[Форум "Пикник на опушке"]  [Книги на опушке]  [Фантазия на опушке]  [Проект "Эссе на опушке"]


Семашко Ирина Ильинична

Оглавление

  • ОТ АВТОРА
  • НЕФЕРТИТИ
  • САФО (САПФО)
  • КЛЕОПАТРА
  • ПАПЕССА ИОАННА
  • КНЯГИНЯ ОЛЬГА
  • МУРАСАКИ ШИКИБУ
  • ЭЛЕОНОРА АКВИТАНСКАЯ
  • ЦАРИЦА ТАМАРА
  • ЖАННА Д'АРК
  • ИЗАБЕЛЛА ИСПАНСКАЯ
  • МАРФА-ПОСАДНИЦА (БОРЕЦКАЯ)
  • ЕКАТЕРИНА МЕДИЧИ
  • ЕЛИЗАВЕТА ТЮДОР
  • МАРИЯ СТЮАРТ
  • БОЯРЫНЯ МОРОЗОВА ФЕОДОСИЯ ПРОКОПЬЕВНА
  • МАРИЯ СИБИЛЛА МЕРИАН
  • ЦАРЕВНА СОФЬЯ АЛЕКСЕЕВНА
  • СВЯТАЯ КСЕНИЯ ПЕТЕРБУРГСКАЯ
  • ЕКАТЕРИНА II
  • САЛТЫЧИХА (САЛТЫКОВА ДАРЬЯ НИКОЛАЕВНА)
  • АНЖЕЛИКА КАУФМАН
  • ЕКАТЕРИНА РОМАНОВНА ДАШКОВА
  • КНЯЖНА ТАРАКАНОВА
  • МАТИЛЬДА ДАТСКАЯ
  • МАРИЯ-АНТУАНЕТТА
  • ЛУИЗА ЖЕРМЕНА ДЕ СТАЛЬ
  • ПРАСКОВЬЯ ИВАНОВНА КОВАЛЁВА-ЖЕМЧУГОВА
  • МАДАМ РЕКАМЬЕ
  • НАДЕЖДА АНДРЕЕВНА ДУРОВА
  • АВДОТЬЯ ИЛЬИНИЧНА ИСТОМИНА
  • ЖОРЖ САНД
  • МАРИЯ ТАЛЬОНИ
  • МАРИЯ НИКОЛАЕВНА ВОЛКОНСКАЯ
  • СЕСТРЫ БРОНТЕ
  • ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА АСЕНКОВА
  • ДЖОРЖ ЭЛИОТ
  • КОРОЛЕВА ВИКТОРИЯ
  • ЕЛЕНА ПЕТРОВНА БЛАВАТСКАЯ
  • ЮЛИЯ ПЕТРОВНА ВРЕВСКАЯ
  • АДЕЛИНА ПАТТИ
  • САРА БЕРНАР
  • СОФЬЯ ВАСИЛЬЕВНА КОВАЛЕВСКАЯ
  • СОФЬЯ ЛЬВОВНА ПЕРОВСКАЯ
  • МАРИЯ НИКОЛАЕВНА ЕРМОЛОВА
  • МАРИЯ КОНСТАНТИНОВНА БАШКИРЦЕВА
  • ВЕРА ФЕДОРОВНА КОМИССАРЖЕВСКАЯ
  • ЕЛИЗАВЕТА ФЕДОРОВНА ГЕССЕН-ДАРМШТАДСКАЯ (СВЯТАЯ ПРЕПОДОБНОМУЧЕНИЦА ВЕЛИКАЯ КНЯГИНЯ ЕЛИСАВЕТА)
  • КАМИЛЛА КЛОДЕЛЬ
  • ЭТЕЛЬ ЛИЛИАН ВОЙНИЧ
  • МАРИЯ КЮРИ
  • НАДЕЖДА КОНСТАНТИНОВНА КРУПСКАЯ
  • ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА ГИППИУС
  • ЛЕСЯ УКРАИНКА
  • РОЗА ЛЮКСЕМБУРГ
  • АЛЕКСАНДРА ФЕДОРОВНА (ПРИНЦЕССА АЛИСА ГЕССЕН-ДАРМШТАДСКАЯ)
  • АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВНА КОЛЛОНТАЙ
  • АНТОНИНА ВАСИЛЬЕВНА НЕЖДАНОВА
  • АННА ПАВЛОВНА ПАВЛОВА
  • ВИРДЖИНИЯ ВУЛФ
  • КОКО ШАНЕЛЬ
  • НАДЕЖДА ВАСИЛЬЕВНА ПЛЕВИЦКАЯ
  • МАРИЯ АЛЕКСАНДРОВНА СПИРИДОНОВА
  • ЗИНАИДА ЕВГЕНЬЕВНА СЕРЕБРЯКОВА
  • ВЕРА ИГНАТЬЕВНА МУХИНА
  • ГАБРИЭЛА МИСТРАЛЬ
  • АННА АНДРЕЕВНА АХМАТОВА
  • АГАТА КРИСТИ
  • ЕЛИЗАВЕТА ЮРЬЕВНА КУЗЬМИНА-КАРАВАЕВА
  • МАРИНА ИВАНОВНА ЦВЕТАЕВА
  • ВЕРА ВАСИЛЬЕВНА ХОЛОДНАЯ
  • МЭРИ ПИКФОРД
  • ЭСФИРЬ ИЛЬИНИЧНА ШУБ
  • ФАИНА ГЕОРГИЕВНА РАНЕВСКАЯ
  • ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА ЧЕХОВА
  • ГОЛДА МЕИР
  • МАРИЯ ВЕНИАМИНОВНА ЮДИНА
  • МАРГАРЕТ МИТЧЕЛЛ
  • ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА ОРЛОВА
  • ЛЕНИ РИФЕНШТАЛЬ
  • КЛАВДИЯ ИВАНОВНА ШУЛЬЖЕНКО
  • АСТРИД ЛИНДГРЕН
  • СИМОНА ДЕ БОВУАР
  • ГАЛИНА СЕРГЕЕВНА УЛАНОВА
  • МАТЬ ТЕРЕЗА (АГНЕССА ГОНДЖА БОЯДЖИУ)
  • ВАНГА
  • ЭДИТ ПИАФ
  • ИНДИРА ГАНДИ
  • ЭЛЛА ФИЦДЖЕРАЛЬД
  • ДЖУЛЬЕТТА МАЗИНА
  • МАЙЯ МИХАЙЛОВНА ПЛИСЕЦКАЯ
  • МАРГАРЕТ ТЭТЧЕР
  • МЭРИЛИН МОНРО (НОРМА БЕЙКЕР)
  • АННА ФРАНК
  • МОНТСЕРРАТ КАБАЛЬЕ
  • ВИННИ МАНДЕЛА
  • ФРАНСУАЗА САГАН
  • ВАЛЕНТИНА ВЛАДИМИРОВНА ТЕРЕШКОВА
  • ДЕВА МАРИЯ

    ОТ АВТОРА

    Скажем сразу, мы выбрали задачу нелёгкую — женщин великих не так много, как нам бы хотелось. Известных, что называется «на слуху» — пруд пруди! А вот великих… Величественных… А главное, на века… Таких, может, 15—20 персон с уверенностью наберётся, а остальным предстоит ещё разбираться с историей, с её памятью. Конечно, имена Жанны д'Арк или Сафо сомнений не вызывают. Но кого можно поставить с ними рядом из наших современниц? Возможно, кому-то представленный в книге список женских имён покажется неубедительным и спорным.

    Одним из критериев при выборе имён было желание как можно шире представить спектр деятельности, в котором представительницы слабого пола могут занять своё место среди сонма избранных. Знаменитые актрисы и писательницы, великие балерины и певицы — их бесконечное множество, и из их биографий свободно сложится не один том, но нам хотелось показать, что женская сущность чрезвычайно разнообразна, что женское начало неоднозначно, что в нём таится и лиризм творца, и страсть к разрушению, в нём заключено множество проблем и даже трагедий. Что заставляло девушек становиться террористками? В чём суть натуры кавалерист-девицы Надежды Дуровой?

    Мы старались показать различные ипостаси, разнообразные виды деятельности, в которых женщина может реализоваться и оставить своё имя в истории. Не коснулись мы только извечного женского проявления — влияния на мужчину и утверждения слабого пола за счёт сильного. Просто, в этой серии уже вышла книга «Сто великих любовниц», где тема взаимоотношения полов рассматривается всесторонне и глубоко.

    Данная книга, конечно, не исследование женской психологии, не философское размышление о предназначении женского и мужского, это всего лишь истории жизни. Но любую частную биографию можно рассматривать как символ времени, как квинтэссенцию тех глубинных человеческих тайн, которых нам дано лишь коснуться, но не дано познать. Разве есть у нас мужской символ жестокости? Гитлер? Сталин? Но это скорее реальные признаки общественной деградации. Зато существует полумифический нарицательный женский образ, с которым молва связывает особое жестокосердие — Салтычиха.

    Автор хотел, чтобы читатель не только почерпнул в книге информацию, узнал даты и факты биографии, но и имел возможность поразмыслить, сравнить такие разные судьбы, ответить на вопрос почему жизнь наших героинь складывалась так, а не иначе. Именно поэтому в основу составления тома положен принцип хронологии. Сюрпризы истории многолики — Салтычиха и Екатерина II родились почти в один год, Маргарет Тэтчер и Майя Плисецкая — ровесницы. Тем интереснее попытаться разгадать, что стоит за этими странными совпадениями, где истоки женской духовности и человеческого падения.

    Географически женская популярность представлена не столь широко, как временной разброс. В книге — в основном европейские имена, приоритет отдан отечественным знаменитостям. Это и понятно. Книга предназначена для российского читателя и рассчитана на узнавание им представленных персон. Однако автор попытался представить и персоны, малоизвестные нашему читателю. Таковы Симона де Бовуар, Камилла Клодель, Мурасаки Шикибу.

    Имена наших героинь расположились между двумя главными полюсами, между теми вечными сущностями, полпредом которых на земле является сугубо женщина — Красота и Материнство. Начинается том с имени Нефертити. Мало известно фактов её биографии, но самое главное о ней знает практически каждый — египетская царица была божественно красива. И растиражированный её профиль заставляет вглядываться ещё и ещё раз в таинство женского очарования, неопределимое ни разрезом глаз, ни размером носа, ни цветом волос. И само её имя — Нефертити — удивительно символично для начала. «Красавица грядёт» — означает оно в переводе с древнеегипетского. Красота — есть начало всех начал, а вершина предназначения женщины — Дитя. Вот поэтому единственный раз в книге нарушается хронология — заканчивается список великих женщин Девой Марией, подарившей христианскому миру самого великого младенца — Христа, богочеловека. И дело не в вероисповедании. Что бы ни говорили религии и идеологии разных толков, в какие бы заоблачные выси ни рванула философская мысль, судьба женщины всегда будет биться между этими двумя началами: красота во имя материнства и материнство во славу красоты. А любое другое достижение лишь дополнение к ним, потому что и ум, и талант, и самоотверженность женщины суть проявление красоты и материнства её души. Всё, что лежит между этими двумя полюсами — лишь тонкий слой человеческой культуры, ошибки и отступления природы, а подлинное величие женщины незыблемо и неоспоримо — красота, которую она несёт миру, и Ребёнка, которого она дарит роду человеческому.

    Мы старались строго относиться к достоверности излагаемых в книге фактов. К сожалению, есть персоны, о которых уже сложилось много легенд и о жизни которых существует множество версий. Так, не утихают споры вокруг личности Жанны д'Арк — некоторые историки полагают, что она не крестьянская дочка и даже не была сожжена на костре. В таких случаях мы придерживаемся общепринятых суждений, но представляем для ознакомления читателю и сенсационные предположения.

    НЕФЕРТИТИ

    (конец XV — начало XIV века до н.э.)

    Древнеегипетская царица, жена фараона Аменхотепа IV, известного в истории под именем Эхнатона. В 1912 году в Амарне были найдены поэтичные, тонкие скульптурные портреты Нефертити, созданные мастером Тутмесом. Хранятся они в музеях Каира и Берлина.


    Остаётся только удивляться необычности исторической судьбы царицы Нефертити. Тридцать три века её имя было в забвении, а когда гениальный французский учёный Ф. Шампольон в начале прошлого столетия расшифровал древнеегипетские письмена, то о ней упоминали довольно редко и лишь в специальных академических работах.

    XX век, словно демонстрируя причудливость человеческой памяти, вознёс Нефертити на вершину славы. Накануне Первой мировой войны немецкая экспедиция, закончив раскопки в Египте, по обыкновению представила находки для проверки инспекторам «Службы древностей». («Служба древностей» — ведомство, основанное в 1858 году для контроля археологических экспедиций и охраны памятников прошлого.) Среди предметов, выделенных для немецких музеев, находился ничем не примечательный оштукатуренный каменный блок.

    Когда его привезли в Берлин, он превратился в голову Нефертити. Рассказывают, будто археологи, не желавшие расстаться с замечательным произведением искусства, обернули бюст серебряной бумагой, а затем покрыли гипсом, правильно рассчитав, что незаметная архитектурная деталь не привлечёт внимания. Когда это обнаружилось, разразился скандал. Его затушила только начавшаяся война, после окончания которой немецких египтологов лишили на некоторое время права проводить раскопки в Египте.

    Однако бесценное художественное достоинство бюста стоило даже этих жертв. Звезда Нефертити восходила столь стремительно, будто женщина эта была не древней египетской царицей, а современной кинозвездой. Словно много веков красота её ждала признания, и, наконец, пришли времена, эстетический вкус которых возвёл Нефертити на вершину успеха. Это её очаровательной головке, длинной стройной шее, прямому нежно очерченному носу мы обязаны стремительно возросшему интересу к египетскому искусству, к тому далёкому мистическому прошлому с его культом жрецов и таинственными эзотерическими знаниями. А может, наоборот, наш иррациональный век, чувствуя какую-то бессознательную близость к египетской грандиозной культуре, выделил Нефертити как символ подлинной женской красоты?

    Кем же в действительности была знаменитая Нефертити? По общественному статусу своего времени — всего лишь одной из жён многочисленного царского гарема. Египетские женщины владели секретами необычных косметических рецептов, которые в тайне передавались от матери к дочери, искусны они были и в делах любви, особенно если учесть, что учиться они начинали в совсем ещё юном — шести-семилетнем — возрасте. Словом, недостатка в красивых женщинах в Египте не было, наоборот, весь древний истеблишмент знал — достойную жену следует искать на берегах Нила. Однажды вавилонский правитель, посватавшийся к дочери фараона, получил отказ. Раздосадованный, он написал несостоявшемуся тестю обиженное письмо: «Почему ты так со мной поступаешь? В Египте есть достаточно прекрасных дочерей. Найди мне красавицу по твоему вкусу. Здесь (имелась в виду Вавилония. — Авт.) никто не заметит, что она не царской крови».

    Среди такого количества достойных претенденток восхождение Нефертити кажется невероятным, почти сказочным. Она, конечно, происходила из знатного рода, являлась близкой родственницей кормилицы своего мужа, а ранг кормилицы в египетской иерархии был достаточно высок. Супруг кормилицы Эхнатона числился первым вельможей государства, был начальником колесничего войска, а после смерти фараона даже короткое время занимал пост правителя Египта. Однако в царском дворце в гаремы предпочитали брать самых ближайших родственниц — племянниц, сестёр и даже собственных дочерей, чтобы сохранить «чистоту крови».

    Нефертити же стала женой фараона вопреки сложившимся традициям, да и все её царствование складывалось отнюдь не по канонам, освящённым древними культами. Видимо, где-то здесь и таится ответ на вопрос: почему в столь короткий срок рядовая наложница безраздельно завладела сердцем всесильного фараона.

    Надо сказать, что и супруг Нефертити выделялся из длинного ряда царской династии. Правление Аменхотепа IV вошло в историю Египта, как время «религиозных реформ». Этот незаурядный человек не побоялся сразиться с самой мощной силой своего государства — жреческой кастой, которая посредством своих мистических, таинственных знаний держала в страхе и элиту, и народ Египта. Жрецы, используя сложные культовые обряды многочисленных богов, постепенно захватывали лидирующее положение в стране. Но Аменхотеп IV оказался вовсе не из тех правителей, которые отдают свою власть. И он объявил войну касте жрецов.

    Единоличным приказом он, ни много ни мало, отменил прежнего бога Амона и назначил нового — Атона, а заодно перенёс столицу Египта из Фив на новое место, построил новые храмы, увенчав их скульптурными колоссами Атона-Ра, и переименовал себя в Эхнатона, что означало «угодный Атону». Можно только предполагать, какие огромные усилия потребовались новому фараону, чтобы переломить сознание целой страны, чтобы выиграть эту опасную войну со служителями культа. И, конечно, как в любой битве, Эхнатону был необходим надёжный союзник. Видимо, такого союзника — верного ему, умного, сильного — он и нашёл в лице своей жены — Нефертити.

    История не оставила нам прямых свидетельств помощи Нефертити мужу, но мы рискнём опереться на знание психологии человека. После женитьбы на Нефертити царь забыл свой гарем, он не на шаг не отпускал свою юную жену. Вопреки всяким правилам приличия женщина впервые стала посещать дипломатические приёмы. Эхнатон не стеснялся прилюдно советоваться с Нефертити. Даже выезжая проверять заставы вокруг города, фараон брал с собой жену, и караул теперь отчитывался не только перед владыкой, но и перед его супругой. Поклонение Нефертити превзошло все пределы. Её огромные, величественные изваяния украшали каждый египетский город.

    Вряд ли только искусством любви и неотразимой красотой можно объяснить безмерное влияние Нефертити на фараона. Можно, конечно, предположить колдовство. Но мы предпочтём более реалистическое объяснение успеха египетской царицы — её поистине царская мудрость и фанатическая преданность мужу. При этом отметим, что по нашим понятиям всесильная Нефертити была по возрасту совсем юна, а проще сказать — совсем девочка.

    Были, понятно, и интриги, и зависть, и козни тех, кто никак не мог взять в толк: отчего женщина управляет государством и заменяет фараону сановных советников. Однако большинство вельмож, как и во всякие времена, предпочитало не ссориться с женой властителя, и на Нефертити как из рога изобилия посыпались дары и подношения просителей. Но и тут прекрасная женщина проявила мудрость и достоинство. Она хлопотала лишь за тех, кто, по её мнению, мог принести пользу любимому мужу, кто мог оправдать доверие фараона.

    Казалось, счастье Нефертити безмерно, но судьба не благоволит бесконечно даже к редким избранникам. Беда пришла с той стороны, откуда её не ждали. Древнеегипетская женщина рожала, присев на двух кирпичах. Акушерки придерживали её за спину. Считалось, что родильные кирпичи помогут облегчить роды и принести счастье. На каждом из них высекалась голова богини Мешенит, которая помогала младенцу появиться на свет. Всякий раз, присаживаясь на кирпичики, Нефертити молила Атона даровать им наследника. Но в таком деле, к сожалению, ни горячая любовь к мужу, ни мудрость, ни всесильные боги помочь не могли. Шесть дочерей родила Нефертити, а долгожданного сына всё не было.

    Тут-то и подняли голову завистники и враги несчастной царицы. Человеческий век в Древнем Египте был короток — 28—30 лет. Смерть могла унести фараона в любой миг, и государство тогда оставалось без прямого наследника власти. Нашлись доброхоты, познакомившие Эхнатона с красивой наложницей — Киа. Казалось, власти Нефертити пришёл конец. Но не так просто забыть свою прежнюю любовь, даже если хочется чего-то новенького, более острых ощущений.

    Эхнатон мечется от одной женщины к другой: то и дело он из покоев Киа направляется к бывшей любимой и каждый раз его ожидает радушный тёплый приём. Но Нефертити, видимо, будучи волевой самолюбивой женщиной, не смогла простить предательства. Внешняя любезность не могла обмануть фараона, он-то знал, на что способна истинная любовь. И он снова возвращался к Киа.

    Так продолжалось недолго. Болтовня новой наложницы вывела наконец Эхнатона из себя — ему было с кем сравнивать соперницу. Киа была возвращена в гарем. Она пыталась сопротивляться, призывала мужа вернуться, впадала, видимо, в обычные женские истерики. Только после того как евнух сурово наказал её плетьми, она успокоилась, поняв, что царским милостям пришёл конец.

    Они уже больше никогда не будут в прежних отношениях — Нефертити и Эхнатон. Прошлую любовь склеить не удалось, но и в этой ситуации Нефертити придумала выход, продемонстрировав поистине государственный ум. Нам поступок Нефертити покажется, конечно, диким, но не забывайте, что речь идёт о Древнем Египте. Нефертити предложила в жёны Эхнатону их третью дочь — юную Анхесенамон и сама обучила её искусству любви, той любви, которая всегда так зажигала фараона.

    История, конечно, грустная, но обстоятельства оказываются сильнее человека. Через три года Анхесенамон овдовела. Ей шёл одиннадцатый год, и её снова выдали замуж за великого Тутанхамона. Столица вновь была возвращена в Фивы, страна опять стала поклоняться богу Амону-Ра. И только Нефертити, верная прежним пристрастиям, осталась в Ахенатоне, из которого медленно и постепенно уходила жизнь.

    Царица умерла, город опустел окончательно, а похоронили её, как она и просила, в гробнице с Эхнатоном.

    И через тридцать веков её образ словно восстал из пепла, тревожа наше воображение и заставляя ещё и ещё раз задумываться о тайне красоты: что это — «сосуд, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?»

    САФО (САПФО)

    (612? —572? до н.э.)

    Древнегреческая поэтесса. Жила на острове Лесбос. Стояла во главе кружка знатных девушек, которых обучала музыке, слаганию песен и пляскам. В центре её лирики — темы любви, женская красота. Поэзия Сафо отличается метрическим богатством; один из введённых ею размеров носит название «сапфической» строфы.


    Безусловно, ни одна писавшая женщина не может сравниться в литературной славе с «царицей поэтов» — Сафо. Как античная культура дала ростки всем современным направлениям искусства, всем философским течениям, так и Сафо словно обозначила контур души поэта на все последующие времена. С тех самых пор каждый слагающий рифмованные строки — «немножко Сафо», пусть слегка, но повторяющий изгибы её судьбы. Не зря Платон назвал поэтессу «десятой музой».

    Биографические данные Сафо противоречивы и спорны, как, впрочем, и должно быть у полулегенды-получеловека. Жизнь поэта, разговаривающего с богами, не может быть прозрачной и понятной. Даже о внешности Сафо трудно судить. По свидетельствам одних, она не имела божественной красоты: была невелика ростом, очень смугла. Но её блестящие, живые глаза завораживали собеседника. Другие утверждали, что Сафо имела золотые кудри и привлекала холодной недоступной красотой. Вероятно, последние путали поэтессу со знаменитой куртизанкой Сафо Эфесской, которая жила гораздо позднее и ничего общего с поэтессой не имела.

    «Страстная» Сафо, как называли её современники, родилась на острове Лесбос. Её отец Скамандроним, несмотря на аристократическое происхождение, занимался торговлей и нажил немалое состояние. Но девочка рано осталась сиротой и не успела вкусить прелестей счастливого детства. В семнадцать лет она вместе со своими тремя братьями вынуждена была бежать с родного острова, так как начались волнения, направленные против богатых аристократов. Только через пятнадцать лет Сафо смогла возвратиться на Лесбос. Она поселилась в городе Митилены, поэтому иногда в литературе встречается её имя как Сафо Митиленская.

