинул семью и уехал во Францию. К своей исконной фамилии Мара Жан-Поль прибавил букву «т» и отныне стал носить французскую фамилию Марат. Так поступали многие эмигранты. Услышав, что французское правительство снаряжает астрономическую экспедицию в Тобольск, он подал прошение присоединиться к ней. Получив отказ, вероятно, по возрастным мотивам, Жан-Поль в течение трех лет жил в Бордо, где работал воспитателем в семье богатого сахарозаводчика и судовладельца Поля Нэрака.

    Непомерное честолюбие не давало покоя Марату, не позволяло засиживаться в роли гувернера. Его воображение будоражил Париж — город больших возможностей, так, во всяком случае, он его себе представлял. В 1762 году, 19-летним юношей, он отправится в Париж, город своей мечты, где обессмертит свое имя. Но пока Марат усердно занимается самообразованием, изучает естественные науки, философию и медицину (обучение не закончил). Марат все больше склоняется к медицине как наиболее верному пути к достижению славы. Разве исцеление неизлечимых больных — не доказательство всемогущества? К концу пребывания в Париже он уже активно лечит больных. Враги Марата позднее станут утверждать, что он занимался продажей подозрительных «магических» лекарств на ярмарках — словом, был бродягой-шарлатаном, каких тогда встречалось немало. Однако эти обвинения не получили подтверждения.

    В 1765 году Марат переехал в Великобританию, где в течение 11 лет занимался обширной врачебной практикой в Ньюкасле, Эдинбурге, Дублине и Лондоне. В Лондоне он живет в квартале Сохо и практикует в больницах, в тюрьмах, и рабочих казармах. Научно-медицинские интересы Марата касались преимущественно проблем венерических заболеваний, офтальмологии и электротерапии. На посту городского врача Ньюкасла он принял энергичные меры по борьбе с эпидемиями инфекционных болезней, за что был удостоен звания почетного гражданина этого города.

    Первая медицинская работа Марата «Наблюдение над хроническим перелоем», в которой он изложил недостатки современных методов лечения этого урологического заболевания и указал, с его точки зрения, эффективные методы лечения, увидела свет в 1767 году. Для лечения венерических болезней Марат применял бужи собственного изготовления. С их помощью он вводил в уретру лекарства, применял спринцевание вяжущими растворами.

    Знание физики помогало Марату в лечении глазных болезней. Он применял легкие электрические разряды у наружных уголков больных глаз, что было в то время совершенной новацией. В Лондоне вышла брошюра Марата «Об одной глазной болезни» (1769 г.). В ней он одним из первых рассказал об астигматизме, описание которого впоследствии вошло в медицинские учебники того времени. В 1773 году он выпустил двухтомник по физиологии, озаглавленный «Философский опыт о человеке», в котором, в частности, описал заболевания радужки глаз, возникающее в результате лечения ртутными препаратами. Один из четырех приведенных там случаев относился к 11-летней девочке, которую для удаления кишечных глистов лечили «ртутными бисквитами». Марат говорит, что во всех четырех случаях он достиг значительного улучшения зрения. Историки медицины нашей эпохи признают научную ценность офтальмологических исследований Марата.

    Даже для очень энергичного человека деятельности Марата было бы достаточно, чтобы заполнить жизнь до предела. Но не таков Марат: круг его интересов, увлечений и занятий поистине необъятен. Одновременно он находит силы и время для литературной деятельности. Слава писателя давно тревожила его воображение. В 1772 году он закончил большой роман в письмах «Приключения графа Понятковского», потом появится большой труд «Цепи рабства».

    30 июня 1775 года Эдинбургский университет Св. Эндрюса присудил Марату ученую степень доктора медицины. Медицинская практика в Лондоне, где конкурентов у Марата было много, не только обеспечивала приличное существование, но и давала средства для издания книг. В этом же году в Амстердаме на французском языке выходит его книга «О человеке, или Принципы и законы влияния души на тело и тела на души». По сравнению с английским и голландское издание его книги расширялось и составило три тома, в общей сложности без малого тысячу страниц. Суть того, что он считал своим открытием, сводилась к утверждению: взаимовлияние души и тела осуществляется путем нервных флюидов. Такие утверждения, вернее гипотезы, высказывались многими и раньше. Таким образом, в «открытии» Марата не содержалось ничего революционного, тогда как демон революции клокотал в его душе.

    10 апреля 1776 года Марат вернулся в Париж и поступил врачом в гвардейский корпус принца Конде. Ему удалось вылечить нескольких представителей парижской знати. Особенно прогремел случай с маркизой Лобеспан, выдающейся по красоте и образованности придворной дамой. Эта молодая, весьма привлекательная особа в течение пяти лет жаловалась на жестокие боли в груди, в то же время у нее прогрессировало падение веса, кашель сопровождался выделением гнойной мокроты. Перечисленные симптомы заставляли осматривающих ее видных медиков поставить самый мрачный диагноз — туберкулез. Дни маркизы были сочтены! Но вот за дело взялся Марат и быстро достиг полного излечения знатной красивой пациентки. Газеты зашумели о медицинском чуде. После этого случая на Марата, с легкой руки маркиза де Гуи, распространилась слава врача «неизлечимых».

    Маркиза Лобеспан не осталась в долгу и отблагодарила своего спасителя самым приятным образом: она стала его возлюбленной и не скрывала эту связь. Как известно, наружность Марата была далека от красоты Париса, а рост едва достигал одного метра 65 сантиметров, так что эта связь вызывала естественное удивление современников, склонившихся в недоумении перед вечной тайной женского сердца.

    В лечении Лобеспан, кроме обычного кровопускания, Марат применял электротерапию. Среди его назначений были эмульсия из сладкого миндаля, настой флорентийского укропа, по утрам амбра, хинный экстракт и бальзамические окуривания. Марат стремился найти специфическое средство против туберкулеза, и он его нашел. Марат давал Лобеспан «противопнеймоническую» воду собственного изобретения. Анализ «противопнеймонической» воды, произведенный впоследствии, показал, что это была известковая вода в смеси с другими щелочами.

    Большой требовательностью к себе можно объяснить тот факт, что в разговоре с близким другом журналистом Ж.-П. Бриссо Марат характеризует свою врачебную деятельность в Париже «как шарлатанское занятие, недостойное его». Благодаря маркизе Лобеспан и другим аристократическим связям Марат получает 24 июня 1779 года официальную должность врача лейб-гвардии графа д`Артуа, брата короля Людовика XIV (главным врачом был Ш.Деслон) с годовым окладом в две тысячи ливров, не считая выплат на стол и квартиру. Официальные обязанности оставляли новоявленному придворному медику много свободного времени, которое он использует на частную практику. Марат лечит не только дворян из окружения д` Артуа, но и самого принца крови, выполняет его личные поручения. Среди его новых друзей маркиз Буше де Сан-Совер, первый камергер принца.

    Стоит напомнить, что Марат был самоучкой в медицине и, несмотря на это, достиг впечатляющих результатов. Он занимался лечением на основе модных тогда методов магнетизма и электричества. Путем использования «флюидов» он добивался излечения своих многочисленных пациентов. Однако Марат умеет не только лечить. Бог наделил его многими талантами: он и физик, экспериментатор и изобретатель физических приборов, переводчик «Оптики» Ньютона. Однако получить одобрение этого перевода академией Марату удалось, лишь прибегнув к уловке: он уговорил одного из «сорока» членов академии — Бозе (Beauzee), состоявшего секретарем-переводчиком у графа д`Артуа, поставить под ним свое имя.

    Поражает необычайно разнообразный диапазон исследований Марата. В декабре 1778 года Марат публикует труд: «Открытия Марата в области огня, электричества и света на основании новых опытов, удостоверенных экспертами Парижской Академии наук». Гёте высоко оценил это исследование. В январе 1780 года появляется новая работа — «Исследование об огне», тогда же появляется его «Открытие о свете, сделанное в результате новых экспериментов»; в 1782 году — «Исследование об электричестве». В целом это составляло около тысячи страниц и сотни экспериментов. Даже изучение только небольшой части того, чем занимался Марат, заняло у некоторых исследователей его наследия всю жизнь.

    Доктор Марат является одним из пионеров электротерапии. В своем сочинении «Памятка о применении электричества в медицине» (1784 г.) он говорит об изобретении ряда ценных приборов для лечения больных и измерения электричества. Опытами Марата по изучению электричества интересовался Б. Франклин. Знаменитый Ламарк одобрял некоторые выводы Марата; Вольта пожелал ознакомиться с опытами Марата; Гёте, который был не только великим поэтом, но и ученым, отзывался положительно о работах Марата в области рефракции и преломления света. Надо сказать, что серьёзные специалисты по истории конкретных наук, которыми занимался Марат, считают, что он был очень способным экспериментатором, отличался изобретательностью в проведении опытов, в выборе объектов наблюдения и для своего времени был одаренным и добросовестным ученым.

    Жан-Поль Марат не удовлетворен, ему мало, что некоторые ученые не принимают его всерьез как ученого. Его обуревает жгучее желание любой ценой добиться славы. Если мы второй раз упоминаем о всепоглощающей страсти Марата к вечной славе, то не для его принижения. Ведь он достиг подлинного величия не благодаря, а вопреки этой не очень симпатичной черте. Итак, Марат неистово добивается официального признания Парижской Академии наук. Через одного из своих новых друзей графа Мэльбуа, который был академиком. Марат просит академию рассмотреть его «Открытия». Назначается комиссия, она прибывает к Марату, но, как назло, облачная погода мешает демонстрации опытов, для которых требуется солнечный свет. В конце концов, 17 апреля 1779 года заключение дано. Оно сдержано, но в целом благоприятно. Марат хочет большего и требует нового и более определенного одобрения своего исследования об огне и свете, в котором он критикует теорию цветов Ньютона, что не может не вызвать раздражения некоторых ученых.

    Проходит месяц за месяцем, однако Марат не получает никакого ответа. Потеряв терпение, он начинает бомбардировать Академию раздраженными письмами. Но академики не торопятся обсуждать работы Марата. Тогда он осаждает письмами лично постоянного секретаря академии маркиза Кондорсе. Наконец получает заключение академии, подписанное Кондорсе 10 мая 1780 года. В нем всего 27 строчек, из которых следует, что опыты Марата противоречат признанными в оптике положениям, поэтому академия считает бесполезным входить в детали и выносить какое-либо категорическое суждение. Марат в ярости. Он убежден, что Кондорсе и Лавуазье поддались интригам его заклятых врагов — «философов».

    Марат не забудет оскорбление, нанесенное ему академией. Он воспользуется революцией и напишет в начале 1789 года брошюру «Современные шарлатаны», в которой предложит, чтобы Генеральные Штаты упразднили Академию наук вообще (кстати, это и сделает Конвент позже). Она увидит свет только в 1791 году. «Некрасивые обычно мстят за свою природу». Этот афоризм Бэкона имеет отношение к Марату впрямую, он, как известно, от рождения был безобразен лицом, которое к тому же еще изуродовала экзема. Марат злопамятен и обиду, нанесенную ему Кондорсе, не простит. Принципиальному философу уготована тюрьма, где он сведет счеты с жизнью.

    Возмущение Марата получает основание: его работу покупают и переводят в Лейпциге на немецкий язык. А брошюру «О применении электричества в медицине», посланную на конкурс в академию Руана, последняя удостаивает в 1783 году золотой медали. В это время приятель Марата Рум де Сен-Лоран, с апреля 1783 года находившийся в Мадриде, с согласия Карла III и его министра Флоридобланка приглашает Марата возглавить Испанскую Академию наук, только-только организуемую. Марат с воодушевлением принимает приглашение и шлет в Мадрид благоприятные отзывы о своих научных достижениях, но ему отказывают.

    Марат жаловался Руму де Сен-Лорану на зависть своих собратьев-медиков, которые интригуют против него. Продолжая лечить больных, чтобы обеспечить свое существование, он все больше сил и внимания отдает научным исследованиям. Три года, с 1780-го по 1783-й, он упорно экспериментирует в области применения электричества в медицине. В 1782 году Марат серьёзно заболел, а через два года лишился доходной работы лейб-медика и расстался с маркизой Лобеспан. В годы революции Марат оставит и научную работу, целиком переключится на революционную деятельность. С сентября 1789 года он основал газету «Друг народа» — боевой орган революционной демократии.

    В последние годы своей жизни Марат мучительно страдал от экземы, распространившейся по всему телу и причинявшей невыносимый зуд. А в последние месяцы он почти уже не показывался в Конвенте и большую часть дня проводил в ванне. В ванне же и наступает последний акт в жизненной драме трибуна революции. 13 июля 1793 года в половине восьмого вечера экзальтированная, 25-летняя роялистски настроенная девушка Шарлотта Корде д`Амон, из знатной дворянской семьи из Кана в Нормандии, ударом ножа убила Марата, моющегося в ванной. Нож убийцы перерезал аорту, смерть наступила мгновенно. При задержании она сказала: «Я сделала свое, другие сделают другое». 24 брюмера тело Марата торжественно перенесли в Пантеон.

    Франк (1745–1821)

    Иоганн Петер Франк (Frank), известный австрийский клиницист, лейб-медик двух германских императоров. Его выдающаяся заслуга в том, что он выделил общественную гигиену в самостоятельную научную дисциплину. Франк — автор 9-томного капитального труда «Полная система медицинской полиции» (1799–1819), в котором впервые выделены и разработаны вопросы общественного здравоохранения, санитарии и гигиены; основоположник первой русской терапевтической клиники; основоположник борьбы с алкоголизмом. В предисловии к первому тому Франк объясняет термин «медицинская полиция»: «Медицинская полиция — наука о профилактике, знание, которое ставит своей задачей охранять человека… от вредных результатов совместной, скученной жизни, поддержать его здоровье и отсрочить до возможного более дальних сроков наступление естественного конца жизни».

    Отец социальной гигиены Петер Франк родился 19 марта 1745 года в семье мелкого служащего, в маленьком местечке южной прирейнской Германии, Родальбене, входившем в то время в состав Баденского маркграфства. В жилах его текла смешанная французско-немецкая кровь, что сказалось на чертах его характера, где решительная воля и дисциплинированная немецкая мысль сочетались с живостью галльского ума и способностью к творческому синтезу. Не лишены курьеза два эпизода из периода детства Франка. Маркграфиня Баденская на школьном вечере услышала его дискант, который ей очень понравился. Она решила отправить мальчика певчим в папскую римскую капеллу и чтобы сохранить его звучный голос, согласно обычаям того времени, кастрировать его. С большим трудом знакомым семьи мальчика удалось отговорить маркграфиню от этого намерения, которое, быть может, сохранило бы в папской капелле искусственный ангельский голос, но навсегда лишило бы медицину и гигиену его имени. Через некоторое время юноша заболел тяжелой формой малярии. Хинная кора уже была к тому времени известна, но к ней относились с предубеждением. Когда против болезни безуспешно испробованы различные домашние средства, родные юноши решили обратиться к магическому приему. Мальчику предложили взять живого рака и сбегать с ним к ближайшему ручью. Там бросить его в ручей головой назад и, не оглядываясь, бежать домой. Вернувшись к родителям, Петер сказал, что от этой терапевтической процедуры рак чуть не умер от смеха.

    Петер Франк сначала изучал философию, в 1763 году защитил диссертацию на степень доктора философии; медицину изучал в Гейдельбергском и Страсбургском университетах. Когда перед чутким и вдумчивым студентом-медиком преподаватели развернули панораму разнообразных человеческих страданий, то Франк решил посвятить свою жизнь изучению и системному описанию всех мероприятий, которые необходимы для того, чтобы устранить или ослабить социальные факторы, приводящие к болезням.

    После защиты докторской диссертации («Диэтетика раннего детского возраста») он получил в 1766 году звание врача и поселился в небольшом лотарингском городке Бич. Вскоре французские власти потребовали у него диплом, который был бы подтвержден французским медицинским факультетом. Франк представил во французский университет Понта-Муассон диссертацию и подтвердил свою врачебную квалификацию. Рано женившись, Франк в первые два года после окончания учебы занимался частной практикой, дававшей ему скудный заработок. Затем он переехал в Баден, где получил место окружного врача. Здесь его посетила муза и вдохновила на написание первого тома «Полной системы медицинской полиции». Отправив его к издателю для публикации, он вскоре получил от экспертов редактора отрицательное заключение на свой труд. Раздосадованный этой неудачей, Франк разорвал на клочки свою рукопись и сжег. Впоследствии он не раз раскаивался за свою поспешность т. к. ему пришлось вновь воссоздавать все заново. Необходимо сказать, что с первых дней своей медицинской карьеры Франк работал над составлением полного руководства по общественной гигиене, явившись пионером в этой области, т. к. работ подобного рода еще не было.

    Через год после женитьбы жена Франка умерла от родильной горячки; врач сделал ей кровопускание, закончившееся потерей сознания и остановкой сердца. Тирания кровопускания была настолько сильна, что даже великие врачи XVII и XVIII веков не могли от нее освободиться. Первые более или менее авторитетные призывы к умеренности в кровопускании раздались со стороны Франка. Не только способность критически самостоятельно мыслить, столь характерная для него, но, быть может, личный трагический опыт, оставивший в нем сильное впечатление, заставили его поднять голос, предостерегающий от процедуры кровопускания. Спустя полгода умер от оспы и ребенок. Удрученный потерей семьи, Франк несколько месяцев жил как потерянный. Но тут внезапно вспыхнувшая в Баденском маркграфстве эпидемия заставила Франка принять участие в борьбе с ней и таким образом отвлечься от угнетавших его душу мыслей.

    В 1769 году Франк получил место окружного врача в Раштадте. Оглядевшись в новых условиях работы, Франк обратился к Баденскому правительству с предложением устроить школы для подготовки акушерок, т. к. из-за невежества повивальных бабок много рожениц и новорожденных гибнет. Прошло два года, и его голос услышали. Франк получает возможность организовать школу для акушерок и вести их обучение. Вскоре он учреждает еще школу хирургии для фельдшеров, которые до того обучались у опытных фельдшеров. В 1779 году вышел в Мангейме первый том его «медицинской полиции», в котором кроме всего прочего он, обсуждая вопрос о плодовитости населения, высказывается против обета безбрачия, налагаемого католической церковью на священников. В 1780 году вышел второй, а в 1783 году — третий том его полиции. Такое вольнодумие вызвало ожесточенную травлю Франка, и в 1784 году он принимает предложение Геттингенского университета преподавать общую и специальную терапию, физиологию, патологию, медицинскую полицию и судебную медицину. Так как при университете клиники еще не было, то преподавание студентам медицины велось Франком через посещение бедных больных на их квартирах. Отчасти переутомившись значительным количеством работы, отчасти не привыкнув к суровому климату Германии, Франк уже на исходе первого года пребывания в университете переезжает в Павию (Северная Италия, Ломбардия) на место умершего Тиссо, куда его давно уже звали.

    Вступительная лекция Франка в Павианском университете была прочитана на тему «Положение врача в государстве и его обязанности перед законом», Не прошло и года, как его назначили директором госпиталя в Павии и заведующим всей медицинской службой Ломбардии, в то время находившейся в австрийском подчинении. В 1788 году вышел четвертый том медицинской полиции. За время пребывания в Ломбардии Франк значительно реформировал преподавание медицины на факультетах. Он ввел пятый добавочный год обучения к четырем существующим ранее, способствовал улучшению преподавания патологической анатомии и пытался объединить преподавание хирургии и медицины на одном факультете, что ему окончательно не удалось. В 1792 году он опубликовал свой труд «De curandis hominum morbis epitome» («Лечение человеческих болезней»), который отличался ясной и сжатой формой изложения и служил хорошим руководством для врача-практика. Большой известностью пользовался также его учебник судебной медицины. Долгое время он был образцовым руководством по этому вопросу.

    В 1795 году Франк принял предложение переехать в Вену профессором клинической медицины и директором общей Венской городской больницы и клиники внутренних болезней. Городская больница, где будущий автор психоаналитического метода лечения неврозов Зигмунд Фрейд проведет три-четыре года, создавалась долго. В 1693 году на занимаемой ею территории был выстроен приют для бедных. Сто девяносто лет назад ее первое подворье именовалось большой усадьбой, к 1726 году было завершено строительство второго и примыкающего корпусов — семейного и вдовьего. В следующей половине века выросло полдюжины других зданий: подворье студентов и т. д. Затем идеалист и провидец император Йосиф II, путешествуя инкогнито по Европе, в 1783 году подписал указ о превращении Большого армейского дома в Главный госпиталь по образцу парижского Сальпетриера. Последний был построен для бедных на развалинах селитряного склада в середине XVI века по инициативе Мазарини. В то время, когда Франк возглавил Венскую больницу, в ней находилось до 700 коек. Ему пришлось произвести значительные реформы, начиная с технических, например, упразднить конюшни, помещавшиеся на первом этаже, выделить из больничных помещений специальные палаты для клинического преподавания, кончая улучшением питания больных и т. п. Проведенные Франком реформы госпитального дела породили много недоброжелателей.

    Отбыв директорский срок в городской больнице Вены, Франк в 1804 году соглашается на предложение русского правительства перейти в Виленский университет, но на особых условиях: ему обещали две «соединенные кафедры» — клиники и особенной терапии (последняя уставом Виленского университета не предусматривалась). 5 марта 1804 года уже вполне сложившимся ученым. Франк приехал с семьей. Его сын Иосиф Франк (1771–1842), менее заметная фигура, чем его отец, с 1804 по 1826 год состоял профессором патологии в университете Вильно. Семейство Франков жило в принадлежавшем университету доме, который теперь известен в Вильнюсе как «Дом Франков», 17 ноября Франк приступил к чтению лекций. Познакомившись с постановкой образования в университете, он создал проект об улучшении преподавания медицинских наук. Основными положениями проекта явились строгая последовательность в изучении медицинских наук, продление учебы на медицинском факультете до 6 лет, расширение программы преподавания за счет создания двух кафедр (главных курсов) и двух дополнительных курсов. К семи кафедрам, предусмотренным уставом Виленского университета, по новому проекту добавлялись еще кафедра особенной терапии, которая к приезду Франка практически уже существовала, и физиологии. Общее число дополнительных курсов, по проекту Франка, составляло 9 («гигиена, или наука о сохранении здоровья, врачебная полиция и судебная медицина», «изъяснение патологии на больных в госпитале при вскрытии тел» и др.). Этот проект был одобрен на общем заседании профессоров университета 15 октября 1804 года. Одновременно Франк начал организовывать терапевтическую клинику на 16 коек. Он предложил для этой цели дом покойного князя М. Радзивилла, который университет и купил. После того как 1 марта 1805 года больные были переведены в клинику. Франк «…начал там при больных читать лекции практического врачевания». Франку было присвоено звание статского советника. Он служил в Вильно лейб-медиком у императора Александра I.

    Второй период деятельности Франка в России начинается с его переезда в С.-Петербург. После отъезда Франка из Вильно руководство клиникой и кафедрами перешло к его сыну Иосифу. Вследствие болезни глаз он удалился от дел в Камо, где вскоре его настигла смерть. 11 августа 1805 года Франк прибыл в Петербург и остановился в трактире «Лондон». Франк заключил контракт, по которому он должен был занять должность лейб-медика, ректора и руководителя кафедры в Медико-хирургической Академии, стать деканом Медицинского совета, членом Главного училища правления и получить звание действительного статского советника с годовым жалованием 12133 рубля (как лейб-медик он получал 9033 рубля, как ректор академии — 600 рублей, за заведование кафедрой — 2500 рублей). 2 сентября 1805 года министр внутренних дел подписал контракт, и с этого дня начинается служба Франка в Петербурге.

    К концу ноября 1805 года министр внутренних дел сообщил о своем согласии с планом, предоставленным Франком, и предложил конференции академии приводить его в исполнение. 28 марта 1806 года открылась терапевтическая клиника, а в мае этого же года — хирургическая клиника. Терапевтическая клиника, находившаяся в ведении Франка, была развернута в главном здании Медико-хирургической Академии и состояла из отделений для мужчин, женщин и детей (всего 30 коек). Образцово устроенная для своего времени, она могла служить эталоном для других клиник. Определенную роль в противодействии Франку оказал баронет Я.В. Виллие, лейб-хирург Александра I, испугавшийся за свое влияние и не пожелавший иметь около себя конкурента. В связи с этим дальнейшее пребывания Франка в Медико-хирургической Академии стало затруднительным, и 25 февраля 1808 года он был «уволен по прошению от службы с предоставлением пенсии», хотя кафедру еще некоторое время занимал. Франк вдохнул новую жизнь в Медико-хирургическую Академию и положил начало выделению общественной гигиены в России в самостоятельную научную дисциплину. Еще раньше он стал членом Российской Академии наук (1804–1808). Франк продал Казанскому университету свою библиотеку, собираемую в течение 45 лет. В ней насчитывалось «сочинений около 3520 — волюмов 5240». После продажи своей библиотеки он в 1808 году возвратился в Вену, где ему пришлось встретиться с Наполеоном, отклонить несколько раз повторенные последним предложения поступить к нему на службу во Франции.

    В 1811 году Франк выпустил 5-й том медицинской полиции, а в 1817 году — 6-й том. Отказавшись от преподавательской работы, Франк же не мог не помочь многочисленным больным, искавшим у него врачебного совета. Ясное сознание и свойственное ему чувство юмора не оставляло его до конца жизни. Незадолго до смерти около постели Франка собрался консилиум в составе 8 врачей. Обводя их глазами, он сказал: «Теперь я понимаю того солдата, который, будучи в битве при Ватерлоо прострелян восьмью пулями, успел перед смертью сказать: «черт возьми, сейчас я знаю, сколько нужно пуль, чтобы убить одного гренадера». Как врач-практик, написавший руководство по внутренней медицине, по которому учились несколько поколений врачей, Франк не придерживался ни одной из состязавшихся между собой медицинских догматических систем, как все великие врачи, он был осторожным в терапии эклектиком.

    Петер Франк — один из выдающихся мыслителей конца XVIII и начала XIX века. Его идеи на сотню лет определили развитие медицины. Капитальный труд Франка — это памятник колоссальной эрудиции, четкости и ясности мысли. Это поистине не оцененный в должной степени и теперь энциклопедический труд по вопросам социальной гигиены, некоторые части которого носят до сих пор вполне современный характер. Эрудиция Франка вызывает восхищение. Владея многими новыми и древними языками, он черпал в сокровищнице медицинской литературы самые различные материалы для иллюстрации социально-медицинских проблем.

    Пинель (1745–1826)

    Имя Филиппа Пинеля (Pinel, Philippe), основоположника общественной, клинической и научной психиатрии во Франции, широко известно, главным образом благодаря его усилиям, изменившим содержание умалишенных и саму ситуацию с домами для душевнобольных. Главная акция Пинеля заключалась в том, что он впервые в истории медицины снял цепи с душевнобольных, превратив тем самым психиатрические заведения из мест тюремного заключения в лечебные учреждения.

    Судьба этого человека складывалась удивительным образом. Он родился 20 апреля 1745 года в Сент-Андре д`Алерак, местечке департамента Тарп, на юге Франции, в семье потомственного врача. Отец и дед его были врачами. Мать умерла, когда ему было 15 лет. Из семерых детей он был старшим. Среднее образование Филипп получил в иезуитском коллеже и готовился к сану священнослужителя. В то время среднее образование основывалось главным образом не на точных науках, а на древней и современной литературе, философии и языках. Пинель вырос на трудах сенсуалистов Локка и Кондильяка, а в последствии увлекался Руссо и Вольтером, став последователем их философии. Окончив в 1767 году коллеж, Филипп перебрался в Тулузу. Желая исправить перекос в своем образовании, он поступил в университет на физико-математический факультет. Его диссертация «О достоверности, которую математика дает суждениям в науках», защищенная на степень магистра, предоставляет нам интересы Пинеля в ту пору.

    Успешно окончив в 1770 году Тулузский университет, Пинель работает преподавателем в коллеже и даже помышляет о карьере врача. Однако, как говорится, пути Господни неисповедимы. Испытывая сострадание к больным, немощным людям, Пинель принял неожиданное решение, идущее вразрез с его текущими планами, — поступил на медицинский факультет. Цель его была предельно ясна — помочь страждущим. Защитив 22 декабря 1773 года докторскую диссертацию в Тулузском университете, через год он переходит в университет Монпелье. Пинель много занимался зоологией и даже конкурировал со знаменитым Кювье, претендуя на вновь открытую в 1795 году в Париже кафедру сравнительной анатомии. В Монпелье он подрабатывал тем, что писал диссертации на заказ, что говорит о его медицинской эрудиции и уме. Там же он подружился с будущим известным химиком и министром Наполеона I Шапталем, которому советовал изучать Монтеня, Плутарха и Гиппократа. В жизни Пинеля особую роль сыграло знание им английского языка, что позволило познакомиться с богатой и оригинальной медицинской литературой Англии; в частности, он перевел на французский язык сочинения Куллена.

    Завершив медицинское образование, Пинель в 1778 году перебирается в Париж. Живет там молодой врач скромно, снимает меблированную комнату, усердно работает и частенько подрабатывает частными уроками по математике. Кстати, в своих поздних работах Пинель о математике не забывал. Например, в 1785 году он сделал в Академии наук доклад «О применении математики к человеческому телу вообще и к механике вывихов». Философией он также активно интересуется: посещает салон вдовы Гельвеция, где собираются Лавуазье, Кондорсе, Кабанис, Франклин и Деланбер. Высшей медицинской степени того времени «docteur regent» (доктор регент он не смог получить, хотя многие из тех, за кого он писал диссертации, получили. Тема, на которой он «провалился», была курьезной, она называлась «О верховой езде и гигиене всадника».

    Филипп Пинель основал и редактировал с 1784 по 1789 год «Gazette de Sante» («Газету о здоровье»), которая издается и по сей день. В ней он публикует статьи по гигиене и психиатрии. В 1787 году он написал статью, которая явилась предтечей новой науки — геопсихологии. Статья называлась «Не являются ли приступы меланхолии в первые зимние месяцы более частыми и более опасными». В этой статье он указал связь некоторых душевных расстройств с сезонностью и климатом. В 1790 году появляется его статья «Медицинские рассуждения о состоянии монахов»; в 1791 году — «Указание наиболее верного метода для лечения душевных болезней, наступивших до старости». Многие поколения врачей зачитывались его «Аналитическими методами, применяемыми в медицине» (1798 г.). Но большую известность ему принесли работы, посвященные содержанию психиатрических больных, за которые главным образом в 1803 году его избрали членом Французской академии.

    Необходимо подчеркнуть, что только в 80-е годы, когда Пинелю было почти 40 лет, он стал интересоваться психиатрией. Он усердно изучает все, что писали по этому вопросу древние и новые авторы, благо его языковая подготовка выше всяких похвал. Работая психиатром в частной лечебнице доктора Бельома, у Пинеля зародилась, как потом ее назовут, «великая идея гуманного обхождения с душевнобольными и лечением их не насилием, а убеждением». В 1792 году он был избран на муниципальную должность, обзавелся собственной квартирой и женился. Пинель был невысокого роста, крепкого сложения. Его умное и живое лицо, покрытое сетью морщинок, напоминало лицо, вылепленное античным скульптором. Своим обликом Пинель напоминал людям греческого мудреца.