    Воспитывавшаяся в школе гетер, где развивали чувственность и склонность к искусствам, Сафо, видимо, рано проявила способности к поэзии. Греческая культура VI—VII веков до н.э. была культурой звучащего слова, понравившиеся стихи передавались из уст в уста, да и сами рифмованные строки писались не для сухих свитков, а слагались на слух. Сафо с лирой в руках декламировала свои возвышенные строфы. Можно себе представить, что она покоряла слушателей не только красотой стиха, но и одухотворённым исполнением. Она писала оды, гимны, элегии, эпитафии, праздничные и застольные песни, словом, выполняла «социальный заказ». Но её живая, непосредственная строка отличалась от вирш других поэтесс. В историю мировой литературы стих знаменитой гетеры вошёл под названием «сафический».

    Учитывая, что отдельные произведения Сафо были записаны спустя несколько веков после её смерти, можно предположить, что до нас дошли, конечно, жалкие остатки её поэзии. Однако о масштабах её дарования мы можем судить по воспоминаниям современников Сафо или её близких потомков. Она оказала огромное влияние на римских поэтов Горация и Катулла. Страбон называл её не иначе как чудом, утверждая, что «напрасно искать в истории женщину, которая в поэзии могла выдержать хотя бы приблизительное сравнение с Сафо». Сократ величал её своей «наставницей в вопросах любви», безусловно, имея в виду «теоретическую часть» знаний.

    «Сафо воспламеняет во мне любовь к моей подруге! — восклицал Овидий и советовал: — Заучивайте наизусть Сафо, — что может быть страстнее её!» Ну а Солон, познакомившись с её поэзией, понял, что он «не желал бы умереть, не зная её на память».

    Главным достоинством стихотворений Сафо стали их напряжённая страстность и обнажённое чувство, что только, собственно, и может пленить слушателя в поэзии, вне зависимости от всяческих изысков. Сафо на многие века вперёд поставила рекорд божественного экстаза, подняв планку на недосягаемую высоту.

    Блаженством равен тот богам,
    Кто близ тебя сидит, внимая
    Твоим чарующим речам,
    И видит, как в истоме тая,
    Из этих уст к его устам
    Летит улыбка молодая.
    И каждый раз, как только я
    С тобой сойдусь, от нежной встречи
    Трепещет вдруг душа моя
    И на устах немеют речи,
    И чувство острое любви
    Быстрей по жилам пробегает,
    И звон в ушах… и бунт в крови…
    И пот холодный проступает…
    А тело, — тело все дрожит…
    Цветка поблекшего бледнее
    Мой истомлённый страстью вид…
    Я бездыханна… и, немея,
    В глазах, я чую, меркнет свет…
    Гляжу, не видя… сил уж нет…
    И жду в беспамятстве… и знаю —
    Вот, вот умру… вот умираю.

    Эти строки можно смело назвать эротическими. Сам воздух Лесбоса был напоён предчувствием удовольствий и их доступностью. Сафо, с её чувственной природой, не могла, конечно, устоять и против нравов, прославивших остров. Иногда даже говорят, будто чуть ли не сама поэтесса породила лесбийскую любовь, но это, несомненно, неправда. Разве можно себе представить человека, который изобрёл секс?..

    У Сафо были романы с мужчинами. Так, поэт Алкей увлекался одарённой, богатой девушкой, однако мимолётная связь не переросла в сильное чувство. Вскоре Сафо вышла замуж и родила девочку, которую нежно любила и посвятила ей целый цикл стихов. Пожалуй, в мировой поэзии мало найдётся строк, воспевающих материнство с таким талантом. Но судьба жестока к поэтам — по неизвестным нам причинам, и муж, и ребёнок Сафо прожили недолго. Пытаясь заглушить горе, поэтесса всецело отдалась лесбийской любви.

    В «Доме муз» — школе риторики и поэзии, которую основала Сафо, наряду с вдохновением, поселяются и вполне плотские привязанности великой гречанки. Никто из учениц Сафо не стал вровень со своей гениальной современницей, зато некоторым повезло быть любимыми ею и таким образом — прославиться. «Любовь, разбившая мои члены, снова обуревает меня, сладострастная и лукавая, точно змея, которую нельзя задушить». Это стихотворение посвящено некой Аттиде, которая к тому же ещё и вызывала приступы яростной ревности поэтессы, предпочитая Сафо хорошенькую подружку Андромеду. «Мои песни не трогают неба. Молитвы Андромеды услышаны, а ты, Сафо, напрасно молишь могущественную Афродиту».

    Поэтесса не стесняется самых что ни на есть женских проявлений своих чувств и по-бабьи порочит соперницу «Неужели, Аттида, это она очаровала твоё сердце?.. Женщина, дурно одетая, не знающая искусства походки, в одежде с длинными складками?..» Любовь была смыслом жизни Сафо. «Что касается меня, я буду отдаваться сладострастью, пока смогу видеть блеск лучезарного светила и восторгаться всем, что красиво!»

    Благодаря Апулею до нас дошёл ещё один драматический факт из биографии великой поэтессы. В царствование фараона Амазиса в Египте жила красавица Родопа. Однажды её увидел родной брат Сафо, Харакс, который, занимаясь виноторговлей, часто отлучался из дома. Молодой человек влюбился в прекрасную куртизанку и, за огромную сумму выкупив её у прежнего хозяина, привёз на остров Лесбос. Вот тут и начались ссоры между родственниками, так как Сафо воспылала жгучей страстью к Родопе. Куртизанку, видимо, не прельщала женская любовь, но поэтесса была столь настойчива, что взбешённый брат вынужден был уехать из дома вместе со своим очаровательным «приобретением». Конец этой истории больше похож на красивую легенду, будто орёл принёс однажды фараону Амазису такую миниатюрную сандалию, упавшую с ног куртизанки, что властитель восхитился и приказал во что бы то ни стало найти обладательницу крохотной ножки. После долгих странствий придворные нашли-таки Родопу и увезли её в чертоги фараонского дворца. Харакс остался ни с чем. Не правда ли, история очень похожа на известную сказку Шарля Перро.

    Смерть Сафо молва связывает с самоубийством и, как ни странно, с мужчиной. Как все происшествия у греков, последняя любовь поэтессы не обошлась без вмешательства богов. Жил на острове молодой перевозчик Фаон, который однажды под видом старухи переправил на азиатский берег Афродиту. Та в благодарность за услугу подарила юноше чудодейственную мазь, превратившую его в красивейшего мужчину. Сафо не могла не полюбить Фаона и, не встретив взаимности, бросилась вниз с Левкадской скалы.

    «Я любила, я многих в отчаянии призывала на своё одинокое ложе, но боги ниспослали мне высшее толкование моих скорбей… Я говорила языком истинной страсти с теми, кого сын Киприды ранил своими жестокими стрелами… Пусть меня бесчестят за то, что я бросила своё сердце в бездну наслаждений, но, по крайней мере, я узнала божественные тайны жизни! Моя тень, вечно жаждущая идеала, сошла в чертоги Гадеса, мои глаза, ослеплённые блестящим светом, видели зарождающуюся зарю божественной любви!»

    КЛЕОПАТРА

    (69 до н.э. — 30 до н.э.)

    Последняя царица Египта из династии Птолемеев. Умная и образованная Клеопатра была любовницей Юлия Цезаря, после 41 года до н.э. — его женой. После поражения в войне с Римом и вступления в Египет римской армии Октавиана (Августа) покончила жизнь самоубийством. Образ Клеопатры получил отражение в литературе (У. Шекспир, Б. Шоу) и искусстве (Дж. Тьеполо, П.П. Рубенс и др.).


    Клеопатра, возможно, самая легендарная женщина мира, о которой известно многое и… неизвестно ничего. Ещё старик Шекспир пытался разгадать загадку «славной по отцу» — так переводится имя Клеопатры с греческого. Александр Сергеевич Пушкин также не остался равнодушен к прелестям египетской царицы и дал свою версию её неотразимости. Да разве перечислишь всех художников, чьё воображение волновал образ Клеопатры? Но вот ответить с ходу на вопрос — что же такое выдающееся совершила эта дама в истории, почему не даёт она о себе забыть уже добрую тысячу лет — совсем непросто.

    Рискнём предположить, что её необыкновенный талант заключался в умении прожить блестящую, полную авантюр, опасностей и утончённых удовольствий жизнь. Одни люди наделены способностями к поэтическим упражнениям, другие без труда открывают законы природы, третьи отличились великими злодействами. Но трудно найти в истории личность, каждый день которой мог бы стать темой не одного занимательного романа. Она, что называется, умела сделать жизнь интересней, чем она есть.

    Клеопатра происходила из замечательного греческого рода Птолемеев. Ближайший сподвижник Александра Македонского, друг его детских лет Птолемей I Сотер (Спаситель), очарованный красотами Египта, попросил себе в качестве воинской награды эту страну. Когда его великий властелин умер, то Птолемей забальзамировал труп Александра, отбыл в своё царство и обосновался в Александрии, названной так в честь Македонского. Здесь Птолемей основал знаменитую Александрийскую библиотеку, которая на долгие годы стала центром мировой учёности и благодаря которой многие труды учёных древности, а также бесценные факты жизни эллинского мира дошли до нас.

    Не преминем отметить, что наша героиня, несмотря на прославленную в веках чувственность, также воспитывалась на пергаментах этой сокровищницы знаний и, как видно, сумела сполна воспользоваться мудростью веков, став образованнейшей женщиной своего времени. Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях» попытался исследовать причины её воздействия на окружающих: «Красота этой женщины была не тою, что зовётся несравненною и поражает с первого взгляда, зато обращение её отличалось неотразимой прелестью, и потому её облик, сочетавшийся с редкой убедительностью речей, с огромным обаянием, сквозившим в каждом слове, в каждом движении, накрепко врезался в душу. Самые звуки её голоса ласкали и радовали слух, а язык был точно многострунный инструмент, легко настраивающийся на любой лад — на любое наречие, так что лишь с очень немногими варварами она говорила через переводчика, а чаще всего сама беседовала с чужеземцами — эфиопами, троглодитами, евреями, арабами, сирийцами, мидийцами, парфянами…»

    Портрет вполне чётко написан — обладая глубокими знаниями, тонким умом, сильной волей и будучи несокрушимо уверенной в себе, Клеопатра овладела редчайшим искусством очаровывать людей, а так как сила была всё-таки в руках у мужчин, то египтянка с успехом использовала свои таланты на поприще любви.

    Клеопатра получила власть в ещё совсем юном возрасте. В шестнадцать лет она вышла замуж за своего брата, едва достигшего тринадцати, мальчика слабого умом и здоровьем. Клеопатра, несмотря на свою кажущуюся неопытность, хорошо понимала, что власть — это опасно для жизни, на таком поприще каждая ошибка чревата смертью. Ещё не остыла кровь казнённой по приказу Птолемея XII её сестры Береники.

    После брака с малолетним Птолемеем XIII, казалось, власть сама пришла к Клеопатре, однако судьба уготовила ей нелепый казус. Воспитатель мужа Потин, умный проницательный царедворец, оказался не менее честолюбивым, чем царица, и мечтал править от лица своего недалёкого ученика. Незадача же заключалась в том, что Потин был евнухом, а значит, против него оружие Клеопатры не работало.

    Тогда Клеопатра точно рассчитала, что её союзником в борьбе за власть может быть только всесильный сосед — Рим. С того времени все свои усилия она направляет на обольщение высокопоставленных римлян. Первым в её сети попадается сын тогдашнего правителя империи Помпея — Гней. Любовник пришёл в восторг, проведя несколько ночей с египетской царицей, однако политика — дело неблагодарное. Пока Клеопатра очаровывала Помпея-младшего, в Риме случился переворот и власть перешла к Гаю Юлию Цезарю.

    Невольной промашкой Клеопатры не замедлил воспользоваться коварный Потин, распустив слухи среди жителей Александрии, будто царица предала египтян и скоро в город вторгнутся римляне. Клеопатра вынуждена была бежать в Сирию. Положение её становилось день ото дня все более незавидным. Её защитник Помпей окончательно проиграл. Фарсальская битва (48 год до н.э.), призванная решить вопросы власти в Риме, прочно утвердила главенство Цезаря, а сам Помпей опрометчиво бежал в Египет, тщетно ища спасения, и угодил в лапы Потина. Тот с любезной улыбочкой преподнёс голову Помпея вступившему в Александрию Цезарю.

    Надо сказать, сама благоволившая к Клеопатре судьба послала римского правителя в Египет. Формальным поводом для визита был денежный долг Египта Риму. Цезарь предполагал вернуть его, чтобы заплатить верным своим воинам. Кроме того, используя право сильного, он хотел вмешаться в распрю жены и мужа. Он приказал и Птолемею, и Клеопатре распустить свои войска и явиться в Александрию. Но хитрый Потин не передал царице приглашение, и только необыкновенная интуиция и самоуверенность Клеопатры привета её к решению отправиться к победителю. Переодевшись простолюдинкой, она, несмотря на козни Потина, проникла в город и…

    Произошло то, чего, вероятно, так боялся умный Потин: Цезарь не смог устоять против любовных чар Клеопатры. Наутро римлянин объявил Птолемею, что он должен немедленно помириться с сестрой и разделить с нею власть. Тут неожиданно слабоумный мальчик проявил характер. С криками «Измена! К оружию! Измена!» он побежал по дворцу. Только редкое хладнокровие спасло практически безоружного Цезаря от рук придворной челяди. Римлянин смог убедить толпу, что Египту лучше не ссориться с сильным соседом.

    Клеопатра снова приобрела власть, освободившись от своего врага Потина. Последний пал, став участником очередного неудачного заговора против Цезаря. Погиб и несчастный Птолемей XIII. Новый брак со следующим братом — Птолемеем XIV ничего не изменил в жизни Клеопатры и был необходим для решения политических целей. Египет лежал у её ног. Спустя несколько месяцев после отъезда Цезаря Клеопатра родила сына и назвала его Птолемеем-Цезарионом.

    Притязания Клеопатры необыкновенно расширились: теперь, имея такого влиятельного любовника и прочное положение при нём, скреплённое рождением законного наследника, она могла требовать большего. В Риме, куда Клеопатра прибыла, ей был устроен настоящий триумф. Среди пленниц, которые следовали за колесницей, Клеопатра увидела свою сестру Арсиною — её именем недовольные египтяне пытались отстранить от власти Клеопатру. Арсиноя бросила умоляющий взгляд на старшую сестру, но та отлично знала главный принцип земного властителя: «Горе побеждённым!» — а от своих принципов Клеопатра никогда не отступала.

    Хорошо знала египетская царица и другое правило — нет ничего более зыбкого, чем власть, однако и она растерялась, когда 15 марта 44 года до н.э. Цезарь был убит в сенате. Снова ей пришлось бежать, снова высчитывать будущие ходы в политической партии.

    Война в Риме длилась два года. Всё это время Клеопатра металась между двумя враждующими партиями. И сторонники, и противники Цезаря требовали от неё военной помощи. Египтянка удачно лавировала между Сциллой и Харибдой военного успеха, хотя с каждым днём ей становилось всё труднее.

    Тем временем умер очередной законный малолетний муж Клеопатры. Поговаривали, что она отравила его, однако это было не совсем так. Замученный унижениями, Птолемей XIV сам принял яд. Теперь все честолюбивые надежды царицы устремились к маленькому Цезариону, теперь она уже вела игру не только ради себя.

    Война закончилась победой цезарианцев, и правителем азиатских провинций Рима стал Марк Антоний. По крайней мере, с установлением мира Клеопатра вновь обрела уверенность в себе и решила, что делать дальше. Птичка вновь прилетела в сети сама — Антоний, как и Цезарь, хотел получить деньги от египетской царицы. В результате… Клеопатра получила от покорённого ею мужчины все — безраздельную власть в Египте, признание Цезариона наследником Римской империи, роскошную жизнь, полную удовольствий. О любовных утехах Клеопатры и Марка Антония рассказано бессчётное количество раз, поэтому отсылаем читателя к другим источникам. Скажем только, что в истории эти два имени навечно связаны друг с другом.

    Любовников погубила излишняя самоуверенность и потеря бдительности. Привыкшие жить в своё удовольствие, ни в чём не знавшие отказа, они достаточно вяло прореагировали на угрозу, исходившую из Рима. Октавиан же, приёмный сын Цезаря, готовился к войне основательно. Ему было что терять — Клеопатра никогда бы не смирилась с его лидерством в империи.

    Армия Антония и Клеопатры имела огромное численное превосходство. Наверное, как ни странно, это тоже сыграло свою отрицательную роль. Они слишком понадеялись на это и проиграли битву ещё до начала, проиграли психологически. Антоний в 50 лет выглядел стариком, оргии сделали своё дело, его руки не слишком крепко держали меч. А Клеопатра, привыкшая к тому, что все доставалось ей легко, решила, что полководческий талант чем-то сродни победам в любви, она приняла на себя командование частью морского флота. Увы!.. В решающей морской битве при Акциуме 2 сентября 31 года до н.э. именно Клеопатра подвела Антония. Нервы у неё не выдержали, и в разгар сражения она со своими кораблями бросилась наутёк. За нею помчался Антоний, обезумев от любви, а Марк Випсаний Агриппа, лучший полководец Октавиана, наголову разгромил лишившийся командования флот.

    Финал этой истории подлинно трагичен. Клеопатра ещё пытается быть на коне. Вначале она собирает нечто вроде «народного ополчения», записывает в него даже юного Цезариона. Одновременно она хочет подготовить пути к бегству. Наконец, она втайне надеется на последнее своё оружие — обольщение врага. Но ни первый, ни второй и ни третий план спасения не удаётся. Антоний полностью деморализован, из североафриканского города Кирена на Александрию идёт войско в помощь Октавиану, арабы сожгли все её корабли, которые она приказала перевести в Красное море на случай бегства. Ну а Октавиан, этот мрачный бесчувственный солдафон, не желает видеть стареющую царицу, имя которой за столько лет стало в Риме одиозным.

    Отчаявшись, Клеопатра пытается купить себе жизнь ценой предательства Антония. Но и этого уже не нужно Октавиану. Он уже захватил самое ценное — детей Клеопатры. Теперь египетская развратница вместе со всеми несметными сокровищами была целиком в его руках. На переговорах с египетскими посланниками Октавиан обмолвился о своих планах — заковать Клеопатру в золотые цепи и провести по улицам Рима — «Горе побеждённому!».

    Выхода не было. Она не знала жалости к проигравшим, не было у неё жалости и к себе — потерявший все должен достойно уйти.

    Клеопатра велела принести ей лучшие одежды, затем взяла корзинку, где на дне, среди плодов сладких фиг, спала змея. Уколом иголки царица разбудила аспида. Мгновенно последовал безболезненный укус. Две верные служанки предпочли смерть у ног умирающей госпожи.

    Клеопатру похоронили с почестями, рядом с Антонием. Завоеватель приказал убрать из Александрии статуи Антония, не тронув при этом мраморные изваяния Клеопатры. Цезарион, сын Клеопатры и Гая Юлия Цезаря, был казнён, как вероятный претендент на власть.

    Земной путь прекрасной египтянки завершился, а легенда только начала свой путь в бессмертие, в прекрасные произведения искусства:

    …В моей любви для вас блаженство?
    Блаженство можно вам купить…
    Внемлите ж мне: могу равенство
    Меж нами я восстановить.
    Кто к торгу страстному приступит?
    Свою любовь я продаю;
    Скажите: кто меж вами купит
    Ценою жизни ночь мою?..
    (А.С. Пушкин «Египетские ночи»)

    ПАПЕССА ИОАННА

    (? —857)

    Большая Советская энциклопедия данных о папессе Иоанне не содержит.


    Действительное существование папессы Иоанны представляется весьма сомнительным, однако обойти вниманием это имя было бы несправедливым, потому что такого рода известность женщины уникальна. С другой стороны, если возникла и в веках жила подобная легенда, значит, «это кому-нибудь нужно», значит, разрешила история женщине присвоить самый высокий ранг — быть духовным пастырем народов.

    Официальные папские хроники существование папессы отрицают решительно, но было бы по меньшей мере удивительным признание даже самой возможности узурпации папской тиары женщиной. Неслыханный позор для католической церкви!

    Впервые широко заговорили о папессе в 1276 году по очень странному случаю: по смерти Адриана V новый папа принял имя Иоанна XXI, а не XX, как ожидалось по хронологии. По одним предположениям, «исчезнувший» папа тотчас же по избрании был немедленно смещён своими противниками, по другим, он оказался женщиной и потому о нём деликатно постарались забыть. Во всяком случае, Иоанн XXI по каким-то соображениям посчитал нужным восстановить истинную хронологию и ввести в список «недостающий номер».

    Слухи о папессе распространялись с невероятной быстротой. До нас дошли многие подробности её биографии. Например, что звали её в миру Агнесса, что отец её был миссионером, в числе нескольких теологов присланный из Англии, чтобы обращать в христианство языческие германские племена. В Майнце теолог и прижил девочку, которой суждено было захватить самый заманчивый престол Европы. Мать Агнессы вскоре умерла, а ребёнок беспрерывно путешествовал с отцом, набираясь, видимо, христианской мудрости.

    Профессия миссионера была не лишена опасностей, ибо варвары сопротивлялись христианизации. Проповеднику в один из несчастливых дней пробили камнем голову и сломали руку. Беспомощному отцу пришла на помощь восьмилетняя Агнесса, обладавшая феноменальной памятью и, по-видимому, незаурядными актёрскими дарованиями, ибо теперь она на постоялых дворах и в тавернах, стоя на столе, произносила весьма удачные проповеди. Её недюжинное красноречие и детская непосредственность производили незабываемое впечатление на аудиторию. Чудо-ребёнок вскоре даже стал знаменит. Вероятно, уже тогда Агнесса вынуждена была играть роль мальчика, потому что сама мысль о переодевании в то богобоязненное время могла прийти в голову только человеку, с детства привыкшему к мужскому костюму. Вскоре идея эта стала единственно спасительной для Агнессы. Когда ей исполнилось четырнадцать, миссионер умер, пожелав, чтобы его похоронили в родном городе. Путь предстоял неблизкий, а девочке не на кого было положиться в дороге. Тогда она решила, что ей вполне по силам роль юноши, который, по крайней мере, будет избавлен от приставаний мужланов. Действительно, участь Агнессы, одинокой, брошенной без средств к существованию, бездомной, представлялась весьма печальной. Бродя по Европе, она попадала в монастырь, естественно, в мужской, под именем Иоанна Ланглуа. Это придуманное имя Агнесса сохранила навсегда.

    Новый послушник оказался работоспособным и образованным. Агнесса сразу стала выделяться среди братии своими познаниями и умом. Но девушке исполнилось уже шестнадцать, и природа обратила её взор на красивого монаха, да и трудно было, наверное, устоять, находясь постоянно среди такого количества молодых мужчин. В такой странной ситуации Агнесса воспользовалась чисто женскими «штучками». Она начала с того, что откровенно рассказала молодому человеку всю свою жизнь, познакомила его со своими прелестями и постаралась стать его верной подругой. Монах не стал долго сопротивляться. Теперь братия видела двух своих сотоварищей неразлучными: на трапезе, на прогулках, в монастырской церкви. Вскоре нежная дружба молодых людей показалась подозрительной, так как никому в голову не приходило, что Иоанн Ланглуа — не мужчина. Слежка, однако, открыла истину, любовникам грозил костёр, но они бежали.

    Новый этап путешествий приносит Агнессе новые знания и популярность. Несмотря на близость любовника, девушка уже никогда не откажется от мужского костюма, понимая, что, как личность, она сможет реализоваться, лишь играя роль противоположного пола. Во Франции Агнесса участвует в публичных теологических спорах и вызывает восторг «сильных мира сего» — герцогинь, аббатов, учёных. Налаживаются необходимые связи. Любимый вскоре умирает от болезни, а Агнесса, блестяще закончив философскую школу в Афинах, отправляется покорять христианскую столицу — Рим.

    В «вечном городе» Агнессе ничего не стоило завязать знакомства с представителями папского двора благодаря своему уму и изворотливости. Тем более что в своём большинстве священные особы были не очень хорошо образованы. Иоанн Ланглуа получает при римской курии место нотария, должность весьма почётную. Говоря современным языком, Агнесса занимала при папе должность ответственного секретаря: заведовала его кабинетом, финансами, поддерживала отношения с иностранными дворами, принимала прошения, словом, была душеприказчиком папы. В трудностях нового дела Агнессу выручали и преимущества женского характера, данного ей природой, и достоинства мужского, так удачно воспитанного ею самой. Папа Лев IV неоднократно выражал своё удовольствие деятельностью нотария Иоанна.

    Аппетит, как говорится, приходит во время еды. Агнесса уже не видит препятствий, чтобы добиться самого высокого положения. Кардинальский сан, удачная служба и уважение всего Рима за блестящие богословские поучения указывали прямой путь к папскому престолу. Рассказывают, что перед смертью Лев IV представил Иоанна Ланглуа как единственного своего наследника. Конклав единогласно проголосовал за папессу.

    Средневековые хроники со страхом доносят до нас, что якобы избранию папы Иоанна VIII предшествовали всевозможные знамения. В Италии землетрясения разрушали города и селения; во Франции саранча, появившаяся в необыкновенном количестве, уничтожила нивы, но согнанная южным ветром в море и затем выброшенная на берег гнила, распространяя зловоние, породившее эпидемии; в Испании тело св. Винченцо, украденное кощунственным монахом, желавшим распродать его по частям, явилось ночью на паперти церкви, громко умоляя о погребении на прежнем месте.

    Царствование папессы Иоанны оказалось недолгим, хотя и отмечено оно всяческими достижениями и благоденствием. Правление Агнессы было мягким и гуманным, без жестокостей, пыток и инквизиции. Буллы нового папы были направлены против развращённого духовенства и полны справедливости и разума. В конце 855 года Агнессе даже удалось уговорить немецкого императора Лотара I постричься в монахи, чтобы искупить преступления, совершённые им за годы долгого правления.

    Обман, наверное, так никогда бы и не раскрылся, если бы не странная случайность. Папесса забеременела. В это трудно поверить. Зачем женщине, достигшей такого положения и с таким трудом ведущей двойную жизнь, рисковать? Есть версия, будто Агнесса вступила в связь с капелланом латеранского дворца (местожительство пап до переезда их в Авиньон), чтобы заставить его замолчать, так как молодой человек каким-то образом установил подлинный пол Иоанна VIII. Рассказывают, что однажды к папессе привели бесноватого, умоляя исцелить его. Когда после свершения обрядов, Агнесса обратилась к человеку, бившемуся у её ног с пеной у рта, скоро ли бес оставит несчастного, то услышала в ответ: «После того, как ты, отец отцов, покажешь духовенству и народу ребёнка, рождённого папессой».

    Широкие складки сутаны, конечно, скрывали изменившуюся фигуру Агнессы, но на время родов нужно было спрятаться где-нибудь подальше. Помог её любовник. Он объявил о болезни папы и пообещал Агнессе позаботиться о будущей малютке. Однако провидение решило иначе. В начале девятого месяца, когда показываться публично стало совершенно невозможным, в Риме началась эпидемия. Народ требовал, чтобы папа совершил крёстный ход, надеясь молебном умилостивить Творца. Бедная Агнесса металась в ужасе, не зная, что предпринять. Она сколько возможно пыталась оттянуть действо, ожидая со дня на день разрешения от бремени. Но ропот римлян заставил женщину покориться обстоятельствам.

    20 ноября 857 года с утра стояла чудесная погода, и жители высыпали на улицу, желая принять участие в торжестве. Когда шествие тронулось, люди увидели, что святой отец, поддерживаемый кардиналами, едва переставляет ноги. Агнесса двигалась машинально, с трудом понимая происходящее. Начались предродовые боли, заставлявшие папессу стискивать зубы, чтобы не закричать. Она дрожала как в лихорадке. Между тем грозовые тучи заволокли все небо, яркие молнии освещали процессию. Медленное шествие под аккомпанемент мощных раскатов придавало крёстному ходу какой-то зловещий оттенок. Внезапно поднялся страшный вихрь и сильный удар грома сотряс землю. Духовенство, участвовавшее в церемонии, в испуге бросилось врассыпную, побросав церковные реликвии. Послышались крики негодования, брань, чьи-то стоны. Толпа окружила папу. Изумлённым римлянам предстало ужасное зрелище: Иоанн VIII, со страдальческими стонами распростёртый на земле, бился в предсмертных судорогах, а рядом с ним лежал окровавленный трупик ребёнка.

    Долгое время на месте смерти папессы стояла часовня, построенная благодарными римлянами за мудрое и спокойное правление Агнессы. Однако духовенство стремилось уничтожить память о самозванке, и со временем часовня была разрушена, а могильная плита с места упокоения папессы исчезла.

    Трагическая история самозванки привлекла внимание Александра Сергеевича Пушкина. В его черновиках 1834—1835 годов обнаружен план произведения «Папесса Иоанна». Неизвестно, правда, в каком жанре поэт хотел рассказать о легендарной женщине — была бы это поэма или драматические отрывки в стиле «Маленьких трагедий». Короткие наброски позволяют лишь осторожно предположить замысел Пушкина. Вероятно, великого поэта привлекла сама возможность рассказать, сколь дерзкий вызов может человек бросить Богу, сколь могущественен демон познания и как соблазнителен плод его — свобода мысли и поступка. Но… вероятно, мистические силы сопровождали имя папессы и после смерти. Пушкин не осуществил своего замысла. И вообще, как странно! Такой, казалось бы, занимательный сюжет ни разу не нашёл воплощения в мировом искусстве и литературе. Писали про многих грешников и еретиков, остались запечатлёнными в истории убийцы и грабители, но имя папессы Иоанны не вдохновило ни одного творца, словно на нём в веках лежит какое-то таинственное табу.

    КНЯГИНЯ ОЛЬГА

    (? —969)

    Жена киевского князя Игоря. Правила в малолетство сына Святослава и во время его походов. Подавила восстание древлян. Около 957 года приняла христианство.


    Лишь немногие из святых жён христианской истории удостоились великой чести — лика равноапостольных. Всего-то их шесть, и среди них — единственная русская — княгиня Ольга. Ещё меньше найдётся в светской отечественной истории женщин, которые по мощи государственного ума, по организаторским способностям могут сравниться с нашей героиней — тут и пальцев на одной руке покажется многовато.

    В летописных свидетельствах о ней немало хронологических неточностей и загадок, что, конечно, немудрёно, ибо если полагаться на «Повесть временных лет» знаменитого Нестора, то княгиня Ольга происходила родом из деревни Выбуты, которая раскинулась неподалёку от Пскова, — а значит, вряд ли наша героиня принадлежала к княжескому семейству. Вероятно, отличалась она лишь заметной статью, дальновидностью да необычайной силой характера. Немного найдётся девушек, способных обратить на себя серьёзное внимание всесильного правителя, но ещё меньше из них смогут противостоять вожделению сильного и красивого мужчины. Во всяком случае именно так подаётся легенда о замужестве Ольги летописцем Нестором.

    Однажды великий князь Игорь отправился поразвлечься в дикие псковские леса охотой. Пожелав переправиться на другой берег реки Великой, он подозвал юношу, проплывавшего мимо на лодке. Каково же было его удивление, когда Игорь обнаружил, что везёт его удивительной красоты девушка. Князь немедленно воспылал похотью к чудесной незнакомке и стал склонять её к греху. Но Ольга отказала Игорю, причём сделала это столь искусно, воззвав к его княжеской чести, что умудрилась не только не обидеть Игоря, но и надолго запомниться ему. Когда пришло время князю выбирать невесту, то в Киев собралось несчётное количество претенденток на роль «первой сударушки», но Игорь вспомнил «дивную в девицах» Ольгу и послал за ней брата своего Олега. Так, разочарованным девушкам пришлось возвращаться в родные земли, а Ольге отправляться к великому престолу.

    Неизвестно, стояло ли за решением князя Божье провидение, или случай, или сам Игорь был столь умён, только Ольга скоро взяла все княжеское хозяйство в свои цепкие, белые ручки. Палаты жены на высоком берегу Днепра прозвали Ольгиным городком, и незаметно сюда из Киевского Игорева двора переместился центр государственной жизни древней Руси. Муж частенько отсутствовал, проводя время в боевых походах, а Ольга споро разбиралась в политических интригах, принимала послов, крепким кулаком собирала жалобщиков, наместников и даже дружинников. Игорь, как видно, не слишком противился сильной жене, а, скорее всего, и рад был переложить тяжёлое бремя власти на плечи супруги. Жили они счастливо, что называется, к вящему удовольствию друг друга «разделив сферы влияния»: на войне предводительствовал Игорь, а внутренней жизнью княжества заправляла Ольга.

    Вернувшись из очередного похода на греков, Игорь стал счастливым отцом: родился сын Святослав. Но радость семейной жизни была недолгой: вскоре Игорь был убит древлянами. Боясь мести, убийцы решили умилостивить вдову новым замужеством: такой вид покаяния частенько практиковался в старину. Они отправили послов к Ольге с предложением вступить в брак не с кем иным, а с правителем древлян Малом. Сегодня трудно сказать, что в первую очередь руководило великой княгиней — скорбь по мужу, государственные соображения либо же просто желание отомстить, но она весьма жестоко обошлась с посланниками. Сделав вид, что она согласна вступить в переговоры по поводу замужества, Ольга встретила гостей ласково: «Мне приятна речь ваша. Завтра окажу вам всю должную честь. Теперь возвратитесь в ладию свою и, когда мои люди придут за вами, велите им нести себя на руках». А сама тем временем приказала выкопать на тюремном дворе, за городом, огромную яму.

    Слаб человек в своём тщеславии… Кто же откажется быть доставленным на руках пред «пресветлые очи» красавицы-княгини? Кто лишит себя подобной чести?

    Настало утро, и всё было выполнено по княжескому слову. Послы, не чуя худого, чинно восседали в ладье, плывшей на людских плечах. Когда же сбросили их в глубокую яму, спросила Ольга: «Хороша ли честь?» Заживо похоронила княгиня первое посольство древлян, а второе сожгла в бане.

    Но и этих кровавых расправ показалось мало Ольге. Впервые она самолично предприняла попытку руководить военными наступлениями и, как многое другое, осада древлянской столицы Искоростеня удалась княгине. Пять тысяч вражеских воинов были убиты в день тризны по Игорю у стен столицы. А город Искоростеня она сожгла, по легенде, привязав к ногам птиц горящую паклю. Так княгиня пресекла всякие попытки самовольства в родной вотчине и воцарилась полновластной хозяйкой в земле Русской.

    Летописи, расписывая злодеяния Ольги в отношении непокорных, всячески отмечают мудрость и милость правительницы к своим подданным. На следующий год после древлянского похода великая княгиня отправилась на Север, в Новгородчину, учредила там государственные дани, разделила землю на «погосты», по-нашему области, и, как повествует Житие: «…управляла княгиня Ольга подвластными ей областями Русской земли не как женщина, но как сильный и разумный муж, твёрдо держа в своих руках власть и мужественно обороняясь от врагов».

    Русь росла и укреплялась. Строились города, окружённые каменными и дубовыми стенами. Сама княгиня, не пожелав больше выходить замуж и с кем бы то ни было делить власть, по-прежнему проживала в Ольгином городке, окружённая верной дружиной. Две трети собранной дани, по свидетельству летописца, она отдавала в распоряжение киевского веча, третья шла на военные цели. Ко времени правления Ольги относится установление первых государственных границ Киевской Руси. Богатырские заставы, воспетые в былинах, начинались с Ольгиных указов. Чужеземцы устремлялись в Гардарику (страну городов), как называли они Русь, с товарами. Скандинавы, немцы охотно поступали в русское войско. Русь именно при Ольге стала великой державой.

    Укрепив государство новыми порядками и верными людьми, великая княгиня всё чаще стала обращаться к собственной душе. Известно, что, когда отходят внешние проблемы, с особенной силой подступают внутренние. И если первые — бренны, то вторые — вечны. «Ольга достигла уже тех лет, когда смертный, удовлетворив главным побуждениям земной деятельности, видит близкий конец её пред собою и чувствует суетность земного величия…» — писал Карамзин в «Истории государства Российского». Увещевания проповедника Григория из Византии легли, как видно, на благодатную почву. Отеческие языческие божки молчали и ничего дельного не могли посоветовать мятущейся Ольгиной душе, зато заповеди Христовы очищали сердце, давали успокоение, заставляли задумываться о законах существования.

    Сделав свой выбор, великая княгиня, однако, и в вопросах веры оставалась прежде всего владычицей мощного государства. Поручив Киев подросшему сыну, Ольга отправилась с большим флотом в Константинополь. Древнерусские летописцы называли это деяние княгини «хождением», оно соединяло в себе и религиозное паломничество, и дипломатическую миссию, и демонстрацию военного могущества Руси. С великой честью приняли Ольгу в Царьграде. Таинство её крещения совершил патриарх Константинопольский Феофилакт, а восприемником от купели был император Византии Константин Багрянородный.

    В Киев Ольга вернулась с иконами, богослужебными книгами, а главное, — с твёрдой решимостью обратить свой народ в христианство. Она воздвигла храм во имя святителя Николая над могилой Аскольда — первого киевского князя — христианина. С проповедью веры она отправилась на родной Север. У реки Великой её посетило видение: будто с неба сходят «три светлых луча», после чего на этом месте Ольга повелела поставить церковь во имя Святой троицы. С именем великой княгини связано особенное почитание Пресвятой троицы на Руси.

    Но обращать в свою веру, действуя, где убеждениями, где угрозами, посторонних зависимых людей оказалось куда легче, чем влиять на собственного сына. Святослав давно уже был «не мальчиком, но мужем». В его лице Ольга и встретила неодолимое препятствие для распространения христианства на Руси. Внешне почтительно выслушал он восхищённые рассказы матери о великолепии царьградского дворца, о чести, оказанной русскому посольству, о мудрости и праведной жизни патриарха Феофилакта, но подобные «бабские» глупости его интересовали мало. Святослав вырос добрым воином и его заботили ратные подвиги. Стоило ли тратить силы на пустяки, к которым склоняла его мать. Тем более что большая часть дружинников не поддержала бы Святослава, решись он переменить веру, а враждовать с собственными товарищами князю в условиях постоянной войны ох как не хотелось. Поэтому уклонился Святослав от брака с византийской царевной и отказал любимой матушке в восстановлении существовавшей при Аскольде митрополии в Киеве.

    Некоторое время Ольга пыталась навязывать свою волю сыну. Она обратилась к королю Оттону, будущему основателю Священной Римской империи, с просьбой прислать епископа и священников. Хотим обратить внимание читателей, что во времена Ольги разделения христианских церквей на латинское и греческое вероучения ещё не произошло. Епископом Русским был поставлен Либуций, из братии монастыря святого Альбана в Майнце, но он вскоре скончался. На его место Оттон отправил, снабдив всем необходимым, Адальберта Трирского. Но этот святой отец недолго выдержал в Киеве, увидев, что все его старания по обращению русских язычников напрасны. На обратном пути в Германию проповедническая миссия была разгромлена. Сегодня православные богословы видят в этих событиях божий перст — неудача святоримских епископов оградила Русь впоследствии от католического влияния.

    Споры относительно веры, однако, не мешали добрым отношениям между матерью и сыном. По-прежнему с Ольгой считались в государственных делах, обращались к ней в случае принятия важных решений, а княгиня, как любящая мать и мудрая женщина, помогала Святославу в политике и утешалась его военными победами. Святослав же крепко держал удачу в руках — разгромил Хазарский каганат (сильнейшего врага Руси), сокрушил Волжскую Болгарию, взял восемьдесят городов по Дунаю. Но болело материнское сердце, чуя скорую беду. Святослав в своих мечтах вознёсся слишком высоко, вознамерясь создать Русскую державу от Дуная до Волги. Ольга понимала, что при всём мужестве и отваге дружинников сына им не справиться с древней империей ромеев. Но какой же сын, познавший успех, слушает старую мать?

    В последние годы жизни Ольга нашла радость в воспитании внуков. Святослав за военными походами давно отошёл от воспитания детей, зато бабка всей своей мудростью вливала христианский елей в уши любимого мальчика Владимира. В 968 году Киев осадили печенеги, Ольга и малолетний князь подверглись смертельной опасности, но худа без добра не бывает. На помощь из Переяславца-на-Дунае, где поселился теперь Святослав, оставив город предков, поспешил «блудный сын». Печенеги были обращены в бегство, а тяжелобольная Ольга уговорила сына не покидать Киев до её кончины.

    Святослав исполнил сыновний долг до конца. Он не только остался у постели умирающей, но похоронил её по христианскому обычаю — так как просила Ольга.

    Дело бабки, как известно, завершил её любимый внук Владимир, крестив Русь. Он же перенёс мощи её в Десятинную церковь Успения Пресвятой Богородицы в Киеве. А сын Святослав был убит, в конце концов, печенежским князем Куреем. Курей отсек голову Святослава и из черепа сделал себе чашу, оковал её золотом и во время пиров пил из неё.

    В 1547 году равноапостольная Ольга была канонизирована.

    Рассказывают, что над гробницей святой Ольги было окно, и если кто с верой приходил, то видел через оконце мощи, а некоторым даже открывалось сияние над ними, ну а маловерующие, как ни всматривались, могли лишь разглядеть закрытый гроб.

    Святая равноапостольная Ольга считается покровительницей России и духовной матерью русского народа.

    МУРАСАКИ ШИКИБУ

    (978—1030)

    Японская писательница, прославилась исторической «Повестью о Генжи».


    Странно, но русский читатель почти не знает этого знаменитого на весь мир имени. Между тем литературное значение женщины, скрывающейся под таинственным псевдонимом Мурасаки Шикибу, трудно переоценить. Ей принадлежит честь открытия жанра новеллы, а также введения в обиход многих литературных новшеств, которые до сих пор с успехом используют художники разных стран. И хотя она, как многие женщины-писательницы, выразилась по-настоящему лишь в одном произведении, свет её творчества нет-нет да и отбрасывает «блики» на культурную жизнь мирового сообщества.

    Мурасаки создала нечто новое и уникальное для своего времени — героический роман в прозе, с действующими в реальных ситуациях достоверными героями. Все эти необходимые составляющие романа были продолжены и развиты в произведениях западноевропейских писателей уже в XVIII веке. «Повесть о Генжи» — это не просто историческое явление. Это произведение считается одним из наиболее выдающихся шедевров японской прозы и одним из величайших творений, созданных фантазией человека.

    К сожалению, об авторе «Повести» известно очень мало. Даже имя её в силу восточных традиций покрыто мраком. Высокопоставленные японские женщины не имели право объявлять своё имя широкому кругу лиц. Скорее всего, «шикибу» означало название провинции, где отец писательницы являлся правителем. А «мурасаки» с японского переводится как «пурпурная». Предполагается, что этот псевдоним взят по имени одного из героев книги нашей героини.

    Мурасаки воспитывалась в семье крупного японского чиновника, человека образованного, выходца из интеллигентной семьи. Будущая писательница выросла в атмосфере литературных интересов. Её дед сыграл определённую роль в создании первой имперской антологии японской поэзии, её отец был поэтом и учёным, изучавшим китайскую классику.

    Мурасаки вышла замуж в 998 году за своего кузена, служившего в имперской гвардии. Её единственный ребёнок, девочка, родилась в 999 году, а в 1011 Мурасаки овдовела. В середине первой декады XI века Мурасаки поступила на службу при дворе императрицы Акико, заняв, по европейским понятиям, место фрейлины. В этом качестве она прослужила до 1013 года. Что случилось с ней после того, как она покинула двор, и детали её смерти неизвестны.

    Над «Повестью о Генжи» Мурасаки работала несколько лет. Писательница вряд ли задумывалась о потомках, о будущей славе. Повесть предназначалась для развлечения высочайших особ императорской крови и была написана для театрального представления при дворе. В тот период в японской литературе доминировали женщины, и талант Мурасаки, безусловно, сыграл свою роль в её карьере при дворе.

    Из дневника Мурасаки следует, что она не была обременена дворцовыми обязанностями за исключением обязанностей компаньонки. У неё было время писать и, похоже, её занятия поощряли, как поощряют дворцового летописца. Дневник Мурасаки рисует наблюдательную и меланхоличную женщину, которая всячески избегала светской жизни, а также контакта и переписки с другими знаменитыми писателями своего времени.

    «Повесть о Генжи» — солидное произведение, охватывающее почти 70-летний период японской истории и описывающее карьеру аристократа Генжи, незаконнорождённого сына императора. Уникальным это произведение делает то, что вместо ожидаемого рассказа о чудесных приключениях, повесть рассказывает о реальных людях в реальных ситуациях. Автор описывает любовные похождения и интриги Генжи в красивейшей поэтической манере, исполненной скрытого смысла. Этот приём затем с удовольствием использовали знаменитые новеллисты XX века, в том числе Марсель Пруст.

    Шедевр Мурасаки Шикибу — величайшее достижение мировой литературы, которое и по прошествии 800 лет не теряет своего новаторского значения для человеческой культуры.

    ЭЛЕОНОРА АКВИТАНСКАЯ

    (1122—1204)

    Королева Франции, жена Людовика VII. Затем королева Англии.


    Прекрасно, когда женщина становится королевой, но уж, кажется, и пожелать лучшего нельзя, если это происходит с ней дважды. Но, как показывает история, никакие богатства, никакие троны не приносят с собой обычного женского счастья. И расскажи мы перипетии судьбы Элеоноры Аквитанской, не упоминая её регалий и примет времени, читатель и не догадался бы, что это происходило не в наше время, а почти десять веков назад.

    Элеонора была единственной дочерью герцога Вильгельма Аквитанского, и если любящий отец когда-нибудь и сокрушался, что Бог не послал ему сына, то весьма недолго. Элеонору с детства всерьёз интересовали политические и военные вопросы. Грациозная и изящная, она слыла прекрасной наездницей и отлично стреляла из лука. Будучи ещё совсем юной, она стала наследницей влиятельнейшего герцогства Франции, и жители Аквитании охотно приняли правление Элеоноры.

    До нас дошла красивая легенда, связанная с именем герцогини. Будто любила она, пятнадцатилетняя, мужественного рыцаря Ричарда, против брака с которым выступили влиятельные родственники девушки, так как считали слишком неравным этот союз. Однажды на глазах обезумевшей от горя Элеоноры рыцарь был убит, и её выдали замуж за другого. Завидной невесте — герцогине Аквитанской — и жених назначался «что надо» — французский король Людовик VII.

    Прибыв в Париж, Элеонора была поражена скукой и пуританскими нравами, царившими при королевском дворе. Муж оказался очень набожным, замкнутым и даже холодным. Страной управляли два влиятельных церковника — Одо и Бернард. Королева попыталась переломить косность и чопорность парижской знати, чем, конечно, нажила себе серьёзных врагов. Она окружила себя поэтами-обожателями и музыкантами и развлекалась как могла. Людовик, несмотря на разницу взглядов, вынужден был мириться с женой, так как полюбил строптивицу с первого взгляда.