    25 августа 1793 года Пинель был назначен на должность главного врача больницы Бисетр (Bicetre), что под Парижем, предназначенной для престарелых инвалидов и психических больных. Здесь разыгрались известные драматические события, которые привели к тому, что имя Пинеля было вписано на скрижали истории психиатрии.

    Старые дома для умалишенных овеяны дурной славой: лондонский Бедлам, венский Норрентурм, парижский Сальпетриер стали именами нарицательными. Но всех зловещее и ужаснее был Бисетр. Основан этот замок в 1250 году при Людовике Святом. Несколько веков он переходил из рук в руки, меняя своих хозяев. Неоднократно в смутные времена он разрушался; в его развалинах селились разбойники и воры, место это считалось проклятым. В 1632 году Людовик XIII привел его в относительный порядок и устроил в нем госпиталь для инвалидов, вскоре к нему присоединил воспитательный дом для детей сирот. Однако дети в нем не выжили, все умерли. В 1657 году Бисетр стал частью Генерального госпиталя. Для экономии средств он одновременно служил богадельней, сумасшедшим домом и государственной тюрьмой. В первый же год в богадельню набралось до 600 человек: старики старше 70 лет, инвалиды, неизлечимые больные, паралитики, эпилептики, идиоты, чесоточные и больные венерическими заболеваниями, сироты, которые ни по полу, ни возрасту не разделялись. Условия их содержания были ужасны: они лежали в неотаплваемых помещениях по 8-13 человек в одной кровати из соломы; пища была скверная, но и той многим не доставалось; грязь, насекомые, телесные наказания — все это было обычным делом. Персонала в Бисетре не хватало. Так, на 800 человек было 83 служителя (один специально для уничтожения вшей) и 14 сиделок. В наихудшем положении были венерические больные, которых нещадно били и истязали, видимо, за то, что они посмели заболеть позорной болезнью. В конце концов распоряжением Конвента их перевели в другую больницу.

    Надо сказать, что прогрессивные деятели медицинской науки и правоведы выступили с осуждением порочной практики содержания людей в таких домах. Генеральный инспектор больниц и тюрем всей Франции Жан Коломбье (1736–1789) должен по справедливости быть причислен к идейным предшественникам Пинеля, поскольку в 1785 году на 44 страницах представил доклад: «Инструкция о способах обращения с душевнобольными». В этом докладе содержатся слова: «…избиение больных надо рассматривать как проступок, достойный примерного наказания». За два года до смерти Коломбье аналогичный доклад был представлен (в 1787 г.) комиссией, которую возглавлял академик Ж.-С. Байи (1736–1793). В комиссию входили Лавуазье, Лаплас и Жак Р. Тенон (1724–1816) — известный хирург, анатом и окулист. Однако все эти декреты, инструкции и доклады так и остались в шкафах министерства внутренних дел. Грянувшая во Франции революция не позволила обратить внимание на положение душевнобольных и облегчить их участь. В 1791 году правительство формирует новую больничную комиссию. В нее назначаются: Кабанис, Жак Кузен (1739–1800), профессор физики в Коллеж де Франс, покровитель Пинеля с момента его приезда в Париж, и Мишель Туре (1757–1810), член Медицинского общества, первый директор вновь созданной медицинской школы Парижа (Ecole de Sante), также один из близких Пинелю людей. Необходимо особо подчеркнуть, что никакие комиссии с их расследованиями и рапортами к практическим результатам не привели.

    В тюрьме Бисетра в 1792 году находилось 443 заключенных. Наряду с преступниками там пребывали и жертвы королевского произвола, среди которых были священники и эмигранты; в этой разношерстной среде пышным цветом процветала педерастия. В одном из отделений находились дети от 7 до 16 лет со следами растления, подвергшиеся сексуальному насилию. Более сотни заключенных сидели в восьми карцерах, находившихся на глубине 5 метров под землей, куда не пробивались лучи дневного света; 33 двери отделяли этих несчастных, прикованных к стене, от внешнего мира. Национальное Собрание, к своей чести, потребовало закрытия этого чудовищного узилища, но постановление не успели выполнить. В сентябре 1792 года Бисетр, как и другие парижские тюрьмы, стал ареной кошмарного самосуда; толпа парижан, одурманенная революционным угаром, пересмотрев дела заключенных, убила 166 из 443 человек, в том числе 33 детей. Освобожден был 51 заключенный. Такова вкратце история Бисетра, где находилось психиатрическое отделение, возглавить которое был приглашен Пинель.

    Отделение для душевнобольных, изолированное от эпилептиков и идиотов, состояло из 172 камер, в среднем не больше двух квадратных метров каждая, окон не было, свет проникал только через отверстие двери; местами кровати были прикреплены к стенам, но чаще это были корыта с гнилой соломой. Больные были прикованы не только за руки и за ноги, но и за шею. Персонал состоял из 17 человек. Если тихие больные лежали по 6 человек на одной «кровати» в больших палатах и репрессиям не подвергались, то в обращении с беспокойными душевнобольными и преступниками различий не было, их считали вредными, опасными и ненужными, обращались с ними жестоко. О лечении говорить не приходится, так как его еще просто не существовало.

    Доктор Пинель являлся ежедневным свидетелем неудовлетворительного положения душевнобольных и варварского к ним отношения, что не могло, конечно, оставить его равнодушным. Он не мог мириться с тем, что к больным людям относятся более сурово, чем к заключенным убийцам; что их содержат, как собак, привязывают цепями к крюкам, сцепляют руки наручниками, содержат в темных сырых помещениях, не оказывают никакой медицинской помощи. Пинель постоянно обращался в Парижскую Коммуну за разрешением снять цепи с душевнобольных.

    Одним из главных противников реформаций Пинеля был параплегик Кутон, председатель Парижской Коммуны, главный поставщик жертв на эшафот. Кутон — близкий друг Робеспьера, казненный вместе с ним, жестоко подавивший восстание в Лионе, предложивший Конвенту прериальный закон, чрезвычайно упростивший судебную процедуру: давший возможность революционному трибуналу осуждать на смерть по 40–50 человек в день. Тот самый Кутон, который казнил не только людей, но и здания. Злодея носили по городу на руках или носилках жандармы, и он бил молоточком по стенам домов, и эти дома должны были разрушить, а то он ездил на трехколесном деревянном велосипеде, выискивая жертвы. Кутон страдал сильными головными болями, тошнотой, тем не менее это не помешало ему быть одним из наиболее активных членов Конвента. Принцип замещения или компенсации: если парализованы ноги, надо укреплять волю — можно проследить на Кутоне. Паралитик Кутон обладал железной волей, он сделал то, что не смогли сделать министр Неккер, академик Байи и др. Когда Кутона внесли в отделение Бисетра, где находились прикованные к стенам буйные больные и его взору открылось страшное зрелище, он сказал Пинелю: «Гражданин, делай, что знаешь, но ты сам, должно быть, сошел с ума, если хочешь спустить с цепей этих безумных».

    В тот же день Пинель приказал расковать 12 больных. Первый из них был прикован 40 лет, он считался особенно опасным, т. к. убил кандалами служителя. Получив свободу, он весь день бегал по «палате», и с того момента приступы буйства у него прекратились. Вторым был освобожден прикованный цепями на протяжении 36 лет, ноги его были сведены. Он умер, не заметив своего освобождения от пут. Третий был скован в течение 12 лет. Он скоро поправился и выписался. Но бедолаге не повезло: он вмешался в политику и был казнен. Четвертый, Шевенже, был прикован 10 лет. Человек этот обладал необыкновенной физической силой, был грозой отделения. После освобождения и общения с Пинелем он вскоре переменился и спустя некоторое время стал помогать Пинелю в больнице. Известно, что он несколько раз спас жизнь Пинелю. Однажды на улице толпа набросилась на Пинеля с криком: «На фонарь!» Доктор был спасен Шевенже, который его сопровождал.

    Кроме снятия цепей, Пинель добился введения в практику содержания душевнобольных больничного режима, врачебных обходов, лечебных процедур и много другого, в чем нуждались больные. В 1798 году были сняты цепи с последних больных Бисетра, так был положен конец ужасной несправедливости, противоречащей элементарным принципам человеческой гуманности.

    В Конвенте не разделяли революционных действий Пинеля. Он был на дурном счету у революционных властей; думали, что Пинель держит под видом душевнобольных врагов народа. Доктор Пинель систематически отказывался выдавать революционному трибуналу тех, кто по случаю душевного заболевания находился у него в больнице, хотя в глазах тогдашней власти они были политически неблагонадежными. На обвинения в сокрытии преступников Пинель отвечал, что эти подозрительные на самом деле душевнобольные люди. Хорошо известно, что противодействие властям в то время требовало немалого гражданского мужества, любого могли отправить на эшафот без суда и следствия. Кутон как-то сказал Пинелю: «Гражданин, я буду завтра у тебя в Бисетре, и если ты скрываешь у себя врагов революции, то горе тебе». На следующий день его принесли в больницу, и он пытался выявить «преступников». Ничего не добившись, он ретировался на руках жандармов.

    По инициативе Кутона Пинеля сместили с должности. Спустя два года, 13 мая 1795 года, его назначили старшим врачом в госпиталь Сальпетриер, где он провел реформы, аналогичные реформам Бисетра. Примечательно, что надзиратель Пюссен, бывший помощник Пинеля в Бисетре, перешел с ним в Сальпетриер, где впоследствии ему и Пинелю поставили памятники. В 1794 году Пинель издал свою «Философскую нозографию», которая была отмечена Парижской Академией наук как одно из произведений, делающих честь французской науке. Монография Пинеля была переведена на несколько иностранных языков и в течение 25 лет служила настольной книгой для студентов. Ее значение признавал Биша. В Сальпетриере Пинель продолжил свои клинические наблюдения, которые были использованы в его «Трактате о мании» (1801). В том же году он был избран профессором и с 1795 по 1822 год заведовал кафедрой внутренних болезней и психиатрии в Парижской Медицинской школе (Ecole de Sante). Его лекции были популярны у студентов. К этому времени относится названный его именем симптом, наблюдаемый при активном туберкулезе легких: резкая боль в грудной клетке и верхней половине живота при незначительном надавливании пальцами на шею в области прохождения блуждающего нерва.

    Не обнаружив при вскрытии в мозге психически больных никаких патологических изменений, Пинель выдвинул теорию «моральной» детерминированности психических расстройств. Здесь имеется в виду, что, вследствие таких травм, как, например, огорчение, неудовлетворенность своей жизнью, потеря близкого человека и др., психика может существенным образом пострадать. Истерия, этот оселок, на котором издревле оттачивали свое мастерство психиатры, также не осталась без внимания Пинеля. Он причислял истерию к группе неврозов, рассматриваемых в категориях физических и (или) моральных расстройств нервной системы, что более или менее соответствует современному разделению на функциональные и органические расстройства. Он находил истерию как у женщин, так и у мужчин, и полагал, что нимфомании (или «бешенству матки») у женщин соответствует сатириазис (болезненно повышенное половое влечение с чувством постоянного полового неудовлетворения) у мужчин. Таким образом, Пинель возобновил старые представления о значении сексуальных факторов в этиологии истерии. Его основной заслугой в области исследования истерии были отказ от английских неврологических теорий более чем двухсотлетней давности и создание теории, допускающей возможность истерических расстройств без органических изменений нервной системы.

    В 1803 году Пинеля избрали в Академию на место Кювье, по секции зоологии и анатомии. Пинель приобрел небольшое имение, где занимался садоводством и с меньшим успехом разведением мериносов. До конца жизни он оставался либералом и левым, за что в 1822 году попал в списки уволенных со службы профессоров. Через три года он вторично женился.

    Великий человек и врач Филипп Пинель умер от воспаления легких 26 октября 1826 года в Сальпетриере. Ушел из жизни один из гуманнейших людей, составивший гордость французской и мировой психиатрической науки. Пинель был чрезвычайно скромным человеком, он не придавал какого-то особого значения тому великому делу, которое он совершил. Он не был ни честолюбив, ни тщеславен, лишен был всякого корыстолюбия. Пинеля похоронили на парижском кладбище Пер-Лашез; у входа в больницу Сальпетриер стоит его бронзовая статуя. Дело, которому отдал жизнь доктор Пинель, продолжил его ученик Эскироль.

    Дженнер (1749–1823)

    Давно врачи искали средства против оспы — страшного божьего наказания. Эмпирические наблюдения показывали, что человек, раз перенесший оспу, застрахован от вторичного заболевания. Это дало основание предполагать, что лучше искусственно заражаться, выбрав для этого время, когда организм особенно силен и поэтому имеет больше шансов счастливо перенести болезнь.

    Однако привитию оспы чинилось множество преград. Например, в 1745 году Парижский медицинский факультет такую прививку назвал «легкомыслием, преступлением, средством магии». И это несмотря на то, что все прямые потомки Людовика XVI погибли от оспы. Не стал исключением и его пятилетний правнук, известный впоследствии как Людовик XV, сведенный в могилу в мае 1774 года в возрасте 64 года той же оспой. Уверяют, будто гниение монаршего тела было столь сильным, что после смерти пришлось положить его, не бальзамируя, в свинцовый гроб, который, заколотив в двойной деревянный ящик, увезли быстро и тихо в Сен-Дени, где, опустив в могилу, запечатали.

    В Средние века смертность от оспы доходила до 80 %. В Америке целые племена были уничтожены этой опасной болезнью, занесенной туда спутниками Писарро. В конце XVII и начале XVIII столетия оспа приняла размеры истинного бедствия. Когда оспенная эпидемия пришла в Мексику, от нее погибло три с половиной миллиона человек. Апостол учения Шталя, профессор медицины в Галле, Й.К. Юнкер определил цифру ежегодной смертности от оспы в Европе в 400 000 человек. Зараза похищала каждого десятого, поселения пустели, ни одно сословие не было застраховано, особенно велика была смертность среди детей. В одном только Берлине за период 1758–1774 годов умерло от оспы 6705 человек.

    В течение 50 лет оспа унесла одиннадцать членов австрийского императорского дома. Императрица Мария-Терезия, уже будучи в преклонном возрасте, заразилась и едва не скончалась; ее сын, император Иосиф I, супруга Иосифа II и две эрцгерцогини умерли, несмотря на все старания врачей. Из других коронованных особ, скончавшихся от странной заразы, упомянем курфюрста Саксонского, последнего курфюрста Баварского, Вильгельма II Оранского; в семье Вильгельма III — его отца, мать, жену, дядю, двоюродного брата и сестру. Сам он проболел и едва не умер. Далее список продолжает целый ряд членов английского королевского дома.

    Скончался от оспы и русский император Петр II, заразившийся 18 января 1730 года от своего друга князя Григория Долгорукого. Проявилась банальная русская безалаберщина. Долгорукий, у которого болели оспой дети, пришел к Петру II и расцеловался с ним. Через несколько дней у Петра II появились оспины на лице, и через неделю он умер.

    В восточных цивилизациях Китая и Индии искусственное предохранительное средство против оспенной эпидемии — так называемая вариоляция (variola — оспа), то есть метод активной иммунизации против натуральной оспы введением содержимого оспенных пузырьков больного человека, существовало тысячелетия, да и в самой Европе прививка была давно известна. Для этой цели китайцы надевали на своих детей рубашки, снятые с умерших от оспы. На Востоке в ноздри здоровых людей вводили высушенный гной оспенных пузырьков выздоровевшего больного. Здоровый человек болел оспой в легкой форме, а затем получал невосприимчивость к ней на всю жизнь. Этот же способ был известен и в некоторых странах Европы. Но особенно не был распространен, так как был крайне рискованный и часто вел к смерти. Нередко здоровый человек заболевал тяжелой формой. Гарантии дать не мог никто. Это был опасный, но единственный путь борьбы с оспой в то время.

    Первое официальное свидетельство о времени изобретения вариоляции относится к 1717 году. Оно было отмечено женой английского посла в Константинополе леди Вортлей-Монтэгю (M.W. Montagu, 1689–1762). Леди Монтэгю познакомилась в турецкой столице с одной молодой черкешенкой, которая защитила свою внешность от оспы вариоляцией. В это же время Монтэгю получила письмо, присланное ее подругой Сарой Чируэлль из Андрианополя: «Оспа, производящая у нас такое странное опустошение, — пишет Сара, — здесь, благодаря существованию прививок, становится невинной болезнью. Несколько старых женщин делают эту процедуру каждую осень обычно в сентябре, когда спадает жара. Они приносят в скорлупе оспенную жидкость, вскрывают длинной иглой одну из вен и вводят в нее такое количество прививочного материала, какое может удержаться на конце иголки. Суеверные люди делают прививки на лбу, груди и обеих руках, чтобы получить изображение креста, менее суеверные — на ногах и скрытых частях рук. От прививки у них на лице образуются 20–30 пустул, и через 8 дней больные совершенно выздоравливают».

    Греческие врачи, уже давно знакомые с вариоляцией, разъяснили леди Монтэгю значение прививки, и она, убежденная их доводами, произвела вариоляцию себе и двум своим детям. В 1721 году Монтэгю вернулась в Лондон и сообщила о своей счастливой находке. Для проверки ее сообщения произвели прививку натуральной оспы семи преступникам, осужденным на смерть, пообещав им освобождение, если опыт удастся. Когда обнаружилось, что все семеро, подвергнутых вариоляции, прекрасно перенесли прививку и таким образом оказались застрахованными от оспы, тогда все королевское семейство последовало примеру леди Монтэгю.

    После этого вариоляция начала распространяться по Англии и далее по всему континенту. Однако ее распространение проходило не без затруднений и крайне медленно. И это несмотря на то, что в ее защиту раздавалось немало авторитетных голосов. Так, передовые врачи и сам Вольтер настоятельно рекомендовали ее; д`Аламбер статистическими исследованиями доказал, что вариоляция уменьшила смертность от оспы на 2,5 %. Кроме того, привившие себе оспу Екатерина II и Мария-Терезия усердно распространяли вариоляцию среди своих подданных, а Фридрих II в одном из своих писем советует какой-то немецкой княгине, которая потеряла от оспы двоих детей, защитить третьего прививкой оспы, одни врачи указывают на то, что таким образом люди дерзают бороться против высшего предопределения, другие видят в ней дело дьявольское.

    Опасность вариоляции была сравнительно невелика, статистика тех лет показывает, что от привитых 300 человек умирал едва ли один. Но, с другой стороны, вариоляция способствовала усилению оспенных эпидемий. Так, в 1794 году в Гамбурге разыгралась страшная эпидемия благодаря массовым прививкам. В Англии в 1840 году, а в Пруссии в 1835 году запретили вариоляцию в законодательном порядке. Причиной этого было не то, что вариоляция приносит больше вреда, чем пользы. Дело заключалось в другом: вариоляция, излечивавшая в единичных случаях, не дала ощутимых результатов. Наиболее действенное средство нашлось только в 1796 году.

    Английский врач Дженнер в 1776 году, во время одной опустошительной эпидемии, случайно сделал великое открытие о предохранительной силе коровьей оспы. Он заметил, что доярки, переболев коровьей оспой, никогда не заболевают человеческой. Взяв это наблюдение за основу, он разработал способ вакцинации (слово «вакцина» — от латинского «вакка — корова»), который принес спасение миллионам людей от ранее непобедимой болезни. Это было второе рождение оспопрививания. Прививка коровьей оспы распространилась быстро и оказалась абсолютно безопасной.

    Эдвард Дженнер (Jenner) родился 17 мая 1749 году в местечке Беркли графства Глочестер в Англии. Он был третьим сыном в семье состоятельного викария. Начальное образование он получил в приходской школе. Затем изучал хирургию у одного врача в Сёдбери, а в 20 лет отправился к своему земляку в Лондон изучать медицину под руководством Джона Хантера (Hunter, 1728–1793), одного из основоположников экспериментальной патологии и анатомо-физиологического направления в хирургии, основателя научной школы. По словам историка Гэзера, никто из современников не мог с Хантером сравниться по уровню медицинских познаний. Несмотря на большую разницу в возрасте, Дженнера и Хантера связывала сердечная дружба. К слову, Дженнер был недурным музыкантом и поэтом, а Хантер любил искусство.

    Еще будучи учеником сёдберийского врача, Дженнер оказался невольным свидетелем любопытного разговора об оспе. В дилижансе какая-то крестьянка толковала о предохранительной силе коровьей оспы, как о деле общеизвестном среди ее земляков.

    — Я не могу заразиться этой язвой, — говорила она, — потому что у меня была коровья оспа.

    Рассказывают, что Дженнер как-то сказал Хантеру о своих размышлениях, не может ли вакцина (коровья оспа) действительно предохранить от натуральной оспы.

    — Не думай, а попробуй! — получил он ответ

    Эти слова учителя побудили ученика приняться за его знаменитые опыты. Окончив занятия в Лондоне, Дженнер вернулся в родные края, в Беркли, хотя ему предлагали принять участие в кругосветном плавании знаменитого Кука.

    Однажды в семействе одного фермера дочь заболела оспой. Все, кто за ней ухаживал, также заболели, за исключением молодой девушки, которая раньше работала на ферме дояркой. Дженнер догадался, почему эта девушка не заболела, находясь долгое время в контакте с больной. Доктору Дженнеру было известно, что эта девушка как-то при дойке коровы, прикоснувшись к покрытому пустулами вымени, заразилась оспой. Болезнь она перенесла легко, хотя на ее пальцах появились подобные же пустулы (пузырьки), а затем и рубцы. Нетрудно было догадаться, что у нее появился иммунитет.

    Прежде всего Дженнер установил следующий факт: коровья оспа только в определенных пунктах проявляется у животных гноевыми нарывами. Если ее привить человеку, то она у него обнаруживается исключительно на месте прививки. При этом она никогда не вызывает воспалительных процессов в других местах тела.

    Чтобы проверить народное мнение относительно предохранительной силы коровьей оспы, Дженнер подверг несколько лиц, уже перенесших эту болезнь вариоляции. Оказалось, что прививка натуральной оспы совершенно не действует на них, они вновь не заболели. Таким образом, лечебно-предохраняющее значение коровьей оспы было вне всякого сомнения. Лишь после целого ряда подобных опытов Дженнер решился искусственно прививать людям коровью оспу. В течение двадцати лет Дженнер искусственно прививал коровью оспу людям, затем посредством вариоляции проверял, действительно ли они теряют восприимчивость к человеческой оспе.

    Следующей ступенью Дженнера была попытка брать гной для прививки не у коров, а у людей, уже получивших прививку коровьей оспы. К этой стадии он подошел 14 мая 1796 года, когда произвел первую такую прививку, перенесся вакцину с руки молочницы Сары Нельмз на руку 8-летнего мальчика Джеймса Фиппс (Филипса). Прививка обнаружила все признаки коровьей оспы: вокруг надрезов появились краснота и нарывы, температура тела повысилась, но этим и ограничились все болезненные процессы. Впоследствии благодарный Дженнер построил Джемсу Фиппсу дом и сам сажал розы в его саду.

    Плоды прививки совершенно прояснились, когда в июле того же года Дженнер произвел вариоляцию этому мальчику: натуральной оспы у него не возникло. Так наблюдение и опыты окончательно доказали предохранительную силу вакцинации, то есть прививки коровьей оспы. Проверив все факты и убедившись, что ошибки здесь нет, Дженнер публикует свое открытие в сочинении «Inquiry into the causes and effects of the variolae vaccinae» (London, 1798). Он выпустил это сочинение вопреки мнению Королевского общества Англии, которое ранее вернуло ему рукопись, посоветовав не подвергать опасности свою научную репутацию «фантазиями».

    Стоит только вспомнить страшные последствия эпидемий, как станет понятно, какое значение имело открытие вакцинации для медицины. Тем не менее Дженнеру приходилось упорно убеждать в силе предохранительной прививки своих коллег, с которыми он часто встречался в Альвестоне близ Бристоля. В конце концов, он довел их до такого состояния, что медицинское общество его графства грозило исключить его из общества врачей, если он не прекратит надоедать им таким безнадежным предметом. Несмотря на убедительное и ясное изложение Дженнером проблемы, в истории медицины найдется не много открытий, которые возбудили бы такое ожесточенное сопротивление. Английская Королевская Академия наук отказывалась напечатать в своих изданиях сообщение Дженнера об открытии прививки вследствие невероятной смелости высказываемых в нем предложений. Известный лондонский врач того времени Мозелей писал: «Зачем понадобилось это смешение звериных болезней с человеческими болезнями? Не просматривается ли в этом желание создать новую разновидность вроде минотавра, кентавра и тому подобного?» В англосаксонских странах создавали «противовакционные» комитеты, призывающие отказываться от прививок. Они выпускали листовки, изображающие рогатых людей с копытами на ногах. Это означало, что люди «унижают» себя до животных, получая прививочный материал от телят. Особенно сильны были нападки со стороны духовенства, которое с амвона громило открытие Дженнера, видя в нем посягательство на промысл Божий. Это отношение трудно понять, так как мы видели, что идея прививки против оспы была известна задолго до Дженнера.

    Конец полемике, завязавшейся между сторонниками и противниками оспопрививания, положила первая же эпидемия черной оспы, пощадившая громадное количество тех, кому была сделана прививка. Тогда начались привычные в таком случае пересуды: «Дженнер не сказал ничего нового, предохранительные прививки против оспы существовали до него». И только комиссия, назначенная для расследования английским парламентом, расставила все по своим местам. Она подтвердила, что старый, бытовавший в народе способ защитной прививки был известен, но он дал Дженнеру лишь идею, которую от сумел использовать для научной разработки и совершенствования метода оспопрививания. Так был признан вклад Дженнера.

    Парламент возместил Дженнеру расходы, которые он понес в ходе бесчисленных экспериментов, и постановил: выдать дополнительно Дженнеру в 1802 году 10000 фунтов стерлингов, а через пять лет удвоить эту сумму. Дженнеру повезло, он не в пример другим новаторам дожил до того времени, когда его открытие было признано всем ученым сообществом. С 1803 года и до конца своих дней Дженнер руководил основаннным им обществом оспопрививания в Лондоне, ныне Дженнеровский институт. После смерти ученого, последовавшей 26 января 1823 года, в память о нем была воздвигнута его статуя В Трафальгар-сквере в Лондоне.

    Первая вакцинация на Европейском континенте была произведена венским врачом де-Карро собственному сыну. Затем масса сторонников Дженнера появилась в Германии, Италии и России.

    Оспопрививание в России началось с того, что Екатерине II и ее сыну Павлу английский врач Т. Димедаль провел вариоляцию 12 октября 1768 года. Мальчик Саша Марков, семи лет, у которого был взят оспенный детрит, получил дворянство и фамилию Оспенный. За это деяние лейб-медик Димедаль получил титул барона и большие деньги.

    Великим подвигом, равным победе над турками, называл Семён Герасимович Забелин, один из первых воспитанников Московского медицинского факультета и один из первых, кто по окончании его был командирован учиться за границу, решение покойной императрицы Екатерины II привить оспу себе и наследнику.

    В 1801 году в Московском воспитательном доме известный профессор Московского университета Е.О. Мухин сделал первую прививку вакциной, полученной лично от Дженнера, мальчику Антону Петрову, которому после этого была изменена фамилия на Вакцинова.

    Впоследствии, изучая чуму, врачи-исследователи смогли прийти к мыслям, аналогичным тем, которые высказал Дженнер. И в этом случае наблюдались гнойные нарывы. Не было сомнений в том, что в них содержится чумной яд. Возникал вопрос: нельзя ли добиться защиты от чумы так же, как и от оспы, с помощью прививки? Конечно, это предложение было сугубо теоретическим, и никто не мог сказать заранее, чем закончится на практике подобный опыт. Распространение многих инфекционных болезней было остановлено, а некоторые искоренены благодаря открытию Дженнера. Но это уже другой рассказ.

    Ганеманн (1755–1843)

    Асклепиад (128-56 год до н. э.), основатель методической школы и медицинской системы, первым в медицине сказал: «Лучшее лекарство от лихорадки — сама лихорадка». Несмотря на новые теории и методы, лечили в соответствии с правилами методической школы, восходящей к практике выдающегося акушера-гинеколога древности Сорана Эфесского (I–II вв. н. э.) — contraria contraries curantur (противоположное лечи противоположным), но одновременно прибегали к similia similibus curantur (подобное лечи подобным). Симптомы удушья и рвоты пытались ликвидировать, назначая средства, вызывающие идентичные симптомы (например, применение морозника белоцветного вызывало резкие приступы поперхивания). Применялись методы лечения, заключающиеся в применении зловонных и душистых препаратов, больные нюхали уксус. Болезни, происходящие от переполнения, излечиваются опорожнением, происходящие от пустоты — наполнением, т. е. противное врачуется противным, или клин вышибается клином. Ведь то, что Пастер называл вакциной, было не чем иным, как культурой тех же самых бацилл сибирской язвы, только ослабленных.

    Принцип гомеопатии утвердил Самуэль Ганеманн. И тут, впрочем, так же, как и в случае с гипнотизером Месмером, заметно сказалось влияние идей Парацельса. Между прочим, гипноз также находился в области изучения главного гомеопата Ганеманна, как и всякого уважающего себя алхимика.

    Самуэль Христиан Фридрих Ганеманн (Hahnemann) родился 10 апреля 1755 года в Саксонии, в Мейсене. Медицинское образование он получил в Лейпцигском университете и там же в качестве доцента преподавал в 1816–1822 годах. Практиковать Ганеманн начала в Вене. Начало его врачебной карьеры было не совсем удачным. После скандала, возникшего по поводу некачественного лечения пациента, Ганеманн должен был поступить на службу библиотекарем. Спустя несколько лет он поселился в Эрлангене, где в 1779 году получил степень доктора медицины. Ганеманн энергично выступал против излишеств современных ему аллопатических лечебных приемов и средств: кровопусканий, рвотных, нарывных и т. д. Обнаружив недостатки господствовавших медицинских теорий и практических приемов лечения, зачастую не имевших рационального объяснения, он разочаровался в медицине.

    Возвращение Ганеманна в лоно медицины началось с хины. К источникам хинина издавна тянулись множество искателей приключений. Одно время хинин был дороже золота, и за нем охотились, словно за кладом. В какой-то период им завладели иезуиты, а правительства Перу и Боливии, государств, где произрастало хинное дерево, наложили «вето» на вывоз его семян за границу. Но нашлись люди, которые с риском для жизни удалось похитить семена хинного дерева. Семена посадили на острове Ява, и мар, таким образом, стал независим от этих государств.

    Хинное дерево впервые обнаружили в Южной Америке. Это целебное растение произрастает в Андах, на высоте 3000 метров над уровнем моря. А малярия, уносившая миллионы человеческих жизней, распространена во многих местах земного шара. Лекарство и болезнь, таким образом, были разделены тысячами километров. Во времена Ганеманна малярия уносила 3 миллиона жизней в год. Согласно английским данным периода Второй мировой войны, боевые потери экспедиционного корпуса в Бирме составили 40 тысяч человек, а от малярии в Бирме погибло 250 тысяч англичан.