    Королева была незаурядной, высокообразованной женщиной. В Париже она посещала лекции знаменитых философов, теологов, правоведов и очень огорчалась оттого, что ей не разрешалось принимать участие в диспутах слушателей.

    Наконец, в 1147 году судьба послала королеве приключение. Людовик VII, поддавшись уговорам советников, решил организовать крестовый поход в Палестину. Элеонора упросила мужа взять её с собой. И хотя её всегдашние враги Бернард и Одо были против участия женщины в походе, она смогла победить, в чём ей немало помогли аквитанские рыцари, не слишком охотно шедшие на службу в королевское войско. Только личное участие любимой правительницы в предприятии подвигло многих поступить на службу к Людовику.

    Правда, Элеонора скоро поняла сомнительность подобного рода приключений. По ночам ей приходилось дрожать от холода в грязных палатках, да и пища готовилась не столь изыскано, как в мирное время. Конечно, женщины XII века не были избалованы ванными или маникюрами, но и им тяжеловато приходилось в многодневном походе, тем более что «королевские смотрители» позаботились удалить Людовика от жены. Встретились они лишь в Антиохии, где властвовал обаятельный дядя Элеоноры Раймунд Тулузский. Он хорошо принял королеву и её свиту, снабдил их новой одеждой. После трудного похода королева охотно принимала ухаживания дяди, чем вывела из себя мужа. Людовик приказал немедленно выступать в поход на Иерусалим. Напрасно его советники отговаривали короля, предостерегая Людовика, что армия находится не в боевом порядке. Муж проявил твёрдость и приказал королеве следовать за ним. Элеонора неожиданно стала сопротивляться, тогда ревнивец силой потащил жену в Иерусалим.

    Попытка взять город приступом закончилась неудачей, и Людовик навсегда потерял расположение любимой. Она возвратилась-таки в Париж, теперь её задерживать было нельзя: королева забеременела. У супружеской четы уже росла девочка Мария, и нынче, конечно, ждали наследника, но и во второй раз Элеоноре не повезло.

    После рождения второй дочери Элеонора и Людовик совсем отдалились друг от друга. Королеве опостылел мрачный французский двор, а набожность мужа внушала ей бесконечное отвращение. Она выступила с инициативой развода и получила его в 1152 году.

    С радостью вернулась Элеонора в родную Аквитанию, словно желая взять реванш над унылыми годами, она устраивала грандиозные празднества в роскошном дворце. Женщина не очень расстроилась, потеряв высокий титул, зато она приобрела свободу. Элеонора всячески поощряла рыцарские традиции, культивировавшие возвышенное отношение к даме и поклонение ей, оказывала покровительство поэтам, музыкантам, художникам. Вскоре её двор стал самым великолепным двором тогдашней Европы.

    Не заставили себя ждать и поклонники. Один из них — весёлый, словоохотливый, страстный, словом, полная противоположность прежнему мужу Элеоноры — Генрих Плантагенет — зажёг в герцогине Аквитанской ответное чувство. Единственное, что смущало прекрасную даму — молодость претендента, всё-таки ему было 19 лет. Однако Генрих соблазнил Элеонору троном Англии, который должен был перейти к нему после смерти его дяди, короля Стефана. Через полгода после свадьбы Элеонора родила первенца, названного в честь деда Вильгельмом. Это событие словно специально совпало по времени со смертью английского короля, и 19 декабря 1154 года Элеонора получила второй высочайший титул.

    Правление супружеская чета начала с большим энтузиазмом. Генрих тратил уйму времени на исправление законодательства в стране и вошёл в историю под именем Генриха Законодателя. Он много ездил по графствам Англии, занимался подавлением восстаний на границе с Уэльсом, редко бывал дома. Элеонора же занималась воспитанием детей, которых у неё уже было семеро. Король и королева с годами заметно охладели друг к другу.

    Элеонора больше всего полюбила своего третьего сына Ричарда. Вильгельм умер в младенчестве, и королева-мать нередко думала: какая несправедливость, что наследник престола не Ричард, а его старший брат Генрих, личность куда более бледная.

    Когда дети повзрослели, король наделил их графствами и титулами. Ричарду достался по настоянию матери самый лакомый кусочек — Аквитания. Элеонора с радостью сопровождала своего любимца на родину, а когда она вернулась в Англию, то с ужасом узнала, что Генрих, её муж, завёл себе любовницу. По преданию, Элеонора пожелала встретиться с пассией Генриха — Розамундой Клиффорд, но якобы девушка была столь красива, что королева приказала её тотчас же отравить. Доказательств этого преступления не существует. Достоверно известно лишь то, что Элеонора, узнав о неверности мужа, уехала от него в другой город. А в один прекрасный день Генрих заключил Элеонору в замок, чтобы она не могла вмешиваться в его личную жизнь.

    Элеонора не простила мужу неверности и настроила всех своих сыновей против отца. Семейная ненависть дошла до того, что Ричард, молодой Генрих и Джеффри заключили с бывшим мужем Элеоноры Людовиком против отца союз. Остаток жизни бедный Генрих II провёл в постоянной борьбе с непокорными сыновьями, расплачиваясь за свою супружескую неверность. Умер он совершеннейшей развалиной в 1189 году.

    Поскольку молодой Генрих тоже уже покинул эту землю, на престол взошёл, как и хотелось этого Элеоноре, Ричард. Не зря мать так восхищалась сыном. Новый король был исключительно храбрым и талантливым воином. В память о многочисленных победах, одержанных им над турками, он получил прозвище Ричарда Львиное Сердце. По окончании третьего крестового похода его постигла неудача: Ричард попал в плен к австрийскому императору, который потребовал за него огромный выкуп. Мать немедленно заплатила требуемую сумму. Пять лет спустя, в 1199 году, Ричард был убит в Нормандии.

    Официальным королём Англии стал последний сын Элеоноры — Иоанн. Это был жестокий, неумный человек, которого королева не любила, и тот платил ей тем же.

    Но несмотря на старость и потерю близких, королева не теряла интереса к жизни. Ей было уже далеко за шестьдесят, но трубадуры по-прежнему славили в песнях её красоту, да и в делах европейской политики она оставалась значительной фигурой до самых последних своих дней.

    Скончалась Элеонора Аквитанская в возрасте 82-х лет, что по тем временам составляло немыслимую продолжительность жизни.

    ЦАРИЦА ТАМАРА

    (около середины 60-х годов XII века — 1207?)

    Царица Грузии. В её царствование Грузия добилась больших военно-политических успехов. Ей посвящена поэма Ш. Руставели «Витязь в тигровой шкуре».


    От её живого образа мало что осталось потомкам — пороки и достоинства легендарной царицы время обратило в мифы и легенды, даты перепутались, а исторические источники противоречат друг другу. И всё же если бы сегодня в Грузии надумали провести опрос на предмет определения самого популярного человека в стране, то им, без сомнения, оказалась бы Тамара. Все старинные замки, мосты, перекинутые через пропасти, башни и монастыри, по мнению местных жителей, воздвигнуты именно этой царицей, будто кроме неё никто в Грузии не был способен к созиданию, будто вместе с её жизнью отбушевал, отцвёл в стране золотой век и никогда больше не возвратится. А может, великая Тамара стала символом творческих сил, что таятся в грузинском народе, и потому молва на всякий случай приписывает царице любые достижения, чтобы ненароком не ошибиться в авторстве.

    Тамара не только создала мощную империю, простиравшуюся от Каспийского до Чёрного морей, — ни до ни после Грузия не имела такого сильного государства — но и стала «крёстной матерью» грузинской культуры. Есть женщины-правительницы — сильные, властные, подчинявшие своим желаниям ход истории, но очень немного найдётся личностей, сумевших сформировать целую нацию. При царице Тамаре генерировались все основные признаки грузинского менталитета, при ней родились гениальные поэты, великие зодчие, знаменитые богословы. При ней авторитет грузин в глазах мирового сообщества поднялся на недосягаемую высоту — путешествующие к святым местам соотечественники Тамары были освобождены от дани, султан турецкий и султан египетский почитали за счастье пригласить в свои элитные охранные войска горцев, о целомудрии и выносливости грузинских женщин складывались в Малой Азии песни.

    А начиналась эпоха Тамары не совсем безоблачно и совсем уж беззаконно. Хотя прадедом её был сам Давид Строитель, никакого права на престол Тамара не имела. Дедушка её Дмитрий Багратион (а именно к этой династии принадлежала великая Тамара) имел двоих сыновей — младшего Георгия и старшего Давида, которому он на склоне лет и передал власть, благополучно скончавшись в кругу любящих родственников. Однако спустя полгода Давид неожиданно умер, якобы от естественных причин, в чём вполне можно усомниться, зная дальнейший ход событий. Преемником последнего грузинского царя стал его малолетний сын Дмитрий, опекать которого, конечно, взялся дядюшка Георгий. Когда юный правитель подрос, он, понятное дело, постарался потеснить на престоле вольготно расположившегося там опекуна, но не тут-то было. Георгий III, как его теперь величали, без зазрения совести власть отдавать отказался. Началась обычная война, феодальная, гражданская — кто-то поддерживал молодого претендента, кто-то матёрого правителя. Победил опыт. Георгий III вырвал скипетр власти у старшей ветви Багратионов, Дмитрий же безвестно канул в Лету. По некоторым данным он был повешен, по другим ослеплён, изувечен и изгнан из страны. Грузинские книгочеи к этому факту относятся со здоровым историческим цинизмом. Дескать, туда ему и дорога. Некоторые, правда, пытаются подвести научную базу — отсталый был человек этот Дмитрий, ретроград, прогресс и смел его с лица истории, ничего не поделаешь. Одно-единственное утешает — не всегда справедливость человеческая смыкается с божеской правдой и не всегда то, что нам кажется хорошо, на деле оказывается по-настоящему хорошим.

    Тамара, по-видимому, появилась на свет во время этого кровавого дележа власти. По исследованиям специалистов, она родилась между 1164 и 1169 годом. О детстве её мало известно — в основном слащавые рассказы, повествующие о богопослушности и святости. Например, как ткала бедная отроковица, не покладая рук, плащаницы для христианских храмов или как последней корочкой делилась с нищими. Доподлинно известно лишь, что девочка рано потеряла мать, которая происходила из осетинского княжеского рода, и отец, занятый «своими разборками», препоручил Тамару родственнице Русудан. Эта Русудан выплывает из исторического тумана тоже весьма расплывчатым пятном: то ли она тётка Тамары, то ли ещё кто, то ли она была замужем за султаном, то ли за русским князем, то ли она вдова, то ли «разведёнка» (тогда такое тоже случалось). Но кем бы ни являлась воспитательница будущей царицы, женщиной она была незаурядной — сумела-таки отшлифовать алмаз, который подарила ей судьба. Тамара получила прекрасное образование, да и характер, по-видимому, у неё был подходящий — даже в самые тяжёлые минуты душевное самообладание и выдержка никогда не подводили правительницу. А проявлять себя Тамаре пришлось в самом нежном возрасте. Не рискуем приводить даты (они разные в разных источниках), но, судя по всему, отец короновал дочь, почувствовав, что жить ему осталось недолго. Сановники дарбази (так называлось собрание высшей духовной и светской знати, которое представляло своего рода парламент древней Грузии), вероятно, так боялись Георгия III, что и пикнуть не посмели, когда он предложил своим преемником существо женского пола. «Исчадие льва одинаково, будь то самец или самка», — льстиво заявили они тирану, но можно себе представить, как стремились отомстить чиновники девушке, когда она осталась одна. Известно, что Тамара стала единоличной правительницей в возрасте от 15 до 20 лет. Как смогла столь юная женщина обуздать варварскую феодальную страну и горячих восточных мужчин, остаётся тайной за семью печатями. Ясно одно, для этого надо было обладать незаурядными качествами и помимо силы характера иметь ещё и хитрость, и коварство, и ум. Первые свои государственные советы Тамара начала с жёстких «кадровых перестановок». В качестве помощника она призвала из Иерусалима умнейшего учёного-богослова католикоса Николая Гулабридзе, и, хотя ей ещё не по силам оказалось справиться с ненавистным патриархом Микеле, который к тому же занимал множество государственных постов, Тамара осторожно, исподволь выводила корабль своего правления в нужное ей русло. Она особенно не лютовала, знала меру, но, когда требовалось, умела проявить жёсткость — безжалостно лишала провинившихся, строптивых дворян званий и привилегий, конфисковывала имущество и передаривала имения. Она была молода и одинока и искала верных людей, на которых можно опереться. В такой ситуации самым дорогим должен был стать союз любящих сердец. Но с первым мужем Тамаре не повезло. Судя по великим строкам Шота Руставели, который, вероятно, был страстно влюблён в правительницу, наша героиня представляла собой совершенный образец женской красоты. «Бисер — очи у Тамары, стан её — хрусталик стройный, взгляд — страшнее Божьей кары… поступь, элегантность всех движений — грациозны, как у львицы, как у истинной царицы». И пусть вас не смущает сила взгляда (не физическое же безобразие царицы имел в виду поэт) Тамары, но её руки домогались многие властители — она была лакомым кусочком для любого венценосного жениха.

    Почему она выбрала непутёвого русского князя? Теперь трудно установить истину. По одной версии замужество Тамары было продиктовано политическими соображениями, по другой — злостью Микеле, который мечтал навредить ненавистной царице и настоял на этом браке. Одно непонятно, какие выгоды можно было извлечь из союза с опальным и бестолковым князем? Юрий был сыном знаменитого владимиро-суздальского князя Андрея Боголюбского, который окончил жизнь под ножом собственных подданных не без помощи молодой жёнки. После его смерти между родственниками началась обычная драчка за власть. Избранник Тамары в фаворитах этой борьбы не ходил, судьба-злодейка отправила его в долгие скитания и бега по чужим землям. Так, Юрий с небольшой дружиной и верными слугами оказался у кочевников-кипчаков на берегу Понта (Чёрного моря), где и отыскали его сваты царицы. Согласно хроникам, Тамара не торопилась замуж за незнакомого ей человека, но уступила настояниям государственных советников.

    Два с половиной года брака принесли царице позор и страдания. Юрия, помимо пьянства и разгула, поразил ещё и грех содомии, что вынудило Тамару пойти на разрыв с незадачливым супругом. «Я не должна отдыхать под тенью осквернённого дерева», — заявила она и выдворила Юрия из пределов империи. Гонимый русский князь решил отомстить строптивой жене. Он отправился в Константинополь и собрал войско для похода на Грузию. В разгоревшейся войне к бывшему мужу присоединились враги Тамары — местные феодалы, жаждавшие отомстить царице за отнятые привилегии, однако мужественная женщина смогла выиграть этот спор. В память о неудачном супружестве она помиловала Юрия и снова выслала его за пределы страны, но князя проигрыш ничему не научил, а лишь подогрел амбиции. Он предпринял второй поход, который тоже закончился для него неудачей. Дальше его имя теряется в исторических дебрях. Возможно, он-таки надоел своей глупостью и назойливостью Тамаре и она нашла способ расправиться с ним.

    Больше наша героиня с замужеством не экспериментировала. Она соединила свою жизнь с проверенным, знакомым ей с раннего детства человеком. Тамара и Давид воспитывались вместе у тётушки Русудан. Некоторые источники даже считают Давида сыном Русудан. Другие историки утверждают, что наша героиня с младенческих лет была влюблена в своего товарища по играм. Так или иначе, их брак оказался на редкость счастливым и конструктивным. Все самые громкие победы Тамары, все её великие дела связаны с именем Давида. Чего только стоит выигранная царицей битва при Шамхорах? Спустя несколько веков при взятии Казани Иван Грозный вспоминал блистательное сражение, как пример для подражания.

    Персидский царь Абубакар придал походу религиозный характер, осенив своё многочисленное войско священным мусульманским знаменем. Тамара, как мудрая правительница, на собственные военные таланты не полагалась, зато она смогла создать совершенную грузинскую армию. Вся страна была разделена на 9 округов. Каждый округ имел эристава (губернатора) и спасалара (военачальника). При дворе царицы на приличном жаловании содержалось хорошо обученное, постоянное шестидесятитысячное войско. Так что при необходимости ополченцы соединялись с профессионалами и в распоряжении царицы оказывалась одна из самых мощных армий того времени. А если прибавить к этому строжайшую дисциплину, которую Тамара установила в войсках, и то, что царица самолично выступала вдохновителем и организатором побед, то такую армаду можно считать непобедимой. Сама она, как было уже сказано, в битвах не участвовала — сражениями руководили верный фельдмаршал Захарий и любимый муж Давид, но вся слава побед по праву доставалась любимой народом правительнице.

    Абубакар потерпел сокрушительное поражение. Поверженную мусульманскую святыню Тамара принесла в дар небесной царице, иконе хахульской Божьей матери и поместила в монастырь Гелати. Военные трофеи и огромная дань сделали Грузию богатейшей страной средневекового мира. Но Тамара не поддалась соблазну роскоши, она обратила полученные сокровища в новые крепости, дороги, мосты, храмы, корабли, школы. С особенным тщанием царица заботилась об образовании — она одновременно содержала 60 стипендиатов афонской обители. Качество преподавания в грузинских школах было необыкновенно высоким. Один только список обязательных предметов, которые штудировали ученики, вызывает уважение и восхищение — богословие, философия, история, греческий, еврейский языки, толкование стихотворных текстов, изучение вежливой беседы, арифметика, астрология, сочинение стихов.

    Двор царицы представлял собой не традиционное сборище светских сплетниц, пустых красавиц и коварных интриганов, а небосвод, усыпанный «звёздами» поэзии, зодчества, философии. Тамара получала удовольствие не от ночных балов, не от рыцарских поединков, а от соперничества лучших поэтов, от долгих философских споров. Секретарём царица взяла себе выдающегося стихотворца Саргиса Тмогвели, во всех военных походах Тамару сопровождал монах-поэт Шавтели. Но лучшей жемчужиной в этом ожерелье был, конечно, гениальный Шота Руставели. По-видимому, он любил царицу, но не хотел быть частью любовного треугольника. Шота покинул Грузию и принял монашество.

    Тамара умерла ещё нестарой женщиной, как свидетельствуют хроники, от какой-то тяжёлой и долгой болезни. До сих пор грузины разных областей показывают приезжим гостям могилу великой Тамары. Но историки более вероятным местом упокоения царицы считают фамильный склеп Багратионов в Гелати. А по документам из архивов Ватикана выходит, что Тамара похоронена в древнем грузинском монастыре Иерусалима. Там же была найдена и фреска с изображением пожилого человека — Шота Руставели. По-видимому, поэт решил, что та, чья жизнь всегда принадлежала миру, суете государственных дел, в другом измерении должна соединиться с его Музой.

    Буду петь про любовь — ты не станешь внимать.
    Но клянусь! — на возвышенный голос любви
    Звезды будут лучами играть.
    И пустыня, как нежная мать,
    Мне откроет объятья свои!
    Удаляюсь — прости!
    Без обидных наград
    Довершу я созданье моё:
    Но его затвердят
    Внуки наших внучат —
    Да прославится имя твоё!

    Так написал о любви Тамары и Шота Руставели русский поэт Я. Полонский.

    ЖАННА Д'АРК

    (1412—1431)

    Орлеанская дева, национальная героиня Франции. Возглавила борьбу французского народа против английских захватчиков, в 1429 году освободила Орлеан от осады. Её деятельность повлияла на результаты Столетней войны (1337—1453). В 1430 году попала в плен к бургундцам, те продали её англичанам, которые объявили Жанну д'Арк колдуньей и предали церковному суду. Обвинённая в ереси, была в Руане сожжена на костре. В 1920 году канонизирована католической церковью.


    Пушкин писал, что «…в новейшей истории нет примера более трогательного, чем жизнь и смерть Орлеанской героини». Пожалуй, невозможно подобрать аналогии и в непостижимости подвига Жанны д'Арк, потому что всю её короткую жизнь, её поступки нельзя объяснить законами женской, да и вообще человеческой психологии. Всё время сталкиваешься с какой-то малообъяснимой причиной её действий, с какой-то таинственной силой, руководившей ею.

    История Орлеанской девы является заключительным эпизодом Столетней войны между Англией и Францией, главной причиной которой была борьба за земли, захваченные Англией (с середины XII века) на территории Франции. Ко времени, о котором мы ведём речь, французский двор раздирали династические противоречия, которые привели к позорным вещам. Развратная супруга Карла VI — Изабелла Баварская, выдавшая дочь за английского короля Генриха V, поспешила передать ему и французский престол, лишив, таким образом, своего сына Карла VII власти. Англичане хозяйничали во Франции, грабя и разоряя страну, а рыцарство и дворянство, погрязшее в разврате и развлечениях, не в силах были защитить французов.

    В доведённой до отчаяния разбоями и беззаконием стране стали распространяться слухи, что Францию может спасти в противовес плотскому греху только девственница. Нелепость этих слухов была очевидной, так как женщина вообще в средневековом обществе считалась не совсем полноценным человеком, ну а девственность предполагала совсем уж юный возраст, в котором девочка ещё и не очень соображала что к чему. Но чем абсурднее были слухи, чем невероятнее, тем сильнее в них хотелось верить, потому что Францию могло спасти только чудо. И чудо это пришло.

    Зажиточная крестьянская семья д'Арк имела помимо Жанны ещё двоих сыновей и двоих дочерей. Жили дружно, по обычаям того времени, свято верили в Бога, пасли скот. Жанна ничем не выделялась из своих братьев и сестёр, может быть, была более жалостлива, более наивна, более склонна к мистицизму и очень набожна. Она любила часами простаивать в церкви, с умилением слушала проповедь священника.

    Отстранение Карла VII от власти Жанна восприняла как личное несчастье. По-видимому, её отзывчивое сердце вообще было не в состоянии пройти мимо любой несправедливости. Этот божеский дар сострадания развился у крестьянской девушки до одержимости, до высот, которые уже недосягаемы простому обывателю.

    Страдая о бедах родной земли, Жанна переносилась в мир видений. Однажды она услышала, что архангел Михаил, святые Маргарита и Екатерина призывают именно её на трудный подвиг во имя отечества. Вначале она рассказывала о своих видениях родным, те только удивлялись, насколько точно неграмотная юная дочка обозначила им свою цель: освободить Орлеан и короновать дофина в Реймсе.

    Явление Богоматери окончательно убедило Жанну в своём высоком предназначении. Вместе с дядей девушка попадает в замок Вокулер, где в это время располагался двор опального короля Карла, и комендант замка доложил хозяину о странной посетительнице. С одной стороны, смешно, что король никак не прореагировал на посещение Жанны — находившийся в изоляции, оставленный всеми, Карл не каждый день получал предложения о помощи. С другой, смешно, если бы он прореагировал — что может предложить реально эта хрупкая, маленькая, безграмотная девушка.

    Только чудесным можно назвать последующее везение Орлеанской девы. Силы Провидения действовали, конечно же, через женщину — девятнадцатилетнюю любовницу короля Агнессу Сорель. Благодаря её настойчивости 29 февраля 1429 года крестьянская девушка появилась в Шиноне — резиденции Карла VII. Весь двор и духовенство собрались взглянуть на «небесную посланницу». Карл стоял в толпе придворных, ничем не отличаясь от них, но, по преданию, Жанна, никогда его не видевшая, обратилась прямо к нему.

    Девушка произвела сильное впечатление на придворных своими зажигательными речами. Казалось, её устами говорили какие-то другие, более влиятельные силы. Однако нерешительный, слабовольный Карл сомневался, справедливо боясь дальнейшего ухудшения своего положения. Решили подойти к делу научно: собралась комиссия из авторитетных теологов, которая удостоверила, что Жанна вполне добрая католичка, а дамский комитет под предводительством тёщи Карла Иоланты Арагонской засвидетельствовал её девственную чистоту.

    Наконец, король вручил д'Арк знамя с гербом французского царствующего дома и дал небольшой отряд, в котором находились знаменитые рыцари, а также братья девственницы Жан и Пьер. Первой победой боевой дружины стала доставка подкрепления и продовольствия в осаждённый Орлеан. Удача экспедиции сразу же составила славу Жанне. Со скоростью света по всей исстрадавшейся Франции распространились слухи о том, что появился, дескать, ангел небесный, призванный на спасение отчизны. Под знамёна Орлеанской девы стали стягиваться значительные силы со всей страны, необходим был только символ, который объединил бы всех патриотов. И он появился.

    Прежде чем приступить к военным действиям, Жанна направила в лагерь осаждавших Орлеан англичан записку: «Англичане, вам, не имеющим никаких прав на французскую корону, Царь небес через меня приказывает снять осаду и вернуться на родину, иначе мне придётся начать войну, о которой вы вечно будете вспоминать…» Подписано: Иисус, Мария, Жанна-девственница.

    18 июня 1429 года враги бежали в паническом страхе, и все среднее течение Луары было очищено от ненавистных британцев. В бою Жанна производила незабываемое впечатление. В блестящих рыцарских доспехах, на вороном коне, с развевающимися белокурыми волосами, со знаменем в руках, абсолютно уверенная в своей безопасности, она увлекала за собой воинов, всегда появляясь там, где ряды французов начинали колебаться.

    Чувствуя всеобщий энтузиазм, и Карл, наконец, предпринял решительные поступки. Он двинулся в Реймс, где Жанна предполагала его короновать на французский престол. Все попутные крепости сдавались почти без боя — Карл с удовольствием пожинал плоды побед юной девушки.

    16 июля во время торжественного коронования Жанна д'Арк стояла рядом с Карлом. После совершения обряда миропомазания, охваченная экстазом, девушка бросилась, рыдая, к ногам короля: «О благороднейший король, теперь свершилась воля Всевышнего, повелевшего мне привезти вас в ваш город Реймс и принять святое миропомазание, чтобы все узнали истинного властителя Франции».

    Она исполнила возложенную на неё божественным Промыслом миссию, и после этого её энергия словно иссякла. По одним сведениям, Жанна попросила Карла отпустить её домой, по другим — она сама вызвалась завершить борьбу за освобождение Франции. Так было или иначе, но известно, что энтузиазм не бывает продолжительным. У девушки больше не было сил держать в постоянном накале религиозно-патриотическое воодушевление тысяч людей. Начались неудачи. При осаде столицы Жанна потерпела первое серьёзное поражение и к тому же была ранена. Неблагодарная молва с той же скоростью, с какой бежала по стране её слава, разнесла весть о том, что Орлеанская дева вовсе не столь всесильна, как казалась.

    Весной 1430 года девушка попала в плен. К стыду короля, ни он сам, ни его армия, если не считать горстки храбрецов, преданных своей вдохновительнице, не предприняли ни одной попытки спасти Жанну д'Арк.

    Английские власти выдали Орлеанскую деву суду инквизиции, который обвинил её в колдовстве и пособничестве дьяволу. Но даже под пытками Жанна сохраняла ясность мысли и достоинство. Когда у неё спросили, верит ли она в своё призвание по милости Божией, то, конечно, хотели её смутить и поставить в тупик, ибо ответь она утвердительно — её можно обвинить в гордыни, в самозванстве. А если она ответит отрицательно, значит, признает за собой обман. Она ответила просто: «Если нет, да будет угодно Господу укрепить во мне эту веру, если же да, пусть Он её поддержит во мне».

    Будучи не в состоянии уличить Жанну в колдовстве, её обвинили «в самовольном сношении с небесными силами и ношении мужского костюма», запрещённого соборными постановлениями. Девушка обратилась к папе, но пока от него шёл ответ, её сожгли на костре в Руане 30 мая 1431 года. Её родственники, братья Жан и Пьер, получили от короля в награду дворянский титул и земли, а имя Жанны стало обрастать легендами и слухами. Долго ещё появлялись на французской земле лже-Жанны, желавшие стяжать славу великой девственницы, но никому ещё не удавалось повторить подвиг самоотречения, на который чудесным образом оказалась способна юная девушка из французской провинции.

    В конце заметим, что мы представили здесь классическую версию происхождения и жизни Жанны д'Арк. В настоящий момент некоторые французские историки не без основания утверждают дворянскую родословную девушки, а кроме того, доказывают, что вместо неё на костре сожгли подставное лицо, что якобы и породило множество легенд о том, что Жанна жива. Но, по-видимому, открыть истину уже не удастся.

    ИЗАБЕЛЛА ИСПАНСКАЯ

    (1451—1504)

    Королева Кастилии с 1474 года. Брак Изабеллы в 1469 году с Фердинандом, королём Арагона с 1479 года, привёл к династической унии Кастилии и Арагона (к фактическому объединению Испании). Изабелла отличалась религиозным фанатизмом.


    Эта женщина вошла в историю как создатель сильного испанского государства. Будучи фанатичной католичкой, Изабелла смогла утвердить христианство в стране, где долгое время сосуществовали разнообразные религии. Как многие сильные правители, королева Испании подчас проявляла жестокость, и некоторые деяния не украшали её царствования. Однако в целом Изабелла, маленькая противоречивая женщина, осталась в истории как чрезвычайно важная и влиятельная персона.

    Изабелла родилась в семье Хуана II, короля Кастилии. В то время Испания представляла собой разрозненные, независимые королевства, причём, если Кастилия и Арагон были христианскими государствами, то соседняя Гранада принадлежала мусульманам — маврам. Изабелла воспитывалась в атмосфере ненависти к иноверцам и, по-видимому, ещё в детстве мечтала о том, чтобы изгнать их из Испании.

    Отец Изабеллы был человеком добродушным и мягким, зато мать страдала приступами истерии. Девочка росла в маленьком городке Аревало в простой обстановке, потому что в четырехлетнем возрасте она потеряла отца, а мать вынуждена была уехать из дворца, так как на престол вступил её пасынок Генрих, корыстный и жадный человек.

    Первым значительным событием её жизни стала помолвка с юным наследником арагонского престола — принцем Фердинандом. Изабелле столько рассказывали о женихе, что впечатлительная девушка полюбила своего избранника заочно. И действительность не обманула Изабеллу. Когда в 1469 году она увидела Фердинанда, то буквально задохнулась от восхищения: именно таким — высоким, обаятельным, уверенным в себе — представляла она своего принца.

    Первые годы семейной жизни оказались очень счастливыми для неё. В 1470 году Изабелла родила первую девочку, а четыре года спустя умер Генрих, сделав, таким образом, принцессу королевой Кастилии. Два крупных государства Испании соединились. Появилась весьма благоприятная возможность для борьбы против мусульманской Гранады. Изабелла использовала этот шанс с большой выгодой для своей власти. Интересы и ценности Фердинанда совпадали с её собственными, и с 1480 года Арагон и Кастилия начали успешно воевать против мавров.

    Надо сказать, что Изабелла участвовала в этих войнах не по долгу, а из-за пристрастия к авантюрам и походам. Перенося наравне с мужчинами все тяготы военной жизни, она умудрилась родить десятерых детей, правда, пятеро из них умерли в младенческом возрасте. Причём внешне Изабелла не выглядела «амазонкой», наоборот, — современники рисовали её хрупким созданием, с нежной кожей и прелестными каштановыми волосами.

    Дети Изабеллы и Фердинанда не знали никакой другой жизни, кроме походной. Одежонка, из которой вырастали старшие, порой изодранная, передавалась младшим — королевские дети роскоши не знали. Конечно, Изабелла могла бы оставлять их дома, но она считала, что самолично должна заниматься их воспитанием и в особенности религиозным. Из пятерых детей у супругов был только один сын Хуан, на которого королевская чета, конечно, возлагала особые надежды.

    Изабелла сильно любила и свою дочь Хуану, которая напоминала ей нервную, истеричную мать. Королева много времени уделяла этой девочке, жалея её, но судьба Хуаны сложилась трагично. Выйдя замуж за Филиппа Австрийского и родив ему сына, Хуана потеряла рассудок. После смерти мужа её отвезли в отдалённый замок и забыли навсегда. Но Изабелле уже не довелось увидеть, как отправляют её любимицу в заточение.

    Материнское счастье, в отличие от военного, отвернулось от королевы. В 1497 году ей пришлось пережить ещё одну трагедию — её сын Хуан скончался в возрасте 19 лет, и нестарая ещё женщина оделась в монашеские одежды, стала мрачной и раздражительной. Семейная жизнь тоже дала трещину. В первые годы супружеской жизни Изабелла и Фердинанд любили друг друга, но со временем в их отношениях появился разлад. Сильные и властные натуры, они с трудом уступали друг другу, то и дело вступая в конфликты. Смерть сына окончательно отдалила супругов. Фердинанд завёл любовницу, а Изабелла стала мужененавистницей и полностью посвятила себя религии.

    Изабелла больше не оправилась от перенесённого горя и мгновенно превратилась в дряхлую женщину, не нужную своему мужу. Единственное, что могло утешить королеву — цель, поставленная ещё в детстве в романтических мечтах, была достигнута. 2 января 1492 года мавры сдали Гранаду, а победители — Изабелла и Фердинанд — торжественно переехали в волшебный дворец в Альгамбре. Страна ликовала, с этого момента начала складываться единая испанская нация. Кроме того, королева достигла и самого главного — она уничтожила религиозное многообразие, закрепив католицизм. Изабелла подписала эдикт, в соответствии с которым всему нехристианскому населению её страны надлежало покинуть Испанию. Тысячи евреев, мусульман подверглись тяжёлым испытаниям испанской инквизиции. Самыми мрачными страницами царствования Изабеллы стало возрождение в 1480 году инквизиции. Именно при этой королеве Испания стала самой католически суровой страной, не одну сотню лет и после её царствования горели костры, сопровождаясь жестокими репрессиями.

    А самым выдающимся деянием Изабеллы стала поддержка экспедиций Христофора Колумба. Имя его теперь навеки соединяется в исторической памяти с именем испанской королевы. Дело в том, что великий мореплаватель по месту рождения был итальянцем, но по духу являлся гражданином мира. Долгие годы Колумб пытался реализовать грандиозный план — доказать, что земля не плоский диск, а шар, а значит, можно отыскать другой путь в Индию. Путешественник объездил все дворы Европы, прося выделить деньги на экспедицию, однако венценосные особы не хотели тратиться на сомнительное предприятие. Очередь дошла идо Изабеллы. Впервые Колумб посвятил испанскую королеву в свои планы в 1485 году, но в то время война с маврами была в самом разгаре и её исход волновал Изабеллу гораздо больше, чем обещания открыть Испании новые земли и сделать её правительницу самой богатой женщиной мира. «Приходите, когда я выиграю эту войну, — сказала она Колумбу. — Тогда я подумаю над вашим предложением, но уже по-настоящему».

    И он пришёл и снова просил деньги у испанской королевы, почувствовав, по-видимому, в ней родную душу авантюристки и искательницы приключений. Пока Колумб восторженно излагал королевской чете свои планы, Фердинанд подсчитывал в уме, во сколько может обойтись казне эта экспедиция. «Слишком дорого!» — заявил рациональный король Колумбу. Но Изабелла, привыкшая в последнее время даже по пустякам возражать мужу, грубо оборвала Фердинанда: «Если правителю Арагона не хватает фантазии, тогда я сама буду решать от имени Кастилии!» Фердинанд вздрогнул от подобной бестактности жены, но это только придало Изабелле уверенности. Так, банальные семейные разногласия послужили весьма благому делу.

    Но одно дело «ляпнуть» что-то в пику мужу, а другое — найти деньги в скудной послевоенной казне Испании. Теперь Изабеллу не оставляли сомнения в целесообразности финансирования экспедиции Колумба. Всё-таки мореплаватель просит выделить ему огромную сумму на оснащение кораблей и различные припасы. Могла ли страна позволить себе рисковать такими деньгами в нищенское время? Королева долго не могла ни на что решиться. Наконец, взбешённый Колумб пригрозил Изабелле, что он обратится к французскому королю, хотя к нему он уже обращался и ничего, кроме решительного отказа, не получил. Но наша героиня, к счастью, этого не знала.

    Легенда говорит, будто Изабелла заложила собственные драгоценности, чтобы финансировать экспедицию, но, скорее всего, это всего лишь красивая легенда. Тем не менее 3 августа 1492 года Колумб благополучно на трех судах с экипажем в 90 человек отправился в плавание. Мы знаем, как дальше развивались события, и помним, что вместо Индии мореплаватель открыл Новый Свет.

    Колумб возвратился в Испанию без обещанных сокровищ, зато его рассказы о новых землях потрясли живое воображение Изабеллы, и она согласилась организовать ещё три путешествия, разделив с Колумбом и славу новых открытий. На острове Эспаньола путешественник основал первую в Новом Свете колонию европейцев. Он назвал её Изабелла — в честь королевы, благодаря которой он смог осуществить свою мечту. Кстати, неизвестно, как сложилась бы мировая история, если бы Изабелла не поверила Колумбу.

    МАРФА-ПОСАДНИЦА (БОРЕЦКАЯ)

    Вдова новгородского посадника И.А. Борецкого. Возглавила антимосковскую партию новгородского боярства. После присоединения Новгорода к Москве в 1478 году была взята под стражу.


    Вечевой колокол созывал новгородцев на Великую площадь. Здесь много веков творили горожане свою историю, полную славных подвигов и горестных испытаний. Во всей России XV века мало насчитывалось городов, избежавших ига татаро-монгол. Кичился своей вольницей и богатством Господин Великий Новгород, и породил он немало замечательных, свободных духом людей. Только в таком городе и могла появиться женщина, не испугавшаяся притязаний князя московского Ивана.

    Подлинных фактов биографии Марфы известно немного. Вероятно, много таких славных, сильных женщин знавал Новгород но им не довелось испытать себя в лихие годы. Долгое время и Марфа была всего лишь верной, заботливой женой Исаака Борецкого, городского посадника. Она жила с ним счастливо, богато, семейство разрасталось и Марфа, вероятно, ничего не хотела менять в своей судьбе — только бы всё шло по-старому. Но время было тревожное, Новгород своими богатствами привлекал захватчиков из разных земель. Во главе войска, оборонявшего границы княжества, встал муж Марфы. Отправляясь в поход, он взял клятву с жены, что в случае его гибели она заменит мужа в Совете старейшин.

    Трудно сказать, так ли это происходило в действительности. Марфе, конечно, политически выгодно было иметь легенду о прямом продолжении дела авторитетного в городе посадника. Да и как можно взять с человека клятву совершить подвиг или иметь ораторский талант?

    Марфа принадлежала к числу сильных натур, которые, пережив смерть любимого человека, не только не ломаются, но обретают железную, нечеловеческую волю. Больше ничего не может их поколебать, заботы, сомнения частной жизни уступают место общественным ценностям, высоким идеям. Можно сказать Марфе повезло, ей вскоре представился случай не просто оспаривать таможенные пошлины в Совете, но вершить великие дела.

    Известно, что Московское княжество к XV веку настолько окрепло, что начало собирать под свои знамёна все русские земли. Пришёл черёд и Новгорода. От князя Ивана прискакал в город посланец, объявивший волю хозяина — добровольно пойти под руку Московы. Марфа не колебалась ни минуты, она приняла на себя идейное руководство в борьбе против посягательств Ивана.

    Но она не только могла горячо и страстно убеждать, она обладала несомненным организаторским талантом. Марфа пригрела в своём доме юношу-сироту, которого отличал ещё Исаак Борецкий за воинские доблести. Так как сыновья посадницы не годились на роли полководцев, а известные в городе предводители по разным причинам не могли стать во главе оборонительной дружины, Марфа, тщательно все просчитав, решила доверить защиту Новгорода безродному Мирославу.

    Понимая всю слабость и беззащитность города перед полчищами Московского князя, женщина написала просьбу о помощи к соседям в Псков, напомнив им, как много они пользовались благосклонностью новгородцев. Однако помощники из псковичей вышли плохие. Напугавшись князя Ивана, они ограничились советами и пожеланиями удачи Господину Великому Новгороду. Марфа с презрением разорвала ответ изменников и на маленьком клочке начеркала: «Доброму желанию не верим, советом гнушаемся, а без войска вашего обойтись можем».

    К сожалению, бескомпромиссный характер не способствует удачной политической карьере. Отвергла Марфа и помощь нежданного радетеля — польского короля Казимира, отлично понимая, в какую ловушку хочет заманить её коварный чужеземец. «Лучше погибнуть от руки Иоанновой, нежели спастись от вашей», — отвечала гордая посадница.

    Итак, оставалось надеяться только на собственные силы. Марфа, не жалея себя, проводит дни на Великой площади. Вдохновляя воинов на подвиг во имя отечества, она поддерживает патриотический дух горожан, запугивая новгородцев московским рабством. Историки потом скажут, что посаднице было что терять в случае покорения Новгорода. Что ж, подобные соображения ничуть не умаляют силы её личности и величия деяний. Чтобы поддержать уверенность горожан в успехе, Марфа решает сыграть свадьбу своей дочери Ксении с новоявленным полководцем Мирославом. Празднество было поистине всенародным. Ничего не пожалела посадница для демонстрации силы и довольства «главной» новгородской семьи.

    На Великой площади накрыли столы для всех жителей свободного города, ударили в колокол, сзывая всех на торжество. Яства подавались роскошные. Мирослав и Ксения ходили среди гостей и просили граждан веселиться. Главная цель Марфы была достигнута: новгородцы почувствовали себя одним семейством, в единстве которого и заключалась сила. В чаду пира никакой враг, казалось, уже не страшен. Вспоминали о чудесном рождении Марфы, якобы при битве, куда мать посадницы прискакала, чтобы произвести на свет достойную дочь, гражданку свободного города.

    Наконец, вооружение было подготовлено, тактические ходы просчитаны, население пребывало в патриотическом восторге — можно было выступать, тем более что пришло сообщение: князь Иван спешит к границам земли — проучить непокорных новгородцев. Потянулись долгие дни ожиданий вестей с поля боя. Марфа приказала отворить все храмы города и непрерывно служить молебны во имя победы войска Мирослава. Сама посадница представляла собой образец оптимизма и уверенности — была непременно весела, энергична, выступала в Совете. Не уступала матери и Ксения, которая теперь ни на миг не покидала Марфу.

    Вначале приходили скромные весточки от Мирослава, потом он стал передавать на словах: «Сражаемся!» Горе свалилось на горожан неожиданно. Войско вернулось разгромленным. Мирослав и два сына Марфы погибли. Рассказывают, что, когда улицы Новгорода наполнились причитаниями женщин и стонами раненых, посадница спросила воинов: «Убиты ли сыны мои?» — «Оба», — ответствовали ей. — «Хвала небу! Отцы и матери новгородские! Теперь я могу утешать вас!»

    Проиграв первую битву, новгородцы снова стали перед решением своей участи. Многие растерялись, только для Марфы не было пути назад. Она ещё могла влиять на дух соотечественников. Женщина решила пойти на компромисс, понимая, что князь московский едва ли согласится на него. Новгород предложил Ивану выкуп — свои богатства, но у князя были далеко идущие планы, тем более что военная удача склонялась на его сторону. «Покорность без условия или гибель мятежникам!» — ответствовал Иван и с гневом отвернулся от послов.

    Несогласие князя пришлось на руку Марфе, этот дерзкий ответ только оправдывал её агрессивность против захватчика, и вновь новгородцы сплотились вокруг своего вождя. Для верности Марфа обратилась к помощи своего деда по матери, пустынника Феодосия, который давно уже покинул город и жил отшельником на берегу озера Ильмень. Старец должен был вернуться в Новгород. Народ общим криком изъявил радостное удивление появлению Феодосия. «В счастливые дни твои, любезное отечество, я молился в пустыне, но братья мои гибнут…» — начал свою речь старец. Народ в едином порыве избрал Феодосия посадником. Марфа который раз не обманулась реакции горожан. Люди лобызали руки Феодосия, подобно детям, которые были несчастны в отсутствие отца. И снова новгородцы сами обрекли себя на гибель, и снова Марфа устроила им всеобщее пиршество, чтобы горожане забыли ужас поражения и воспряли духом.

    Но кольцо вражеской дружины все теснее сжималось вокруг Новгорода. Пришли страшные времена, в некогда хлебосольном городе начинался голод. Марфа ещё держалась, внушая жителям мысль что вот, дескать, придёт дождливая осень и москвичи потонут в обширных новгородских болотах, нужно только немного потерпеть. Но осень наступила тёплая и сухая, сама природа, казалось, обратилась против осаждённых. Не помогали ни моления Феодосия, ни раздача скудного пайка, ни долгие размышления Марфы у могилы мужа.

    Наконец ужасы голода обрушились на город со всей беспощадностью. Люди, особенно женщины, стали обвинять Марфу в несчастьях. Борецкая поспешила на Великую площадь, но измученный народ впервые не хотел слушать посадницу. Тогда Марфа прибегла к способу, отчего-то столь любимому русскими властителями. Она упала на колени перед толпой и смиренно стала молить новгородцев о решительной битве. Некогда гордая, величавая, уверенная, она своим унижением произвела смятение в рядах горожан. Она смогла победить даже голодный бунт, смогла в последний раз подвигнуть новгородцев на защиту своих прав.

    Но чуда не произошло. Московский князь снова одержал победу и теперь уже окончательную. Прежде всего он объявил дрожащим от страха горожанам, что с его стороны мести никому не последует. Друзья поспешили обрадовать Марфу заявлением врага. В ответ посадница лишь язвительно улыбнулась.

    Когда московские дружинники ввалились в её дом, Марфа, как ни в чём не бывало, сидела с дочерью за прялкой, словно образцовая хозяйка. «Видите, что князь московский уважает Борецкую: он считает её врагом опасным!..» — засмеялась Марфа в ответ на угрозы.

    Мужественная женщина была казнена на Великой площади. Последними её словами, обращёнными к притихшим соотечественникам, были: «Подданные Иоанна! Умираю гражданкою новгородскою!» Она так и не смирилась, не простила горожанам слабости.

    А вскоре вечевой колокол сняли с древней башни и увезли в Москву. Народ долго шёл за скорбной процессией, словно провожал гроб с телом своего отца.

    ЕКАТЕРИНА МЕДИЧИ

    (1519—1589)

    Французская королева с 1547 года, жена Генриха II. В значительной мере определяла государственную политику в период правления сыновей: Франциска II (1559—1560), Карла IX (1560—1574), Генриха III (1574—1589). Одна из организаторов Варфоломеевской ночи.


    Об истории семейства Медичи написаны целые тома, но, пожалуй, самым прославленным представителем этого рода стала дочь герцога Урбино Лоренцо II — Екатерина, которой суждено было выше всех в своей семье подняться по лестнице общественного успеха. Без малого тридцать лет правила она самой влиятельной в XVI веке страной в Европе, с её именем связаны крупные события в истории, но на редкость мрачна и бессмысленна оказалась её женская личная судьба.

    С самого рождения Екатерине не повезло, она осталась круглой сиротой, и семейство Медичи использовало крошку в качестве заложницы в борьбе за власть во Флоренции. В девять лет она попала в монастырь, а осаждённые в городе республиканцы предложили поставить девочку на крепостной стене под непрерывный огонь пушек её родственников. К счастью для девочки, вмешался папа и потребовал не трогать ни в чём не повинного ребёнка. Однако потерпевшие поражение горожане напоследок отдали маленькую Екатерину солдатам, чтобы те позабавились с наследницей великого рода.