    Хинная кора в виде порошка введена была в Европе впервые графиней дель-Кинхона, супругой вице-короля Лимы, излечившейся от тяжелой формы малярии благодаря этому средству, присланному правителем города Локса. Порошок графини дель-Кинхона (отсюда и названия хинина) не замедлил прославиться сначала в Испании, затем в Италии, благодаря кардиналу Иоанну, члену ордена иезуитов, раздававшему этот порошок неимущим. Декан медицинского факультета Сорбонны Гюи Патэн называл хинный порошок иезуитским порошком. Это название вначале навредило распространению хины в протестантских странах. Однако с 1649 по 1659 год новое средство распространилось в Англии, Франции, Германии и Фландрии. Хинная кора вскоре стала применяться и в других формах — мацерированной в вине или спирте, затем — в виде пилюль.

    В 1709 году был опубликован трактат итальянского врача Ф. Торти (1658–1741) о применении коры хинного дерева при малярии. В 1790 году при чтении книги шотландского врача Уильяма Куллена (Cullen, 1712–1790) («Materia medica») Ганеманн обратил внимание на замечание автора, что хинная кора вызывает в здоровом организме явления, очень похожие на малярию. Изучая действие хинина на организм здорового человека, Ганеманн обнаружил, что прием маленьких доз этого лекарства вызывал появление лихорадочного состояния, характерного для малярии. Это побудило его произвести подобные опыты с другими фармакологическими средствами, которые он применял в обычных дозах. Данные наблюдения подтолкнули его к применению «закона подобия», ставшего основным кредо гомеопатов: подобное лечить подобным (гомеопатия — от слов «гомойос» — подобный и «патия» — болезнь). Ганеманн считал, что две болезни не могут сосуществовать в одном организме, поэтому возникающая при приеме лекарства новая «лекарственная» болезнь неизбежно должна вытеснить основную…

    В период с 1797 по 1811 год Ганеманн провозгласил принцип врачевания лекарствами, вызывающими в организме здорового человека симптомы болезни. Главная ошибка медицины в том, что всеми своими до сих пор практикуемыми приемами, то есть по принципу «contraria contraries», или аллопатически, она в каждом случае к существующей уже болезни прибавляет другую, только иначе выраженную. Исходя из этого, он выдвинул основное положение гомеопатии — «similia similibus curantur» (подобное лечится подобным).

    Ввиду того, что практика показала неэффективность лечения рвоты рвотными средствами и т. д., он в 1799 году перешел на минимальные дозы, называемые гомеопатическими. Наблюдая действие лекарств на организм здорового человека, Ганеманн постепенно пришел к убеждению, что лекарственные вещества вначале всегда вызывают в организме такие же явления, как и болезни (усугубляют болезненное состояние и только потом проявляют свойственное им целебное действие), против которых они специфически действуют, и что малые дозы медикаментов влияют иначе, а иногда и значительно сильнее, чем большие.

    Установив теоретически «законы подобия» в действии лекарств и болезненных агентов и создав учение о «гомеопатическом» действии лекарств, Ганеманн вновь принялся за эксперименты. Он все более и более стал уменьшать дозы, называя этот процесс «потенцированием». Это производилось следующим образом. Приготовлялась концентрированная спиртовая вытяжка из какого-то лекарства, затем 2 капли ее смешивались с 98 каплями спирта и встряхивалась. Из полученной смеси бралась 1 капля и разводилась 99 каплями спирта, и этот процесс повторялся до 30 раз. При твердых субстанциях роль спирта выполнял молочный сахар.

    Число обращавшихся к Ганеманну больных быстро возрастало. В 1811 году он выпустил трактат «Органон врачебного искусства». Главные выводы Ганеманна, изложенные им в «Органоне», следующие: «существует духовная жизненная сила, поддерживающая здоровье человека; болезни вызываются исключительно расстройством этой жизненной силы. Второе положение гласит, что причина всякой болезни имеет динамический характер и поэтому не может быть охвачена нашими чувствами; нет никакого смысла доискиваться причины болезней и стараться исключить ее». Далее в «Органоне» говорится, что «мы, желая лечить болезнь, должны руководствоваться ее симптомами, так как только они указывают надежную отправную точку для суждения о заболевании. Для излечения болезни необходимо, чтобы возникла вторая болезнь, подобная первой, но более сильная, чем она». Принцип подобия, установленный Ганеманном, был не только основой лечения, но и его теорией болезни.

    Вследствие одностороннего преувеличения, возникшего непосредственно из гомеопатии, выросло новое учение — изопатия. Сущность этого учения заключается в том, что терапевтическим принципом является не «подобное подобным», а «одинаковое одинаковым». Против чесотки назначался внутрь чесоточный соскоб, против ленточных глистов применялось полученное из этих же паразитов вещество, против чахотки назначалась мокрота чахоточных и т. д.

    В период 1811–1820 годов. Ганеманн выпустил свой следующий труд «Reine Arzneimittellehre» в 6 частях. Этот трактат продолжен работой «Чистое медицинское вещество» (1821 г.).

    Самуэль Ганеманн практиковал в Лейпциге до 1820 года. После того как королевским указом ему было запрещено приготовлять самому лекарства, он в 1821 году переселяется в Кетен, где его практика достигла больших размеров. Здесь он трудится над своей основной работой «Хронические болезни, их своеобразная природа и гомеопатическое лечение». Эта книга издается в 1828 году, в ней он уточняет свою «Теорию миазмов» — смелую гипотезу изменения генетического наследства, где чесотка — метафора первичного кожного повреждения — есть начальное расстройство, неизвестное и плохо изученное, которое мучает человека и раздирает его, как клещ.

    В 1834 году он вместе со своей второй женой, французской маркизой, переселился в Париж, где 2 июля 1843 года скончался. После его смерти супруга продолжала практиковать по его методу.

    Корвизар (1755–1821)

    Во Франции XVIII века господствовало убеждение, что медицина — наиболее отсталая наука и нуждается в решительном обновлении. Вокруг говорили, что слишком много адвокатов, писателей, философов, тогда как настоящих врачей нет. Для подкрепления этой мысли обратимся к знаменитому памятнику нравов и ходячих убеждений предреволюционной Франции, к «Картинам Парижа» (1781 г.) Мерсье. Вот что там говорится: «Медицина представляет собою самую отсталую науку и в силу этого более других требует обновления. Странно, что со времен Гиппократа не явилось ни одного человека, равного ему по гениальности, который влил бы в эту науку недостающие ей свет и знания… Когда же явится, наконец, великодушный и просвещенный человек, который разрушит все храмы старого Эскулапа? Какой друг человечества возвестит, наконец, новую медицину, поскольку старая только убивает и губит население?»

    Таким человеком стал Корвизар-Десмарет (Corvisart Jean Nicolas) Жан Николас, один из основоположников медицины внутренних болезней как клинической дисциплины; член Парижской Академии наук (1811). Корвизар внес большой вклад в медицинскую науку, введя семиотику как медицинскую дисциплину.

    Жан Корвизар родился 15 февраля 1755 года. По окончании в 1782 году медицинского факультета Парижского университета он работает в госпитале Неккер. В 1795 году его избирают заведовать кафедрой внутренних болезней только что открытой Медицинской школы; Корвизар получает в 1797 году профессорское звание в Коллеж де Франс, где возглавляет основанную по его инициативе кафедру внутренних болезней.

    Спустя два года Корвизар читает курс лекций по внутренней медицине в больнице Шаритэ. Аудитория в Шаритэ не вмещала всех желающих и в 1799 году была построена аудитория побольше. Но и ее заполняли до предела многочисленные слушатели. Здесь в течение двух десятилетий формировалась клиническая школа Корвизара, насчитывавшая около 300 учеников, в числе которых были Г. Дюпюитрен, Р. Лаэннек и Ж. Буйо. Влияние клинической школы Корвизара не ограничивалось только Францией, а имело значение для развития всей европейской медицины.

    Доктор Корвизар основал «Общество медицинского взаимообучения», в котором лучшие парижские врачи обменивались друг с другом своими наблюдениями. Он стремился внедрять точные знания в медицину, применяя для этой цели систематические клинико-анатомические сопоставления. Ряд его работ посвящен развитию физических методов исследования больного. Особую известность Корвизар приобрел благодаря введению в медицинскую практику метода перкуссии, открытого Ауэнбруггером. В течение 20 лет Корвизар применял перкуссию на практике, наконец убедившись в эффективности этого метода диагностики: перевел книгу Ауэнбруггера на французский язык и опубликовал ее в 1808 году, сопроводив собственными комментариями. После этого метод перкуссии получил всеобщее признание и вошел в клиническую практику, чему способствовало изобретение плессиметра (приспособление для перкуссии в виде пластинки) Пьорри (P.A. Piorry), ученика Корвизара.

    Профессор Корвизар применял также непосредственное выслушивание сердца, правда без особого успеха для диагностики болезней сердца, именно поэтому Лаэннек заменил непосредственную аускультацию посредственной, т. е. сделал открытие, которое обессмертило его имя.

    Кроме того, что Жан Корвизар один из создателей семиотики — медицинской науки, выявляющей и изучающей симптомы заболевания. Он также автор работ по болезням сердца. В 1806 году он опубликовал работу «Опыт изучения болезней и органических пороков сердца и больших сосудов», которая сделала его имя широко известным. Лекции Корвизара о болезнях сердца, изданные в 1806 году, представляют собой одно из первых и наиболее полное руководство, отразившее взгляды клиницистов первой четверти XIX века в области патологии сердца и сосудов. Корвизар, пользуясь данными расспроса, осмотра, пальпации и выстукивания, описал дифференциальные признаки левожелудочковой и правожелудочковой сердечной недостаточности (цианоз, одышка, расширение вен, слабость и неправильность пульса и т. п.), указал на значение пресистолического «кошачьего мурлыканья» как признака митрального стеноза. Им подробно описаны перикардиты, клапанные пороки сердца, упоминается врожденная «синяя болезнь», возникающая как следствие патологического сообщения между правым и левым отделами сердца, а также незаращение Боталлова протока.

    Несовершенные методы исследования позволили судить лишь об изменениях формы и размеров органа, поэтому доминирующей патологией сердца, по Корвизару, является «аневризма» сердца-активная (т. е. гипертрофия миокарда) или пассивная (т. е. расширение полостей сердца). Корвизар ввел в клиническую практику патогенетическое представление о различных механических препятствиях току крови, обуславливающих расширение сердца и об органическом поражении миокарда. Вместе с тем он подчеркивал значение психического фактора в развитии болезни и необходимости учета окружающей больного среды при определении прогноза заболевания.

    Ученик Корвизара, терапевт Жан Батист Буйо (Bouillaud Jean Baptiste, 1796–1881), защитил в 1823 году диссертацию «О диагностике аневризмы аорты»; написал в 1824 году трактат о болезни сердца и крупных сосудов; в 1835-м издал труд о клинике заболевания сердца, вскоре переведенный на большинство европейских языков. Наибольшую ценность представляют его труды о ревматизме. Буйо впервые, независимо от Г.И. Сокольского, установил в 1836 году связь между ревматизмом и поражением сердца; он же доказал, что эта связь между кардиовальвулитом и ревматизмом и ввел понятие «ревматизм сердца». Взгляды Буйо нашли отражение в полемическом труде «О витализме и организме».

    По словам Гаспара Лорана Бэйля (1774–1816), ученика Корвизара и труд Лаэннека, «Корвизар умел не столько распознавать, сколько угадывать болезни». Авторитет Корвизара как врача был очень высок. Он лечил М. Биша, Наполеона I и многих других выдающихся людей своей эпохи. Наполеон говорил: «Я не верю в медицину, но верю в своего врача Корвизара».

    В отношении назначения лечения Корвизар мало чем отличается от своих собратьев, он предлагает общие кровопускания, мочегонные, сильные слабительные (ялапа, алоэ, отвар крушины) и, что странно, не очень любит назначать дигиталис — сердечное средство, оцененное С.П. Боткиным как самое драгоценное, которым когда-либо обладала терапия.

    Открытие дигиталиса связано с молодым врачом Вильямом Уайтерлингом, который трудился в 1775 году в одном из крупнейших городов Великобритании Бирмингеме. Как когда-то доктор Ливси, герой знаменитого «Острова Сокровищ», завладел таинственной картой острова с зарытым кладом и отправился в путешествие на поиски сокровищ, так доктор Уайтерлинг, воспользовавшись списком из 20 трав, которые будто бы применяла знахарка графства Шропшир, решил сам проверить их действие. Результатом этого эксперимента и было открытие наперстянки, или дигиталиса, способного возвращать умирающему человеку жизнь. Действие наперстянки на работу сердца поразительно: вызывая более мощные, чем обычно, сокращения, она тем не менее удлиняет время расслабления, или отдыха. Благодаря этому и удается восстановить деятельность обессилевшего от непомерных нагрузок сердца.

    Однажды проявленная Корвизаром интуиция спасла жизнь Наполеону I. Во время смотра войск перед Императорским Шёнбруннским дворцом в Вене Корвизар, находясь в свите Наполеона, обратил внимание на юного австрийца, настойчиво добивавшегося личной встречи с императором. Что-то во взгляде юноши показалось ему подозрительным. Он поделился своими подозрениями с генералом Раппом, тот приказал задержать и обыскать молодого человека. Арестованный оказался Фридрихом Штапсом, сыном пастора, 17-летним студентом. При нем был найден большой кухонный нож. На вопрос, зачем он взял с собой нож, тот ответил хладнокровно: «Чтобы убить Наполеона». Спокойствие этого юного студента поразило Наполеона; он заподозрил, что перед ним сумасшедший маньяк, и приказал Корвизару освидетельствовать его. Корвизар определил, что Штапс совершенно здоров.

    Наполеон I в 1807 году приглашает Корвизара в свою медицинскую свиту в качестве лейб-медика и вскоре присваивает ему звание барона Империи. Во времена Реставрации Корвизар заведовал медицинским департаментом Франции. 18 сентября 1821 года в возрасте 66 лет барон Корвизар скончался.

    Кабанис (1757–1808)

    Пьер-Жан Жорж Кабанис (Pierre Jean Georges Cabanis) — врач и философ, яркая неординарная личность. Сначала занимал пост главного врача парижской больницы, преподавал в Медицинской школе, в качестве профессора, а затем на медицинском факультете Парижского университета последовательно занимал кафедры гигиены, клиники внутренних болезней и истории медицины. В 1803 году был избран членом Парижской Академии.

    Пьер Кабанис родился 5 июня 1757 года в семье провинциального французского адвоката, в местечке Кронак, Коррез. После непродолжительного периода обучения в провинциальной схоластической семинарии он переехал в Париж, где начал изучать философию и медицину, а также греческий, латинский и французский языки. Результатом изучения древних языков стал перевод Кабанисом «Илиады» Гомера.

    В течение 6 лет он постигает медицину под руководством известного ученого и врача Дюбрелю. Закончив в 1783 году медицинское образование, Кабанис написал свое первое произведение «Serment d`un medesin» («Клятва врача») — подражание одноименному сочинению Гиппократа. Он автор исследования «О степени достоверности в медицине», в котором рассуждает о том, что «для изучения и должного применения медицины следует придать последней значение, а для того, чтобы придать медицине истинное значение, нужно в нее верить».

    Доктор Кабанис прославился тем, что изучал французскую историю с физиолого-психологической и медицинской точек зрения. Оригинальная работа Кабаниса под названием «Очерки патологической истории» вышла в 4-х томах «Очерки» Кабаниса можно разделить на пять частей: первая из них посвящена эротике во Французской истории, в ней автор откровенно пересказывает все, что происходило на свадьбах королей, и подробно исследует тайные болезни Франциска I и Людовиков XIII, XVI, XV, XVI, XVIII, относясь к своему исследованию весьма серьезно.

    Вторая — также взгляд через призму патологии, знакомит с недугами, имевшими влияние на жизнедеятельность знаменитых исторических личностей: с неврастенией Руссо, экземой Марата, параличом Кутона, деятеля революции, и прогрессивным хроническим ревматизмом комического писателя Скаррона, мужа небезызвестной маркизы Ментенон, фаворитки Людовика XIV.

    Третья — рисует Людовика XVI в его интимной жизни, Робеспьера — дома, подлинную Шарлотту Кордэ, суеверия Наполеона I и псевдосумасшествие маркиза де Сада. В четвертой части представлены характеристики выдающихся врачей: любимца Людовика XI главного интригана Куату; первого акушера французского двора Клемона, с которого при Людовике XIV начинается отсчет придворных акушеров, прерванный падением Декабрьской империи; одного из судей Марии-Антуанетты хирурга Субербьеля; мэра Парижа во времена революции Шамбона де Минто; врачей Талейрана и пресловутого Паджелло, игравшего третью роль в романе из жизни Жорж Санд и Мюссе.

    Наконец, в пятой части — различные этюды, имеющие прямое или косвенное отношение к истории с медицинской точки зрения. Здесь мы встречаем подробности родов Марии-Антуанетты и императрицы Марии-Луизы, свадьбы Людовика XV и Марии Лещинской, об исторических скелетах и о глазе Гамбетты и т. п. Анализ очерков Кабаниса оставляет впечатление у современников и потомков, что он задолго до Фрейда использовал психоаналитический метод.

    Пьер Кабанис еще мальчиком воспринял просветительные идеи XVIII века. Тяга к знаниям — отличительная черта Кабаниса, посещавшего салоны и кружки энциклопедистов. Он был учеником Кондильяка, другом Гольбаха, Даламбера, Дидро, лучшим другом Томаса Джефферсона, выдающегося американского просветителя, ставшего третьим президентом США. Под руководством Кабаниса у вдовы Гельвеция регулярно собирался кружок философов-идеологов. В эту группу входили Дестют де Траси, Кондорсе, Ампер и др.

    В эпоху Великой Французской революции Кабанис сыграл видную роль в реорганизации медицинских школ и реформе медицинского образования. Когда грянула революция, Конвент поручил Кабанису выяснить, не причиняет ли нож гильотины физические страдания. Он ответил отрицательно, поясняя, что сознательные ощущения после отсечения головы невозможны; движения же обезглавленного тела носят чисто рефлекторный характер. Этот вывод базировался на выдвинутым Кабанисом представлении о трех уровнях поведения: рефлекторном, полусознательном и сознательном. Для каждого имеется своя система органов. Преемственность между ними выражается в том, что низшие центры при отпадении высших способны к самостоятельной активности.

    Пьер Кабанис участвовал в перевороте 18-го брюмера — 9 ноября 1799 года, содействовал приходу к власти Наполеона, свергнувшего Директорию и установившего диктатуру. Взгляды Кабаниса оказали большое влияние на социалистов-утопистов Сен-Симона, Ш. Фурье, Р. Оуэна. В 1804 году вышла его книга Кабаниса «Взгляд на революцию и реформу медицины».

    Для Мирабо, с которым Кабанис был связан тесной дружбой, он написал несколько рассуждений о народном образовании, где отстаивал принцип полной свободы обучения. Написал сочинение в защиту медицины от обвинений в неправильном лечении Мирабо «Le Journal de la maladie et de la mort de Mirabeau» (1791). И имел на это право, так как пять дней и ночей не отходил от умирающего Мирабо, который не мог оправиться от обильного кровопускания. Подобных похорон, состоявшихся 4 апреля 1791 года при погребении Мирабо, Парижу никогда не приходилось переживать. Нечто похожее повторилось 15 декабря 1840 года в день внесения в Пантеон останков Наполеона I.

    Вместе с А.Л.К. Дестют де Траси (1754–1836), философа и экономиста, члена Академии (1808), Кабанис был основателем учения об «идеологии» как науке о всеобщих и неизменных законах образования идей. Доктор Кабанис считал медицину главным средством совершенствования человеческого рода, он говорил, что, воздействуя на тело, можно добиться и изменения духа.

    Доктор Кабанис оказал значительное влияние на развитие физиологии. Большинство французских врачей были материалистами, представителями механистического материализма XVIII века. Они впали в значительное преувеличение значения физиологии, считая ее основой научного мировоззрения и даже общественной деятельности людей. «В физиологии, — писал Кабанис, — следует искать разрешение всех проблем и точку опоры для всех теоретических и практических положений». Законодателям, революционным преобразователям Франции, Кабанис рекомендовал обратиться к данным физиолога, «изучающего человека в здоровом и больном состоянии». «Идеология есть прикладная физиология», — говорили единомышленники Кабаниса.

    Доктор Кабанис написал капитальное сочинение «Rapports du Physique et du morale de L`home» (1802 г.) («Соотношения между физической и нравственной природой человека»). В этом классическом произведении, явившемся завершением идей Ламетри, великий врач изложил впервые всю историю человека, по выражению графа Дестют де Траси, как «составную часть общей физики». Кабанис пишет, что нервная система есть главный орган чувств и что каждая чувствующая точка имеет свой нерв.

    Кабанис стремится объяснить психическую жизнь человека исключительно физическими факторами: мозг, восприняв и усвоив впечатления, выделяет мысль; душа — не особая субстанция, а способность мозга преобразовывать впечатления в ощущения и идеи.

    Доктор Кабанис писал: «Чтоб получить правильную идею о действиях, результатом которых является мысль, мы должны рассматривать мозг как особый орган, специально предназначенный для ее производства, так же как желудок и кишки предназначены для пищеварения, печень — для очищения желчи, слюнные железы — для изготовления слюны, поджелудочная железа — секреции. Впечатления, достигающие мозга, приводят его в деятельное состояние, подобно тому, как пищевые продукты, попадая в желудок, вызывают выделение в достаточном количестве желудочного сока и движения, благоприятствующие их растворению».

    Противники материализма, игнорируя позитивное содержание естественно-научных трудов Кабаниса, прислали ему вульгарно-материалистическую идею о том, что мозг выделяет мысль, как печень желчь. Это было искажением его позиции, согласно которой внешним продуктом мозговой работы является объективация мысли в слове и жесте. Относя переработку идей за счет внутримозговой механики, Кабанис становится на путь физиологизации не только индивидуального, но и общественного сознания.

    Но какова ирония судьбы: в изданной после смерти Кабаниса «Lettre sur les causes premieres«(1824) он отступает от материалистического мировоззрения и становится сторонником всемирного анимизма.

    Пьер Кабанис умер 5 мая 1808 года в Рюэй — ровно за месяц до своего дня рождения, 5 июня ему бы исполнился 51 год.

    Галль (1758–1828)

    Франц Йозеф Галль (Gall Franz Joseph) — автор теории локализации сложных психических функций и свойств в коле головного мозга. Его родословная корнями уходит в итальянскую историю: Франц — внук итальянского купца по фамилии Галло, иммигрировавшего в Германию.

    Франц родился 9 марта 1758 года, в 10 км от Пфорцгейма, в маленьком немецком городке Тифенбруне. Окончив гимназию в Брукзале и Пфорцейме, он в 19 лет отправился в Страсбург изучать медицину под руководством Германа. В 1781 году он переезжает в Вену и продолжает изучение медицины под руководством ван Свитена, ученика и комментатора Бургава. В 1785 году Франц окончил медицинский факультет Венского университета. Получив врачебный диплом, он вскоре приобрел большую известность как практический врач и, главным образом, как увлекательный лектор, заинтересовавший широкие круги венской интеллигенции своим способом характеризовать людей.

    Доктор Галль утверждал, что особенности психики человека находят свое выражение в строении черепа. Патологоанатомические задатки Галля формировались еще на школьной скамье. Идея, составляющая сущность френологии, пришла ему в голову, когда он обратил внимание на то, что у нескольких его сверстников, обладавших особенно хорошей памятью и делавших большие успехи в грамматике и географии, были выпуклые глаза. Постепенно в его уме зарождается мысль, что определенное строение черепа, различное у различных людей, служит наглядным показателем душевных особенностей. Он ставит себе задачу систематически изучить индивидуальные типы черепных поверхностей, создать систему, по которой можно было бы прочитать на этой поверхности, как на карте, психологическую формулу человека.

    Сознавая, что такой работы хватит на целую жизнь, он посвящает все свое время разработке френологии. С удивительным упорством и неослабевающим интересом начинает он собирать черепа людей и животных, регистрирует их, сопоставляет, постепенно накопляя огромный краниологический и психологический материал. На его таблицах поверхность человеческого черепа приобретает пестроту глобуса, рисунок которого все усложняется по мере накопления того, что Галль называл своими фактическими наблюдениями. Все свойства, способности, качества: память, фантазию, музыкальный талант, чувственность, поэтические наклонности, хитрость, тщеславие, остроумие, любовь к детям, жестокость, метафизическое глубокомыслие, сострадание, подражательность, сила воли и прочее — все это наносится на костный покров черепа в виде кружков, эллипсоидов, квадратов и ромбов. На квартире Галля организуется целая лаборатория и закладывается основание краниологического музея.

    Популярность Галля в широких кругах была основана на «поверхностной» стороне его деятельности. Гёте, познакомившийся с Галлем при проезде последнего через Веймар, объяснял успех френологии тем, что эта наука дает не столько общие идеи, сколько конкретные характеристики отдельного индивидуума. А это интересно, занимательно, практически небесполезно. Именно за такими отзывами и психологическими сулуэтами устремлялись в венскую квартиру Галля многочисленные посетители. Среди них были не только врачи, педагоги и художники, государственные люди, но и многочисленные светские дилетанты, салонные остряки и т. д.

    В период до 1801 года не было сколько-нибудь образованного человека, который, услышав о френологии, не пожелал бы с ней познакомиться. Теория Галля вызвала сенсацию, ею восторгались К. Лафатер (автор трактата о физиогномике) и Бальзак, Бруссе и Велланский и др. Итальянский врач Джиованни Фоссати увлекся френологией и написал много брошюр и статей о ней. Когда его по политическим мотивам выслали из Милана, он отправился в Париж, где устроился врачом при итальянской опере.

    На своих лекциях доктор Галль сообщает, что душевные свойства зависят от организации мозга и что независимость духа от тела представляет собой богословское измышление или выдумку метафизиков, а также о том, что мотивы поведения предопределены организацией мозгового вещества их обладателя и т. д. В то время любые сведения о работе мозга грозили крушением церковным догмам. В Австрии начала XIX века подобные речи были совершенно недопустимы. В императорской Австро-Венгрии значительную роль с давних времен играло католическое духовенство. Богатейшие храмы и лучшие земли принадлежали множеству монашеских орденов. Тут и доминиканцы, и иезуиты, и францисканцы…

    Благодаря проискам клерикалов, 24 декабря 1801 года министр внутренних дел и полиции докладывает своему императору о том, что в доме доктора Галля происходят какие-то лекции о человеческом черепе, куда собираются женщины и девушки; и что это ведет к опасному для нравов материализму. 9 января 1802 года Галлю вручается предписание о запрете всяких публичных лекций. Через три года Галлю пришлось покинуть Вену. Примечательно, что, отбывая ссылку на острове Святой Елены, Наполеон перечислял свои заслуги перед человечеством и не забыл упомянуть, что именно он добился от австрийского императора изгнания Галля из Вены и прекращения его деятельности.

    Покинув в 1805 году Вену, Галль и его ассистент Иоганн Каспар Шпурцгейм (1776–1832), после странствий из Берлина в Швейцарию, из Швейцарии в Голландию, а оттуда в Данию, где они выступают с пропагандой своей доктрины, в 1807 году перебираются в Париж. Здесь слава Галля достигла апогея. Он читает публичные лекции в Атенеуме, собирает у себя дома любопытных до всего нового парижан.

    14 марта 1808 года Галль представляет в Парижскую академию свой труд: «Исследование нервной системы вообще и мозга в частности». Рецензировать работу Галля поручили парижским ученым: Тенону, Сабатье, Порталю, Кювье, Пикелю. Несмотря на некоторые разногласия, рецензенты, в общем, высказались в пользу работы Галля, и близок уже был тот час, когда его репутация могла серьезно упрочиться. Но основателю френологии хронически не везло с монархами. Наполеон, который имел привычку встревать во все дела, и даже в те, в которых ничего не смыслил, и выносить безапелляционные решения, заметил: «Чего ради изучать анатомию у немца, разве нет своих ученых». Этого было достаточно, чтобы у Галля начали находить недостатки и даже те, кто еще недавно видел одни достоинства. Знаменитый психиатр Пинель назвал его шарлатаном. Галль очень огорчался выпадами против него. Он, несомненно, был честным энтузиастом, подлинным искателем истины, глубоко верившим, что его метод приведет когда-нибудь к величайшим открытиям. Из видных представителей академической медицины верным сторонником Галля остался лейб-медик императора Корвизар. Кроме поддержки великого французского ученого Жоффруа де Сент-Илера, побуждающего Галля выставить свою кандидатуру в Академии наук, другой больше не нашлось, поэтому акция провалилась.

    С 1810 по 1820 год выходит в свет сочинение Галля «Анатомия и физиология нервной системы» в четырех томах, с большим тщательно выполненным атласом в 100 таблиц. На заглавном листе двух первых томов рядом с Галлем было напечатано имя его ассистента И. Шпурцгейма. В остальных двух томах этого имени уже не было. Доктор Шпурцгейм в это время уже покинул своего учителя и перенес свою деятельность в Англию, где создал френологическое движение.

    3 апреля 1828 года у доктора Франца Галля произошло кровоизлияние в мозг, а 22 августа того же года он умер в окрестностях Парижа, в Монруже. Отказавшись от духовника, он распорядился, чтоб его тело не выставляли в церкви. Галль был похоронен на известном кладбище Пер-Лашез без головы, которую завещал для пополнения своей коллекции.

    В свое время великий микробиолог Спалланцани поступил так же, как и Галль, но в отношении своего сердца. Зная, что у него больное сердце, разбитый апоплексическим ударом, умирающий, он завещал: «Выньте его и сохраните после моей смерти, может быть, оно поможет вам открыть какой-нибудь новый факт относительно болезней сердца».

    Несомненной научной заслугой Галля было утверждение, что характер психических расстройств зависит от места повреждения мозга. Однако в своих публикациях он далеко вышел за пределы собственного экспериментального материала, утверждая, что развитие определенных способностей, склонностей, черт характера приводит к такому разрастанию соответствующих участков мозга — мозговых центров, что кости черепа над этим местом вынуждены выгибаться шишкой. По ним якобы можно судить о характере человека и его способностях. Галль указал местоположение 37 шишек, в том числе шишек трусости, агрессивности, патриотизма…

    Доктор Галль не остановился на поверхности черепа: внимание его проникло и в его глубину. Мозговые извилины — вот где находятся центры умственных и нравственных свойств человека, а так как мозг, пока он находится в периоде роста и развития, давит на черепную покрышку и таким образом формирует ее, то очевидно, что форма черепа полностью отражает главнейшие особенности своего содержимого. Исходя из представления о локализации способностей в различных участках головного мозга, Галль разработал теорию соответствий между топографией мозга и черепа и интеллектуальными и аффективными свойствами его владельца.

    Франц Галль начинает изучать мозг, придумывает собственный метод его рассечения и расщепления и, по словам крупного немецкого анатома и врача Рейля, который был слушателем, достигает весьма солидных познаний в анатомии мозга. Позже Рейль признался, что, присутствуя на анатомических демонстрациях Галля, он в течение часа узнал о строении мозга гораздо больше, чем за всю свою предыдущую жизнь. В «Анатомии и физиологии нервной системы» Галль обобщил имевшиеся тогда сведения в этой области.

    О френологии много говорили, но она не выдержала проверку временем. Несостоятельность теории Галля была доказана еще в 1824 году экспериментальными исследованиями Флуранса, который исследовал функции полушарий мозга и мозжечка, открыл в продолговатом мозге дыхательный центр (1822), названный им «жизненным узлом». На основании опытов с полным и частичным удалением больших полушарий у птиц Флуранс пришел к заключению, что восприятия раздражений внешнего мира и произвольные движения зависят от больших полушарий головного мозга. Вместе с тем он полагал, что между различными участками больших полушарий нет функциональных отличий. В то же время Флуранс сообщает о том глубоком впечатлении, которое произвел на него Галль, когда уверенной рукой расчленял мозг. «Мне казалось, — говорит Флуранс, повторяя слова Рейля, — что никогда до этого момента я не видел и не знал, что представляет собой мозг».

    В 3-томном сочинении немецкого анатома Бурдаха изложена история анатомии нервной системы. Дойдя до начала XIX века, Бурдах говорит, что в первом ряду исследователей головного мозга должно стоять имя Франца Йозефа Галля. По его словам, заслуга Галля заключается в том, что он разрушил немало ошибочных представлений, чем расчистил почву для новых исследований; он подтвердил старые истины и открыл новые факты, и, что является самым главным, он привлек всеобщее внимание к мозгу как к сложному органу, заведующему всей психической деятельностью. Знаменитый лейпцигский невропатолог П.Ж. Мёбиус в 1899 году, а затем в 1905 году выступил горячим защитником Галля, упрекая его противников на протяжении всего XIX века в черной неблагодарности и жестокой несправедливости.

    Подобно тому, как Месмер считается родоначальником гипноза, а следовательно, и предшественником психоанализа, так и Галль явился предтечей теории мозговых локализаций, а следовательно, и современной неврологии. Заслуги френологии в том, что:

    1) Она показала важный принцип необходимого соотношения между органом и его отправлениями, с вытекающими отсюда выводами, что всякое изменение органа неизбежно должно сопровождаться соответствующей переменной в функциях.

    2) Определяя мозг, как орган психической деятельности, френология, естественно, распространяла материализм. Эта заслуга получила свое выражение в надписи на медали, выбитой в Берлине в честь Галля: он нашел инструмент души. В то время этого было немало, когда другие вокруг лили метафизическую патоку.

    3) Френология положила начало антропометрии, сыгравшей большую роль в антропологии, этнографии, палеонтологии человека, в криминологии и в методике клинического исследования.

    4) Наконец, она дала толчок к целому ряду дальнейших анатомических изысканий. С этой точки зрения грубая и несколько примитивная псевдонаука френология с полным правом должна считаться праматерью тонкой цитоархетиктоники, созданной в XX столетии трудами Бродманна, Цецилии и Оскара Фогт.

    Таким образом, ошибка критиков Галля состояла в том, что они не дифференцировали Галля-френолога от Галля-анатома и нейрофизиолога, специалиста в области анатомии центральной нервной системы. Входя в Пантеон, где сосредоточены великие памятники, потомки должны останавливаться над могилой великого первопроходца изучения мозга и отдавать должное выдающемуся врачу, смелому воину в борьбе с заблуждениями.

    Деженетт (1762–1837)

    Николас Рене Деженетт-Дюфриш (Rene-Nicolas Desgenettes-Dufriche) — военный врач, глава санитарной службы французской восточной армии, участник множества походов и битв, заслуживший большие почести у Наполеона.

    Николас Деженетт родился 12 ноября 1762 года в Алансоне, там же окончил коллеж иезуитов d`Alenson (1775). Он много учился и приобрел солидные познания в науках: окончил курс в коллежах Saint-Barde (1778) и Du Plessis. По окончании учебы он трудился в качестве ассистента в College de France. Коллеж де Франс — старинный научный и учебный институт, являющийся своеобразной общедоступной школой. Коллеж был основан Франциском I в 1530 году в качестве учебного заведения, независимого от Сорбонны. Здание, в котором он размещается в наши дни, построено в 1610–1778 годах Шальгреном на руинах галло-римских терм.

    Слушатели этого учебного заведения, лица с высшим образованием, не сдают никаких экзаменов, не платят за обучение, не получают никаких дипломов, после окончания не получают никаких прав. В институт идут с единственной целью: получить знание. Посещение лекций свободное. Другой особенностью этой высшей школы являются преподаватели. Это прогрессивные, оригинально мыслящие новаторы, жрецы различных областей науки. Темы лекционных курсов ежегодно определяют сами профессора. С начала XIX века в этом храме науки насчитывалось до 40 кафедр, на которых лекции читали такие выдающиеся ученые-новаторы, как философ, математик и астроном Гассенди (с 1645), химик и врач Э. Жоффруа (с 1709), врачи Корвизар (с 1797), Лаэннек (с 1822), физиологии Мажанди (с 1819), К. Бернар (с 1855), Броун-Секар с 1878), Д`Арсонваль (с 1882), философ Бергсон (1900–1914) и многие другие. Легче перечислить тех, кто не преподавал, чем наоборот. Коллеж де Франс остался единственным учреждением, не затронутым реорганизацией.

    После того как Деженетт получил в 1789 году в Монпелье степень доктора медицины, он специализируется в области хирургии. В 1793 году Деженетт трудился хирургом в госпитале городка Антиб, близ Ниццы.

    В 1794 году он поступает во французскую армию, действующую в Италии. Через некоторое время Деженетт уже пользуется особым доверием Наполеона I, который присвоил ему титул барона и назначил главным врачом в Восточную армию. В 1798 году Наполеон, начав военную кампанию в Египте и Сирии, берет его с собой. Здесь армию поджидают страшные болезни, в особенности чума и малярия, которые уносили жизни многих солдат. Эпидемия чумы началась и в осажденной, а затем взятой Наполеоном крепости Александрия.

    По прибытии в Египет Деженетт обнаружил, что в войсках под влиянием жаркого климата появились признаки чумы. Нужно было прежде всего во что бы то ни стало остановить распространение панического страха. Бесстрашный Деженеттт поставил на себе опыт, имевший в том числе, целью исследование способа борьбы с чумой. В кругу собравшихся вокруг него солдат Деженетт при помощи ланцета внес содержимое из гнойного нарыва больного чумой в маленькую трещину на своей коже, затем быстро и тщательно промыл ее водой с мылом, не допустив, таким образом, проникновения бацилл болезни в кровь. Эксперимент не повлек за собой трагических последствий. Этот без преувеличения героический поступок успокоил здоровых солдат и благотворно подействовал на больных. Польза от подобного поступка была немалой: стали заботиться о личной гигиене и санитарии окружающей среды. Хотя толку от этого было немного, но все же…

    Профессор Этьен Паризе (1770–1844), секретарь Академии медицинских наук, написавший «Историю членов медицинской академии» (1850 г.), рассказал об одном случае, приключившемся с Деженеттом. «Доктор Бертолет, — рассказывает Паризе, — предупредил Деженетта, что, по его мнению, главным из путей, по которому чумные миазмы проникают в организм, служит слюна. В тот же день один зачумленный, лечившийся у Деженетта и уже близкий к смерти, стал умолять его о помощи. Деженетт, желая доказать больному, что его состояние не столь опасно, нимало не колеблясь, взял стакан больного и выпил из него воду. Этот поступок, возбудивший слабую надежду в зачумленном, привел в ужас всех присутствующих». Так, Деженетт еще раз, и притом более опасным способом, привил себе смертельную заразу, но сам, по-видимому не придавал этому поступку серьёзного значения.

    В 1805 году Деженетт был направлен в Испанию наблюдать за проявлением эпидемии, опустошавшей тогда Кадикс, Малагу и Аликанте. Потом он сопровождал французские войска в Пруссию, Польшу, Испанию. В 1807 году Деженетт назначается главным военно-медицинским инспектором, одновременно являясь профессором медицинской физики и гигиены Сорбонны.

    Инспектор Деженетт в военную кампанию 1812 года был взят русскими в плен. В плену, хотя отношение к нему было милосердным, ему было несладко. Он попросил Александра I освободить его, напомнив императору, что он всегда оказывал помощь русским солдатам, взятым в плен. По указу императора в 1814 году он был освобожден и в сопровождении почетного караула доставлен на родину. В этом же году он был назван первым главным доктором всей Французской армии.

    После революции 1830 года барон Деженетт был назначен главным врачом Дома Инвалидов. Умер славный доктор Деженетт в 1837 году, оставив потомкам свое блестяще написанное сочинение «Медицинская история армий на востоке».

    Гуфеланд (1762–1836)

    Доктор Гуфеланд был одним из последних врачей, лечивших М. Кутузова, когда генерал-фельдмаршал, главнокомандующий объединенной союзной армией, 21 апреля 1813 года, находясь в главной квартире армии в силезском городе Бунцлау, тяжело заболел. Прусский король Фридрих Вильгельм прислал к нему знаменитого во всей Европе врача Гуфеланда. «Доктор Гуфеланд, врач-чудодей, в изумлении смотрел на утопавшую в подушках, изуродованную старыми давно зажившими ранами голову. Он разглядел след первой жестокой раны — тридцать девять лет назад турецкая пуля пробила левый висок Кутузова и вышла у правого глаза. Гуфеланд наклонился и рассмотрел другой, более поздний шрам. Здесь пуля вошла в щеку и вышла через затылок. Она прошла мимо височных костей, мимо глазных мышц и чудом миновала мозг. Два раза смерть щадила этого человека». Но в этот раз и медицина оказалась бессильной — 68-летний полководец умер 28 апреля 1813 года.

    Выдающийся немецкий врач-терапевт своего времени Христоф Вильгельм Гуфеланд (H.W. Hufeland) родился 12 августа 1762 года в городке Лангельзац (Саксония). Любовь к медицине перешла к Гуфеланду по наследству. Его дед, отец, дядя были врачами, младший брат Фридрих — профессором Берлинского университета. Медицинское образование Христофор Гуфеланд получил в Геттингенском университете и в 1783 году, в возрасте 21 года, защитил диссертацию («О пользе электричества при асфикциях») и получил степень доктора медицины.

    Свою врачебную деятельность в качестве терапевта-клинициста Гуфеланд начал в Веймаре. Через непродолжительное время перешел на преподавательскую работу в Йенский университет, где в 1793 году получил звание профессора. В том же году Гуфеланд совместно с Рейлем сделал первое сообщения по лечению параличей гальваническим током. И тогда же он писал, что при мнимой смерти от удушья, асфикции, электричество может вернуть к жизни. В 1800 году Гуфеланд оставляет преподавание и занимает пост главного врача больницы Шаритэ в Берлине, одновременно содействуя основанию Берлинского университета. Как только открылся Берлинский университет, а вместе с ним медицинский факультет, Гуфеланд с 1810 года — один из первых профессоров университета, заведующий кафедрой терапии, на которой проработал до конца своих дней. Но неутомимой натуре Гуфеланда всего этого мало, он организует в Берлине Поликлинический институт.

    Звания и почести сваливаются на Гуфеланда отовсюду: лейб-медик при прусском дворе с 1800 года, директор медико-хирургической коллегии, член Академии наук, член всех ученых комиссий… Великий терапевт-клиницист преуспел и на литературном поприще. Плодовитость Гуфеланда сравнима разве что с галеновской, перечень его научных работ составляет более 400 наименований.

    Профессор Гуфеланд был семейным врачом известных людей: писателя Виланда, Гёте, Шиллера, философа Гердера и др. Гуфеланд многое сделал, чтобы продлить жизнь Шиллеру, однако 9 мая 1805 года поэт скончался на руках у Гуфеланда в Веймаре.

    Шиллер широко известен как великий немецкий поэт, но мало кто знает, что он был и врачом. В молодости по приказу герцога Вюртембергского он был направлен в Штутгартскую закрытую военную медицинскую школу (именно там начал писать пьесу «Разбойники»), где получил специальность военного медика, а затем служил полковым лекарем в армии. Он и диссертацию писал по медицине. Шиллер высоко ценил лечебное воздействие труда, назвав его термином «трудотерапия», который широко используется и по сей день. Шиллер написал трактат «О взаимосвязи животной природы человека с его духовной природой» (1780 г.), высоко оцененный Гуфеландом.

    Герцог возражал против поэтических занятий Шиллера. За самовольную отлучку на премьеру «Разбойники», превратившуюся в манифестацию передовой молодежи, ему было запрещено писать. Поэтому осенью 1782 года он бежал. Начались годы скитаний, нужды, болезней.

    Доктор Гуфеланд наибольшую известность приобрел тем, что положил начало особой отрасли биологии и медицины — геронтологии, которую назвал макробиотикой. Его первое сочинение («Macrobiotik ober der Kunst das Leben zu verlengen». Iena, 1796 («Макробитика, или Искусство продлить человеческую жизнь») имело такой громкий успех что все европейские страны перевели эту книгу на свои языки. В некоторых странах она переиздавалась по нескольку раз, в том числе в России с 1805 по 1856 год она издавалась 5 раз.

    Отец геронтологии Гуфеланд в монографии «Искусство продлить человеческую жизнь» дает советы. Борьбу за долголетие Гуфеланд связывал с соблюдением правил личной гигиены, созданием оптимального режима труда и отдыха, рациональным питанием и здоровым образом жизни. Здоровая жизнь, по его мнению, зависит от стечения случайных внутренних и внешних обстоятельств. Под внутренними условиями он подразумевал строение организма, соотношение его твердых частей и влаг, различные физико-химические процессы, происходящие в организме, жизненную силу, которая ассоциировалась у него с возбудимостью. Это было поверхностное понимание внутренних условий, так как предлагалось примитивное деление организма на твердые и влажные части, а не на органы и системы, взаимосвязанные между собой и взаиморегулирующие как работу отдельных органов, так и организма в целом. Что касается внешних условий, то к ним он относил окружающую среду, воздействующую на организм.

    По представлению Гуфеланда, если обеспечивается гармония между этими условиями, то человек будет здоровым. Нарушение гармонии приведет к болезненному состоянию. При этом болезнь проявится в двух формах — повышенной жизнедеятельности, названной им «гиперстенией», и пониженной — «астенией». Исходя из своей классификации происхождения болезней, Гуфеландом предлагалось и соответствующее лечение. Он учитывал индивидуальные особенности каждого больного и назначал соответствующее лечение. Цель лечения — восстановить нормальную деятельность организма путем ослабляющего или возбуждающего и укрепляющего методов лечения. Заслуга Гуфеланда — в становлении учения о долголетии, которое впоследствии развивалось в соответствии с накоплением знаний.

    В предисловии к одной из книг Иммануила Канта Гуфеланд задался вопросом: «Никто не сомневается, что можно заболеть от представления о болезни. Почему же не представить себя здоровым, чтобы выздороветь?» Согласимся, вопрос действительно в высшей степени интересный. «О, зачем я не могу решиться раз и навсегда быть здоровым», — восклицал немецкий доктор Вльдерштайн. Действительно, почему бы не попытаться управлять своим представлением и воображением?

    Будучи родоначальником геронтологии, Гуфеланд развивает идею витализма (жизненной силы). При этом указывает на то, что «среди влияний, укорачивающих жизнь, преимущественное место занимает страх, печаль, уныние, тоска, малодушие, зависть, ненависть». Действительно, медицина знает случаи эмоциональных переживаний, которые резко сокращали время жизни. Например, великий мастер по части трагедий Жан Расин («Фиваиды», «Александра», «Андромахи», «Береники», «Федры» и «Эсфири»), историограф и камергер Людовика XIV, скончался оттого, что король всего-навсего не ответил на его приветствие.

    В 1841 году заимствованному из классической латыни слову infectio (окрашивание, пропитывание, порча, растление, от infecio infectum — внедрять, пропитывать) Гуфеланд придал новое значение «заражение болезнью». Так возник термин инфекция. Гуфеланд пропагандировал и внедрял оспопрививание.

    Христофа Гуфеланда отличал гуманизм, забота о ближнем. Большой его заслугой является организация в 1829 году Общества вспомоществования нуждающимся врачам; в 1836 году он устроил такое же общество для вдов врачей. Христоф Вильгельм Гуфеланд умер 25 августа 1836 года в Берлине и похоронен там же на французском кладбище. На его могиле до сих пор лежит белая мраморная плита с огромным черным крестом: время и люди ее пощадили.

    Доктора Гуфеланда обвиняют в том, что он создал эклектическое построение, смешивая противоположные учения и точки зрения. На самом деле он отвергал учение Ганеманна и Бруссе, однако заимствовал у них положения, которые казались ему рациональными. Деятельность Гуфеланда являлась решительным протестом против бесчисленных попыток вогнать медицину в рамки «систем». Обширные познания (не только в медицинской области) позволили ему осознать шаткость теоретических основ медицины и привели к определенному плюрализму, который выразился не только во взглядах, изложенных в его собственных сочинениях, но и в той непредубежденности, с которой он давал место представителям самых различных направлений в основанном им в 1775 году «Journal der practischen Arzeikunde und Wundarz neikunst» («Журнале практической медицины»). Журнал этот Гуфеланд редактировал до конца жизни, а после смерти ученого журналу было присвоено его имя.

    В 1800–1805 гг. в Йене и Лейпциге была опубликована «System der prattischen Heilkunde», переведенная на русский язык Д. Левитским и изданная в Москве в 1811–1812 годах под названием «Системы практической врачебной науки». В ней Гуфеланд пытается систематизировать болезни на основании известной системы английского врача Брауна.

    В дальнейшем в Йене (в 1834 г.) и Берлине (в 1839 г.) вышел капитальный труд Гуфеланда по терапии «Enehiridion medicum, oder Anleitung zur medicinischen Praxis», который служил настольным руководством для немецких врачей и до 1857 года переиздавался 10 раз. В русском переводе он был опубликован в 1839, 1840, 1845, 1857 годах. Особого упоминания заслуживает перевод «Руководства к практической медицине» (1839), осуществленный русским врачом Г.И. Сокольским, который также имел большой круг читателей. Специальную монографию, изданную на латинском языке (1825, 1875), Гуфеланд посвятил вопросам физического и нравственного воспитания женщин. В этой книге он давал советы матерям по физическому воспитанию детей в первые годы их жизни. Большое число работ Гуфеланда посвящено лечению различных заболеваний. В России особое внимание среди них привлекли «описание главных целительных вод в Германии» (переведена на русский язык Д.М. Велланским в 1816 году и «О кровопускании, опие и рвотном как трех действительнейших средств врачебного искусства» (опубликовано в Москве в 1843 году в переводе Г.И. Сокольского).

    Ларрей (1766–1842)

    Доминик Жан Ларрей (D.J. Larrey) — отец «скорой помощи», главный полевой хирург французской армии, участвовавший во всех военных кампаниях Наполеона I.

    Доминик Ларрей родился 8 июля 1766 года. Медицинское образование получил в Тулузской медицинской школе. В 1786 году участвовал в качестве хирурга в экспедиции французского флота в Северную Америку. С 1789 года работал в Париже, сначала хирургом, затем профессором Высшей военно-медицинской школы «Val de Grace».

    Авторитет Ларрея среди коллег был непререкаем. Он один из основоположников полевой хирургии, доктор медицины (1803), член Национальной академии медицины (1820) и Парижской академии наук (1829), барон Империи.

    Доминик Ларрей первый описал египетское воспаление глаз. В вопросе о лечении ран он был сторонником употребления простой чистой воды; ратовал против полного отказа от трепанации черепа. Главная же заслуга Ларрея заключается в устройстве летучих полевых лазаретов. В 1793 году он впервые создал подвижные медицинские формирования «Летучий амбуланс».

    Доктор Ларрей встретился с Наполеоном I в Тулоне, откуда капитан Бонапарт начал путь к славе, расстались при Ватерлоо. Между Тулоном и Ватерлоо уместились Испания, Египет, Россия, знаменитые «Сто дней». После Ватерлоо Наполеона ждал остров Святой Елены, Ларрея — плен, смертный приговор, помилование. За Аустерлицкое сражение Ларрей получил крест.

    Доминик Ларрей сделал для военной медицины больше, чем кто-либо другой. Он провел полную реорганизацию эвакуации раненых с поля боя и системы их лечения. За эту деятельность получил названия отца «скорой помощи». Идея полевого лазарета впервые появилась у испанской королевы Изабеллы во время войн с маврами в 1480-х годах. Палатки, в которых работали фронтовые врачи, назывались «амбулансиас», то есть «передвижки», но добираться туда раненые должны были сами. Организованно доставлять их к операционному столу первым придумал Ларрей. К этой идее он пришел в то время, когда в 1792 году служил хирургом Рейнской армии. Там на него произвела неизгладимое впечатление стратегическая новинка — «летучая артиллерия», и он по аналогии решил создать «летучую медицинскую помощь».

    План был таков: легкие двухколесные экипажи, запряженные лошадьми, следуют за наступающими войсками, а специально обученный фельдшерский персонал поднимает и укладывает в эти повозки раненых, чтобы незамедлительно доставить их в полевой госпиталь. Эта система впервые была опробована в битве при Лимбурге и прекрасно себя зарекомендовала. Здоровым солдатам уже не приходилось тащить на себе раненых товарищей, отвлекаясь от боевых действий. Но главным, конечно, был другой аспект.

    Большим препятствием (для развития хирургии) на пути излечения от ранений, в том числе и огнестрельных, был сепсис. В добактериологический период борьба с заражением крови осложнялся тем, что врачи не знали причин, вызывающих заражение крови. Как беспомощна была медицина в то время, можно видеть на примере гибели выдающегося деятеля Отечественной войны 1812 года генерала Багратиона, раненного в бедро во время Бородинского сражения и скончавшегося от госпитальной гангрены.

    Для сохранения жизни раненого решающее значение в те времена имел выигрыш во времени. Дело в том, что тогда заражение крови, сепсис, предотвращали методом быстрой ампутации, но ее необходимо было осуществлять безотлагательно. Ларрей, чтобы спасти жизнь раненым, был вынужден прибегать к единственному средству — ранней ампутации пораженной конечности. И вот тут летучие перевозки были как нельзя кстати. В день Бородинского сражения Ларрей лично провел 200 ампутаций за одни сутки. Наполеоновские солдаты превращались в толпы бродячих безруких и особенно безногих калек. Ларрей не верил, что есть иные способы лечения огнестрельных переломов. Широко практиковавшуюся при ранениях конечностей раннюю ампутацию Ларрея впоследствии заменили так называемым щадящим методом Н.И. Пирогова — крахмальной повязкой, а затем гипсовой.

    В 1801 году Ларрей занял пост главного хирурга наполеоновской армии. В этой высокой должности он участвовал в 26 военных кампаниях и был награжден титулом барона, как и лейб-медик Наполеона Корвизар. Ни одна из армий антифранцузской коалиции не имела «летучих амбулансов». Как сказал знакомый доктор Пьеру Безухову накануне Бородина, «на сто тысяч войска малым числом двадцать тысяч раненых считать надо; а у нас ни носилок, ни коек, ни фельдшеров, ни лекарей на шесть тысяч нет». Англичане также не имели напоминающую французскую скорую помощь. Как знак высокого признания заслуг, можно расценить тот факт, что во время битвы при Ватерлоо герцог Веллингтон, завидев в подзорную трубу Ларрея с его полевым госпиталем, велел артиллерии прекратить огонь.

    В 1812 году вышел 4-томный труд «Мемуары о военной хирургии и военных кампаниях», в котором Ларрей обобщил свой опыт по оказанию хирургической помощи раненым в боевых действиях. В нем, в частности, он описывает, как во время отступления из России спешивал кавалерийские эскадроны и варил из лошадей суп для своих раненых. Примечательно, что за безупречную службу Наполеон завещал Ларрею 100 тыс. франков и замок.

    Доминик Жан Ларрей долгое время был достопримечательностью Парижа. Николай Иванович Пирогов, приехав в Париж, был представлен Ларрею. Встреча Ларрея с Пироговым — символический акт передачи эстафеты.

    Доминик Жан Ларрей умер 25 июля 1842 года в Париже, окруженный любовью и уважением друзей и сограждан.

    Биша (1771–1802)

    Биша (Bichat), Мари-Франсуа Ксавье — французский анатом, физиолог и врач, один из основоположников патологической анатомии и гистологии, основатель научной школы, родился 11 ноября 1771 года в семье врача в Туарете (Thoirette), образование получил на медицинских факультетах университетов Лиона, Нанта, Парижа и Монпелье.

    В детские годы он любил подсматривать за работой отца, иногда помогал ему, когда необходимо было делать несложные хирургические операции. Но в Лионскую медицинскую школу он поступил достаточно поздно, ему уже минуло 20 лет. Закончив учебу, он перебирается в столицу. Биша повезло, он слушал лекции известного хирурга А. Пти (Antoine Petit), по мнению Pagel Biograph IV. P.544, «один из наиболее выдающихся практиков своего времени»),а также был любимым учеником и помощником главного хирурга госпиталя Отель-Дьё Дезо (Pierre-Joseph Desault, 1744–1795), у которого главным образом учился хирургии. Из весьма многочисленного числа французских хирургов Пьер Дезо заметно выделялся своим трудолюбием и любовью к хирургии. Первоначально предназначавшийся своими родителями к духовному званию, Дезо нашел путь к хирургии, несмотря на трудности, которые ему пришлось преодолевать, и в конце концов занял пост главного хирурга. Большую услугу хирургии он оказал тем, что основал специализированный журнал и воспитал плеяду великолепных хирургов, подняв этим свою специальность на высоту. С 1766 года он читал лекции по анатомии, затем хирургии в Париже, а с 1788 года занимал место главного хирурга в Шаритэ и Отель-Дьё.

    После смерти учителя Биша (с 1797 г.) вел платные курсы, на которых читал лекции по хирургии, анатомии и физиологии. В 1800 году он назначается врачом в главную парижскую больницу Отель-Дьё. Здесь же он занимается вскрытиями трупов. Гистология — наука о тканях и микроскопическом строении органов — получила свое основание, как известно, в виде первых значительных исследований Биша. Его книга «Recherches physiologiques sur la vie et la mort» (1800) («Физиологические исследования о жизни и смерти») дала впервые четкое представление о том, что все органы состоят из определенных тканей.

    «В живых телах все связано и сцеплено до такой степени, что нарушение функций в одной какой-либо части неизбежно отражается на всех других», — говорил Биша. Эту взаимную связь жизненных отправлений организмов он называл «симпатией». Биша считал, что правильному пониманию жизненных процессов в здоровом и больном организме должно способствовать изучение химического состава живых тел.

    Доктор Биша описал морфологические признаки и физиологические свойства ряда тканей человека. Разрабатывая вопрос о роли и значении свойства ряда тканей в строении и жизненных отправлениях организмов животных и человека, он говорил, что ткани являются основными структурами и физиологическими единицами жизни. По его классификации тканей, тело состоит из тканей, которые объединяются в системы (например кости, мышцы). Орган представляет собой совокупность тканей, принадлежащих к различным системам. Совокупность органов, имеющих общее назначение, образует аппарат (например дыхательный, пищеварительный). Каждому типу тканей принадлежит своеобразная элементарная функция: так, нервной ткани свойственна чувствительность, мускульной — сократительность и т. д.

    Совокупность всех элементарных функций тканей и составляет процесс жизнедеятельности организма. Органы тела животных Биша разделял на «растительные» и «животные». Первые характеризуются тем, что они действуют непроизвольно, автоматически, беспрерывно и без отдыха. Вторые же характеризуются тем, что они действуют самопроизвольно, с перерывами и отдыхом во время сна.

    Общую характеристику и классификацию жизненных процессов впервые обосновал Биша. Всю физиологию он разделил на две группы: анимальную (животную) и вегетативную (органическую). Соответственно этому классифицируется им и нервная система: анимальная, которая управляет отношением животного к внешнему миру, и вегетативная нервная система, которая регулирует физиологические функции внутренней жизни организма (кровообращение, дыхание, пищеварение, выделение и процессы обмена веществ).

    Ксавье Биша писал, что у людей с искривленной шеей ум бывает живее, чем у людей лишенных этого дефекта. Уму горбатых людей приписывали остроумие и хитрость. Видный австрийский пионер клинико-патологической анатомии Рокитанский (1804–1878) пытался даже объяснить это тем, что у них аорта, сдавливая сосуды, идущие к голове, делает изгиб, вследствие чего появляется расширение объема сердца и увеличение внутричерепного давления.

    Пушкин читал книгу Биша. Доктор Биша был очень популярен в начале XIX века, о чем свидетельствует восьмая глава «Евгения Онегина» (подглава XXXV):

    Прочел он Гиббона, Руссо
    Манзони, Герцена, Шамфора,
    Madame de Stale, Биша, Тиссо,
    Прочел скептического Беля,
    Прочел творенья Фонтенеля,
    Почел из наших кой-кого,
    Не отвергая ничего!

    Молодой Бальзак также зачитывался трудами Биша, новаторские взгляды которого пользовались большим спросом. Книга Биша «Физиологические исследования о жизни и смерти», опубликованная в Париже в 1800 году (русс. Пер. 1806 г.), становится настольной книгой русских философов. Писатель и философ В.Ф. Одоевский, председатель «Общества любомудрия», считал Биша крупнейшим мыслителем человечества. В системе Биша особенно привлекает В.Ф. Одоевского и его единомышленников утверждение физиолога о качественном отличии живого и несводимости законов органической природы к законом неорганической природы. Биша подхватил и развил витализм школы Монпелье, настойчиво говоря об особой «жизненной силе», свойственной всему живому. Жизнь, по определению Биша, есть совокупность отправлений, противящихся смерти. Он признавал и подчеркивал качественное своеобразие явлений жизни, но считал, что принципиальное отличие явлений жизни, но считал, что принципиальное отличие явлений жизни от предметов неживой природы определяется наличием в организмах особой, непознаваемой по своей сущности жизненной силы.

    Анимизм Шталя перешел в витализм медицинской школы Монпелье, которая развивала виталистические взгляды на природу процессов, протекающих в организме. Витализм Монпелье формировался умами Теофила де Борде (1722–1776), Гримо (1750–1789), Бартеза (1734–1806), Шоссье (1746–1828), Луи Дюма (1766–1813), Гримо, крупный анатом и предшественник Биша в создании учения о животных и органических функциях, развивал, например, представление об особых пищеварительных соках; Поль-Жозеф Бартез — особого «жизненного принципа». Отрицая физико-химическое толкование явлений жизни, виталисты выдвинули положение о «сверхмеханической силе». Огромную роль в дальнейшем развитии этого направления во Франции сыграл Биша, который явился творцом нового направления витализма.