    Последствия психической травмы взялся залечить её дед, который в то время занимал папский престол в Риме — Климент VII. Вероятно, это было самое счастливое и беззаботное время для Екатерины. Наконец-то она получила настоящий дом, жила спокойно, её опекали и даже по-своему любили. Для Климента VII внучка представляла собой крупную козырную карту в политической игре. Живая, общительная девушка, с яркими выразительными глазами, невысокая, худощавая, с красивыми миниатюрными ножками, из богатого и знатного рода Екатерина становилась самой заметной невестой Европы, да и папа постарался, что называется, устроить внучке «пиар». Она редко появлялась в свете, о её красоте уже ходили легенды в светских кругах. Папа же вдумчиво раскладывал пасьянс из подходящих женихов.

    Сама Медичи, по-видимому, рано стала понимать, что её желают повыгоднее продать, и вряд ли была против такой сделки. Тяжёлое детство научило её холодному расчёту, недоверию к окружающим и скрытности. Многие, знавшие Екатерину ещё в папском дворце, отмечали во взгляде девочки острый, болезненный ум и металлический холод. Спустя много лет, узнав о смерти Екатерины, известный французский историк Жак Огюстен де Ту воскликнул: «Нет, умерла не женщина, умерла королевская власть».

    В 1533 году состоялась наконец свадьба Медичи и Генриха Орлеанского, сына французского короля. Молодым было по четырнадцать лет. Едва успели отгреметь свадебные фанфары, как ветреный муж увлёкся всерьёз двоюродной сестрой своей жены, Дианой де Пуатье, которая была старше его на двадцать лет. Все двадцать лет, пока царствовал Генрих, при французском дворе фавориткой оставалась неизменная Диана, и все двадцать лет Екатерина вынуждена была терпеть козни соперницы и молчать. Особенно тяжело королеве приходилось первые годы супружества. Десять лет у супругов не было детей. А отсутствие наследников делало Екатерину до какой-то степени полузаконной женой короля, ибо над ней постоянно нависала угроза развода.

    Официальная версия в истории известна: якобы Генрих имел некоторую патологию, потом согласился на операцию и почти через одиннадцать лет напряжённого ожидания дети посыпались как будто из рога изобилия. Екатерина родила, не много не мало, десять сыновей и дочерей. Некоторые историки в «чудесном исцелении» Генриха видят обычный женский обман и даже пытаются привести доказательства. Но как было на самом деле, мы, вероятно, не узнаем уже никогда.

    На первый взгляд кроткая, приветливая Екатерина мало вмешивалась в жизнь двора. Однако в голове этой хорошенькой женщины теснились самые честолюбивые планы. Она понимала, что начисто лишённый честолюбия Генрих, поглощённый любовью к Диане, не станет сражаться за престол, тогда как старший сын Франциск имел прекрасное здоровье и собирался жить долго.

    Исторические летописи французского двора, конечно, умалчивают о подлинных виновниках последующих событий, но факты таковы, что в жаркий августовский день принц выпил стакан воды со льдом и тотчас же умер. Отравления никто не отрицал, но подлинных виновников убийства установить не удалось. Понятно, что более всего смерть Франциска была выгодна семейству Медичи, а уж оно, это семейство, толк в ядах знало. Однако поведение Екатерины при дворе не давало ни малейшего повода к подозрениям.

    К моменту коронования Генриха Екатерине было под сорок. Она была уже зрелой дамой, понимающей толк в интригах двора, но престол не увеличил её власти. По-прежнему сердцем мужа управляла всесильная Диана. Изредка Екатерина одерживала мелкие победы над своей соперницей: пыталась её компрометировать в глазах короля, подыскивала ей замену — всё-таки фаворитке уже исполнялось шестьдесят лет, однако Медичи по-прежнему оставалась на задворках основной политической борьбы. Она могла только наблюдать, а вмешиваться у неё не хватало сил.

    Надо сказать, что деятельная натура Екатерины проявилась в том, что королева собрала при дворе весь цвет европейского искусства. Она охотно покровительствовала талантам и протежировала начинающим. Увлекалась она и астрологией. Именно Екатерина пригласила во дворец знаменитого Нострадамуса, который, по преданию, и предсказал случайную смерть короля:

    Молодой лев победит старого
    В странном поединке в ратном поле
    Он ему проколет глаз через золотую клетку.
    Из одного станут два, затем умрёт,
    Мучительная смерть.

    Смерть Генриха действительно была нелепой. В рыцарском поединке с графом Монтгомери, раззадоренный молодой соперник нанёс Генриху сильный удар по голове. Король защищался копьём, древко его не выдержало, расщепилось на несколько лучин, и одна из них влетела в правое глазное отверстие шлема. На десятый день, в страшных страданиях Генрих скончался. Так благодаря трагической случайности Екатерина получила вожделенную власть.

    Формально на престол взошёл её сын — шестнадцатилетний Франциск II, однако фактически Екатерина столкнулась с тем, что всем в королевстве заправляло семейство Гизов, которое благодаря Диане захватило все ключевые посты. С убитой горем соперницей Екатерина поступила милостиво — вновь в королеве говорила не обиженная женщина, а расчётливая властительница. Зачем сражаться с уже никому не нужной старой женщиной? Зато Гизам предстояло дать бой.

    Она нашла себе союзника в лице верного друга Франсуа Вандома, которого искренне полюбила, однако честный, независимый Вандом проиграл войну с Гизами. Под страхом смерти Екатерина вынуждена была сначала отправить союзника в Бастилию, а потом на тот свет. Для неё существовал особый кодекс чести — прав только победитель, а ради власти она всегда была готова пожертвовать кем и чем угодно.

    Положение королевы осложнялось ещё и тем, что её правление совпало с обострением религиозного противостояния протестантов и католиков. С одной стороны, Екатерина, выросшая в папском дворце, благоволила, конечно, к католикам, но влияние Гизов можно было уменьшить, только поддерживая протестантов. Она незамедлительно приняла тактику лавирования и натравливания одних на других. В атмосфере жестокой грызни она укрепляла постепенно свою власть.

    Тем временем умер Франциск II, но королеве его смерть ничем не грозила — она достаточно родила сыновей французскому трону. Престол занял десятилетний Карл IX. Екатерина заставила новоиспечённого короля написать письмо в парламент, в котором он просил мать взять на себя дела королевства. Так она стала единоличной правительницей Франции.

    Имя Екатерины Медичи тесно связано с кровавым событием — резнёй гугенотов, известной в истории как Варфоломеевская ночь. Двойственная политика Екатерины привела к тому, что она начала терять нити управления происходящим. Решив выдать дочь Маргариту за протестанта короля Наваррского, Екатерина думала, что таким образом она подтачивает силы своих злейших противников Гизов. Однако, плетя интриги, она сама попала в ловушку, не заметив, как сердцем юного Карла завладел ярый гугенот Колиньи. Он с настойчивостью маньяка склонял мальчика объявить войну Испании, а главное, не побоялся открыто угрожать королеве. Этого Екатерина потерпеть не могла.

    Она вызвала к себе Гизов и разрешила им обратить свои мечи против гугенотов, чего католики добивались уже давно. Через несколько дней после венчания Маргариты Валуа и Генриха Наваррского в ночь святого Варфоломея и произошла знаменитая кровавая резня. По-видимому, в глубине души Екатерина, как хитрый и коварный политик, надеялась, что вожди обоих лагерей перережут друг друга, но католики оказались энергичнее, сплоченнее. В ночь с 23 на 24 августа 1572 года только в одном Париже погибло 2 тысячи гугенотов. Адмирал Колиньи был смертельно ранен и вскоре умер.

    Варфоломеевская ночь принесла Екатерине неожиданные политические дивиденды. Её приветствовал король испанский, а папа Григорий XIII приказал иллюминировать Рим, выбил медаль в честь великого события и отправил поздравление «христианнейшему королю и его матери» в Париж.

    Но радость Екатерины была недолгой. Неожиданно против её политики восстал король. Он открыто обвинил мать и брата в кровавой расправе, и в его словах пусть неумело, но сквозила угроза. Екатерина попыталась влиять на Карла лаской, принуждением, убеждением, однако всё было тщетно. Неприязнь Карла к жестокой матушке росла с каждым днём. Екатерина начинала понимать, что в ней больше не нуждаются, а этого сильная властная женщина допустить не могла. Она, стиснув зубы от боли, приняла решение. Через неделю Карл почувствовал себя плохо, слёг, пришлось вызывать священника.

    Французская корона перешла к третьему сыну Екатерины — Генриху Анжуйскому. Королева из рода Медичи по-прежнему крепко сжимала в своих руках бразды правления. Однако и новый монарх принёс матери лишь одни огорчения. Вопреки желаниям Екатерины он решительно отказался от брака с английской королевой Елизаветой и женился на Луизе Лотарингской, дочери графа Водемона из дома ненавистных Гизов. Но свадьба была только прикрытием для Генриха, в женских ласках он не нуждался, а значит, и не мог произвести на свет наследников. Постаревшую Екатерину это обстоятельство серьёзно пугало.

    В королевстве же назревал новый этап борьбы между протестантами и католиками. Превозмогая болезни и усталость, Екатерина готовилась к новой битве, когда пришло известие, что умер самый младший сын из рода Валуа — Франциск, герцог Алансонский и Брабантский. Это был страшный и последний удар по королеве. Маргарита жила отдельно от мужа и не имела детей от ненавистного Генриха Наваррского.

    Судьба жестоко обошлась с Екатериной Медичи, словно мстя за её ненасытное властолюбие. Десять детей родила она, но, несмотря на это, на ней закончилась династия французских королей Валуа. Она как будто стала проклятием этого рода, принеся Молоху честолюбия и свою жизнь, и жизнь своих детей.

    Генрих III даже не позаботился похоронить мать достойно. Тело её было брошено в общую могилу с нищими и бродягами. Сам же Генрих скончался спустя несколько месяцев.

    ЕЛИЗАВЕТА ТЮДОР

    (1533—1603)

    Английская королева с 1558 года, дочь Генриха VIII и Анны Болейн. При Елизавете I были укреплены позиции абсолютизма, восстановлена англиканская церковь, разгромлена испанская Непобедимая армада (1588), широко осуществлялась колонизация Ирландии.


    В истории любой страны были властители, правление которых отмечено великими преобразованиями, способствовавшими экономическому подъёму государства. С их именами обычно тесно связаны и имена гениальных людей того времени, ибо деятельность крупных реформаторов способна породить революцию в умах своих соотечественников. Для англичан таким правителем была Елизаветы I.

    Королева произвела огромное впечатление на Шекспира:

    Для счастия отчизны
    Она до лет преклонных доживёт,
    И много дней над нею пронесётся,
    И ни один не минет без того,
    Чтоб подвигом благим не увенчаться.

    Но так думал о Елизавете не один Шекспир, скорее, это мнение большинства его современников. Елизавета ещё при жизни стала любимицей народа, сумев возбудить к себе сочувствие и интерес. Кроме того, её правление отличалось разумностью и радением о благе государства. Поистине она была рачительной хозяйкой, заботившейся о яркости домашнего очага.

    Сластолюбивый король Генрих VIII, отец Елизаветы, внёс серьёзную путаницу в права престолонаследия. Он объявил её наследницей престола, но когда, спустя два года, Генрих увлёкся Иоанной Сеймур и казнил свою прежнюю жену Анну Болейн — мать Елизаветы, то бедная девочка, конечно, потеряла все права на корону. Однако перед смертью Генрих снова восстановил права дочерей. Таким образом, когда в 1558 году скончалась кровавая Мария[1] , старшая сестра Елизаветы, то наша героиня беспрепятственно вступила на престол.

    Первым мудрым государственным актом новой королевы стало утверждение в стране англиканской церкви, что разом сняло, хотя и не уничтожило полностью, религиозное напряжение. Елизавета была католичкой, в её дворцовой капелле постоянно находилось распятие, окружённое зажжёнными свечами, но противостоять сильной протестантской партии было равносильно самоубийству, и королева благоразумно решила примирить крайности. Новая англиканская церковь, родственная по своему учению протестантизму, а по обрядности — католицизму, удовлетворяла всех, кроме пуритан, но правительство смогло зажать им рты, издав закон, грозивший смертной казнью всякому, кто осмелится назвать королеву «еретичкой», оспаривать её права на корону или «приписывать эти права другому лицу».

    Этим другим лицом стала для Елизаветы её племянница Мария Стюарт. Мало найдётся в истории имён, так тесно связанных друг с другом. Сколько толков, сколько домыслов, сколько великих произведений искусства породила эта «парочка»

    Мария Стюарт была красива, и уже одно это может стать для женщины поводом для непримиримой ненависти. Елизавета не являлась исключением. Ревнивая, сластолюбивая, она не хотела допускать соперницу ко двору, где принимались только дурнушки. Но наиболее гибельным для Марии было то, что она обладала наследственным правом на английский престол. Кроме того, её поддерживал папа Пий V, видя в Марии примерную католичку.

    Надо сказать, что обаяние воспитанной во Франции Марии Стюарт, к сожалению, не было дополнено благоразумием. Она отличалась склонностью к авантюризму и способностью «вляпываться» в неприятные истории. После очередного такого случая, будучи шотландской королевой, Мария настроила против себя сильную оппозицию, которая не простила ей убийства мужа и желания снова выйти замуж за его убийцу. Мария Стюарт вынуждена была бежать. А так как бежать ей было больше некуда, то она вынуждена была повиниться перед своей тёткой и просить убежища в Великобритании.

    Елизавета оказалась в сложном положении. Наказывать Марию она не имела права; оттолкнуть несчастную было бы некоролевским поступком; освободить, чтобы она могла бежать во Францию или Испанию, значило бы дать ей в руки оружие против Англии. На помощь Елизавете пришла женская хитрость. Она отказалась от свидания с племянницей и приказала препроводить её в замок Фотерингей. На девятнадцать лет Мария Стюарт стала пленницей Елизаветы и лишила её покоя. Мало того что время от времени возникали смуты католического населения, которое поддерживало шотландскую королеву, Мария сама ввязалась в заговор, возглавляемый испанским послом. Когда заговор открылся, Елизавета устроила настоящий судебный процесс. Естественно, в государстве, где Елизавета правила единолично, судьи не могли вынести другого приговора, кроме смертного, признав Марию виновной. Но английская королева, слишком хорошо понимая реакцию окружающих, долгое время не могла подписать смертный вердикт. Она, привыкшая всегда играть роль чистой, девственной, милосердной и любимой народом, оказалась заложницей собственной маски, в то время как обаятельная узница, привлекая на свою сторону все больше и больше приверженцев, становилась очень опасной.

    Елизавета вручила документ суда государственному секретарю Дэвисону и в таких туманных выражениях объяснила его значение, что тот не знал, как поступить. Королева, не желая брать на себя ответственности, по примеру Пилата, умыла руки, предоставив взять на себя позор расправы над беззащитной женщиной своим подчинённым. В 1587 году Мария была казнена. Елизавета же до конца доиграла свою роль в этой трагедии. Узнав о смерти племянницы, она плакала, уверяя, что её приказания были ложно истолкованы. Несчастного Дэвисона засадили в темницу, а французскому послу Елизавета объявила, что никогда не простит своим министрам случившегося несчастья. Однако история расставила все по местам, и имя английской королевы навсегда осталось запятнанным убийством соперницы.

    Между тем царствование Елизаветы отмечено крупными успехами Англии в экономике и политике. Королева поддерживала британскую промышленность, впервые установила торговые отношения с иностранными государствами, покровительствовала мореплаванию, основывала колонии в Новом Свете. Лондон обязан ей первыми благотворительными учреждениями.

    Елизавета никогда не была замужем. Скорее всего её «мужененавистничество» было порождено нежеланием поделиться властью. Долгое время велись переговоры о бракосочетании Елизаветы с французским королём Генрихом III. Однако наша героиня и тут схитрила. Не желая ссориться с солидным соседом и обижать его отказом, Елизавета прибегла к помощи членов Тайного совета, чтобы отрицательный ответ исходил не от неё, а как бы от имени нации. Для «блага своего народа» королева смиренно согласилась остаться девственницей.

    Но, конечно, Елизавета не отказывала себе в плотских удовольствиях. Долгое время она оказывала предпочтение фавориту, графу Лестеру, который тоже льстил себя надеждой стать мужем королевы. Однако «девственница» не торопилась под венец, и отчаявшийся любовник тайно женился на красавице Эссекс. Бедной жене этот брак стоил жизни. Когда спустя восемь лет Елизавета узнала о предательстве возлюбленного, она пришла в бешенство. Испуганный Лестер убил свою жену, но расположения бывшей любовницы он этим поступком вернуть не смог. Тогда, чтобы спасти себе жизнь, граф решил стать сводником. В конце 1584 года он представил ко двору своего пасынка, Роберта Девере, графа Эссекса, семнадцатилетнего красавца. Ловкий малый не стал задумываться о смерти несчастной матери и по совету отчима «прыгнул» в постель пятидесятилетней Елизаветы. Его мальчишеская заносчивость нравилась ей одной и не знала границ. Однажды на совете он, разойдясь во взглядах с королевой, надулся и повернулся к ней спиной. Оскорблённая Елизавета, не долго думая, влепила юнцу пощёчину. Эссекс схватился за шпагу. Такие вот жаркие страсти разыгрывались в покоях царственной особы.

    В Ирландии вспыхнули беспорядки на религиозной почве. Против мятежников стареющая королева послала войска под предводительством повзрослевшего графа Эссекса. Поход любимца оказался неудачным; ему пришлось вступить в переговоры с противником. Понадеявшись на своё влияние на королеву, он, не испросив её согласия, заключил договор с ирландцами в их пользу. Этот промах многочисленные завистники удачливого фаворита использовали в полной мере. Скрыть проступок Елизавета не смогла, и суд лишил графа всех должностей и чинов, составлявших источник его доходов. Поражённый этим ударом, Эссекс не терял надежды на личное объяснение с Елизаветой, однако враждебная ему партия не допустила свидания. Тогда у него родилось безумное намерение с оружием в руках двинуться во дворец и заставить королеву сместить всех её советников. С группой преданных друзей он пытался привести этот план в исполнение, однако был схвачен и уличён в государственной измене.

    Руки королевы тряслись, когда она подписывала смертный приговор человеку, который целых 17 лет пользовался её исключительным расположением. По этому поводу родилась легенда о том, что однажды Елизавета подарила Эссексу драгоценный перстень: «Что бы с тобой ни случилось, в чём бы ты ни провинился, пришли мне этот перстень. Он напомнит мне сегодняшний счастливый день, и я все тебе прощу».

    Говорят, граф пытался передать это кольцо королеве, но личный враг фаворита помешал ему это сделать. Не получив кольца да к тому же узнав, что её любовник тоже по примеру отчима тайно женился, Елизавета подписала роковую бумагу. Эссекс взошёл на эшафот 25 февраля 1601 года, уверенный, что королева обманула его, а царственная особа рыдала в это время, убеждённая, что любовник пренебрёг ею.

    Казнь графа не прошла для семидесятилетней старухи бесследно. Тень убиенного преследовала её повсюду, годовщины смерти Елизавета проводила в полном одиночестве. Угрызения совести преследовали женщину до такой степени, что она решилась умереть. Целые дни в глубоком молчании она лежала на подушках, отказываясь от лекарств. Когда с ней рискнули заговорить о престолонаследии, то Елизавета завещала трон сыну казнённой ею Марии Стюарт — королю Шотландии Якову.

    Сорок пять лет процарствовала Елизавета Тюдор, оставив сильную страну и множество легенд, запечатлённых в прекрасных литературных и драматических произведениях.

    МАРИЯ СТЮАРТ

    (1542—1587)

    Шотландская королева в 1542 (фактически с 1561 года) — 1567 годах, претендовала также на английский престол. Восстание шотландской кальвинистской знати вынудило её отречься от престола и бежать в Англию. По приказу английской королевы Елизаветы I была заключена в тюрьму. Замешанная в ряде католических заговоров, Мария Стюарт была предана суду и казнена. В художественной литературе образ Марии Стюарт, как правило, идеализирован.


    Смерть этой женщины оказалась намного величественнее и значительнее её жизни. Словно весь недолгий путь Мария Стюарт стремилась к своему концу, казалось, в своей беспутной жизни она сделала всё, чтобы окончить его на эшафоте, будто в этом Бог увидел её высшее предназначение.

    «En ma fin est mon commencement» — вышила в юности Мария Стюарт это, ещё не ясное ей в ту пору изречение, на парчовом покрове. «В моём конце моё начало». Трудно сказать, что побудило преуспевающую при французском дворе высокопоставленную воспитанницу обратить внимание на эти странные слова, но в них она пророчески определила свою историческую судьбу.

    Она была дочерью шотландского короля Якова V и французской герцогини Марии Лотарингской. Пяти дней от роду Мария Стюарт стала королевой, лишившись отца, умершего от лихорадки. Пока горячие местные дворяне решали между собой вопрос раздела власти и влияния, девочку отправили на воспитание ко французскому двору. Да и как оно могло быть иначе при француженке матери, которая, получив регентство, едва держалась у трона при помощи земляков?

    Двор, где выросла Мария, был самым великолепным, самым изящным, самым весёлым, но вместе с тем самым развращённым в Европе, поэтому трудно винить за беззаботность и сладострастность Марию, ибо привили их девочке не по её воле. Благодаря большой любительнице искусств — Екатерине Медичи, Мария получила хорошее художественное воспитание: сочиняла стихи, прекрасно музицировала, свободно изъяснялась на языке тогдашних интеллектуалов — латыни. Вскоре она стала настоящей жемчужиной при французском дворе, где блестящих женщин было предостаточно.

    Когда принцессе исполнилось 15, король Генрих II стал торопить её брак с дофином. Сказывались, конечно, прежде всего, политические соображения — Франция не хотела упускать своего влияния на Британских островах. Спустя 7 месяцев после свадьбы Марии с наследником Франциском II на английский престол взошла двоюродная сестра Марии Стюарт Елизавета. Однако, по мнению французского двора, Мария тоже была законною наследницей английской короны, поскольку являлась прямым потомком Генриха VII. С опрометчивой поспешностью Генрих II заставил Стюарт принять герб и соединить его с гербом Шотландии. Этим поступком он положил начало страшной борьбе между Елизаветой и Марией Стюарт.

    Пока наша героиня устраивала свой династический брак во Франции, на её родине усиливалась религиозная борьба протестантов и католиков, французской и английской партий. За отсутствием королевы правил Шотландией парламент, который находился под сильным влиянием Англии. Члены парламента, не стесняясь, говорили: «Королева Елизавета позаботилась о безопасности и свободе Шотландии и потому королевство обязано ей более, чем своей собственной государыне». С более чем прохладным отношением пришлось столкнуться Марии в Шотландии, куда она вынуждена была вернуться после неожиданной и скорой смерти мужа в 1560 году. Заливаясь слезами, Мария простилась с любезной её сердцу Францией, где она познала любовь и счастье. Словно зная, что больше никогда не возвратится сюда, Мария долго стояла на палубе корабля, обратив свой взор на удалявшийся берег: «Прощай, Франция!..»