    Немецкий врач-виталист Иоганн Рейль (1759–1813) в 1796 году в статье «О жизненной силе» писал о том, что при электрическом раздражении в опыте Гальвани видно глазом, что в раздражаемую мышцу что-то переходит. Не может ли кровь содержать вещество, которое оно берет из легких и затем по пути отдает его в сердце и сосуды и тем самым возбуждает деятельность этих частей? Не может ли это же самое производить нерв в мышце, свет в глазу, пища в желудке? Может быть, в грубом веществе органов в покое собирается тончайшее вещество, которое выделяется при раздражении? Может быть, в различной степени сродство между видимыми животными веществами и выделяемыми тонкими веществами при раздражении и заключается специфичность раздражения для каждого органа.

    После Биша никто уз ученых не говорит о душе, многие расчленяют «жизненный принцип», возвращаясь ко временам ван Гельмонта. Во второй половине XIX века в биологии возникает течение неовитализм, объясняющее специфику жизненных явлений (зародышевого развития, формообразования, поведения организма) присутствием в живых телах особых нематериальных, непознаваемых сил.

    Последний яркий выразитель витализма уходящего XIX века, Иоганнес Петер Мюллер говорит о душе, как о чем-то отдельном от жизненной силы. В XX веке возрождение витализма стало свершившимся фактом. Немецкий биолог Ханс Дриш (Driesch, 1867–1941) твердой рукой в своей «Философии органического» (1909 г.) установил витализм как научную гипотезу современности, как единственно возможное в его глазах объяснение биологических фактов. При этой оказии вспомнили и о докторе Штале, его похвалили, но довольно сдержанно: признание жизненной силы душой большинству неовиталистов нравилось так же мало, как виталистам предыдущей эпохи.

    В истории физиологии деятельность Биша и Мажанди имеет исключительное значение. Оба они — новаторы в конкретном изучении, описании различных, не известных еще науке явлений в здоровом и больном теле животных и человека. Их имена связаны с самым ярким периодом начала опытного естествознания XIX века. Однако в физиологию они вошли с двумя взаимно исключающими взглядами на сущность жизни, физиологических процессов. Сравнивая состав живых и неживых тел, Мажанди отмечал сходство и отличия в их характеристиках и еще до решающего синтеза Велером мочевины писал: " Многие из отмеченных отличий (органического), вероятно, в короткое время полностью отпадут. Так, например, надо отметить, что наряду с тем, что животные тела, полностью разрушенные, не могут снова быть сложенными, химии удалось получить вещества в органических телах. Со временем это, вполне возможно, пойдет дальше».

    Велер, будучи по образованию не химиком, а врачом, совершил переворот во взглядах на происхождение всех органических соединений. В феврале 1828 года преподаватель Берлинского политехнического училища Фридрих Велер написал очень смелое по тому времени письмо своему учителю Иёнсу Берцелиусу. «Я не в силах больше молчать, — говорилось в нем, — и должен сообщить вам, что могу получить мочевину без помощи почек, без собаки, человека и вообще без участия какого-либо живого существа…»

    Можно представить реакцию Иёнса Берцелиуса, когда он прочитал эти строки! Ему, известному во всем мире своими работами по химии, секретарю Шведской академии наук, а в 1810 году ее президенту, нелегко было поверить в это заявление своего ученика. Дело в том, что Берцелиус был сторонником «жизненной силы». Он был абсолютно уверен, что химик способен получить органическое вещество, только выделив его из продуктов жизнедеятельности организма, где они образовались под влиянием «жизненной силы». Даже в своей книге «Руководство по органической химии», вышедшей всего лишь за год до злополучного письма Велера, он определял органическую химию как «химию растительных и животных веществ, образующихся под влиянием жизненной силы». Велер же утверждал, что получил мочевину, смешивая в обычной химической колбе простые неорганические вещества. Вскоре еще целому ряду химиков удалось получить органические вещества из неорганических. Количество органических веществ, созданных химическим синтезом, неуклонно росло, что само по себе являлось убедительным опровержением теории пресловутой жизненной силы.

    22 июля 1802 года наука понесла большую утрату: от туберкулеза в возрасте 31 года скончался доктор Биша. По поводу скорбного события ученик Биша доктор Лаэннек с горечью рассуждал:

    — Какая бессмыслица! Великий ученый, первоклассный ум погребен, не успев сделать всего, что мог. И в чем причина? Что обеспечило питательную среду бациллам туберкулёза? Плохие жизненные условия? Перегруженность работой? Нищета, мешавшая переехать в теплый климат для лечения? Сколько времени потребуется медицине, чтобы устранить эту ненавистную болезнь?

    Доктор Корвизар, лечивший Биша, послал Наполеону I извещение о смерти ученого: «Биша скончался на поле брани, которое взяло уже немало жертв; едва ли найдется кто-нибудь другой, кто сделал в такое короткое время так много и столь важного».

    Бруссе (1772–1838)

    Франсуа-Жозеф Виктор Бруссе (Broussais) — известный французский врач, основатель медицинской системы, названной его именем.

    Франсуа Бруссе родился 17 декабря 1772 года в Сен-Мало, в Бретани. Окончив Дижонскую медицинскую коллегию, он продолжал изучать медицину в госпиталях Сен-Мало и Бреста, а далее в Парижской медицинской школе, где и защитил диссертацию в 1802 году. Изучение медицины закончил в Париже у известного врача Деженетта, после чего занимался практикой до 1805 года. В дальнейшем поступил хирургом на Французский флот. Во времена войн первой империи в качестве военного врача принимал участие в походах в Голландию, Германию, Италию, Испанию. В 1814 году был вторым врачом, а затем в 1820 году профессором в военном госпитале в Val-de-Grace (Валь де-Грас госпиталь — училище для подготовки военных врачей). В 1830 году Бруссе занимал пост профессора общей патологии и терапии Парижского медицинского факультета, через два года он был принят в члены Парижской медицинской академии. Спустя 6 лет, 17 ноября 1838 года, Бруссе скончался в своем имении в Витри.

    Доктор Бруссе создал систему представлений о причинах болезней и методах их лечения, которая известна как «бруссеизм». Его теория, которую он называл физиологической, быстро завоевала симпатии в Европе. Бруссе имел много последователей во Франции, которые называли себя «Физиологической школой». Необходимо сказать, что в теории Бруссе физиология предстает в некотором фантастическом виде. Доктору Лаэннеку пришлось вести тяжелую полемику с Бруссе; борьба была ожесточенной. Тем не менее этой теорией увлеклись многие врачи, например Гуфеланд в Германии, а в России одним из ее многочисленных приверженцев был М.Я Мудров.

    По словам Бруссе, жизнь в организме человека поддерживается только возбуждением. Слишком сильное или слишком слабое возбуждение ведет к болезни, которая вначале проявляется лишь в одном органе, а затем «симпатически» передается другим органам. «Без предшествующего страдания какого-либо органа общих болезней не бывает», — говорил Бруссе. Чаще всего раздражается желудок и кишечник, и поэтому желудочно-кишечное воспаление является основной патологии. Смысл в том, что в основе всякого болезненного процесса лежит первичное раздражение, в частности, раздражение или воспаление различных отделов желудочно-кишечного тракта.

    Профессор Бруссе отрицал наличие специфических признаков болезни. Все болезни, по Бруссе, происходят от воспаления, которое вызывается раздражением (природу раздражений Бруссе обходит молчанием). Исходя из этих взглядов, сторонники бруссеизма главную цель лечения видели в ликвидации или ослаблении воспаления с помощью кровопусканий (пиявки на живот и «симпатически» пораженный орган), рвотных, слабительных средств и голода. Главное, конечно, общие и местные кровоизвлечения. Доктор Бруссе лечил, преимущественно пуская кровь. В обществе ходили жуткие слухи о его методе лечения. «Он пролил больше крови, чем все наполеоновские войны вместе взятых», — говорили в народе. Действительно, его ланцет пролил реки человеческой крови. В этом смысле имя Бруссе стало нарицательным. Надо сказать, что в ту пору выбор лечения болезни был небольшим, пускание крови было привычным методом. Всесильная терапия кровопускания как центрального пункта всей терапии была столь велика, что очень немногие врачи XVII и XVIII веков могли от нее освободиться.

    Когда Мария Медичи, дочь великого герцога Франциска I Тосканского, выходила замуж за 50-летнего Генриха IV, ей исполнилось 24 года. Несмотря на цветущий вид и отменное здоровье королевы, Генрих, по словам своего лейб-медика Дюшена (1521–1609), заставлял ее лечиться, считая самым важным правилом гигиены «изгонять все обременительные излишки, дабы не давать страдать природе». Король не понимает жизни без слабительных и кровопусканий и убеждает свою супругу в благодетельности такого режима. Мария Медичи, уступая желанию супруга, позволяет делать себе прокол ланцетом в руке или в ноге. За каждую такую операцию придворный хирург Барден получает 150 ливров. По словам королевы, она чувствует себя после этой процедуры «освеженной и более склонной к делам». Другая мания Генриха — это минеральные воды. Хотя он вполне здоров, однако пьет ежедневно минеральную воду источников Пуг и Спа, очевидно желая запастись здоровьем на будущее. По его настоянию такой режим блюдет королева, выпивая до 9 стаканов в день. Андре Лорен, канцлер университета Монпелье, с 1606 года первый лейб-медик Генриха IV, и не пытается с этим спорить.

    Людовик XIII родился очень болезненным. С ранних лет он уже страдал хроническим катаром желудка. Лечивший других от золотухи наложением рук по примеру предков, сам Людовик XIII подвергся пагубному лечению. Историк медицины Амело д`Оссе (Amelot de la Haussaye) рассказывает, что Бувар (Bouvard), главный врач Людовика XIII, прописал своему королю в течение одного года 215 рвотных лекарств, 212 клистиров (промываний) и 47 раз пускал ему кровь. Такова была обычная медицинская практика того времени. Людовик XIII умер сорока двух лет от роду, надо полагать не без активной помощи своих врачей.

    Власть менялась, Людовики менялись, методы же лечения оставались неизменными. Знаменитые профессора медицинского факультета лечили Людовика XIV так, что только завидное здоровье удерживало его на этом свете. Можно себе представить, как лечился простой народ! Как лечили врачи Людовика XIV, можно узнать из летописи его болезней. Записи вели в течение более чем 64 лет (с 1647 г. до 1711 г.) трое выдающихся врачей: Антуан Валло, Антуан д`Акен и Ги-Крессан Фагон. Это уникальный случай столь продолжительных наблюдений, другого письменного свидетельства история медицины не знает. «Ничего не может быть печальнее и забавнее этого подлинного памятника медицине, — говорит историк медицины, оценивая лечебную практику врачей Валло, д`Акена и Фагона. В нем узость и шарлатанство врачей оттеняются еще более потешной формой изложения. Читая его, нельзя не посмеяться над медицинским факультетом, который представляли лечащие врачи и не посочувствовать бедной особе короля, на мучения которого расходовались поистине королевские суммы денег. Несомненно, нужно было иметь железное здоровье, чтобы выдержать это лечение коновалов».

    Благодаря Валло, лечащему врачу монарха (он им станет в 1652 г.), который ежедневно вел дневник-бюллетень здоровья короля, мы имеем возможность узнать, как лечили монарха. Валло пишет, что спокойствие королевы и двора было «нарушено внезапной и сильной болью в пояснице (область почек) и во всей нижней части позвоночника, которую Его Величество почувствовал в понедельник, 11 ноября 1647 года, в 5 часов вечера», находясь в Пале-Рояле. Королева тотчас вызывает первого врача короля Франсуа Вольтье (1590–1652). Во вторник у Людовика XIV была очень высокая температура и ему пустили кровь. То же самое сделали утром. «Отмечен хороший эффект, — пишет в своем дневнике Валло, — от второго кровопускания». Однако в тот же день появились гнойнички на лице и во многих местах тела. Была признана оспа. Хотя в то время эта болезнь была известна, она вызвала сильную тревогу.

    В четверг утром, на четвертый день болезни, Гено и Валло, самые известные врачи, к которым чаще всего обращались в Париже, были вызваны к королю. Вольтье председательствовал на консилиуме, который был представлен врачами Гено, Валло и господами Сегенами, дядей и племянником, первыми медиками королевы. По традиции сначала одобрили лечение, которое уже применялось. «Ограничились прдписанием продолжать использование сердечных лекарств, оговорившись, что надо понаблюдать за развитием болезни и тем, как борется организм», — записал Валло. Но в тот же день, от четырех до шести вечера, у короля начался бред. В пятницу мнения врачей разделились. Валло, которого поддерживал его собрат Гено, потребовал срочно произвести третье кровопускание (парижская школа традиционно делала упор на кровопускание, отчего жертв было больше, чем от болезней), но натолкнулся на запрет Сегенов.

    Выслушав противоречивые мнения и посчитав заболевание серьезным, требующим незамедлительного лечения, первый врач Вольтье поддержал точку зрения тех, кто был за кровопускание. Оно было тут же сделано, что прекратило дальнейший спор, поскольку противники этого лечения с шумом удалились из комнаты короля и выразили королеве свой протест, считая средство опасным, противоречащим предписаниям медицины. К вечеру бред не повторился, но после третьего кровопускания число гнойных прыщей увеличилось во сто крат, подтверждая диагноз который Вальтье поставил 11 ноября во время утреннего осмотра.

    21 ноября температура поднялась и «все другие симптомы проявились с новой силой, а гнойнички, казалось, подсохли стали отвратительного цвета». Предложив, что эти симптомы исключают четвертое кровопускание, читатель сделает скоропалительный вывод. 22-го числа доктора пришли к единодушному мнению: четвертое веносечение. Как только его сделали, сразу стала снижаться температура. Но священный союз знаменитых медиков был разрушен. Против своих четверых собратьев, предписывающих пятое кровопускание — ввиду превосходного эффекта четырех предыдущих, — выступил Валло, который теперь считал необходимым применение слабительного средства. Он оказал столь сильное давление, что и другие временно отказались от использования ланцета. Его Величеству предписывают «стакан каломеля и александрийского листа». Итак, за двадцать шесть лет до «Мнимого больного» мы услышали знаменитое предписание: дать клистир, потом пустить кровь, затем очистить! Что поделаешь, у каждого времени свои пристрастия. Мода существовала не только в одежде, но и в медицине, и будет существовать всегда.

    Принцесса Елизавета-Шарлотта Баварская, вторая жена Филиппа I (мадам Пфальцская), вспоминает: «Как-то в апреле 1701 года, когда Людовику XIV исполнилось 62 года, ему с целью профилактики пускают кровь, беря не одну, а пять мер крови. Короля сильно изменило то, что он потерял все свои зубы. Вырывая его верхние коренные зубы, дантисты вырвали добрую часть его нёба».

    Перейдем к заключительной истории болезни Людовика, в которой доктор Ги-Крессан Фагон (1638–1718) — член медицинского факультета, главный лейб-медик (с 1693 по 1715 г.) и друг Людовика XIV, сыграл роль могильщика своего монарха. Как уверяет историк Сен-Симон, Фагон был, возможно, «одним из самых блестящих умов Европы, живо интересовавшихся всем, что имело отношение к его профессии, он был великим ботаником, хорошим химиком, даже математиком». Но был ли он хорошим врачом? Елизавета-Шарлотта думает, что король прожил бы еще несколько лишних лет, если бы «Фагон не делал ему столько промываний… часто доводя короля до кровавого поноса». Безусловно, в промываниях необходимость была, Людовик был отменным едоком и всегда страдал желудком. Принцесса Палатинская рассказывает, что во время ее присутствия на обеде короля тот съел 4 тарелки разных супов, целого фазана и целого глухаря, несколько блюд салата, огромный кусок баранины с чесноком, 2 больших куска ветчины, коробку печенья и на десерт массу фруктов и конфет.

    Валло сообщает: «Всю пятницу, 30 августа, король пребывал в состоянии прострации. У него нарушился контакт с реальностью. 31-го состояние его еще больше ухудшилось, проблески сознания были уже очень короткими. Смерть наступила 1 сентября 1715 года, в воскресенье, утром, ровно за четыре дня до исполнению королю 77 лет. Доктор Генрих-Ледран (1656–1720), находившийся у смертного одра Людовика XIV, в своих мемуарах сообщает, что король умер от старческой гангрены. Однако тайная супруга Людовика XIV мадам де Ментенон считала иначе. Она говорит, что король всегда был крепок. В свои 77 лет он еще спал при настежь раскрытых окнах, не боялся ни жары, ни холода, отлично себя чувствовал в любую погоду, ел в большом количестве свое любимое блюдо — горох с салом. Самый великий из французских королей обладал и самым крепким здоровьем вплоть до самой смерти. Но даже организм Людовика XIV не выдержал, сдался врагу, оказавшемуся страшнее болезни, — медицине. Духовник Людовик XIV отец Лашез (в честь него названо самое большое парижское кладбище Пер-Лашез) негодовал, называя врачей медицинского факультета «недоумками». Людовик XIV скончался в Версале. С балкона выходящего из покоев короля в 8.15 утра было объявлено о его кончине; на тот же балкон 74 года спустя выйдет король Людовик XVI, чтобы успокоить народ, требующий его возвращения в Париж.

    Ну что же, пожалуй, не стоит дальше всматриваться в это запыленное зеркало истории медицины, доказывая, что кровопускание, являясь с седой старины центральным пунктом всей терапии, приводило к печальным результатам!

    Французский клиницист Анри Труссо (1801–1867) поднял борьбу против идей Бруссе. «Если бы врачи знали естественное течение болезней, — говорил Труссо, — то они применяли бы кровопускание гораздо реже, чем они это делают, и не возобновляли бы его, раз оно уже было сделано». Ссылаясь на работы Луи (1787–1874), непременного секретаря Парижской хирургической академии, Труссо говорил, что, несмотря на временное улучшение, вслед за кровопусканием часто приходит смерть.

    Эскироль (1772–1840)

    Жан-Этьен Доминик Эскироль — один из основоположников научной психиатрии, создатель научной школы, автор первого научного руководства по психиатрии «О душевных болезнях» (1838 г.) и первый клинический преподаватель — профессор психиатрии в современном значении слова.

    Эскироль родился 3 февраля 1772 году в Тулузе, там же окончил медицинский факультет. Дальнейшее медицинское образование продолжил в знаменитом университете в Монпелье. Эскироль в точности повторил путь своего учителя Пинеля. Сначала он изучал богословие, намереваясь стать священником, но когда ему исполнилось 18 лет, он оставил эту мысль, а вместе с ней и семинарию. Родиной Пинеля и Эскироля является Лангедок. Это та часть южной Франции, которая в прошлом была известна успешной борьбой городов за свои права. Вот откуда происходит свободолюбивый дух Эскироля и Пинеля, расковавшего душевнобольных, столетиями сидевших на цепи, как дикие животные.

    Доктор Эскироль приезжает в 1798 году в Париж, ведет полуголодное существование, бедствует, слушает лекции знаменитого барона Корвизара и однажды, посетив Сальпетриер, знакомится с Пинелем. Этот день становится знаменательным в его судьбе. Вскоре, оценив по достоинству земляка, Пинель делает молодого врача своим учеником и предлагает помощь в подготовке его «Медико-философского трактата» (1802 г.) к печати. Ежедневное общение с Пинелем окончательно определяет психиатрическую ориентацию Эскироля. В 1802 году Эскироль открывает небольшую частную психиатрическую лечебницу для состоятельных лиц, а с 1811 года он работает исключительно только в Сальпетриере — сначала как врач-наблюдатель (medecin surveillant), а через год как врач-ординатор (medecin ordinaire). Начиная с 1825 года и вплоть до самой смерти он занимал должность главного врача психиатрической больницы Шарантон.

    В противоположность обычно немногословному Пинелю Эскироль всегда охотно рассказывал сопровождающим его врачам на обходе о признаках помешательства. Демонстрации больных, лекции и знаменитые обходы больных Эскиролем вскоре приобрели известность за пределами Франции и привлекли огромное количество врачей, специализирующихся в области психиатрии. Громкое имя госпиталя Сальпетриер как храма науки начинается с 1817 года, когда Эскироль начал читать там свои знаменитые лекции. Из многих стран Европы в 1817–1826 годах на них съезжались врачи-психиатры. Ученик Эскироля Жюль Бойярже (1809–1890) после ухода из Сальпетриера учителя в течение 20 лет читает там лекции. Он является основателем главного органа французских психиатров «Analles medico-psychologiques», а также парижского Медико-психологического общества. С приходом в Сальпетриер Шарко больница получила новый импульс. Одновременно с расцветом больницы поднимался по служебной и научной лестнице и сам Шарко.

    Надо сказать, что госпиталь Сальпетриер был всемирно известным центром психиатрической науки, городом в городе или миром в себе. Он занимал огромную площадь, 31 гектар; за высокой кирпичной стеной располагались сорок пять отдельных зданий. В больнице постоянно находились шесть тысяч пациентов; сколько коек было свободно, не знала даже старшая сестра. Здания были разделены лужайками, затененными старыми деревьями и расчерченными гравийными дорожками. Некоторые здания имели крыши с нависающими карнизами, наподобие швейцарских вилл. В Сальпетриере была сеть улиц, дорог и дорожек, поэтому было несложно переходить из двора во двор, чтобы попасть из одного отделения в другое. Но не было своей больницы, все заболевшие какой-нибудь острой болезнью переводились для лечения в Отель-Дьё. С появлением в 1780 году собственной лечебницы в этом нужда отпала. Что касается душевнобольных, то хотя официально отделение для них было открыто только в 1802 году (переведено из Отель-Дьё), однако и до этого времени там находилось много сумасшедших.

    В 1817 году Эскироль представляет Парижской академии наук свой доклад «О галлюцинациях душевнобольных», в котором он дает первое определение галлюцинаций как мнимых восприятий и отграничение их от иллюзий — ошибочных восприятий. Если иллюзия — неправильное искаженное или ложное мнимое восприятие предметов в реальной действительности, то галлюцинация — это восприятие несуществующего в данное время и в данном месте реального предмета. Термин «галлюцинация», впервые введенный в психиатрическую литературу французским психиатром Франсуа Буассье де ла Круа де Соваж (1706–1767), профессором медицинского факультета Монпелье, означает «ошибку», «погрешность», «обман». Деление таких обманов и ошибок восприятий на галлюцинации и иллюзии установил Эскироль.

    В этом же году Эскироль приступает к чтению курса клинической психиатрии, который он ведет до конца своей жизни. Эскироль изложил такие важные теоретические и практические проблемы клинической психиатрии, как классификация психических расстройств, различие между иллюзиями и галлюцинациями, понятие о врожденном и приобретенном слабоумии, о ремиссии и интермиссии.

    Учитель Эскироля Пинель описал лишь три формы душевных болезней: манию, меланхолию и безумие (demence). Как и многие другие авторы до него, он не относит первопричину сумасшествия к мозгу, а ищет скорее, как раньше называли, «симпатическое» воздействие: мозг поражается лишь вследствие заболеваний пищеварительной области. «Вообще кажется, что первоначальный очаг душевных заболеваний лежит в области желудка и кишок, и из нее, как центра, путем особого рода иррадиации распространяется помрачение рассудка». Это воззрение Пинеля является философским, как и его нозология.

    Согласно Эскиролю психические болезни ни в чем не отличаются от других болезней. Психозы имеют преходящие характерные симптомы, отличаются периодическим течением и неопределенной продолжительностью. В анатомическом отношении это хронические мозговые заболевания без лихорадки. Выделяя пять форм психозов (меланхолия, мономании, мания, спутанность и слабоумие), Эскироль считал, что один больной в течение своей болезни может пройти через все эти формы психозов. Эскироль оказал влияние на Гризингера, который соединил направление Эскироля с психологией Гербарта и создал систему психиатрии.

    В 1825 году Эскироль возглавил психиатрическую больницу в Шарантоне. В этом знаменитом доме для сумасшедших (L`Hospice de St. Maurice) в городке Шарантон-Ле-Пон близ Парижа, близ Сены и Венсенского леса, основанном в 1641 году, он в течение 10 лет лечил от помешательства философа Огюста Конта, основателя социологии и философского позитивизма. Закончив лечение, Конт без всякой причины прогнал жену, которая своей нежной заботой спасла ему жизнь. Перед смертью Конт объявил себя апостолом и священнослужителем материалистической религии, хотя раньше проповедовал уничтожение духовенства. И что самое интересное, он возвестил, что в будущем женщины смогут беременеть без помощи мужчин. Последнее заявление поспешно отнесли на счет его психического недомогания, а он оказался провидцем. Ученик Эскироля Жюст Луи Кальмейль (Juste Louis Calmeil, 1798–1840) после смерти учителя занял директорское место в Шарантоне (1840). Его капитальный труд посвящен истории средневековых психических эпидемий (вышел посмертно в 1845 г.). Он ввел понятие «абсанс» (фр. Absence — отсутствие, кратковременное (от 2 до 20 с) угнетение или выключение сознания с последующей амнезией).

    Жан Эскироль принимал активное участие в разработке закона об охране прав и интересов душевнобольных. Почти все приюты для душевнобольных представляли собой старые развалившиеся сырые помещения, в которых помешанные обычно содержались вместе со стариками, калеками, слабоумными, проститутками и преступниками. В ряде городов их содержали в тюрьмах, в условиях куда худших, чем те, в которых находились заключенные. Не было ни одной тюрьмы, где бы не содержались умалишенные. Непрерывная и целенаправленная работа Эскироля в области общественной психиатрии завершилась созданием первого проекта законодательства о душевнобольных, известного как «Закон от 30 июня 1838 г.». В нем были изложены положения, защищающие права и интересы душевнобольных. Примечательно, что после выхода 30 июня 1838 года первого в мире закона, охраняющего права и интересы душевнобольных, по которому ни один больной не может быть лишен свободы без медицинского освидетельствования, инспекция заведений для душевнобольных была отменена.

    Жан Эскироль указал на клиническое значение соматических нарушений при психических заболеваниях, особенности ухода за душевнобольными. Он осветил ряд вопросов социально-правовой психиатрии. Его работы послужили основой для развития психиатрии как науки. Двухтомное руководство «Душевные болезни с точки зрения медицины, гигиены и судебной медицины», вышедшее в свет в 1838 году, подвело итог всей 40-летней деятельности Эскироля. Но вот наступил трагический день — 12 декабря 1840 года, когда закатилась жизнь Эскироля и вместе с ней слава Сальпетриер как психиатрической школы.

    Гордость французской и мировой психиатрии являют собой ученики Эскироля: Э. Паризи, Паршапп, Жорже, Л.Л. Ростан, Г. Вуазен, Ж.Г.Ф. Бойярже, Ж.Л. Кальмейль, О.Б. Морель, ввел в психиатрию понятие о вырождении, Ж.Р. Фальре-отец описал маниакально-депрессивный психоз, А.Л. Фовилль — манию величия, высказал мысль, что кора головного мозга является седалищем психических способностей, Ш.Э. Ласег — манию преследования.

    Велланский (1774–1847)

    Характеризуя состояние медицины на рубеже XVIII и XIX веков, Ф.К. Гартман писал: «Через все помянутые системы… теория болезни и всей врачебной науки достигла такого состояния, где она теперь находится и где врачи от высочайшего умозрения готовы низринуться в глубочайшую пропасть эмпирии», … а… «наибольшее число практических врачей под видом Гиппократовой медицины, натуральной философии, контрастимула, Бруссеева раздражительного способа, магнетизма и гомеопатической системы лечат больного по одной грубой эмпирии».

    Книгу «Общая патология» (1825 г.) Ф.К. Гартмана, из которой взята эта цитата, перевел Д. Велланский. Среди врачевателей начала XIX века в России Данило Михайлович Велланский занимает совершенно особое место. Его влияние выходило далеко за пределы физиологии и медицины и отразилось на общем ходе развития философской мысли; оно распространилось не только в Петербурге, но и в других городах. У Велланского друзей и последователей в Москве было не меньше. Он был знаком с поэтом Жуковским и обсуждал с ним устройство во дворце класса философии; он говорил Жуковскому: «Счастливы народы, где философы царствуют, а цари философствуют». Велланский был тесно связан с видными философами-шеллингианцами своей эпохи: князем и писателем, музыковедом Владимиром Федоровичем Одоевским и профессорами Московского университета М.Г. Павловым и И.И. Давыдовым. Об огромном влиянии Велланского и интересе к нему говорит хотя бы тот факт, что кружок представителей московской интеллигенции предложил ему 20 000 рублей с просьбой прочитать им двадцать лекций.

    Данило Михайлович Велланский прошел трудный путь бедного талантливого юноши, прежде чем добился такой исключительной роли в движении научной мысли в России. Его отец Михаил Кавунник, уроженец Черниговской губернии, был кожевником и дать какое-либо образование детям не мог. Данило Кавунник тяготился своей фамилией и новую фамилию получил от приютившего его помещика Белозерского, который, однажды читая французский роман, задержался на слове «vaillant» (смелый) и окрестил звучной фамилией — Велланский — украинского паренька, к этому времени уже работающего в качестве фельдшера и мечтавшего об образовании.

    Данило Михайлович Велланский — доктор медицины, хирург, физиолог, патолог, академик Императорской Медико-хирургической академии; коллежский советник и ордена Святого Владимира 4-й степени Кавалер.

    Данило родился 11 декабря 1774 года в украинском городе Борзни Черниговской губернии. До 11 лет грамоты не знал, а потом за его образование взялся дьяк. Будучи в острой нужде, Данило обратился к врачу Костенецкого с просьбой принять его на роботу фельдшером. Доктор объяснил ему, что сделать этого не может, так как фельдшер должен знать латинский язык. Тем не менее он решил помочь парню. Один знакомый Костенецкому помещик имел детей, изучавших латинский язык, и Даниле разрешили присутствовать на занятиях. Спустя год Данило появился у доктора Костенецкого с листом бумаги, на котором он самостоятельно написал по-латыни просьбу принять его фельдшером. Удивленный такими быстрыми успехами, врач посоветовал Даниле ехать учиться в Киев в Духовную академию.

    В 15-летнем возрасте Данило поступил в Киевскую Духовную академию. Первые годы учебы он находился в состоянии религиозной экзальтации: мечтал быть архиереем и так много молился и так страстно бил поклоны, что на его лбу постоянно красовалась огромная шишка сизого цвета. Он увлекся в 18 лет чтением светской и научной литературы, и постепенно мысль о духовной карьере стала отходить на задний план. Не оставляя академии, он устроился учителем к детям помещика Хрущова. Перед ним была поставлена задача — за два года подготовить их к поступлению на службу в гвардию. В счет оплаты Данило попросил, чтобы и его с детьми помещика определили в гвардию. Однако вскоре его планы круто изменились. Стало известно, что из академии должны послать 5 человек за границу для изучения медицины. В кандидаты попадут только те, кто лучше других учится. Данило свой шанс не упустил.

    Его просьбу удовлетворили, и он выехал в Петербург, чтобы оттуда проследовать за границу. Только он приехал в град Петра, как разнеслась скорбная весть — умерла Екатерина II. На престол взошел сын Павел. Распоряжение Екатерины II, касающееся поездки молодежи за рубеж, было отменено из-за смутного положения во Франции. Велланский время попусту не тратил. Пока суд да дело, он определился в 1796 году в медико-хирургическое училище, преобразованное в 1798 году в Петербургскую Медико-хирургическую академию. Вскоре на престол взошел Александр I, и политика Екатерины направлять способную молодежь на учебу за границу была вновь востребована. В 1802 году Велланский выехал за рубеж.

    26-летний Велланский, находясь в 1802–1805 годах за границей, увлекся натурфилософией, которой занимался под руководством Ф. Шеллинга и его ученика и последователя Окена и остался до конца жизни их приверженцем. Своими незаурядными способностями Велланский обратил на себя внимание и добился привилегированного положения, стал любимым учеником Шеллинга — выдающегося философа. Велланский придавал большое значение явлениям магнетизма и теории полярности Окена, корни которой уходят в особое понимание и универсализацию явлений магнетизма.

    Лоренц Окен (Lorenz Oken, 01.08.1779– 11.08.1851), настоящая фамилия Оккенфус — немецкий естествоиспытатель, профессор Йенского университета (с 1807 г.), ректор Цюрихского университета (с 1832 г.). Издавал с 1817 года журнал «Isis oder Encyclopadische Zeitung». В 1822 году он основал Общество немецких естествоиспытателей и врачей, проводил ежегодные съезды. Совместно с И. Гёте Окен выдвинул «позвоночную» гипотезу, считавшуюся общепринятой. Согласно ей происхождение и строение черепа представляют собой ряд видоизмененных и слившихся между собой позвонков.

    Здесь же Велланский познакомился с работами брата Ф.Шеллинга, Карла Эберхарда Шеллинга (1783–1855), врача из Штутгарта; и с замечательным магнетическими опытами Ван-Герта, опубликованными в форме дневника. Ван-Герт (Герт Петер Габриэль ван, 1782–1852), ученик Гегеля, чиновник главного департамента римско-католического культа в Голландии, по словам своего учителя, человек «основательный, богатый мыслями и весьма сведущий в новейшей философии».

    В 1805 году Велланский вернулся на родину и вскоре защитил докторскую диссертацию на латинском языке. Надо заметить, что в его диссертации была представлена новая наука, которая не была знакома даже самым образованным ученым в России. Поэтому неудивительно, что не нашлось ни одного оппонента при защите, несмотря на то что для этого было отведено три дня. Защита прошла без возражений, Велланскому присвоили степень доктора и назначили адъюнктом кафедры ботаники и фармакологии, возглавляемой профессором Рудольфом. После смерти шефа в 1809 году Велланского перевели адъюнктом кафедры анатомии и физиологии профессора Загорского.

    Медицинская карьера Велланского выглядит впечатляюще: 1799 года — подлекарь, 1801 год — кандидат медицины, с 1802 года — лекарь. В 1807 году он утвержден в степени доктора медицины и хирургии. В Медико-хирургической академии Велланский преподавал ботанику, фармацию, анатомию, но главным образом специализировался по физиологии и патологии. Некоторое время он был адъюнктом кафедр терапии и патологии, ботаники и фармакологии, анатомии и физиологии. В 1814 году он становится ординарным профессором, а в 1818 году его назначают библиотекарем Академии вместо Джунковского. В 1819 году Велланского назначили заведующим кафедрой физиологии и общей патологии, которую он занимал 18 лет. Звания академика Медико-хирургической академии он удостаивается в том же году. По причине двусторонней катаракты он совсем ослеп, пришлось в 1837 году оставить кафедру.

    Данило Михайлович так любил философию и вообще науку, что, даже лишившись зрения, он до самой смерти с юношеским увлечением интересовался находками науки и философии. Он автор книги «Пролюзия к медицине, как основательной науке» (1805 г.), первого сочинения в России, проникнутого идеями натурфилософии. В 1812 году Велланский публикует свой первый большой труд (464 стр.) под названием «Биологические исследования природы в творящем и творимом ее качестве, содержащие основные очертания всеобщей физиологии», который является философским обобщением наук о природе. В этом труде Велланский резко критикует все больше и больше дающий себя знать экспериментальный метод в биологии. Он заявляет, что «анатомия, физиология, физика, химия, механика и прочие науки, основанные на опытах в нынешнем состоянии их, то есть не озаренные шеллигианской философией, суть не что иное, как пустые здания».

    Судьба этих книг чрезвычайно интересна. С одной стороны, выход в свет их, в частности «Биологические исследования природы в творящем и творимом ее качестве, содержащие основные очертания всеобщей физиологии», встретил затруднения из-за отрицательного отношения церкви. Только вмешательство питомца новиковской Педагогической семинарии — митрополита Михаила Десницкого, который выступил в Синоде в защиту Велланского, помогло книге увидеть свет. Следующей вышла книга «Опытная, наблюдательная и умозрительная физика» (1831).

    Как эта первая, так и последующие работы Велланского, полные латинских слов, которым, по словам Герцена, придавали «православные окончания и семь русских падежей», не могли не подвергнуться резкой критике. Рецензент журнала «Лицей» так и писал: «Для ученых, знающих латинский язык, лучше было писать на латинском языке, а не знающие этого языка многого не поймут в настоящем произведении». Рецензия «Лицея» резко ставила вопрос о литературном стиле работы Велланского. Рецензия не отбрасывала полностью роль умозрений. Она подчеркивала разницу обоснованных умозрений от «пустых мечтаний». И если в трудах Велланского и имелось очень мало «пустых мечтаний», очень много необоснованных схем и апологий, которыми так полна натурфилософия Окена, то вместе с тем своими трудами Велланский высоко поднял роль теории в понимании явлений органической природы, через ряд последовательных звеньев связанных с явлениями природы неорганической. Взгляд Велланского на человека как на часть природы был передовым и имел большое значение в формировании мышления врачей и философов.

    Один из первых русских академиков-медиков, Данило Михайлович Велланский был поклонником Галля и Месмера. Небезынтересно, что Велланский был первым теоретиком месмеризма на Руси. Он в 1818 году перевел книгу Карла Клуге «Животный магнетизм, представленный в его историческом, практическом и теоретическом изложении».

    На протяжении всей своей научной деятельности Велланский исключительное внимание уделял вопросам животного магнетизма, причем высоко ставил теорию и практику австрийского врача Месмера. В 1840 году, уже будучи в Москве, Велланский написал труд «Животный магнетизм и теллюризм», но публикация его была запрещена цензурой. Рукопись этой работы хранится в Публичной библиотеке в Петербурге. Через много лет она была издана вторично, но уже в другом переводе. Познакомившись с произведениями Велланского по применению месмеровского магнетизма (гипноза), князь Алексей Владимирович Долгорукий стал лечить больных животным магнетизмом.

    Интерес академика Велланского к вопросам животного магнетизма совпадает с интересами определенного круга его современников. Анненков писал о Пушкине, что он в беседе с казанской поэтессой Фукс говорил: «О значении магнетизма, которому верит вполне». Вопросами животного магнетизма были увлечены и писали о них крупные философы и литераторы — В.Ф. Одоевский, Сенковский, Н.А. Полевой и Греч. Нашумевший в 30-х годах XIX века роман Греча «Черная женщина» касается также загадочных явлений животного магнетизма в том виде, в каком они представлялись его современникам.

    Если первый учебник физиологии на Руси под названием «Основное начертание общей и частной физиологии, или физики органического мира» (1836 г.) выпустил в свет академик Велланский, то первым физиологом на Руси был Петр Васильевич Постников (род. Ок. 1676 г.) — внук подъячего Аптекарского приказа Тимофея Постникова. По указу Петра Великого в 1692 году Петр Постников отправляется учиться медицине в знаменитый Падуанский университет. Затем в Голландии у Рюиша (1638–1751) набирается знаний, в частности научился бальзамированию усопших.

    Академик Велланский скоропостижно скончался 11 марта 1847 года.

    Мудров (1776–1831)

    В Вологде 23 марта 1776 года родился Матвей Яковлевич Мудров — один из основателей русской терапевтической школы, первый директор медицинского факультета Московского университета. Впервые в России он ввел опрос больного и составление истории болезней, разработал схему клинического исследования больного и т. д.

    Отец Яков Мудров был священником девичьего монастыря. Пошел по стопам отца старший сын Иван, а трое других — Алексей, Кирилл и Матвей — ждали своей очереди. Бойчее других оказался Матвей: красивый, статный парень с черными бровями, кудрявыми волосами, он невольно привлекал к себе внимание. Заглядывались на молодого семинариста вологодские девицы.

    Сосед-переплетчик научил Матвея премудростям своего ремесла. Пригодилась эта наука молодому семинаристу, который стал деньги зарабатывать переплетом тетрадей своих товарищей. А потом и самому переплетчику стал помогать в деле продления жизни книгам.

    Отец рано приучил Матвея к грамоте и на всю жизнь привил любовь к книге. Научил и латыни. Не было в Вологде лучшего чтеца во время богослужений. И быть бы Матвею хорошим священником, но встретился, к счастью для русской медицины, на его пути человек, перевернувший всю его жизнь. В поисках заработка молодой семинарист обратился в зажиточные семьи, где были дети, не нужен ли им учитель русского или латинского языка. У штабс-лекаря Осипа Ивановича Кирдана подрастали два сына — Илья и Аполлон. Мечтал штабс-лекарь отправить их учиться в Москву, но перед тем надо было дать им азы науки. Стал Матвей учительствовать.

    Как-то отец сказал Матвею: «Брось ты эту науку семинарскую, ищи свою дорогу в мирских делах. Вот твой отец! — Три языка знает, врачевать может, все псалмы и молитвы знает, а от бедности никуда не ушел». Задумался Матвей над словами отца. Да и решился стать медиком. Книги Гиппократа и Цельсия были первыми, по которым Мудров выучил латинский язык. Не просто как науку о врачевании воспринял медицину Матвей. Он ее видел, как древние, как добавление к религии, которая призывает думать о ближнем, о его счастье. Узнав о решении Матвея ехать в Москву учиться медицине, Кирдан предложил взять Матвею своих детей, а он напишет письмо старому товарищу, нынче профессору Московского университета Керестури, чтоб помог поступить Матвею в университет.

    В 1794 году 22 лет от роду подался Матвей в Москву в университет. Кирдан, как и обещал, написал письмо своему старому другу Францу Францевичу Керестури, венгру по происхождению, с просьбой помочь Мудрову с поступлением в университет. Сразу же по приезде в Москву, что называется не раздеваясь, повез старый профессор молодежь на Моховую, в университет.

    Официально открытие Московского университета с тремя факультетами, в числе которых был и медицинский, состоялось в 1755 году, но разделения на факультеты не было. Произошло оно только в 1764 году. Поэтому именно эту дату также считают знаменательной — она вошла в историю как дата организации первого Московского медицинского института. Директор Московского университета Павел Иванович Фонвизин доброжелательно принял молодых людей. Он долго говорил с Матвеем о древних языках, которые Матвей знал хорошо. Директор остался доволен умом и эрудицией парня из глубинки. По существующей процедуре каждый, прежде чем поступить в университет, должен пройти испытания в университетской гимназии. Определили Матвея для обучения наукам сразу в старший класс, в виде исключения. Мало того, он произвел такое впечатление, что приняли его с оплатой из университетского фонда и бесплатным проживанием в университете.

    В университете училось всего 100 студентов. Инспектор Петр Иванович Страхов показал на втором этаже комнаты, в которых жили студенты, на третьем этаже зал для торжеств с хорами, здесь же помещается кабинет естественной истории, а напротив залы для занятий математикой и физикой. Четвертый этаж занимала гимназия. В левом крыле находились аудитории философского, юридического и медицинского факультетов, где была и гимназия для дворян. Год пролетел быстро. И вот уже Матвею вручают шпагу окончившего гимназиста. Вручение производил куратор гимназии Михаил Матвеевич Херасков — старейшина русских литераторов, автор «Россияды». Не догадывался, вручая шпагу, Херасков, что перед ним будущий великий русский врач и преподаватель медицины, который прославит великую Русь.

    Наконец-то сбылось, и Матвей переходит на третий этаж левого крыла университета, где размещался медицинский факультет. Клиник в университете еще не было, и вся медицина преподавалась теоретически. Кафедр было мало, каждый профессор читал несколько предметов. Схоластика отталкивала студентов от медицинского факультета. Попечитель университета М.Н. Муравьёв, пытавшийся изменить систему обучения, описывая университет, признавал: «Медицинский факультет оставался без действия по малой склонности студентов к сему изучению».

    Матвей любил лекции С.Г. Забелина, который читал правила медицины по книге Людвига, химию — по Фогелю, рецептуру — по медицинскому учебнику Миза. Семён Герасимович Забелин был одним из первых воспитанников Московского медицинского факультета и одним из первых, кто по окончании его был командирован учиться за границу и, наконец, первым, кто читал лекции на русском языке. Курс врачебных наук читали Фома Иванович Борецк-Моисеев и европейски образованный врач Федор Герасимович Политковский, преподававшие терапию, семиотику, гигиену и диетику. С этих врачей началась истинно русская медицина.

    С большим интересом слушал Матвей лекции М.И. Скидана (ум. в 1802 г.), читавшего патологию, общую терапию, физиологическую семиотику, диетику, историю и энциклопедию медицины, и с величайшим удовольствием посещал лекции Керестури, первого своего знакомого в Москве. Керестури прошел большой путь практического врача, работал в Лефортовском госпитале. Показывая и проводя вивисекции, он не просто ограничивался перечитыванием того или иного анатомического строения, но и рассказывал, что происходит при тех или иных болезнях.

    В конце первого курса за глубокое познание теоретических наук Матвей получил свою первую золотую медаль. В 1796 году он был допущен к курсу врачебных наук. Однако его поджидало разочарование. Курсы врачебных наук, как и все преподавание медицины, велись в отрыве от практики. Студенты не видели больных и даже на фантомах работали редко. Признавая прекрасные лекторские способности и знания профессора Виля Михайловича Рихтера, читавшего хирургию и повивальное искусство, студенты справедливо роптали, что профессора не знакомят их с повседневными буднями врача, диагностикой и лечением. Мудров впоследствии говорил: " Мы учились танцевать, не видя, как танцуют».

    В жизни Мудрова было много случайностей, которые круто изменили его судьбу. Таким событием было знакомство с известным в Москве семейством Тургеневых. И.П. Тургенев заменил Фонвизина на посту директора университета и часто посещал университетскую церковь, где пел в хоре религиозный Мудров. Пение понравилось, и Тургеневы пригласили Матвея к себе в дом. В этот вечер Матвей познакомился и с В.А. Жуковским, и с масоном сенатором И.В. Лопухиным, и с А.Ф. Мерзляковым, дядей великого Пушкина — Василием Львовичем Пушкиным. Послушав разговоры, юноша понял, что мало быть знающим врачом, надо быть еще широко образованным человеком. И засел за книги.

    И вновь судьба сдала Матвею счастливую карту. В силу своей занятости попросил однажды Ф.Г. Политковский способного студента Мудрова вскрыть оспенные нарывы на лице Софьи, дочери университетского профессора Харитона Андреевича Чеботарёва. Впоследствии эта одиннадцатилетняя девочка стала женой Мудрова и родила ему троих детей, из которых двое мальчиков, недолго пожив, умерли. Женитьба сына бедного вологодского священника на дочери одного из самых известных профессоров Московского университета откроет путь Мудрову и московское общество, даст возможность продвинуться по научной стезе, значительно облегчит вхождение в высокопоставленные круги и общества, даст богатую клиентуру и обеспечит вход к масонству.

    В 1800 году Матвей окончил Московский университет, и ему присвоили звание кандидата медицины, наградив второй золотой медалью за успешную учебу. А тут, кстати, решил император Павел благосклонность к наукам показать и повелел отправить наиболее одаренных выпускников университета за границу для усовершенствования в науках. Мудров поедет в медицинские школы Берлина, Парижа и Вены. Перед поездкой Софья, с которой Мудров обручился, помогала совершенствоваться ему в языках.

    В марте 1801 года Мудров отправился за границу. Планировалось на два года, а растянулась командировка на семь лет. За границу можно было выехать из Санкт-Петербурга, где работал чиновником одного из министерств его брат — Алексей Яковлевич Мудров. Приехав в город, Матвей застал своего брата на смертном одре, тяжелобольным. Брат Алексей скончался, оставив на руках Матвея малолетнюю дочь без каких-либо средств к существованию. Матвей вспомнил о рекомендательном письме будущего тестя Х.А. Чеботарёва к Андрею Федоровичу Лобзину, конференц-секретарю Академии художеств, известному масону, приобщившему к этому тайному ордену Мудрова. Масоны будут покровительствовать Мудрову на протяжении всей его жизни.

    Семейство Лобзиных приютило Матвея и малолетнюю Софью Мудрову у себя. Пока суд да дело, Матвей устроился работать в Морской госпиталь. Там он с «цинготными» больными моряками познал первые азы практической медицины. Вначале из любопытства, а потом и для пополнения своих знаний он стал посещать лекции Медико-хирургической академии, сравнивал московских и петербургских профессоров, их знания и стиль преподавания. В академии работали тогда известные профессора П.А. Загорский (1764–1846), И.Ф. Буш и др.

    Но вот вновь незадача. Темная мартовская ночь 1802 года оказалась не только трагичной для императора Павла, задушенного в своем замке, но и перечеркнула в связи с этим планы Мудрова. Было объявлено, что в связи со смертью императора Павла Петровича отъезд стипендиатов за границу на неопределенное время откладывается. Что было делать, не возвращаться же в Москву! Полтора года провел Мудров в Санкт-Петербурге, бегая по госпиталям и слушая лекции хирургов Загорского и Буша, которые помогли ему в дальнейшем, находясь за границей, понять достижения лучших клиник Берлина, Вены, Парижа в области медицины. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Именно здесь, в Петербурге, сформировался Матвей Мудров как русский врач. Здесь закладывались его знания практической медицины.

    В Берлин он приехал вовремя: как раз велась запись в клинике знаменитого Христиана Гуфеланда, работы которого с характерной практической направленностью Мудров изучал в Московском университете. Потрудившись в Берлине, он отправился в Лонсхут, а оттуда в другую «Мекку» медиков — Бомберг, где сияла «звезда» профессора Решлауба. Мудров быстро покинул один и второй университеты, твердо поняв, что только в опыте, в практике может быть истинная суть медицины, что теории, которые существуют в настоящее время, далеки от истины.

    Поехал Мудров летом 1803 года знакомиться с Лейпцигским, а потом и с Дрезденским университетами. Осенью 1803 года он появляется в Геттингене в квартире своего друга Александра Тургенева. Здесь, в Геттингене, была одна из лучших в Европе клиник повивального искусства, которой руководил Озиандр. Заплатив 30 талеров, Мудров все дни проводил в клинике, изучая акушерство. В Вюрцбурге Мудров совершенствовался в анатомии и хирургии, он оперировал вместе с Зибельтом, профессором этой клиники. В Вене он задержался в глазной клинике Беера.

    Занятия в Париже Мудрову оказались не по карману, пришлось подрабатывать в семье князя Голицына, обучая его детей русскому языку. Заработка хватало, чтобы слушать лекции ведущих профессоров Пинеля, Порталя, Бойе и др. Весной 1804 года Мудров посылает в Московский университет написанную им в Германии диссертацию «Самопроизвольное отхождение плаценты». В этом году его будущий тесть Х.А. Чеботарёв избирается первым ректором Московского университета. В Париже до Мудрова дошла весть об утверждении советом университета его докторской диссертации. Совет медицинского факультета присвоил ему звание экстраординарного профессора за его работу и труды, опубликованные за рубежом и присланные в Россию.

    По просьбе попечителя университета Михаила Никитовича Муравьёва Мудров пишет и направляет в Москву программу реорганизации системы обучения. На основании опыта работы лучших университетов Германии, Австрии, Франции он предлагает конкретные меры улучшения характера преподавания, чтобы приблизить обучение студентов к задачам практической медицины. Предоставляя «чертеж практических врачебных наук, снятый с главных училищ Германии и Франции», он высказал при этом свой взгляд на их преподавание. «Заблаговременное соединение теории с практикой составляет особый круг в медицине. Как науки, они имеют свои идеальные начала, почерпнутые из существа вещей. Как науки практические, они преосуществляются в искусство. Кто соединил науки с искусством, тот художник». Предложения понравились М.Н. Муравьёву, и в своих новых формах преподавания в Московском университете он из них многое заимствовал.

    Голицыны, устав от Парижа, собрались в Италию и зовут Мудрова с собой. Но он рвется в Россию и отказывается от лестного предложения. В начале 1807 года вместе с побежденной русской армией при Аустерлице Мудров возвращается на родину. Проезжая через Вильно, он получил просьбу правительства поработать в Главном госпитале действующей армии. Этот госпиталь, как и другие госпитали в Вильно, был переполнен больными солдатами. Пользование недоброкачественными продуктами во время похода привело к вскрытию острых кишечных заболеваний. В Вильно не хватало врачей. Эпидемия «заразительных кровавых поносов», как в то время называли дизентерию, охватила значительную часть армии.

    В 1807 году Мудров издает сочинение о военно-полевой хирургии на французском языке «Принципы военной патологии». Этот труд был первым руководством по военно-полевой хирургии, написанный русским врачом. Он сыграл важную роль в подготовке военных врачей и организации лечения раненых в ходе Отечественной войны 1812 года. Эпидемия кончилась. Мудров выполнил поставленные перед ним задачи и возвратился в Москву. Работа Мудрова, его печатные труды, были высоко оценены не только медицинским обществом, но и правительством. Он был награжден чином надворного советника, и единовременно из кабинета самого императора ему было выдано 2 тыс. рублей, что составляло приличную сумму. Руководство университета пожаловало Мудрову квартиру в университетском доме на Никитской улице.

    М.Н. Муравьёв пригласил из Германии 11 профессоров. Германская методичность, германская логика, германская точность и научная добросовестность пользовались всемирным уважением. Новый ректор университета Ф.Г. Баузе из-за засилья немцев никак не находит места Мудрову. Военный министр граф А.А. Аракчеев вместе с Генеральным инспектором военной медицины небезызвестным лейб-медиком царя Я. Виллье представили предложение о подготовке врачей, и государь одобрил его. Керестури предложил Баузе организовать специальный курс по данному вопросу и дать его вести Мудрову, тем более что по поручению Петербурга он специально на Западе этот вопрос изучал. Так как все кафедры были заняты, Мудрова назначили профессором академического курса по преподаванию гигиены и военных болезней. 17 августа 1808 года Мудров впервые пришел в стены Московского университета как профессор, руководитель кафедры, преподаватель. И до 1831 года, до последних дней, его жизнь будет связана с университетом, который стал ему родным домом.

    Матвей Яковлевич после Аустерлицкой битвы первым в России читает курс военной гигиены. Он автор первого руководства по военной гигиене, или науки сохранения здоровья военнослужащих, которое было опубликовано три раза — в 1809, 1813 и в 1826 годах. Он также один из основоположников русской военно-полевой хирургии и терапии. Знаменательно, что его учеником в университете был будущий великий хирург Н.И. Пирогов. Мудров любил говорить молодым врачам: «Держитесь сказанного Гиппократом. С Гиппократом вы будете и лучшие люди и лучшие врачи».

    Весной 1809 года подал в отставку профессор Политковский — учитель Мудрова, руководитель кафедры патологии и терапии. 15 апреля 1809 года Мудров был утвержден в звании ординарного профессора кафедры патологии и терапии Московского университета, а через четыре года, в октябре, московского отделения Медико-хирургической академии (1813–1817). В декабре 1811 года Мудров награждается орденом Владимира IV степени, а весной 1812 года его избирают деканом Московского медицинского факультета.

    Началась новая глава в жизни Мудрова — руководителя терапевтической клиники, на базе которой образовалась целая терапевтическая школа, давшая многих известных профессоров и практических врачей. С его именем связана реорганизация преподавания медицинских наук; были введены практические занятия для студентов и преподавание патологической и сравнительной анатомии, усилено оснащение кафедр учебно-вспомогательными пособиями и т. п. Он создал первую школу русских терапевтов, рассматривавших болезнь как страдание всего организма; подчеркивал, что основная задача врача — распознавание и определение причин заболевания, проведение комплексных лечебно-профилактических мероприятий. Он первым заявил о медицине профилактической. А его работы по дизентерии, холере, в борьбе с которой он погиб, — разве это не подвиг врача, о котором, к сожалению, забыли?

    Вместе с большинством домов в 1812 году сгорел Московский университет. Невзирая на протест жены, Матвей Яковлевич дает деньги на строительство нового здания для своего храма науки и передает свою и своего тестя библиотеки взамен сгоревших книг. В январе 1817 года был назначен новый попечитель Московского университета — Андрей Петрович Оболенский. Для Мудрова это была большая радость, так как тот был не только хорошим знакомым Матвея Яковлевича, но и его пациентом. Мудров просил князя Оболенского, чтобы он добился у императора Александра I ассигнований на строительство Медицинского института. В это время Александра Ивановича Голицына назначили министром народного просвещения, с ним Мудрова связывали долгие годы знакомства.

    В 1819 году закончено сооружение нового анатомического театра, которое курировал при строительстве Мудров. Одновременно было подписано императором Александром I предложение московского генерал-губернатора и министерства просвещения о выделении денег на строительство университетской учебной больницы. Мудрову не терпелось как можно скорее получить учебную больницу и медицинский институт — первый медицинский институт в России. Небольшой клинический институт существовал с 1805 года, но в нем было всего 12 коек, да и то больше используемых для амбулаторных больных. К сентябрю 1820 года были готовы и новое здание больницы, и новое здание университета. Ученый совет единодушно просил вышестоящие инстанции о назначении первым директором Медицинского института при университете М.Я. Мудрова. Не было в то время в Москве фигуры более значительной для занятия такого почетного и ответственного поста.

    Матвей Яковлевич был семейным врачом Голицыных, Муравьёвых, Чернышевых, Трубецких, Лопухиных, Оболенских, Тургеневых и др. именитых семей. Представляет огромный интерес, что с самых первых дней своей практики Мудров начал скрупулезно записывать в тетрадках и собирать истории болезни. Кроме того, на каждой странице своей записной книжки он записывал имена больных, которых посещал. Тяжелобольных с трудным диагнозом он подчеркивал либо одной, либо двумя, либо тремя черточками, в зависимости от того, как часто должен был их посещать. По истечении года тетрадки переплетались и вместе с записной годовой книжкой, на которой золотом наносился год работы, помещались в специальный шкаф. За 22 года своей врачебной практики он накопил 40 томов, некоторые из них имели толщину энциклопедии. Это собрание историй болезни будет его величайшим богатством.

    В них были подробные записи о диагнозе, особенностях течения болезней и тех средствах, которые применялись для лечения, а также об их эффективности. Мудрову это позволяло в любой момент найти историю болезни того или иного больного, к которому его пригласили, и воскресить в памяти способ лечения, который использовался в данном конкретном случае. Нередко много лет спустя после первого посещения того или иного больного к Мудрову обращались пациенты с просьбой отыскать в его книгах рецепт препарата, который им помог. Ни один врач Москвы, даже самый знаменитый, не располагал таким собранием практических наблюдений. Мудров дорожил и берег это бесценное сокровище. Богатейшие материалы Мудрова, к сожалению, были утеряны. Его ученик Петр Страхов, которому он поручил после своей смерти издать их, не выполнил просьбу учителя.

    В 1826 году Мудров издает одну из своих лекций в разделе «Практическая медицина», в которой представляет новую классификацию болезней. Вторая часть его «Практической медицины» появляется спустя три года. В ней он излагает конкретные принципы диагностики, в частности план обследования больного. Он довольно детально обсуждает значимость и возможности новых методов диагностики — перкуссии Ауэнбруггера и аускультации Лаэннека. Мудров заговорил о языке как «о вывеске желудка» и описал ряд ценных для диагностики симптомов.

    В лекции, прочитанной при открытии Московского медицинского института, называемой «Слово о способе учить и учиться медицине практической при постелях больных», Мудров первым высказал идею о болезни как процессе, поражающем весь организм. Научные изыскания Мудрова были началом разработки русскими врачами проблем этиологии и патогенеза заболеваний, подходов к их лечению, положили начало разработки диагностики внутренних болезней. Он впервые в русской медицине ставит вопрос о возможности возникновения болезни в связи с «нервными процессами». Мудров высказался в пользу индивидуализации лечения.

    В университете складывалась тяжелая ситуация. Николай I, вступив в декабре 1825 года на престол, развернул наступление на все передовое. С большим трудом Мудров протянул долгих три года. В 1828 году он почувствовал, что больше не может мириться с реакцией, и подал прошение об отставке с поста директора Медицинского института. В конце 1829 года эпидемия холеры, двигавшаяся из Персии, достигла Поволжья. Течение ее было крайне тяжелым, половина заболевших умирала. Вечером 4 сентября министр назначил Мудрова председателем центральной комиссии по борьбе с холерой, и ему необходимо было в 24 часа выехать в Саратов. В течение 1830–1831 годов он принимал активное участи в борьбе с холерой. Казалось, довольно испытывать судьбу. Весной 1831 года холера появилась в Петербурге. Первые случаи заболевания вызвали всеобщую панику. Пригласили Мудрова как специалиста, имеющего опыт борьбы с эпидемиями.

    Удивительный человек и врач, Мудров умер от холеры 8 июля 1831 года в Петербурге. «Жизнью жертвую ради жизни других» — этот латинский афоризм о самопожертвовании Матвея Яковлевича Мудрова. Последний приют он нашел на холерном кладбище, которое было создано на Выборгской стороне, за церковью Святого Самсона. Поставили на могиле темный гранитный памятник, который со временем затерялся среди других могил, и забыли о человеке хрестоматийной скромности, великом русском терапевте.

    Дюпюитрен (1777–1835)

    К Гийому Дюпюитрену привыкли прислушиваться. Еще бы, знаменитый хирург, ученик Пинело, Кювье и Корвизара. Казалось, Дюпюитрен удостоен всех званий: он и профессор хирургии Парижского медицинского факультета (с 1813 г.), и лейб-хирург Людовика XVIII (c 1823 г.), и член Национальной медицинской академии (с 1820 г.), и Парижской академии наук (с 1825 г.). А сколько он сделал для хирургической науки!

    Гийом Дюпюитрен (Dupuytren) родился 5 октября 1777 года в Пьер-Буфьере (Верхне-Биенском департаменте). Звание хирурга получил в 1802 году в парижском госпитале Отель-Дьё, где с 1815 года возглавлял хирургическое отделение и одновременно в течение 20 лет (с 1812 г.) заведовал этим госпиталем и кафедрой оперативной хирургии медицинского факультета Парижского университета. Отель-Дьё (буквально обитель Бога) — самая старая больница Парижа. Она основана в 651 году н. э. при монастыре. Официальным годом основания считается 660 год. С XII по XVIII век она реконструировалась и достраивалась, а в 1878 году, когда в Париже проходил конгресс психиатров и первый Международный антиалкогольный конгресс, она приобрела современный вид.