    На шотландском престоле Марии пришлось столкнуться со многими сложностями. С трудом она привыкала к суровым, мрачным лицам своих вельмож, так отличавшихся от галантных мужчин французского двора. Тяжёлым испытанием для верной католички стало и господство протестантизма, которое она вынуждена была принять, выхлопотав, правда, для себя свободу вероисповедания. Постоянно в королевстве зрели заговоры высшего дворянства, принуждая молодую женщину вникать в подлые интриги и принимать жестокие меры к подавлению сопротивления.

    В общем, королевство Марии Стюарт досталось не из самых приятных, но корону, как родителей, не выбирают. Положение усугублялось и её вдовством. Пылкость, с которой королева предавалась развлечениям, многими воспринималась как доступность. Настала пора подумать о новом муже. Многие влиятельные женихи домогались руки завидной невесты. Если бы Мария Стюарт смогла сделать верный выбор… Но она предпочла любовь политическим выгодам.

    Лорд Дарнлей быстро, но ненадолго завоевал сердце прекрасной королевы. Не успели утихнуть свадебные фанфары, как непостоянная женщина разглядела, что её избранник недостаточно умён, не слишком нежен, да и вообще пустейший человек. Мария стала избегать мужа, а покинутый Дарнлей в раздражении искал причину охлаждения королевы и, конечно, нашёл её в воображаемом сопернике. В этот момент Мария отыскала себе друга в лице секретаря Давида Риччо. Итальянец пользовался уважением и доверием королевы, и ревнивец приходил в бешенство от мысли, что Риччо видится с Марией гораздо чаще, чем он. С помощью дворянства лорд составил заговор против строптивой жены и его секретаря.

    В один из вечеров в покои королевы вломились вооружённые люди, возглавляемые Дарнлеем. Мария ужинала вместе со своими приближёнными. За столом сидел и ненавистный лорду Риччо. На глазах у беременной королевы произошло безобразное убийство, а саму её по приказу мужа посадили под домашний арест. Подобные сцены мало способствуют возвращению потерянной любви, и разгневанная Мария поклялась отомстить Дарнлею.

    Оправившись от потрясения и разрешившись от бремени сыном, Мария снова влюбилась, на этот раз в дерзкого и опасного человека графа Босуэла. Он и погубил её. К сожалению, Мария не утруждала себя размышлениями о своих поступках, расчётливость была совершенно не присуща её характеру. Она любила поступать так, как подсказывали чувства. А чувства подсказывали ей, что сейчас нужно во что бы то ни стало избавиться от мужа. Она достаточно коварно использовала болезненную любовь Дарнлея к ней. Прикинувшись ласковой и послушной, Мария заманила мужа в ловушку и с помощью Босуэла составила заговор. Двое убийц, используя поддельные ключи, ночью проникли в комнату короля. Услышав шум, Дарнлей набросил на себя шубу и соскочил с кровати, чтобы спастись бегством. Но убийцы схватили и задушили его, а труп бросили в саду. Окончив преступное дело, один из заговорщиков зажёг фитиль, проведённый в бочку пороха, чтобы, взорвав дом, скрыть следы преступления.

    Несмотря на усилия королевы скрыть своё участие в заговоре, вскоре на воротах городской тюрьмы появились афиши, открыто называвшие любовника Марии — Босуэла — убийцей. Подозрения возросли ещё более, когда королева открыто стала готовиться к свадьбе. История этого брака — целая бездна позора, в котором Мария позволила себя утопить, совершенно не задумываясь о последствиях. А последствия оказались ужасными. Против «злодейской парочки» составился заговор видных дворян. Босуэл вынужден был бежать и окончил жизнь в датской тюрьме Мальмё, а королеву принудили отречься от престола в пользу малолетнего сына.

    Королева была опозорена и унижена, но не считала себя побеждённой. Её тюремщица — леди Дуглас — воспылала лютой ненавистью к Марии, когда узнала, что восемнадцатилетний сын Джорж вошёл в сношение с пленницей и принялся искать способы её освобождения. Впрочем, не романтическая страсть, о которой так трогательно рассказывает Вальтер Скотт в своём романе «Аббат», руководила молодым человеком, а скорее корыстолюбие: посредством освобождения Марии он надеялся нажить деньги.

    Бегство королевы счастливо осуществилось 2 мая 1568 года, но и оно не принесло ей удачи. Потерпев очередное военное поражение, наша героиня решила спасаться в Англии, проявив глупую самонадеянность. Она рассчитывала на сочувствие сестры, на принадлежность к королевскому роду, на королевскую солидарность и не понимала, как опасается её притязаний Елизавета, как не терпит рядом эта властительница женщин красивее себя, как различаются они во взглядах на жизнь.

    Едва вступив на английскую землю, Мария сделалась пленницей Елизаветы, не захотевшей даже встретиться с несчастной сестрой. И хотя поначалу шотландке был предоставлен небольшой двор, расходы на который покрывались вдовьими французскими деньгами, Мария ни минуты не чувствовала себя комфортно. Девятнадцать лет Стюарт пришлось питаться тюремным хлебом. По прихоти Елизаветы её перевозили из одного замка в другой, часто в суровую зиму, не обращая внимания на её расстроенное здоровье, и отводили ей холодное и сырое помещение. Фотерингей был последним её пристанищем. Мария преждевременно состарилась, волосы её выпали, желудок отказывался переваривать пищу, и она с трудом держалась и ходила на своих распухших ногах. Самый сильный удар нанесла ей Елизавета, когда заключила негласный договор с единственным сыном Марии. Яков VI фактически продал мать за несколько тысяч фунтов стерлингов пенсиона, выплачиваемых ему Елизаветой, и обещание английской короны.

    Мария, даже находившись в плену, представляла большую опасность для своей венценосной сестры. На шотландскую королеву по-прежнему уповали враги Елизаветы — французы, испанцы, поэтому, пока Мария была жива, англичанка не могла спать спокойно. Наконец представился случай обвинить опальную Марию в покушении на жизнь её величества. Заговор, раскрытый английскими министрами, позволил начать процесс против пленницы. И хотя доказать юридическую вину Марии Стюарт было сложно, это не помешало судьям приговорить королеву к казни. Пожалуй, в истории суровый приговор для такого высокопоставленного лица был произнесён впервые, и, по-видимому, Мария не сразу поверила в возможность его осуществления, ведь она была кровной родственницей Елизаветы.

    С подписания приговора начинаются подлинные муки совести английской королевы. Долгое время, более полугода, она не может ни на что решиться. Она ждала, что Мария обратится к ней с просьбой о помиловании, надеялась на чудо — может быть, ненавистная сестра умрёт как-нибудь без её непосредственного участия. Елизавета даже надоумила своих вельмож передать негласную просьбу властей о тайном убийстве Марии, однако тюремщик Паулет вовремя разумно умыл руки от такого грязного дела. Елизавете всё-таки пришлось совершить одно из самых громких злодеяний эпохи. Как бы она ни юлила, какую бы роль не пыталась разыграть, в истории Елизавета осталась убийцей Марии Стюарт, положив начало прецеденту лишения жизни особ королевских кровей.

    О достойной смерти Марии Стюарт написано много. Наша героиня, прожив жизнь, полную ошибок и промахов, постаралась сделать свою кончину великолепной по силе духа. С. Цвейг в книге, посвящённой шотландской королеве, пишет, что Мария продумала заключительный аккорд жизни как талантливый театральный режиссёр, она не пропустила ни одной детали, тщательно обдумав даже исподнее одеяние. Когда чёрный плащ спал с её плеча, то свидетелям казни представилось незабываемое зрелище — пунцовая рубашка и огненные перчатки — кроваво-красное торжество смерти. Она умерла как королева, без тени бледности или растерянности на лице. Такой она и вошла в историю — гордой, независимой, несломленной.

    БОЯРЫНЯ МОРОЗОВА ФЕОДОСИЯ ПРОКОПЬЕВНА

    (1632—1675)

    Раскольница. Состояла в переписке с Аввакумом, оказывала помощь его семье. Вопреки угрозам и пыткам осталась верной расколу. Арестована в 1671 году, умерла в заточении в Боровске. Ей посвящена картина В.И. Сурикова.


    Облик боярыни Морозовой в национальной памяти слит с любимой народом картиной В. Сурикова. Ещё писатель В. Гаршин, увидев сто лет назад на выставке полотно художника, предсказал, что потомки будут не в состоянии «представить себе Феодосию Прокопьевну иначе, как она изображена на картине». Современнику трудно быть беспристрастным, но мы понимаем — Гаршин оказался хорошим пророком. Многие наши сограждане представляют себе боярыню Морозову суровой, пожилой женщиной, как на полотне, которая фанатично взметнула руку в двоеперстии. Что ж, Суриков отлично знал историю и в главном не пошёл против правды, ну а детали вымысла потребовались ему ради символических обобщений.

    Феодосия Прокопьевна не была стара — взгляните на даты её жизни. Арестовывали Морозову за четыре года до смерти, тогда ей не было и сорока, но мученицу за идею народная память могла запечатлеть лишь пожившей, мудрой и чуждой всяческого легкомыслия.

    Отчего же слава боярыни Морозовой перешагнула века? Почему среди тысяч страдальцев за веру именно этой женщине суждено было стать символом борьбы раскольников против «никонианцев»?

    На картине Сурикова боярыня обращается к московской толпе, к простолюдинам — к страннику с посохом, к старухе-нищенке, к юродивому, ко всем тем, кто и вправду представлял социальный слой борцов против новых обрядов. Но Морозова была не рядовая ослушница. Чудов монастырь, куда везли боярыню, находился в Кремле. Неизвестно, глядел ли царь Алексей Михайлович с дворцовых переходов, как провожал народ свою любимицу, как возглашала она анафему «нечестивцам», но в том, что мысль о Морозовой преследовала его, не давала ему покоя, нет ни малейшего сомнения. Феодосия Прокопьевна слишком близко стояла к престолу, слишком хорошо знала царя, а кроме того, род Морозовых был одним из самых знатных. Таких высокопоставленных семей в России было меньше десятка, во всяком случае, Романовы, к которым принадлежал Алексей Михайлович, имели не больше прав на престол, чем любой из Морозовых. Можно себе представить, сколь неуютно чувствовал себя царь, отдавая приказ об аресте боярыни. Но были ещё и другие обстоятельства для беспокойства.

    Братья Морозовы, Борис и Глеб, приходились родственниками отцу царя Михаилу и в юности служили у старшего Романова спальниками, что означало исключительное положение при дворе. Когда в 1645 году семнадцатилетний Алексей венчался на престол, Борис Морозов стал его ближайшим советником. Именно боярин выбрал для царя жену Марию Ильиничну Милославскую и на свадьбе играл первую роль — был у государя «на отцово место». Через десять дней Борис Морозов, вдовец и человек уже пожилой, женился вторым браком на царицыной сестре Анне и сделался царским свояком.

    Из своего исключительного положения он извлёк всё, что можно. И если хорошее состояние для барина тех лет составляло владение тремястами крестьянскими дворами, то у Морозова их было более семи тысяч. Неслыханное богатство!

    Карьера Глеба Ивановича, человека вполне заурядного, всецело зависела от успехов его брата. Младший Морозов женился на неродовитой семнадцатилетней красавице Феодосии Соковниной, которая очень дружила с царицей. Борис Иванович умер бездетным, и все его огромное состояние отошло к младшему брату, который тоже вскоре скончался, сделав свою вдову и отрока Ивана Глебовича самыми богатыми людьми государства Российского.

    Феодосию Прокопьевну окружало не просто богатство, но роскошь. Современники вспоминали, что она выезжала в карете позолоченной, которую везли 6—12 лучших лошадей, а позади бежали человек триста слуг. В морозовском имении Зюзино был разбит огромный сад, где гуляли павлины. Учитывая всё это — удачное замужество Феодосии Прокопьевны, роскошную жизнь, личную дружбу с царской семьёй, — можно понять протопопа Аввакума, который видел нечто совершенно исключительное в том, что боярыня Морозова отреклась от «земной славы». Феодосия Прокопьевна действительно стала ярой противницей церковных реформ. В ней бушевал темперамент общественного деятеля, и она сполна смогла себя реализовать, защищая старую веру.

    Дом богатой и влиятельной Морозовой превратился в штаб противников нововведений, критиков внесения исправлений в церковные книги, сюда приезжал, подолгу жил, получая приют и защиту, вождь раскольников — протопоп Аввакум. Целыми днями Феодосия Прокопьевна принимала странников, юродивых, священников, изгнанных из монастырей, создавая своеобразную оппозиционную партию царскому двору. Сама Морозова и её родная сестра княгиня Евдокия Урусова были слепо преданы Аввакуму и во всём слушались пламенного проповедника. Однако было бы неправильным предполагать, что Феодосия Прокопьевна была фанатичкой и «синим чулком». Даже Аввакум замечал, что Морозова отличалась весёлым и приветливым характером. Когда умер старый муж, ей было всего тридцать лет. Вдова «томила» тело власяницей, но и власяница не всегда помогала усмирить плоть. Аввакум в письмах советовал своей воспитаннице выколоть глаза, чтобы избавиться от любовного соблазна. Уличал протопоп Морозову и в скупости по отношению к их общему делу, но, скорее всего, это была не просто скупость, а рачительность хозяйки. Феодосия Прокопьевна беззаветно любила своего единственного сына Ивана и хотела передать ему все морозовские богатства в целости и сохранности. Письма боярыни опальному протопопу, помимо рассуждений о вере, наполнены чисто женскими жалобами на своих людей, рассуждениями о подходящей невесте для сына. Словом, Феодосия Прокопьевна, обладая завидной силой характера, имела вполне человеческие слабости, что, конечно, делает её подвижничество ещё более значительным.

    Феодосия Прокопьевна, будучи близкой подругой жены царя, имела сильное на неё влияние. Мария Ильинична, конечно, не противилась мужниным реформам церкви, но душою всё-таки сочувствовала обрядам своих родителей и прислушивалась к нашептываниям Морозовой. Алексею Михайловичу вряд ли это могло понравиться, но царь, любивший жену, не допускал выпадов против боярыни, хотя последняя становилась всё более нетерпимой по отношению к нововведениям и открыто поддерживала врагов государя.

    В 1669 году царица умерла. Два года ещё Алексей Михайлович опасался трогать непокорную боярыню. Видимо, сказывалась печаль по безвременно ушедшей жене, но больше всего боялся царь возмущений старинных боярских родов, которые могли бы усмотреть в посягательстве на Морозову прецедент расправы с высокопоставленными семьями. Тем временем Феодосия Прокопьевна приняла постриг и стала именоваться инокиней Феодорой, что, конечно, усилило её фанатизм и «стояние за веру». И когда в 1671 году утешившийся, наконец, царь играл свадьбу с Натальей Кирилловной Нарышкиной, боярыня Морозова во дворец явиться не пожелала, сославшись на болезнь, что Алексей Михайлович счёл оскорблением и пренебрежением.

    Вот тут-то царь припомнил Феодосии Прокопьевне все былые обиды; сказалось, видимо, и то, что самодержец, как простой смертный, недолюбливал подругу любимой жены и, как всякий мужчина, ревновал к ней. Алексей Михайлович обрушил на непокорную боярыню всю свою деспотическую силу.

    Ночью 14 ноября 1671 года Морозова в цепях была препровождена в Чудов монастырь, где её уговаривали причаститься по новому обряду, но старица Феодора ответила твёрдо: «Не причащуся!» После пыток их вдвоём с сестрой отправили подальше от Москвы в Печерский монастырь. Здесь содержание узниц было относительно сносным. Во всяком случае боярыня имела возможность поддерживать общение со своими друзьями. Её навещали слуги, приносили еду и одежду. Протопоп Аввакум по-прежнему передавал наставления своей духовной дочери. А она как раз нуждалась в тёплой, сострадательной поддержке — у боярыни умер её единственный, горячо любимый сын. Горе увеличивалось ещё и тем, что она не могла с ним проститься, да и каково ей, монахине Феодоре, было узнать, что сына причащали и похоронили по новым «нечестивым» обрядам.

    Новый патриарх Питирим Новгородский, сочувствовавший сторонникам Аввакума, обратился к царю с просьбой отпустить Морозову и её сестру. Кроме соображений гуманности, в этом предложении была и доля политического умысла: заключение твёрдой в своей вере боярыни, её сестры и их подруги Марии Даниловой производило сильное впечатление на русский люд, и их освобождение скорее привлекало бы к новому обряду, чем устрашение. Но царь, нежестокий по своей природе, на этот раз оказался непреклонен. Снова напрашивается версия, что его жгла какая-то личная обида на Морозову, а может быть, он чувствовал себя неловко перед Феодосией Прокопьевной из-за женитьбы на молодой красавице Нарышкиной и хотел забыть о прошлом. Впрочем, чего гадать?..

    Обдумав обстоятельства казни ненавистной Морозовой, Алексей Михайлович решил, что не стоит предавать узниц сожжению на костре, ибо «на миру и смерть красна», а повелел заморить староверок голодом, бросив их в холодную яму Боровского монастыря. Все имущество боярыни Морозовой было конфисковано, братьев её вначале сослали, а потом тоже казнили.

    Драматизм последних дней Феодосии Прокопьевны не поддаётся описанию. Бедные женщины, доведённые голодом до отчаяния, просили у тюремщиков хотя бы кусочек хлеба, но получали отказ. Первой 11 сентября скончалась княгиня Урусова, за ней 1 ноября умерла от истощения Морозова. Перед смертью она нашла в себе силы попросить тюремщика вымыть в реке её рубаху, чтобы по русскому обычаю умереть в чистой сорочке. Дольше всех, ещё целый месяц, мучалась Мария Данилова.

    Великий когда-то род Морозовых перестал существовать.

    МАРИЯ СИБИЛЛА МЕРИАН

    (1647—1717)

    Немецкая художница, натуралист, гравер и издатель. Совершила путешествие в Суринам (1699—1701). Первооткрывательница мира насекомых Южной Америки («Метаморфозы суринамских насекомых», 1705). Ценнейшую часть изданий, коллекций и акварелей Мериан приобрёл Пётр I для музеев и библиотек России.


    Из XVII века до современников дошло немало имён блестящих женщин — любовниц королей, сластолюбивых властительниц, красавиц, покорявших сердца умнейших «мужей», но имя нашей героини, по непонятным причинам, скромно пребывает в тени ярких имён её современниц, более удачливых в посмертной славе. А ведь это совершенно несправедливо. Мария Сибилла, конечно, не вершила судьбы Европы и не отличалась искусством в постели начинать войны и заключать перемирия, однако её жизнь насыщена многими необычайными приключениями и весьма авантюрными поступками, а наследие Мериан — гораздо значительнее для культуры человечества, чем «эпохальное» для своего времени решение какой-нибудь правительницы.

    Её имя знали и чтили коллекционеры и садоводы, художники и книгоиздатели, путешественники и учёные. Мария Сибилла была одной из первых женщин, дерзнувших посвятить себя научной деятельности, а из наук — избрать ту, которую многие презирали. Всю жизнь она изучала «омерзительных тварей» (как тогда называли насекомых), стремясь познать их и облагородить своим искусством. Ей принадлежала заслуга детального красочного изображения и популяризации явления метаморфоза насекомых. Она, пожалуй, впервые сумела соединить высокое искусство с целями биологической науки, заставить их послужить друг другу.

    Три страны считают Мериан своей соотечественницей: она была дочерью голландки, училась у художников утрехтской школы и провела в Нидерландах двадцать пять лет жизни. Швейцарские искусствоведы и историки, не сомневаясь, называют её своей художницей: ведь её отец — выходец из Швейцарии. Но родилась Мария Сибилла в немецком городе Франкфурте-на-Майне, за два года до смерти отца, который скончался в весьма почтенном возрасте, оставив после себя многочисленное потомство от двух браков и славу одного из лучших книгоиздателей и граверов Германии. Каких только книг с собственными иллюстрациями не выпустил в свет Маттеус Мериан! Это и гравюры на исторические и библейские темы, и объёмные фолианты с картами вновь открытых земель, и ботанические энциклопедии, и любимые Маттеусом архитектурные своды. До сего времени старинные тома со знаменитым «мериановым аистом» — эмблемой издательства — представляют собой непреходящую художественную и культурную ценность.

    Фактически воспитанием и образованием Марии Сибиллы занимался второй муж матери — голландский художник Марель, который, впрочем, первым заметил талант своей падчерицы и стал учить её рисованию. Нидерланды середины XVII века с ума сходили по всему, что касалось цветов; луковицы редких тюльпанов ценились так же высоко, как чистые бриллианты, мастерицы самых лучших фамилий соревновались в вышивании композиций по флористике, а у художников в чести были цветочные натюрморты. Отчим Марии Сибиллы слыл в Германии едва ли не лучшим представителем «заморского» увлечения «цветочными картинками», и потому неудивительно, что наша героиня весьма успешно овладевала мастерством писания красочных букетов.

    В доме, где подрастала Мериан, не знали беспорядка и суматохи. Педантичная мать Марии Сибиллы приучала дочерей к труду и рациональному ведению хозяйства. Ни о какой творческой богеме в их среде и не слышали, а художники того времени больше чувствовали себя мастеровыми и экспериментаторами, чем «гениальными творцами». Иоганна Сибилла, мать Мериан, устроила небольшую мастерскую по производству шелка. Это несколько экзотическое для европейца занятие нашло горячую поддержку всей семьи. В саду были высажены шёлковые деревья, а в просторном закрытом помещении содержались черви. Иоганна Сибилла поручила своей старшей дочери доставлять «шёлковым» питомцам корм и сортировать их при помощи бумажных кульков. Возможно, любая другая девочка с ужасом выполняла бы эти обязанности, но только не Мария Сибилла. Она уже имела дело с препарированными бабочками, тщательно перерисовывая причудливые извивы их окраски, и знакомство с миром насекомых живо увлекло её воображение.

    Семнадцатилетняя Мериан вышла замуж за ученика отчима — Иоганна Андреаса Графа, который в пору «жениховства» казался талантливым и подающим надежды живописцем — сам император Леопольд I счёл возможным заказать молодому художнику свой парадный портрет, — однако в семейной жизни обнаружил полную непрактичность, которая постепенно разрушила все его юношеские амбиции. По переезде в Нюрнберг, родной город Графа, несмотря на оставленные в наследство типографию и мастерскую, Мария Сибилла почувствовала, что тиски материальных затруднений все теснее сжимаются на «горле» их семьи. Обстоятельства вынудили юную мать семейства (Мериан имела уже дочь) взять на себя заботу о добывании средств к существованию. Тут ей и пригодились экзотические таланты и коммерческая смётка.

    В нюрнбергский период Мериан создаёт невыгорающие и водостойкие красители и в своей мастерской принимается расписывать скатерти. Украшенные модными в то время мотивами — цветами, птицами, травами, деревьями — изделия Марии Сибиллы прекрасно смотрелись с обеих сторон ткани и благодаря фантастическим свойствам красок не смывались при стирке и не выгорали на солнце. В городе Мериан стала самым престижным мастером художественно-прикладных работ: дамы охотно демонстрировали скатерти её кисти, и считалось приличным заказать роспись в мастерской Марии Сибиллы.

    Любая другая особа, достигнув таких значительных успехов, удовлетворилась бы этим и продолжила бы идти по проторённой дороге, но Мериан одолевала жажда чего-то большего. Просьбы жительниц Нюрнберга научить их искусству вышивания навели нашу героиню на мысль, вполне естественную для неё — дочери потомственных издателей и граверов — выпустить пособие цветочных узоров, так называемый флориегиум. Так появилась первая «Книга цветов» с раскрашенными ручным способом гравюрами чудесных цветов. Оглушительный успех этой работы побудил художницу продолжить издание, и исполнению этого решения не помешало даже рождение второй дочери в 1678 году — Доротеи Марии. Спустя много лет великий Гёте назвал Мериан одной из самых крупных голландских флористов.