    По существующей традиции (декретом от 16 сентября 1760 года), всем помешанным Парижа предписывалось, независимо от характера их болезни, непременно пройти через больницу Отель-Дьё. Это положение неукоснительно соблюдалось до 1791 года. Для этой категории больных были отведены две палаты: палата святого Людовика на 42 человека мужчин и палата святой Женевьевы на такое же приблизительно число женщин. Сюда примыкали приемная и ванная комната с двумя ванными. Это было психиатрическое отделение. Штат отделения состоял из двух наемных служителей, из которых один был банщиком. В каждой палате было 6 больших кроватей и по 8 — меньших размеров, причем на каждой большой кровати помещалось по трое, по четверо. Что мог сделать единственный палатный служитель, когда возбужденные больные, очутившись на одной кровати, начинали наносить друг другу удары, царапались и плевали друг в друга? Он призывал на помощь банщика, и они, вооружившись палками, принимали участие в побоище, пока им не удавалось наконец связать по рукам и ногам зачинщика или зачинщицу драки.

    Методы лечения соответствовали состоянию медицины того времени: больным делали кровопускание, давали слабительные, мушки, наркотики и, конечно, знаменитую чемерицу, которой пользовался ещё пастух Меламп, лечивший дочерей царя Прэта. Чемерица прошло через всю историю психиатрии, выдержав испытание временем. Кроме того, больным делали насильственные холодные ванны и души. Нетрудно представить, как можно было обслуживать двумя ваннами 84 человека, особенно если учесть тогдашние технические возможности. После одного или двух месяцев такого изнуряющего режима большинство этих больных обнаруживало полный упадок физических и нравственных сил.

    Всего по штату больницы имелось 1220 кроватей, причем на каждой их них помещалось от 4 до 6 человек, такие они были широкие. Привилегированных одиночных кроватей было 486. Кроме того, в просторных палатах около 800 больных лежали на соломенных тюфяках или просто подстилках, загрязненных до чрезвычайности. В этой обстановке больные редко поправлялись после хирургических операций, и септические лихорадки были правилом; вентиляции не было никакой, по утрам персонал заходил в палаты, держа пропитанные уксусом губки у носа.

    Когда правительство поручило Академии наук в 1785 году составить доклад о парижских больницах, администрация Отель-Дьё не постеснялась запретить комиссии, председателем которой был академик и мэр Парижа Ж.Байи, доступ в больницу. После заключения Байи о состоянии госпиталей (1787), и в частности Отель-Дьё, правительство отдало распоряжение о перестройке самого старого госпиталя.

    Нетрудно вообразить колоссальное переполнение этих свалочных мест, которые лишь по недоразумению еще назывались больницами. Полное расстройство французских финансов заставляло беречь каждый франк и уж во всяком случае не тратить деньги на безнадежных больных. Если по истечении нескольких недель не наступало улучшение, больные признавались неизлечимыми, и тогда их переводили в так называемые «Маленькие домики» Petites maisons (впоследствии Hpspise du ménage) или Бисетр (мужчин) и в Сельпетриер (женщин).

    Цинично говорить об этом, но именно случившийся однажды пожар в Отель-Дьё сделал то, что не могли сделать доктора: парализованные больные встали и пошли.

    Одним из первых Дюпюитрен разработал методики вправления застарелых вывихов, описал так называемый абсцесс Дюпюитрена, перелом и переломовывих Дюпюитрена и в 1831 году — контрактуру Дюпюитрена. Описанные Дюпюитреном контрактура ладонного апоневроза (постепенно развивающаяся сгибательная контрактура одного или нескольких (чаще IV и V) пальцев руки, обусловленная фиброзным перерождением ладонного апоневроза при ладонном фасците), переломы нижней трети берцовой и лучевой костей названы его именем; разработал получившие широкую известность операции: резекцию нижней челюсти, подкожную перерезку грудино-ключично-сосковой мышцы, перевязку подвздошной и подключичной артерий, операцию продольного рассечения вросшего ногтя на две половины с последующим удалением каждой половины, операцию при аплазии влагалища и т. д.

    Дюпюитрена симптом, или симптом пергаментного хруста — ощущение хруста при надавливании на выбухающую костную стенку альвеолярного отростка или на челюсть; наблюдается при корневой или фолликулярной зубной кисте, а также при некоторых доброкачественных новообразованиях челюсти. Им созданы хирургические инструменты: для раздавливания шпоры при закрытии наружного кишечного свища, безбраншевый эластичный зажим для кишки.

    С великолепной хирургической техникой Дюпюитрена успешно могла состязаться также вошедшая в историю виртуозная изобретательность Иоганна Фридриха Диффенбаха (J.F. Dieffenbach, 1792–1847). Коньком Диффенбаха были пластические операции. Предложенные им способы восстановления носа, губ, щек, век, ушей, устранения косоглазия и заячьей губы навсегда остались в истории хирургии. Диффенбах понимал, что хирургия не терпит шаблона, что не бывает двух совершенно одинаковых операций, — огромный опыт позволял ему импровизировать у операционного стола. Он говорил: «Лишь тот является истинным хирургом, кто знает и умеет то, о чем не написано, который всегда является изобретательным Одиссеем и который умеет, находясь в самом трудном положении, выиграть бой, не прибегая к военному совету… Можно научиться резать, но часто приходится резать иначе, чем этому учились».

    В 1832 году Дюпюитрен опубликовал «Лекции по клинической хирургии» в 4-х томах и через три года умер, не дожив двух лет до шестидесяти. Когда 8 февраля 1835 года Дюпюитрен лежал на смертном одре, умирая от гнойного скопления в грудной клетке, собравшиеся вокруг него друзья предложили ему подвергнуться операции прокола грудной клетки. «Великий хирург Франции, хирург, решившийся впервые вонзить нож в мозг живому человеку для извлечения из него гноя, — писал Н.В. Склифосовский, — этот лучший представитель медицинских знаний своего времени, с грустной улыбкой ответил: «Я скорее предпочту умереть от руки Бога, чем от руки врача».

    В отличие от Дюпюитрена, так легко расставшегося с жизнью, Бальзак умолял своего врача продлить его жизнь хотя бы на шесть дней: «Всего на шесть — это немного… Я успею пересмотреть все свои 50 томов… Я могу в шесть дней дать бессмертную жизнь всему миру — тому миру, который создал». Английская королева Елизавета незадолго до смерти также умоляла своего врача продлить ей жизнь хотя бы на один день, обещая ему за это все свое королевство. Но смерть неумолима…

    После смерти Дюпюитрена французскую хирургию возглавил Вельпо. Альфред Арман Луи Мари Вельпо (1795–1867) — известный французский профессор хирургии, член Парижского медицинского факультета, блестящий хирург, отличный анатом, опытный акушер, знающий эмбриолог. Ученики Дюпюитрена — Бланден, известный своими исследованиями по анатомии полости рта, Жобер (A.J. Jobert de Lamballe, 1799–1867), с его трудами о лечении огнестрельных ран, — достойно представляли своего учителя.

    Замечательный хирург Лисфранк (J.Lisfranc, 1790–1847), специалист по ампутации конечностей, лечению аневризм и перевязки артерий, любил хвастать, превозносить себя. Крикливый Лисфранк опубликовал доклад, в котором утверждал, что из девяноста операций, сделанных им по поводу рака, восемьдесят четыре привели к полному излечению больных. Один из учеников Лисфранка доказал, что данные фальшивы. Лисфранк не опровергал разоблачений, петлял, замазывал промахи. С тем большим пылом охаивал во все горло своих ученых коллег. Дюпюитрена именовал «береговым разбойником», Вельпо — «подлой шкурой», всех профессоров хирургии вместе — «попугаями от медицины». После смерти великого Дюпюитрена парижские хирурги разоблачали друг друга, конкурировали, дрались за приоритет. Четыре создателя литотрипсии (раздробления камней в почках, желчном пузыре) спорили до изнеможения, кто первый сказал «э». Приоритет считался в медицинском мире чуть ли не более существенным, чем само открытие.

    Лаэннек (1781–1826)

    Лаэннек, Рене Теофил Гиацинт (R. Th. H. Laennec) — один из основоположников современной клинической медицины и патологической анатомии. Лаэннек изобрёл стетоскоп, что, без всякого преувеличения, открыло новую эру в диагностике. Лаэннек лечил Наполеона I и всю французскую знать.

    Рене Лаэннек родился 17 февраля 1781 года. Он рано лишился матери, а его отец, Теофил-Мари Лаэннек, лейтенант адмиралтейства, несмотря на большие таланты, ум и развитие, отличался эгоизмом и распущенностью и больше интересовался эротическими песнями, чем своими детьми, воспитание которых он свалил на одного из своих братьев. На сообщение своего сына о его успехах он отвечал напыщенными письмами и был очень скуп, когда дело доходило до материальной помощи. Семья требовала, чтобы Рене поскорее закончил свои занятия и стал зарабатывать. Из-за этого подготовлявшийся к печати его большой труд не мог появиться на свет.

    Медицину Рене начал изучать в 14-летнем возрасте в Нанте под руководством Ulliac и других врачей. С большим трудом ему удалось в 1801 году обосноваться в Париже, где работал под руководством Биша, Корвизара и Дюпюитрена. В течение 15 лет Лаэннек изучал патологическую анатомию у Гаспара Лорана Бейля (Bayle, 1774–1816), остававшегося до самой смерти его близким другом. Схватывая чрезвычайно быстро все самое существенное, Лаэннек приобрел умение клинического наблюдения у Корвизара. Последний принял его в основанное им «Общество медицинского взаимообучения», в котором лучшие парижские врачи сообщали друг другу свои наблюдения.

    Доктор Лаэннек говорил: «Я ставил цель решить три задачи: 1) установить на трупе патологический случай с физическими признаками изменений органов; 2) узнать это изменение у живого человека по определенным признакам от меняющихся расстройств жизненных функций; 3) бороться с болезнью средствами, которые на практике оказались наиболее эффективными». Рене Лаэннек много работал в анатомическом музее. Свою дальнозоркость он компенсировал очками и лупой. Однажды при вскрытии трупа это усиление зрения привело его к наблюдению «случая окостенения двухстворчатой заслонки». Пораженный точностью этого наблюдения, доктор Леруа, один из друзей Лаэннека, опубликовал находку друга в 1801 году в журнале «Медицина, хирургия и фармакология».

    Публикация сразу сделала имя Лаэннека широко известным. Спустя два месяца в том же журнале появилась большая статья Лаэннека «О воспалении брюшины». В ней этот симптомокомплекс получил широкое освещение. Лаэннек привел подробную дифференциальную диагностику симптомокомплекса и указал на главные причины воспаления. Историки медицины подчеркивают поразительную ясность описания Лаэннека, простоту и правильность его языка, богатство эрудиции и глубину исторической критики. В следующем году Лаэннеком была выполнена большая работа по родильной горячке. Вскоре после этого Дюпюитрен привлек его вместе с Бейлем к написанию большого труда по клинической патологии.

    В 1803 году из четырех премий, предназначенных для слушателей медицинского факультета, Лаэннек получил две: одну по медицине, другую по хирургии. Однако пора было заканчивать медицинский факультет. Но для этого нужны были средства. Не без труда получив их от отца, он блестяще защитил в 1804 году диссертацию на тему «Учение Гиппократа применительно к практической медицине». В ней он говорит, что видное место у Гиппократа занимает прогноз и большинство его сочинений заключают многочисленные указания прогностического характера. Отдавая дань «отцу медицины», он отмечает, что Гиппократ, предсказывая развитие болезни, основывался на точном знании симптомов заболевания, тем не менее нельзя пренебрегать и непосредственной диагностикой.

    Гиппократ применял выслушивание при воспалении плевры, причем отмечал звук наподобие шума трения кожи; при выслушивании груди он выслушивал звук кипения уксуса, что означает «мелко-пузырчатые» хрипы при отеке легких. В одной истории болезни упоминается о шуме трения в области селезенки (периспленит). Опираясь на мнение Гиппократа о том, что «умение исследовать — наибольшая часть искусства врачевания», Лаэннек также указывает, что медицина должна основываться на тщательном наблюдении. «Необходимо найти более строгие способы наблюдения», — говорит Лаэннек и памятуя совет Гиппократа о том, что болезни нужно слушать ухом, изобретает в 1816 году для этой цели приспособление.

    После смерти Лаэннека ходили слухи, что стетоскоп он создал по причине своей галантности. Когда его пригласили в один высокопоставленный дом осмотреть молодую графиню, то, так как она была страшно стеснительной, он решил послушать тоны ее сердца, не прикладывая непосредственно к груди ухо, а посредством скрученного в трубочку листа бумаги.

    К этому же времени относится назначение Лаэннека врачом больницы Неккер. Там он сначала пользуется трубкой, скрученной из больничного журнала, а вскоре применяет свинчивающийся из двух частей деревянный прибор, названный им стетоскопом. Первая модель такого прибора хранится в музее Лаэннека в Нанте. На основании этого прибора он разработал и ввёл в 1819 году в медицинскую практику аускультацию — метод медицинского исследования внутренних органов (лёгких, сердца) у человека и животных выслушиванием звуковых явлений, возникающих при работе этих органов. После разработки и введения в практику этого метода он представил академии свой знаменитый труд «De l`auscultation mediate, ou Traite du diagnostic des maladies du poumon et du coeur, fonde principalement sur ce nouveau moyen d`exploration», 1819 («О прямой аускультации»). В этой работе он дал подробное описание признаков различных болезней, указав на соответствующие им анатомические изменения в органах и тканях.

    С помощью своего примитивного стетоскопа Лаэннек установил ряд явлений, наблюдаемых при выслушивании, и дал им названия, многие из которых сохранились до настоящего времени: эгофония, звон металлический, шум (амфорический, дуновения, терпуга, пилы, раздувающихся мехов и т. д.), пуэрильное дыхание, саккадированное дыхание, трансонанс перкуторный, пекторилоквис, сужение грудной клетки. Кроме того, ему принадлежат следующие термины и описания соответствующих заболеваний: бронхит капиллярный, инфаркт геморрагический, катар удушающий, цирроз атрофический, ацефалоциста. Он впервые ввёл в медицинский оборот термины «цирроз», «туберкулёз» и т. д.

    Доктор Лаэннек сделал множество докладов в различных обществах, опубликовал десятки статей, в том числе в медицинском словаре о френологической системе Галля. Он установил специфичность туберкулёзного процесса задолго до открытия возбудителя болезни и дал клиническое и патологоанатомическое описание туберкулёза, указав, что туберкулёзный процесс связан с образованием в организме бугорков.

    В наши дни даже трудно представить, что широко используемый в медицине метод исследования внутренних органов, аускультация, которыми сегодня пользуется каждый врач-терапевт, мог долго не признаваться и не использоваться, поэтому что Французская медицинская академия не приняла предложение Лаэннека. Ему пришлось выдержать тяжелую борьбу и вести страстную полемику с его бывшим учителем Дюпюитреном и с беспощадным противником Бруссе. Как истинный бретонец Лаэннек отличался прямолинейностью и принципиальностью, а также независимостью характера, который проявился в особенности в указанные тяжелые моменты его жизни.

    О незаурядности ума Лаэннека говорит стремительность, с которой он делал карьеру: с 1822 года он профессор College de France и с 1823 года — кафедры клинической медицины в больнице Шаритэ, член медицинской академии Франции и Парижского медицинского факультета (1825 г.)

    Доктор Лаэннек страдал туберкулёзом с самого раннего детства. В конце жизни его угнетала зависть современников и, главным образом, непонимание значения его открытия. Странные на свете творятся дела. Лаэннек только доказал возможность излечения от туберкулёза, а сам умер от туберкулёза легких в бедности 13 августа 1826 года.

    Спустя годы во время чествования доктора Лаэннека Клод Бернар сказал словами Томаса Карлейля: «История мира — это биография великих людей». Перефразируя эти слова, можно сказать: история медицины — это биография великих врачей, и та страна, которая умеет ценить своих великих людей, не должна опасаться за свое будущее.

    Пуркине (1787–1869)

    Ян Эвангелиста Пуркине (Purkinje J.E.) — чешский биолог и физиолог, основал в 1839 году первый в мире Физиологический институт во Вроцлаве. Микроскопические исследования Пуркине послужили основой клеточной теории, которую он сформулировал в 1837 году. Пуркине создал общество чешских врачей, носящее в настоящее время его имя. В 1969 году в Чехословакии появилась серебряная монета в 25 крон с профильным изображением Пуркине.

    Научные интересы Пуркине были исключительно широки. Он осуществил фундаментальные исследования по физиологии, анатомии, гистологии и эмбриологии; им разработаны основы дактилоскопии. Он серьезно относился к методу диагностики по руке. Своими работами он обратил на себя внимание и заслужил дружбу Гёте.

    Ян Пуркине родился 17 декабря 1787 года в чешском городе Либоховице. До начала своей врачебной деятельности принадлежал к духовному сословию. В 1812 году поступил на медицинский факультет Пражского университета. После окончания университета Пуркине остался там же работать патологоанатомом, затем перешел на кафедру физиологии ассистентом, где сначала занимался физиологией зрения.

    В 1819 году он защитил диссертацию и получил степень доктора медицины. В это же время он опубликовал научную работу «К познанию зрения в субъективном аспекте», которая получила широкую известность. Пуркине впервые показал, что различные среды глаза обладают неодинаковой преломляемостью и что величина изображения на сетчатке зависит от кривизны преломляющихся поверхностей глаза. Гёте лестно отзывался об этой книге. Пуркине в 1822 году получает в Бреславльском университете профессорское звание. Поскольку университет находился на территории Пруссии, то вполне понятны причины, по которым Пуркине закрыли доступ к профессорской должности. Снова в науке возникла тень политики, снова национальность не устраивает политических функционеров. Отчаявшись занять профессорскую кафедру, Пуркине загорелся врачебной деятельностью, чтобы накопить денег и открыть школу для одаренных детей.

    При поддержке Гёте и Гумбольда в 1822 году ему было предоставлено место профессора на кафедре физиологии Бреславльского университета. Поскольку эту должность он занял вопреки желаниям сотрудников факультета, которые хотели избрать своего кандидата, оппозиция росла с каждым днем. Недовольство деятельностью Пуркине выражалось по надуманным причинам. Например, его обвиняли в том, что он свои лекции сопровождал опытами на животных (заметим, этот прогрессивный способ преподавания использовался впервые), а также то, что читал лекции с заметным чешским акцентом.

    Его во всем ограничивали. Руководство университета отказалось выделить ему микроскоп. Лишь спустя 10 лет Пуркине удалось основать на кафедре научную лабораторию. Но и тогда это вызвало бурю протестов, что заставило его организовать лабораторию с подопытными животными у себя дома. Несмотря на тяжелейшие условия, Пуркине выполнил ряд фундаментальных работ по офтальмологии. Его работы по изучению зрительного восприятия сыграли большую роль в развитии офтальмометрии и офтальмоскопии и легли в основу разработанной впоследствии теории центрального и периферического зрения. Он открыл и описал явления зависимости различного изменения яркости объектов разной окраски при изменении освещения от длины волны каждого данного цвета (явление Пуркине). Ему принадлежат также работы о зрительных следах («фаза Пуркине») и о зрительных ощущениях, вызываемых неадекватными раздражителями (например гальваническим током).

    Ян Пуркине с 1850 года — профессор университета в Праге. Это был человек энциклопедических знаний, хорошо разбирающийся в различных науках и владеющий 13 языками, в том числе и русским. Он читал лекции по антропологии, анатомии, эмбриологии, гистологии, экспериментальной и прикладной физиологии, физической механике, физиологической химии, физиологической психологии и философии природы, или натурфилософии.

    Профессор Пуркине внес весомый вклад и в эмбриологию. В 1825 году, изучая развитие куриного зародыша, он открыл ядро яйцевой клетки, которое назвал «зародышевым пузырьком», и описал изменение яиц и зародышей на различных стадиях развития. В 1832 году Пуркине создал первую гистологическую лабораторию, в которой зародилась гистология как наука. Сотрудники этой лаборатории стали активно публиковать свои научные исследования, что явилось развитием гистологии. Пуркине впервые применил уплотнение исследуемых тканей, ввел в гистологическую технику бальзам, просветление тканей в скипидаре и оливковом масле, краски (индиго), усовершенствовал микроскоп, сконструировал микротом и «компрессориум» (прообраз микроманипулятора). В 1835 году совместно со своим учеником Г. Валентином описал мерцательное движение волосков эпителиальных клеток яйцевода и дыхательных путей млекопитающих. Им описаны также спиральные выводные пути потовых желез, микроскопическое строение хряща кости, кожи, тканей зуба, кровеносных сосудов, мышц сердца, нервной ткани и т. д.

    В результате детальных исследований клеточной («зернистой») структуры различных тканей животного организма Пуркине в 1837 году подошел очень близко к формулировке клеточной теории; сделал предположение об общности в структуре растительных и животных клеток, что свидетельствовало о единстве материального мира. Впоследствии немецкий ученый Теодор Шванн (1810–1882), ученик И.П. Мюллера, доказал клеточное строение животного организма, в том числе и человека.

    Ян Пуркине ввел в биологию в 1839 году понятие «протоплазма»; внес вклад в изучение клетки и микроструктуры тканей. Так, он открыл нервные клетки и сделал описание их структуры. Благодаря его исследованиям открыты особые волокна проводящей системы сердца, выполняющие важную роль в возникновении и проведении процессов возбуждения в сердечной мышце. Теперь эти волокна носят его имя.

    Мы подошли теперь к самым интересным событиям. Среди врачей, производивших опыты на себе, Пуркине сделал наибольшее число таких экспериментов. Он хотел выяснить действие веществ, известных как лекарства, или веществ, которые считал пригодными в качестве лекарств. Пуркине описал, как испытывал вещества на себе: " На третьем году изучения медицины, когда профессор Ваврух читал нам лекции о лекарственных средствах, я решил испытать на себе действие различных лекарственных средств. Возможности для этого были, так как я пользовался свободным доступом в аптеку магистра Гели, с сыном которого вместе учился и дружил. Я хорошо знал, где лежат запасы аптеки, и мне разрешалось иногда брать некоторое количество того или иного лекарства. Таким образом, у меня дома появился ряд бутылочек с различными, хорошо пахнущими веществами, которые я пытался определить даже в темноте. Я тогда испытывал на себе действие слабительных средств: ревеня, манны, различных солей, александрийского листа, корней ялапы; затем исследовал некоторые рвотные средства. Путем самонаблюдений я установил большое различие между алкоголем и эфиром. Последний вызывал у меня весьма приятное легкое опьянение.

    Затем я перешел к опию. Я принимал около полуграна (гран равняется шести сотым грамма) перед сном. Это вызывало у меня очень бодрое настроение, так что я не мог заснуть до полуночи. Действие опия сказывалось на другой день. Большие дозы — до одного грана — вызывали опьянение и ослабляли восприятия со стороны органов чувств, а также были причиной сильного запора, наблюдавшегося даже на третий день. Впоследствии, в Бреславле, я ознакомился и с другими действиями опия, в частности с тем обстоятельством, что он помогает при опьянении, вызванном вином. Приня полграна опия перед праздничным обедом, какие часто происходили в Бреславле, я не чувствовал на себе последствий обильной еды и выпивки. Опий также делает наш организм более стойким по отношению к дурной погоде и физическим напряжениям, особенно при путешествиях.

    Когда я на четвертый год своих занятий работал в городской больнице, то снова начал проводить опыты на себе. После чтения трудов Ганемана, с которым меня познакомил руководитель клиники, я однажды утром принял пять гранов экстракта белены. Опьянения у меня не наступило, но я почувствовал сильный голод, который, помнится, утолил куском хлеба.

    Для меня самого весьма поучительными были опыты с камфарой… Приняв несколько гран камфары, я пришел в состояние религиозного экстаза… В другой раз, приняв десять гран камфары, я почувствовал увеличение мышечной силы, так что я при ходьбе должен был поднимать ноги повыше. Когда обход больных в отделении заканчивался, я внезапно почувствовал сильный жар и упал в обморок. Меня положили на кровать, и я пролежал без сознания еще полчаса. Придя в себя, я не почувствовал никаких расстройств и отправился с одним из друзей на прогулку за город. После этого опыта у меня заподозрили эпилепсию и высказали мнение, что я не способен работать врачом.

    Я проделал еще много других опытов на себе самом. Так, я принимал каломель, хорошо известный препарат ртути, пока у меня не появилось слюнотечение. Одновременно я заметил, что у меня удлинились зубы, словно они выросли. В другой раз я стал пить соленую воду, которая вызвала у меня сильную жажду; при этом наблюдалась значительная слабость кишечника и вздутие живота. Эти явления быстро исчезли по окончании опыта. Затем я в течение недели ел только сырые яйца, но слабости не испытывал. Это было повторение опытов Мажанди, знаменитого французского физиолога-экспериментатора.

    Впоследствии, уже работая прозектором и одновременно ассистентом института физиологии, я по совету профессора проделал на себе опыт с эметином, действующим началом рвотного корня ипекакуаны, применяя малые дозы, еще не вызывавшие рвоты. Так как я изучал тогда анатомию черепно-мозгового блуждающего нерва и его мельчайших разветвлений, то наблюдал также действие этого лекарства на блуждающий нерв и затем описал свои восприятия в книге о химической лаборатории в Праге. Представляет интерес также и идиосинкразия, которую я приобрел в связи с этим опытом: в течение многих дней после я не мог видеть коричневого цвета, напоминавшего мне эметин, без того, чтобы не испытывать тошноты.

    В Бреславле я проводил опыты с мускатным орехом. Я проглотил целый орех, чтобы проверить его снотворное действие. Я делал опыты и с настоем листьев наперстянки, известного сердечного средства, чтобы изучить ощущения света, которые наблюдались при этом. Свои данные я описал в научном труде, снабдив его рисунками. Экстракт красавки, который я принимал, вызвал у меня сильную сухость во рту. Отделение слюны уменьшилось настолько, что я не мог проглотить куска прожеванного хлеба. Одновременно я чувствовал своеобразное стеснение в области сердца. До состояния опьянения, которое может возникать после приема красавки, дело не дошло.

    Я испытывал на себе также и смесь камфары со спиртом. При этом у меня появилось своеобразное головокружение. Я допускаю, что в таком сочетании камфара действует на мозжечок. Из этого следует, что различные смеси лекарств могут действовать по-разному.

    Я сообщаю об этих опытах по той причине, что разговоры не могут принести пользы, лекарство надо изучать практически и на основании опытов…»

    После каждого изобретения или открытия в медицине вначале появляется большой вопросительный знак в виде неизвестных последствий, и необходимо мужество врача, который, желая испытать нововведение, берет эти последствия на себя. Эксперименты Пуркине не были чудачеством, так поступало множество врачей. Врач обязан на себе проверить лекарство, прежде чем прописать его больному.

    Ян Эвангелиста Пуркине умер 28 июля 1869 года.

    Пирогов (1810–1881)

    Гениальный ум и непостижимая научная интуиция Пирогова настолько опережали время, что его дерзкие идеи, например, искусственный сустав, казались фантастическими даже мировым светилам хирургии. Те просто пожимали плечами, потешались над его мыслями, которые вели так далеко, в XXI век.

    Николай Пирогов родился 13 ноября 1810 года в Москве, в семье казначейского чиновника. Семья Пироговых была патриархальной, устоявшейся, крепкой. Николай был тринадцатым ребенком в ней. В детстве на маленького Колю произвел впечатление известный в Москве в такой же степени, как и Мудров, доктор Ефрем Осипович Мухин (1766–1850). Мухин начинал как военный врач еще при Потемкине. Он был деканом отделения врачебных наук, к 1832 году написал 17 трактатов по медицине. Доктор Мухин лечил брата Николая от простуды. Он часто навещал их дом, и всегда, по случаю его приезда, в доме возникала особая атмосфера. Николаю так понравились завораживающие манеры эскулапа, что он стал играть с домашними в доктора Мухина. По многу раз он выслушивал всех домашних трубкой, покашливал и, подражая мухинскому голосу, назначал лекарства. Николай так заигрался, что действительно стал врачом. Да каким! Знаменитым русским хирургом, педагогом и общественным деятелем, создателем русской школы хирургии.

    Первоначальное образование Николай получил дома, в дальнейшем обучался в частном пансионе. Он любил поэзию и сам пописывал стишки. В пансионе Николай пробыл только два года вместо положенных четырех лет. Отец его разорился, платить за обучение было нечем. По совету профессора анатомии Е.О. Мухина отец с большим трудом «выправил» в документе возраст Николая (пришлось кое-кому «подмазать») с четырнадцати на шестнадцать лет. В Московский университет принимали с шестнадцати лет. Иван Иванович Пирогов успел вовремя. Через год он умер, семья же стала нищенствовать.

    22 сентября 1824 года Николай Пирогов поступил на медицинский факультет Московского университета, который окончил в 1828. Студенческие годы Пирогова протекали в период реакции, когда приготовление анатомических препаратов запрещалось как «богопротивное» дело, а анатомические музеи уничтожались. По окончании университета он отправился в город Дерпт (Юрьев) для подготовки к профессорскому званию, где занимался анатомией и хирургией под руководством профессора Ивана Филипповича Мойера.

    31 августа 1832 года Николай Иванович защитил диссертацию: «Является ли перевязка брюшной аорты при аневризме паховой области легко выполнимым и безопасным вмешательством?» В этой работе он поставил и разрешил ряд принципиально важных вопросов, касающихся не столько техники перевязки аорты, сколько выяснения реакций на это вмешательство как сосудистой системы, так и организма в целом. Своими данными он опроверг представления известного в то время английского хирурга А. Купера о причинах смерти при этой операции.

    В 1833–1835 годах Пирогов находился в Германии, где продолжал изучать анатомию и хирургию. В 1836 году он был избран профессором кафедры хирургии Дерптского (ныне Тартуский) университета. В 1849 году вышла его монография «О перевязке ахиллова сухожилия в качестве оперативно-ортопедического лечебного средства». Пирогов провел больше восьмидесяти опытов, подробно изучил анатомическое строение сухожилия и процесс его сращения после перевязки. Операцию эту он применял для лечения косолапости. В конце зимы 1841 года по приглашению Медико-хирургической академии (в Петербурге) занял кафедру хирургии и был назначен руководителем клиники госпитальной хирургии, организованной по его инициативе из 2-го Военно-сухопутного госпиталя. В эту пору Николай Иванович жил на левой стороне Литейного проспекта, в небольшом доме, на втором этаже. В том же доме, в том же подъезде, на втором этаже, напротив его квартиры, разместился журнал «Современник», в редакции которого работают Н.Г. Чернышевский и Н.А. Некрасов.

    Доктор Пирогов в 1847 году отправился на Кавказ в действующую армию, где при осаде аула Салты впервые в истории хирургии применил эфир для наркоза в полевых условиях. В 1854 году принимал участие в обороне Севастополя, где проявил себя не только как хирург-клиницист, но прежде всего как организатор оказания медицинской помощи раненым; в это время им впервые в полевых условиях была использована помощь сестер милосердия.

    По возвращении из Севастополя (1856 г.) оставил Медико-хирургическую академию и был назначен попечителем Одесского, а позже (1858 г.) Киевского учебных округов. Однако в 1861 году за прогрессивные по тому времени идеи в области просвещения был уволен с этого поста. В 1862–1866 годах был командирован за границу в качестве руководителя молодых ученых, отправленных для подготовки к профессорскому званию. По возвращении из заграницы поселился в своем имении, село Вишня (ныне с. Пирогово, около города Винницы), где жил почти безвыездно.

    Николай Иванович Пирогов застал еще представления, которые все разнообразие хирургических приемов сводили к трем основным правилам: «…мягкие части режь, твердые пили, где течет — там перевязывай». Он революционизировал хирургию. Его исследования положили начало научному анатомо-экспериментальному направлению в хирургии; Пирогов заложил основания военно-полевой хирургии и хирургической анатомии.

    Заслуги Николая Ивановича перед мировой и отечественной хирургией огромны. В 1847 году его избирают членом-корреспондентом Петербургской Академии наук. Его труды выдвинули русскую хирургию на одно из первых мест в мире. Уже в первые годы научно-педагогической и практической деятельности он гармонично сочетал теорию и практику, широко используя экспериментальный метод с целью выяснения ряда клинически важных вопросов. Практическую работу он строил на основе тщательных анатомических и физиологических изысканий. В 1837–1838 годах опубликовал труд «Хирургическая анатомия артериальных стволов и фасций»; этим исследованием были заложены основы хирургической анатомии и определены пути ее дальнейшего развития.

    Уделяя большое внимание клинике, он реорганизовал преподавание хирургии в целях обеспечения каждому студенту возможности практического изучения предмета. Особое внимание Пирогов уделял анализу допущенных ошибок в лечении больных, считая практику основным методом улучшения научно-педагогической работы (в 1837–1839), издал два тома «Клинических анналов», в которых подверг критике собственные ошибки в лечении больных).

    В 1846 году по проекту Пирогова в Медико-хирургической академии был создан первый в России анатомический институт, что позволило студентам и врачам заниматься прикладной анатомией, упражняться в производстве операций, а также вести экспериментальные наблюдения. Создание госпитальной хирургической клиники, анатомического института позволило Пирогову осуществить ряд важных исследований, определивших дальнейшие пути развития хирургии. Придавая особое значение знанию анатомии врачами, Пирогов в 1846 году опубликовал «Анатомические изображения человеческого тела, назначенные преимущественно для судебных врачей», а в 1850 году — «Анатомические изображения наружного вида и положения органов, заключающихся в трех главных полостях человеческого тела».

    После смерти жены, Екатерины Дмитриевны Березиной, Пирогов дважды хотел жениться. По расчету. Не верил, что еще сможет полюбить. Жена, оставив Пирогову двоих сыновей, Николая и Владимира, умерла в январе 1846 года, двадцати четырех лет, от послеродовой болезни. В 1850 году Николай Иванович наконец-то влюбился и женился. Четыре месяца до брака он бомбардировал невесту письмами. Он отправлял их несколько раз на дню — три, десять, двадцать, сорок страниц мелкого убористого почерка! Он раскрывал невесте свою душу, свои мысли, взгляды, чувства. Не забывая и свои «худые стороны», «неровности характера», «слабости». Он не хотел, чтобы она любила его только за «великие дела». Он хотел, чтобы она любила его такого, какой он есть. Пока он готовился к свадьбе с девятнадцатилетней баронессой Александрой Антоновной Бистром, племянницей генеральши Козен, умерла его мать.

    Известен метод Пирогова «ледяной скульптуры». Да простится автору эта улыбка: маньякам дальнейшее читать запрещается, дабы не стало руководством к действию. Поставив перед собой задачу — выяснить формы различных органов, их взаиморасположение, а также смещение и деформацию их под влиянием физиологических и патологических процессов, Пирогов разработал особые методы анатомического исследования на замороженном человеческом трупе. Последовательно удаляя долотом и молотком ткани, он оставлял интересовавший его орган или систему их. В других случаях специально сконструированной пилой Пирогов делал серийные распилы в поперечном, продольном и передне-заднем направлениях. В результате проведенных исследований им был создан атлас «Топографическая анатомия, иллюстрированная разрезами, проведенными через замороженное тело человека в трех направлениях», снабженный пояснительным текстом.

    Указанный труд принес Пирогову мировую славу. В атласе было дано не только описание топографического соотношения отдельных органов и тканей в различных плоскостях, но и впервые показано значение экспериментальных исследований на трупе.

    Работы Пирогова по хирургической анатомии и оперативной хирургии заложили научные основы для развития хирургии. Выдающийся хирург, обладавший блестящей техникой операций, Пирогов не ограничивался применением известных в то время хирургических доступов и приемов; он создал ряд новых методов операций, которые носят его имя. Предложенная им впервые в мировой практике костнопластическая ампутация стопы положила начало развитию костнопластической хирургии. Не остались без внимания Пирогова патологическая анатомия. Его известный труд «Патологическая анатомия азиатской холеры» (атлас 1849 г., текст 1850 г.), удостоенный Демидовской премии, и сейчас является непревзойденным исследованием.

    Богатый личный опыт хирурга, полученный Пироговым во время войн на Кавказе и в Крыму, позволил ему впервые разработать четкую систему организации хирургической помощи раненым на войне.

    Разработанная Пироговым операция резекции локтевого сустава способствовала в известной мере ограничению ампутаций. В «Началах общей военно-полевой хирургии…» (в 1864 г. опубл. на нем. яз.; в 1865–1866, в двух частях — на русск. Яз. (2-е изд), в двух частях в 1941–1944), которые являются обобщением военно-хирургической практики Пирогова, он изложил и принципиально разрешил основные вопросы военно-полевой хирургии (вопросы организации, учение о шоке, ранах, пиэмии и др.). Как клиницист Пирогов отличался исключительной наблюдательностью; его высказывания, касающиеся заражения раны, значения миазм, применения различных антисептических веществ при лечении ран (йодной настойки, раствора хлорной извести, азотнокислого серебра), являются по существу предвосхищением работ английского хирурга Дж. Листера.

    Велика заслуга Пирогова в разработке вопросов обезболивания. В 1847 году, менее чем через год после открытия эфирного наркоза американским врачом У.Мортоном, Пирогов опубликовал исключительное по своей важности экспериментальное исследование, посвященное изучению влияния эфира на животный организм («Анатомические и физиологические исследования об этеризации»). Им был предложен ряд новых методов эфирного наркоза (внутривенного, интратрахеального, прямокишечного), созданы приборы для «эфирования». Наряду с русским физиологом Алексеем Матвеевичем Филомафитским (1807–1849), профессором Московского университета, им были предприняты первые попытки объяснить сущность наркоза; он указывал, что наркотическое вещество оказывает действие на ЦНС и это действие осуществляется через кровь независимо от путей введения его в организм.

    В семьдесят лет Пирогов стал совсем стариком. Катаракта закрыла радость ясно видеть краски мира. В его лице по-прежнему жили стремительность и воля. Зубов почти не было. Это мешало говорить. К тому же мучила болезненная язва на твердом нёбе. Язва появилась зимой 1881 года. Пирогов принял ее за ожог. У него была привычка полоскать рот горячей водой, чтобы табаком не пахло. Через несколько недель он обронил при жене: «Это как будто рак». В Москве Пирогова осматривал Склифосовский, затем Валь, Грубее, Богдановский. Предложили операцию. Жена повезла Пирогова в Вену, к знаменитому Бильроту. Бильрот уговаривал не оперироваться, клялся, что язва доброкачественная. Пирогова было трудно обмануть. Против рака даже всемогущий Пирогов был бессилен.

    В Москве в 1881 году был отпразднован 50-летний юбилей научной, педагогической и общественной деятельности Пирогова; ему было присвоено звание почетного гражданина г. Москвы. 23 ноября этого же года Пирогов умер в своем имении Вишня, возле украинского города Винницы, тело его было забальзамировано и помещено в склепе. В 1897 году в Москве был сооружен памятник Пирогову на средства, собранные по подписке. В имении, где жил Пирогов, организован в 1947 году мемориальный музей его имени; тело Пирогова реставрировано и помещено для обозрения в специально перестроенном склепе.

    Бернар (1813–1878)

    Клод Бернар (Bernard Claude), будущий великий физиолог, родился 12 июля 1813 года в городке Вильфранш, близ Лиона, в семье мелкого виноградаря, на юго-востоке Франции. Там же Клод учился в иезуитском коллеже, где и получил классическое образование. Бернар был мечтательным, серьезным, молчаливым учеником, с юности хотел посвятить себя литературе. Семья бедствовала, учебу пришлось бросить. Работая учеником аптекаря, он сочинил водевиль, который имел успех в одном из театров Лиона.

    Окрыленный автор пишет пятиактную историческую драму «Артур Бретанский» и везет ее в Париж на суд к известному литературному критику Жирардену. Однако критик убедил юношу бросить сочинительство и заняться медициной. Вняв этому совету, Бернар не прогадал. В 1834 году Клод поступил в высшую Медицинскую школу Парижа, где стал учеником великого французского физиолога Мажанди — члена Национальной медицинской академии наук (1821) и ее вице-президент (1836).

    Франсуа Мажанди родился 6 октября 1783 года. Лучшие свои работы он выполнил в частной лаборатории, и лишь в 1831 году, почти в 50 лет, профессор Мажанди получил лабораторию в Коллеж де Франс в Париже и возглавил кафедру физиологии в общей патологии этого института. Мажанди положил начало изучению нервной системы, одним из первых среди ученых-медиков применил экспериментальный метод в физиологии нервной системы. В работах по изучению физико-химических процессов животного организма выступил противником концепции Биша об особой «жизненной силе», свойственной всему живому. Переход нервного импульса по афферентным нервам через спинной мозг на эфферентные нервы получил название Белла — Мажанди, который сравнивают по значению для физиологии с открытием Гарвеем кровообращения. Мажанди изучал вопросы топографического влияния тройничного нерва на ткани глаза, чувствительности мозговой коры к болевым раздражениям, значения подкорковых нервных центров в координации движений. Он исследовал свойства спинномозговой жидкости и механизм действия пищеварительного тракта. Смерть настигла Мажанди 7 октября 1855 года.

    По окончании учебы в 1839 году Мажанди пригласил своего способного ученика Клода Бернара работать в свою лабораторию в Коллеж де Франс. И оказался абсолютно прав. В 1847 году гениальный физиолог Клод Бернар становится заместителем Мажанди. По выражению Клода Бернара, Мажанди «первый физиолог, написавший книгу о физиологических явлениях жизни». Эта книга, ставившая перед собой задачу изучения физико-химических явлений отдельных органов и тканей и написанная под влиянием Лапласа, с которым Мажанди был лично знаком, имела конкретное историческое значение как документ, направленный против господствующих воззрений виталиста Биша, считавшего, что жизненное начало рассеяно по всем тканям.

    Лаборатория Бернара ютилась в небольшой комнате. Рядом с ней находилась аудитория, где перед скамьями слушателей возвышался стол для демонстрации опытов. Трудно представить, что в такой стесненной обстановке он сумел так много сделать в экспериментальной физиологии. В лаборатории Бернара работали известные русские ученые — Н.М. Якубович (1817–1879), Ф.В. Овсянников (1827–1906), И.М. Сеченов, И.Р. Тарханов.

    Клод Бернар работал почти во всех областях современной ему физиологии. Его научная деятельность распадается на два этапа: с 1843 до 1868 год он занимается преимущественно вопросами нормальной и патологической физиологии, а с 1868 по 1877 год широко разрабатывает проблемы общей физиологии. 1843 год оказался особенно плодотворным в научном творчестве Бернара. В этом году тридцатилетний ученый публикует свои первые работы о роли в организме животных поджелудочной железы, о ее значении в переваривании жиров, в процессе усвоения пищи. Проведя классические исследования поджелудочной железы и ее роли в пищеварении, он становится одним из основоположников современной эндокринологии. В том же году Бернар защитил докторскую диссертацию о желудочном соке и его роли в питании.

    И тот же год ознаменовался еще одним крупным открытием ученого: сахар, поступающий из кишечника в печень, преобразуется в ней в гликоген. Он определил гликогенную функцию печени (накопление ею притекающего с кровью сахара и превращение его в животный крахмал, или гликоген). Установил связь образования гликогена в печени с усвоением пищи и способность печени образовывать гликоген из белка.

    Наука обязана Бернару основательным изучением углеводного обмена, роли в нем печени и центральной нервной системы. Он изучил различные фазы углеводного обмена и доказал, что гликоген печени является источником происхождения сахара (глюкозы) крови. Им было установлено, что печень и ЦНС участвуют в регуляции углеводного обмена; он вскрыл связь нервной системы с образованием животной теплоты и показал, что печень — один из важных производителей тепла в организме.

    Клод Бернар создал плодотворную для того времени гипотезу сахарного мочеизнурения (диабета), усматривавшую сущность этой болезни в расстройстве функции печени, обусловленном изменениями ЦНС. Он указал значение ЦНС в механизме процесса увеличения сахара в крови и перехода его в мочу (глюкозурия). Особое значение имел при этом опыт укола в определенном месте дна четвёртого желудочка (т. н. сахарный укол Клода Бернара), который вызывает значительное увеличение количества сахара в крови и его переход в мочу.

    Отдал много труда Бернар исследованиям нервной системы. Он открыл вазомоторную (сосудодвигательную) функцию симпатической нервной системы, ее связь с кровотоком и теплоотдачей, что имеет большое значение в регуляции всего кровообращения и кровоснабжения различных областей тела. Проще говоря, безукоризненными по точности и непревзойденными по изяществу опытами Бернар показал, что симпатические нервы могут управлять состоянием кровеносных сосудов, влиять на количество крови, доставляемой через эти сосуды к определенному участку организма. Что такое артерия или вена? Грубо говоря, это трубка, через которую проходит артериальная или венозная кровь. Бернар экспериментально доказал, что нервное влияние способно изменять сечение этих трубок, увеличивая или уменьшая просвет кровеносных сосудов, и тем самым регулировать количество крови, поступающей в тот или иной участок тела.

    До 41-летия оставалось несколько месяцев, а Бернар уже академик Французской Академии наук по секции медицины и хирургии (1854), секции физиологии (1868). В 1853 году он приглашен на организованную для него кафедру общей физиологии естественного факультета Парижского университета; с 1855 года — профессор экспериментальной физиологии в Коллеж де Франс; сенатор при Наполеоне III. В 1868 году он перешел в Музей естественной истории на кафедру сравнительной физиологии.

    Клод Бернар являлся президентом Парижского Биологического общества (Societe de Biologie), которое в 1848 году основал Браун-Секар. Примечательно, что Браун-Секар, также как и Бернар, до того как стать врачом занимался литературной деятельностью.

    Профессор Бернар успел многое сделать: написал трактат по иннервации сосудов, эндокринных желез, углеводному обмену, электрофизиологии; опубликовал первую работу об анатомии и физиологии барабанной струны — секреторного нерва слюнной железы. Его работы о функциях различных нервов, об электрических явлениях в нервах и мышцах, о газах крови, о действии окиси углерода, о роли каждой из слюнных желез, о фазах активности и покоя желез, о внешней и внутренней секреции стали явлением в науке. Он показал общность и единство ряда жизненных явлений у животных и растений.

    Клод Бернар ввел понятие о внутренней среде организма. Выяснив значение крови и лимфы как «внутренней среды» для всех клеток, он показал, что она является источником, из которого клетки получают питательные вещества и в которую они отдают продукты своего обмена. Он указал на постоянство состава внутренней среды, что является существенным условием для жизни клеток. Классический афоризм Бернара: «Постоянство и стойкость внутренней среды является условием свободной жизни». Этот постулат Клода Бернара в настоящее время получил сравнительно более широкое толкование. На современном уровне физиологии он несколько уточнен. Во-первых, это постоянство не является абсолютным, оно относительно, и, во-вторых, относится оно не только ко внутренней среде, но и к всем физиологическим процессам. Перефразировав постулат Бернара на основе современных знаний, следует сказать, что относительное постоянство всех физиологических процессов является основным условием жизни животного организма.

    Дальнейшее своеобразное развитие постулат Бернара получил у американского физиолога Уолтера Кеннона на основании изучения физиологии пищеварения и нейрогуморальных механизмов, эмоций и механизмов развития травматического шока. В основном Кеннон рассматривал механизмы ауторегуляции физиологических процессов. На основе глубокого анализа этих состояний он в 1926 году в статье, посвященной некоторым представлениям эндокринных влияний на метаболизм, впервые предложил новый термин «гомеостаз» для обозначения стабильности состояния организма. Он рассматривал гомеостаз как производное естественного отбора. Кеннон писал, что «координированные физиологические процессы, которые поддерживают большинство постоянных состояний в организме, столь сложны и своеобразны у живых существ (эти процессы включают совместное действие мозга и нервов, сердца, легких, почек и селезенки), что я предложил для таких состояний специальное обозначение — гомеостаз».

    Клод Бернар изучал электрические явления в животных организмах, образование тепла в теле в теле животных, газы в крови и много других проблем, имевших серьезное значение для медицины. Коротко говоря, в течение примерно трех десятков лет большая часть физиологических исследований почти всех лабораторий Европы, в сущности, лишь развивала идеи и проблемы, поставленные в его работах.

    Профессор Бернар заложил также основы экспериментальной фармакологии и токсикологии. С исследованиями яда кураре связан любопытный эпизод. В 1851 году Клод Бернар получил в подарок от Наполеона III кураре. Он и немецкий ученый Келликер проделали опыты, чтобы выяснить, как действует яд кураре на мышцы и нервы. Эти эксперименты показали, что парализующее действие яда кураре на окончания двигательных нервов и мышц имеют значение не только для фармакологии, токсикологии и других медицинских дисциплин, но и для физиологии. В XIX столетии одной из кардинальных проблем физиологии была разгадка механизма передачи возбуждения с нервного волокна в мышцу. Большинство исследователей склонялось тогда к мысли, что переход возбуждения с нервного волокна на мышцу — это физический процесс, представляющий собой электрическое явление. Однако изучение действия кураре на организм породило сомнения в этом.

    Кураре — сильнейший растительный яд, который индейцы применяли для отравления наконечников своих стрел. Кураре, в отличие от других веществ, весьма своеобразно действовал на нервы и мышцы. Нервное волокно, мышечную ткань яд не отравлял, но парализовал двигательные окончания скелетных мышц. При введении кураре в кровь наступает сравнительно медленно развивающийся паралич двигательных мышц, в том числе и дыхательных, грудной клетки, нарушается дыхание, развивается асфиксия, и животное погибает. Этот опыт стал достоянием классической физиологии и постоянно демонстрируется студентам на практических занятиях по физиологии.

    Опыты с кураре заставляли ученых предположить, что между мышцей и нервным окончанием существует пространство — щель, в которой, по-видимому, находится некое вещество, чувствительное к действию яда кураре. Это место «контакта» нервных волокон друг с другом или нервного окончания с мышцей было названо синапсом (от греч. «смыкать»). Именно благодаря существованию синапса и гипотетического вещества, находящегося в нем, можно было понять, каким образом кураре убивает. Попав в организм, яд лишает вещество синапса возможности передавать импульс с нерва на мышцу, и импульс, пробегая по нерву и достигнув его окончания, не может перескочить через образовавшуюся пропасть — синапстическую щель. Вот почему мышца бездействует. Клод Бернар не дожил до того времени, когда предсказанное им гипотетическое вещество синапса было открыто. В 1921 году Отто Леви представил доказательства существования химического посредника — медиатора в передаче импульсов с нервного окончания на мышцу. Через восемь лет два английских экспериментатора, Генри Дэйл и Дадли, выделили это вещество из экстракта селезенки лошади, определили его химическую формулу и назвали ацетилхолином. За эти работы Леви и Дэйлу в 1935 году была присуждена Нобелевская премия.

    И.М. Сеченов решил повторить опыты Бернара и обнаружил ошибку. Сеченов вводил под кожу лягушке известное количество серноцианистого (роданистого) калия. Опыт производился строго в тех же условиях, что и у Бернара. Действие яда, по наблюдениям Сеченова, проявлялось в том, что лягушка теряла чувствительность кожи — не реагировала на щипки. Но, когда Сеченов попробовал разогнуть согнутую лапку лягушки, она ее подтянула к животу. Так был установлен факт нечувствительности кожи при сохранении способности мускулов лягушки к движению. У Бернара же все было наоборот: кожа чувствительна, а мышцы парализуются. Опыты повторялись десятки раз с одним и тем же результатом. Ошибка Бернара была очевидна. Профессор Функ, в лаборатории которого в это время работал Сеченов, проверив его эксперименты, убедился в их достоверности. Для установления научной истины Сеченову пришлось, невзирая на огромный авторитет Бернара, выступить со статьей в специальном журнале. Это была первая научная статья Сеченова, основанная на экспериментальных исследованиях. Она появилась на немецком языке в 1858 году в «Пфлюгеровском архиве». На этом история не кончается.

    Десятилетиями кураре используется как классический парализатор. Обычно он вводится в кровь. Но вот в 1890 году в статье Тилье сообщается, что если спинной мозг смазать раствором кураре, то мозг не парализуется, а возбуждается. Эта необычная реакция организма привлекла внимание итальянского физиолога Пагано (1902 г.). Он показал, что введение в мозжечок 0,1 мл 15 %-ного раствора вызывает определенные двигательные реакции.

    В дальнейшем Л.С. Штерн занялся уточнением механизма необычного действия кураре на мозжечок. При этом ею было установлено, что кураре оказывает возбуждающее влияние на организм только в том случае, если он попадает в спинномозговую жидкость. Если же кураре оказывается введенным только в вещество мозжечка, то двигательная реакция хотя и развивается, но значительно слабее.

    На основании этих опытов можно было сделать общее заключение, что существует резкое различие между реакциями организма на кураре в зависимости от способа введения. Если кураре вводить в кровь, то развивается резкий паралич, приводящий к летальному исходу. А при введении его в мозг возникает резкое возбуждение и двигательная реакция. Так в 1926 году был найден механизм, названный гематоэнцефалическим барьером, который «мешает» переходу некоторых веществ из крови в мозг.

    Настоящей революцией в медицине явилось появление в 1864 году знаменитой книги Бернара «Introduction a la medicine experimentale» («Введение в экспериментальную медицину»). Огромна роль Бернара в развитии экспериментальной физиологии как науки, которая может «предвидеть и действовать». Он одним из первых ввел в физиологию экспериментальный метод исследования. Эксперимент, по глубокому убеждению Бернара, должен был произвести революцию в физиологии. Он выступал за широкое внедрение эксперимента в медицину. «Медицина, — писал он, — может быть или медициной выжидающего наблюдения, представляющей действовать природе, или медициной, действующей экспериментально. Все остальное есть эмпиризм или шарлатанство». Цель экспериментальной медицины он усматривал в исследовании физиологических явлений болезни, чтобы научно обоснованно и эффективно воздействовать на больной организм.

    Профессор Бернар был резким противником чистого эмпиризма, ограничивающего науку накоплением фактов без связывания их в теории. «Эмпиризм может служить для накопления фактов, но никогда не будет создавать науку. Экспериментатор, который ничего не знает о том, что он ищет, не понимает и того, что он находит», — говорил Бернар. «В экспериментальной медицине, — как указывал Бернар, — имеются три рода явлений, которые никогда не следует терять из виду и между которыми всегда следует пытаться установить связь: это явления физиологические, патологические и терапевтические». Это представление Бернара сохранило свою силу до настоящего времени и получило дальнейшее развитие в трудах многих ученых.

    Высказывания Бернара по ряду важнейших вопросов физиологии и патологии — о роли опыта в медицине, о постановке и критике экспериментов, о соотношении наблюдения и опыта, о роли гипотезы в исследовании, о «неудачных» опытах, о соотношении клиники и физиологии, физиологии и морфологии и др. — представляют огромный интерес и поныне. Павлов ценил Бернара как «гениального физиолога, который уже с очень давних пор соединил в своем обширном и глубоком мозгу в одно гармоничное целое физиологию, экспериментальную патологию и экспериментальную терапию, тесно связывая работу физиолога в своей лаборатории с практической деятельностью врача под знаменем экспериментальной медицины».

    Мировоззрение Бернара не было цельным и всегда последовательным, в известной мере оно было эклектическим, с элементами позитивизма и агностицизма. Парадоксально, но крупнейший французский физиолог, как и его немецкий коллега И. Мюллер, считал, что «…Жизненная сила управляет явлениями, которых она не производит, а физические агенты производят явления, которыми они не управляют». В то же время он осуждал витализм, ибо «эта доктрина по преимуществу ленивая: она обезоруживает человека. Она … делает из физиологии род недоступной метафизиологии». В своих исследованиях он исходил из материальности физиологических явлений, и поэтому витализм его не удовлетворял. Но в то же время для него существовал только механистический материализм, который его также не мог удовлетворить. Вот почему, не поднимаясь выше механистического материализма, он часто оказывался в плену виталистических представлений. Он считал, что все явления жизни обусловлены материальными причинами, основу которых составляют физико-химические закономерности; тем не менее существуют какие-то неизвестные причины, созидающие жизнь и диктующие ее законы.

    Клод Бернар скончался 10 февраля 1878 года в возрасте 65 лет, став первым французским ученым, удостоенным публичных похорон.

    Гризингер (1817–1868)

    Многие века человечество получало представление о психической деятельности из мистических и религиозных источников. Естественно научное представление о психических болезнях как болезнях мозга было разработано первоначально древнегреческими врачами, однако оно долго сосуществовало с суеверными представлениями. Так, в Древнем Риме считалось, что сумасшествие насылается богами, и в некоторых случаях его рассматривали как знак избранности. Например, эпилепсию называли священной болезнью, страдающих этой болезнью людей считали пророками и провидцами. Эпилептики пользовались неотъемлемым правом избираться на должность жреца как обладающие божественным даром прорицания.

    Перед психическими болезнями врачи были беспомощны. Лечили тем, что в голову придет. При помешательствах древнегреческий врач Самоник рекомендовал очищать мозг соком бузины или плюща, вводимым в ноздри больного. Римский врач Скрибоний Ларг предписывал класть на голову электрического ската. Другие в случае помешательства обкладывали голову больного теплыми овечьими легкими и капали на кожу темени уксус и ртуть.

    Известный ирландский врач Уильямс Стокс (W. Stokes, 1804–1878) передает любопытный случай быстрого «исцеления» душевнобольного. Страж, приставленный к больному, привел его к болоту, затем столкнул в него и придержал там, пока тот не успокоился. Этим примером Стокс желает показать, что в лечении душевных расстройств выбор невелик.

    В Средние века в Европе психозы считались порождением дьявола. Лечение душевнобольных «изгнанием беса» проводилось священнослужителями. Многих душевнобольных сжигали, считая их ведьмами и колдунами. Первые дома призрения душевнобольных создавались при монастырях, а пациенты содержались в смирительных рубашках и цепях «для обуздания дьявола». Призрение душевнобольных также осуществлялось в монастырях, а лечение — «изгнание беса» — в церкви.

    Психиатрия как медицинская дисциплина возникает в первой половине XIX века. Эскироль, П. Дейль и Делайе выделяют первую истинно нозологическую единицу в психиатрии — прогрессивный паралич, или болезнь Бейля (A.L.J. Bayle, 1799–1858, французский психиатр). С момента своего рождения психиатрия встречается с одними и теми же основными вопросами и загадками. Речь идет не о проблемах, до сих пор не решенных, а о проблемах, которые по своей сущности не могут быть решены. Психиатрия как наука — метафизична. Психиатрия не может быть единой в методичном отношении дисциплиной, поскольку она имеет дело одновременно с телом, душой и духом человека. Проблема души и тела метафизична и необъяснима с точки зрения науки.

    В 1708 году Г.Э. Шталь выделил две группы психозов: первая — простые, первичные психозы, которые являются первичными заболеваниями души без участия тела, вторая — возникает в результате телесных болезней. Шталь утверждал примат души, примат психологического анализа психозов. Положение Шталя о простых, патетических психозах впоследствии развивалось школой «психиков», а его положение о сложных симпатических психозах — «соматиков». Так, к началу XVIII века дано начало двум направлениям в психиатрии. Психическое направление в силу своего тяготения к философскому идеализму и в особенности к Ф. Шеллингу получило название романтического. Во втором направлении немецкий реализм соединился частично с французским материализмом, а позднее с эмпиризмом французских психиатров.

    «Психики» полагали, что имеются собственные болезни души, эти болезни психогенно обусловлены; соматики считали, что «душа сама не может заболеть», заболевает только тело, психические расстройства обусловлены соматически. По мнению «соматиков», мозг может заболеть первично или вторично — в результате соматического заболевания. Руководитель школы «психиков» немецкий психиатр И.-Х. Гейнрот (Heinroth, 1773–1843) говорил, что первично заболевает душа, речь идет о «болезни личности»; душа может заболеть без участия тела (К. Шнейдер). И «психики», и «соматики» не ставили вопроса о внутренней истории личности. На вопрос о существе души (Seele) не могли ответить ни анатомия мозга, ни физиология.

    Историческое противоречие между «психиками» и «соматиками» до сих пор не разрешено. Те вопросы, которые волновали и разделяли «психиков» и «соматиков», стоят в настоящее время и перед современной психиатрией. Все новые направления сегодня примыкают либо к «соматикам», либо к «психикам».

    Противостояние между «психиками» и «соматиками» получило отражение во все периоды истории психиатрии. Процесс «умерщвления души», который мы наблюдаем в его развитии от Декарта до И. Мюллера, связан с материализмом, к которому примыкали также Флуранс, Мажанди и Маршалл Холл (1790–1857) — английский врач, развивший учение о рефлексе. По мнению И. Бодамера, основные положения немецкой школы «психиков» сходны с положениями Шталя. Спор этих школ в свое время закончился в пользу «соматиков», но тезис психические болезни — это болезни мозга — гораздо более упрощает проблему, чем спекулятивные суждения старых «соматиков», включая Гризингера, сохранивших еще «антропологическую широту».

    Вильгельм Гризингер (W. Griesinger), один из основоположников научной и клинической психиатрии, родился 29 июля 1817 года в Штутгарте. Окончив медицинский факультет в 1808 году в Тюбингене, Вильгельм Гризингер совершенствовался потом в Париже у Ф. Мажанди, а с 1839 года работал в психиатрической больнице Фридрихсхафене. После чего в течение двух лет он был ассистентом у Целлера (Zeller, H.Ernst Albert, 1804–1877), директора психиатрической больницы Виненталь, открытой в 1834 году в Вюртемберге. В 1847 году Гри