    Одновременно у Марии Сибиллы формировались склонности натуралиста-наблюдателя. «Цветочки» занимали Мериан постольку, поскольку они приносили весомый финансовый доход, но тайной страстью молодой женщины стали насекомые. Возможно, флюиды Нового времени с его неожиданно пробудившимся интересом к живой природе проникли в душу Мериан, возможно, тут подействовало нечто, что попросту зовётся «даром», но Мария Сибилла, имевшая лишь традиционно женское домашнее образование, постепенно становилась заправским учёным-энтомологом.

    В саду Мериан собирала гусениц и приносила их в дом для наблюдений, а однажды она взяла в дом мёртвую мышь, чтобы изучать червей и личинок в её тушке. В своём дневнике она записала: «Однажды в Нюрнберге мне принесли трех молодых жаворонков, которых я умертвила. Через три часа, когда я стала их потрошить, я нашла в них семнадцать толстых личинок. У них не было ног. На другой день они превратились в коричневые яйца. 26-го августа из них вышло много синих и зелёных мух. Мне очень трудно было их поймать. Я поймала только пять, остальные улетели». Согласитесь, что только научный азарт может заставить женщину стать столь небрезгливой.

    В 1674 году Мериан приступает к систематическому исследованию насекомых. Она независимо от крупнейшего учёного-натуралиста Сваммердама приходит к идее метаморфоза. С удивлением Мария Сибилла открывает, что все в мире — и растения, и животные, и человек — подвержены неожиданным превращениям. Она начинает готовить новую работу — «Книгу о гусеницах». Задача Мериан была грандиозной. Часами художница наблюдала изменения, происходившие в ящике с гусеницами, и спешила зарисовать их. Не следует забывать, что в XVII веке многие бабочки не только не имели названий, но никто не знал, какая из них развивается из той или иной гусеницы и каким растением питается. Мериан, используя свой живописный талант, фиксировала словно на фотографическую плёнку все перипетии жизни гусениц, что являлось уникальным для Нового времени. Из этого кропотливого труда и родилась книга, получившая длинное название: «Удивительное превращение гусениц и необычное питание цветами прилежно исследовала, кратко описала, зарисовала с натуры, гравировала и издала Мария Сибилла Граф».

    Издав «Книгу о гусеницах», наша героиня проявила незаурядное мужество и самостоятельность. Конечно, ей не грозила инквизиция или остракизм, но суеверные современники считали занятия, которыми увлекалась Мериан, не просто низменными, но греховными и опасными для души. Даже по прошествии шестидесяти лет после появления книги художника, продолжившего дело Марии Сибиллы, мужчину — заметьте! — друзья убеждали «не заниматься этими ужасными существами, несомненно созданными дьяволом».

    Мериан попыталась защититься от невежества обывателя предисловием, в котором уничижительно просила не упрекать её, скромную домохозяйку, за соблазны. На всякий случай она украсила обе части книги вдохновенными стихотворениями Х. Арнольда, больше похожими на духовные гимны, надеясь, что мироощущение самой Мериан станет понятнее читателю. Земное бытие бренно, человек ничтожен перед всесильным Абсолютом, он всего лишь червь, подверженный смерти, но в круговороте природы, в постоянном превращении, рождении к новой жизни — вечность и красота Бога.

    Дочери подросли, Мериан становилась все равнодушнее и равнодушнее к семейным радостям, развлечениям и удовольствиям. Между супругами Граф наступило отчуждение. Обычная история: мужчине не нравится самостоятельность жены, не хочется чувствовать себя на вторых ролях. Уже современники заметили, что в книгах Мериан рисунки, выполненные её мужем, менее выразительны, чем её собственные. Какому же человеку захочется, чтобы его сравнивали подобным образом?..

    Все чаще взоры Мериан обращаются в Голландию, где обосновываются изгнанные из других краёв еретики, учёные, философы, да и просто бунтари. Познав вкус свободной мысли, наша героиня стремится найти единомышленников и перестать тратить свою жизнь на обыденную суету. В 1685 году Мериан вместе с дочерьми решает поселиться в лабадистской общине — одной из многочисленных сект, порождённых Реформацией. Как бы ни отличались взгляды одного проповедника от другого, режим подобных организаций всегда схож — проникновенные молитвы, упорная работа в обширном хозяйстве и возможность погружения в себя. Мериан использовала пребывание в замке Валта на западе Нидерландов для углубления своего образования. Она ничего не издала за пятилетний период пребывания у лабадистов, но зато получила редкую возможность подумать, оценить своё место в этом мире, понять свой путь. И, конечно, она по-прежнему рисовала, фиксировала на бумаге своим тончайшим карандашом занимательные сюжеты природы.

    Через год после отъезда жены в Валту приехал Граф. Он предложил Марии Сибилле вернуться в семью, даже согласился, на крайний случай, вступить в общину, но получил отказ и вынужден был вернуться в Нюрнберг. Эта неудачная попытка примирения вылилась в окончательный разрыв между супругами. Отныне наша героиня все свои работы стала подписывать девичьей фамилией, посчитав, как видно, что и перед Богом брак их разрушен.

    Как во всякой замкнутой секте, вскоре в общине начались финансовые неурядицы, склоки и борьба за власть. Мериан в этой «мышиной возне» не участвовала, но ей наскучила размеренная жизнь, идеи лабадистов больше не казались столь чистыми и возвышенными, как поначалу. Мария Сибилла не порвала с бывшими единомышленниками, она просто ушла в мир, сохранив за собой право общения с сектой. Мериан настолько плавно и бесконфликтно удалось избегнуть претензий, что проповедник лабадистов сделал исключение из правил: ей вернули часть её имущества, она смогла увезти в Амстердам гравировальные доски и этюды.

    Мысль о поездке в Южную Америку овладела Мериан, по-видимому, ещё в замке Валта. Лабадистам покровительствовал губернатор Суринама — крупнейшей нидерландской колонии. Не раз Мария Сибилла с завистью естествоиспытателя разглядывала коллекции необычных бабочек, привезённых с далёкого континента. Но решиться на путешествие оказалось не так уж просто. В море было отнюдь не безопасно — помимо штормов, кораблям грозили пираты. На одних только Малых Антильских островах нашли пристанище до тридцати тысяч разбойников.

    К сожалению, о Мериан-путешественнице известно очень мало. Поездка в Новый Свет поставила нашу героиню в ряд с выдающимися и отважными первопроходцами её эпохи. Даже сегодня её дерзкое предприятие представляется подвигом, особенно если учесть «комфортабельность» судна XVII века и то, что Мериан было уже за пятьдесят.

    Путешествие в Южную Америку оказалось весьма плодотворным с научной точки зрения. Мария Сибилла вместе с дочерью поселилась на самом опасном берегу, в верховьях реки Суринам. Белым колонистам постоянно угрожали так называемые мароны — нефы, бежавшие с плантаций и селившиеся по берегам рек. К тому же климат Суринама — влажный и жаркий — делал пребывание европейцев на материке крайне затруднительным.

    Но Мериан, казалось, не замечала проблем. Её ошеломило обилие насекомых. Уже в день своего приезда она расставила по всему дому ящики. Индейцы, прослышав про странную особу, каждое утро толпились у её дверей, зная, что она скупает пойманных животных. Из мешков и сумок местные жители извлекали змей. Цена зависела от длины. Индеанки приносили гусениц, уверяя каждый раз, что «из этого червяка вырастет красивое насекомое».

    За два года пребывания в Суринаме Мария Сибилла собрала бесценную по богатству коллекцию насекомых, гусениц, бабочек. Её работа долгое время являлась наиболее полным этимологическим обозрением по Южной Америке.

    Умерла Мериан в Амстердаме, разбитая параличом. Но её дело ещё долгое время продолжали дочери, горячо любившие свою мать и ставшие для неё единомышленниками. Младшая Доротея Мария после смерти Мериан по приглашению императора Петра I переехала жить в строившийся Петербург. Видно, и в потомках ещё долгое время играли авантюрные «гены» матери. Доротея Мария привезла в Россию некоторые книги Мериан и её бесценные коллекции, многие из которых, к сожалению, погибли.

    Гравюры Мериан по точности и красоте зарисовок и по сей день не знают себе равных в этимологической литературе.

    ЦАРЕВНА СОФЬЯ АЛЕКСЕЕВНА

    (1657—1704)

    Русская царевна, правительница Русского государства в 1682—1689 годах при двух царях — её малолетних братьях Иване V и Петре I. К власти пришла с помощью В.В. Голицына. Была свергнута Петром I и заключена в Новодевичий монастырь.


    Порой случается, что сильным, оригинальным личностям не везёт со временем или обстоятельствами рождения. Царевна Софья могла бы стать великой правительницей, могла бы прославиться на весь мир, подобно Екатерине II, но судьба сыграла с ней злую шутку — она опоздала появиться на свет, а история уже начинала благоволить её противникам и стремительно вела к власти великого реформатора — Петра I. Софья оказалась обречённой.

    С самого детства её судьба, казалось, дразнила, манила иллюзиями, подталкивала к решительным поступкам и в конечном счёте обманывала. Софья рано лишилась матери. Среди своих восьми сестёр и четырех братьев она оказалась самой смышлёной, а главное — самой здоровой. К несчастью, царица Мария Ильинична была плодовита, но дети, особенно мальчики, рождались болезненными — и умом слабые, и боязливые, и хилые. Софья же быстро освоила грамоту, много читала, даже писала стихи, и учитель, приставленный к наследнику Федору, знаменитый Симеон Полоцкий, был весьма доволен ею. Но отец Алексей Михайлович без радости замечал, как резво опережает в развитии маленькая Софья будущего царя. К чему девице грамота? И почему Бог не дал ума наследнику? Кому же передавать трон?

    Лишившись материнской ласки, Софья стала безрадостной среди скучных келий, тупоумных мамок и нянек, среди шёпота богомолок. Она ненавидела сплетни сенных девушек за монотонным занятием рукоделием и мелкие интриги женской половины палат. Душа её требовала широкой жизни, деятельности и борьбы.

    Через два года после потери жены царь Алексей женился вторично на молодой, красивой Наталье Нарышкиной. Софья возненавидела мачеху с первых дней, сказалось и отчуждение отца к детям от первого брака и то, что новая царица, будучи почти ровесницей Софьи, по характеру являлась её полной противоположностью. Наталья Кирилловна была совершенной женщиной — мягкой, обаятельной, умеющей любить. Стройная, черноокая, с челом прекрасным и приятной улыбкой, она пленяла и мелодичной речью и прелестью движений. От царевны же исходила энергия, на губах дёргалась нервная улыбка, лицо, старательно забелённое, всё-таки выдавало золотушный оттенок. Конечно, умные, проницательные глаза привлекали к Софье поклонников, но холодное эгоистическое расположение держало окружающих на почтительном расстоянии от царевны. Она с трудом приобретала верных друзей.

    Алексей Михайлович умер неожиданно, практически безболезненно. Первым чувством, пронзившим Софью, было ощущение потери чего-то близкого, но вместе с ним явилось и предательское облегчение, словно струя свежего воздуха ворвалась в душную запертую комнату. Государем стал брат её Федор, моложе её тремя годами, больной, слабый и очень подверженный влиянию сестры. Софья постепенно, но с удовольствием вникала в дела государства, завела доселе не практиковавшийся порядок — она, женщина, присутствовала на царских докладах, а со временем без стеснения, прилюдно стала давать собственные распоряжения. Многие при дворе начинали понимать, кому принадлежит здесь реальная власть, но не многим это нравилось. В последние годы жизни царя Алексея сформировалась сильная партия Нарышкиных, тем более что у неё имелся сильный козырь — здоровый, умный царевич Пётр, который подрастал в семье. Правда, у Федора Алексеевича и Софьи имелся ещё младший брат Иван, но тот уж совсем был слабеньким.

    Шаткость положения Софьи заставляла искать надёжных друзей. Она поставила на своего родственника Милославского и на понравившегося ей боярина Василия Голицына. Прошло время, и сердце холодной Софьи растопил Василий Васильевич — честный, умный слуга царевны.

    27 апреля 1682 года в 4 часа пополудни народ толпами двинулся в Кремль для прощания с умершим государем Фёдором. Для Софьи наступил решающий момент. Нарышкинская партия не дремала. Из ссылки спешил в Москву первый помощник Натальи Кирилловны Артамон Сергеевич Матвеев, взбодрился и брат вдовствующей царицы Иван. Оппозиция Софье собиралась сильная, активная, умная. Заседание Государевой думы открылось речью патриарха Иоакима, который объявил, что царевич Иоанн Алексеевич от престола отрёкся в пользу своего брата. Вначале наступило молчание, а потом бояре, за исключением немногих приверженцев Софьи, размыслили, что здоровый, набирающий силу Пётр будет достойной надеждой русского престола.

    Патриарх немедленно отправился в покои Натальи Кирилловны и благословил юного государя. Рушились самые заветные, золотые мечты царевны Софьи. Опять та же ненавистная мачеха стала на пути, и опять должна она вернуться в душные терема?.. Софья решила бороться до конца.

    Ядром русской военной силы в XVII веке были стрельцы, которые не раз отличались на поле брани и в мирной гарнизонной службе, однако они к концу столетия превратились в «государство в государстве», в образования, мало подчинявшиеся правительству и представлявшие собой некий род «вольницы». На этих буйных, малоуправляемых людей и решила поставить Софья. С помощью приближённых бояр удалось разыграть классический русский бунт — «бессмысленный и беспощадный». Был распространён слух, будто «Ивашка Нарышкин издевался над царевичем Иоанном, примерял его корону, а потом несчастного-то и порешил».

    Громадные толпы пьяных стрельцов ворвались в Кремль. Наталья Кирилловна бросилась к образам, губы её в отчаянии едва шевелились, и скорбные звуки никак не слагались в слова молитвы. Толпа на площади ревела о смерти Иоанна. Думные бояре, заседавшие в Кремле, решили немедленно показать обоих братьев разъярённым бунтовщикам. Доведённая до отчаяния царица в сопровождении патриарха вывела обоих сыновей на Красное крыльцо. Шестнадцатилетний больной Иоанн дрожал от испуга, его загноившиеся подслеповатые глазки моргали от напиравших слез. Пётр смотрел смело, и лишь подёргивание лицевого нерва указывало на сильное внутреннее потрясение.

    Однако пьяную толпу легко спровоцировать на беспорядки, но трудно успокоить. После небольшого затишья агенты Софьи стали требовать выдачи изверга Ивана Нарышкина, который глумился над царевичем. Бунтовщики снова бросились штурмовать Красное крыльцо. Их попытался остановить князь Долгорукий, однако безумная толпа пронзила десятками копий грузное тело князя, и ручьи крови обагрили ступени. Это была первая жертва кровавого бунта. Два дня лютовали бунтовщики в Москве, убивая и грабя жителей. Нарышкины были разгромлены — страшной смертью погибли Матвеев, Иван Кириллович. Царица заперлась с сыном во дворце, дрожа от страха.

    Любимый начальник стрельцов, Хованский, передал думе просьбу — видеть на престоле обоих братьев. Но по болезненному состоянию старшего царя и по малолетству второго управление передавалось Софье. По правилам приличия долго отказывалась царевна от оказанной ей чести, а потом не выдержала да и повелела имя своё писать с именами государей, ограничиваясь титулом «великой государыни, благоверной царицы Софьи».

    Трудно власть завоевать, но ещё труднее её удержать. Последующие пять лет прошли в борьбе со стрелецкой вольницей. Разбуженная самой Софьей, толпа долго не желала утихать, почувствовав свою силу. Снова царице пришлось пойти на хитрость, снова проливать реки крови, хотя образованная и неглупая, она понимала, что долго «сидеть на штыках нельзя». Её взоры уже устремлялись на Запад, Софья уже была близка к реформам, к желанию вытащить Русь из болота рутины, но руки у неё оказались связанными внутренней смутой.

    Князь Хованский, испытывавший влияние крупного раскольника Никиты Пустосвята, требовал назначения прилюдных споров о вере. Для Софьи, выросшей на никонианских реформах, возвращение к старому было неприемлемо, но отказать впрямую всесильному начальнику стрельцов она не могла. Пришлось прибегнуть к провокации. С помощью верного Василия Голицына, роман с которым разгорелся с новой силой, она заманила Никиту Пустосвята в Грановитую палату, где и прошла дискуссия священника-раскольника с патриархом. Причём Софья грубо вмешивалась в разговор духовных лиц и в конце обвинила Никиту в рукоприкладстве. Через несколько дней священник был схвачен, обвинён в покушении на патриарха и казнён. Оставалось расправиться с «псом», который когда-то оказал Софье неоценимую услугу, возведя её на престол, — с Иваном Андреевичем Хованским.

    С присущим ей коварством она осуществила ещё одно грязное убийство, которое могло стоить ей самой жизни. Под Новый год, а этот праздник в то время на Руси праздновался 1 сентября, царский двор укатил в Коломенское. Народ волновался, такого никогда не бывало, чтобы государи покидали своих подданных накануне торжественных дней. Софья же затаилась в Коломенском и пристально следила через верных слуг за Хованским. Ивану Андреевичу было предложено заменить царицу на традиционном молении в честь праздника — прекрасный повод обвинить князя в превышении власти. Однако Хованский учуял расчёт царицы, но уберечься всё-таки не смог. По её приказу он вынужден был выехать в Коломенское, где и нашёл свою смерть.

    На место бывшего начальника стрельцов Софья назначила преданного, но очень недалёкого Федора Леонтьевича Шакловитого. Высокий, стройный, с выразительными чертами лица, он отличался именно той энергетической красотой, которая так нравится женщинам. Ради него Софья отвернулась от своего прежнего возлюбленного Василия Голицына, который, не в пример Федьке Шакловитому, был мудрым и трезвым политиком. Не пылкая страсть связала князя Василия Васильевича много лет назад с царевной Софьей, а скорее тщеславие, желание обладать высокопоставленной особой. Но ум царицы, её сила надолго и прочно привязали Голицына, и теперь, когда Софья нашла себе нового любовника, Василий Васильевич искренне страдал. Трагедией обернулось для Софьи предательство единственного друга. Приближались решающие битвы за власть со взрослеющим Петром, а она осталась без опоры.

    Наталья Кирилловна проживала в Преображенском. Изредка из села доходили сведения, что юный царь забавляется с потешными полками, много пьёт, дебоширит и вообще лишён всякой солидности, свободно сходится с простолюдинами. Софья все больше и больше убеждалась в том, что именно она, со своим умом необходима русскому государству.

    Заговор, составленный царицей против Петра, не удался. Справедливости ради стоит сказать, что молодой Пётр вёл себя не слишком мудро, но в решающий момент возле него оказались опытные люди. Россия хотела видеть на престоле сильного энергичного правителя и с трудом смирялась с женской властью. Сказывались и многолетние русские традиции, и личное необаяние Софьи, неумение её ладить с приближёнными. Царицу постепенно предавали все — близкие бояре, стрельцы, патриарх. Когда Софья поняла, что поражение неизбежно, она решила запросить мира, но послы словно растворялись в Троицком, где Пётр спасался от провокаций царицы. Тогда Софья сама поехала на переговоры в монастырь, но её не пустили. Как бы ни была взбешена царица, оставшись совсем одна, она ясно увидела, что сопротивление бесполезно и поселилась в Новодевичьем монастыре.

    Последний всплеск стрелецких волнений Россия пережила весной 1698 года. Софья ждала этих выступлений и, хотя не принимала активного участия, надеялась, что ненавистный Пётр не сможет удержаться у власти, что разочарованные и просветлённые соотечественники падут у её ног, призывая на трон. Однако и последнее восстание закончилось кровавыми расправами. А Софья не была забыта: перед её кельями царь повелел повесить 195 человек, из которых трём, висевшим перед самими её окнами, вложены были в руки показания о письмах, которые писала царица, подстрекая к бунту. И долго, целых пять месяцев, имела возможность царица любоваться на истлевающие человеческие тела и вдыхать едкий трупный запах.

    Вскоре царица Софья стала инокиней Сусанной, имя всесильной владычицы было забыто. Россия вступила в Петровскую эпоху.

    СВЯТАЯ КСЕНИЯ ПЕТЕРБУРГСКАЯ

    (ок. 1719—1730 — ок. 1794—1806)

    Святая русской православной церкви. Канонизирована в 1988 году.


    Имя Ксения означает «чужестранка», или «странница». Когда-то богатая римлянка Евсевия, желая всецело послужить Богу, тайно ушла из семьи, чтобы стать монахиней. Своим подругам она сказала: «Вы знаете, что я странствую, оставив дом и родителей ради Бога. Отныне и вы зовите меня не Евсевией, а Ксенией, так как я не имею здесь постоянного жительства, но странствую вместе с вами в этой жизни, ищу будущего». Такой же «чужестранкой» в миру была и святая Ксения Петербургская, совершившая подвижнический подвиг во имя любви, во имя памяти своего рано умершего мужа.

    К сожалению, не сохранилось никаких документов или свидетельств о дне и даже годе рождения Ксении Григорьевны Петровой. Можно только предполагать, что происходила она не из простого сословия, ибо известно, что до двадцати шести лет была она замужем за полковником Андреем Фёдоровичем Петровым, служившим при царском дворе певчим. По тем временам должность эта считалась высокой, да к тому же на неё приглашались люди одарённые, красивые — словом, из тех, о которых говорят: «Бог не обидел».

    Повседневная жизнь молодой пары вряд ли отличалась от обычной светской петербургской суеты того времени. Никаких особенных деталей жизни Ксении Григорьевны, кроме того, что она неплохо пела и музицировала, не сохранилось. Её история начинается с внезапной смерти мужа, которая потрясла сознание двадцатишестилетней вдовы. Горе оказалось вдвойне тягостным, потому что любимый Андрей Фёдорович умер скоропостижно, без исповеди, покаяния и причащения. Можно только догадываться, что пережила молодая женщина, что передумала, только смерть мужа в корне изменила не только жизнь Ксении, но и её взгляд на окружающую действительность. Она решилась на труднопонимаемый мирскими людьми подвиг: задумала продолжить жизнь души любимого человека здесь, на земле, во имя его спасения на небе.

    Ксения отрешилась от собственного имени, от собственного пола, от собственной индивидуальности. Она облачилась в мужской костюм и стала уверять всех, что муж её не умер, а воплотился в ней, Ксении. Как бы повели себя вы, оказавшись рядом с подобным феноменом? Конечно, решили бы, что женщина от горя сошла с ума. Вот и родственники Ксении поспешили к начальству, прося не позволять лишившейся рассудка вдове раздавать своё немалое имущество. Однако высокопоставленные сановники, побеседовав с Ксенией, не смогли установить факт умопомешательства: она вела себя слишком разумно и последовательно. Нельзя же, в самом деле, лишать человека права выбора только потому, что земное, плотское потеряло для него то значение, которое цепко держит человека в тисках пресловутого материального благосостояния. Для Ксении мирские «блага» стали помехой в достижении иной, высшей истины, в которой земной путь любимого обретал прощение и смысл.

    Она отписала большой богатый свой дом нуждающейся знакомой, молоденькой Параше. На вопрос Параши, чем же вдова теперь будет жить и кормиться, Ксения ответила: «Господь питает птиц небесных, а я не хуже птицы. Пусть воля Его будет».

    Раздав своё имущество нищим, Ксения навсегда ушла из дома, выбрав крёстный путь «чужестранки». Она в любую погоду в мужском одеянии бродила по улицам Петербурга, и поначалу мальчишки глумились над бродяжкой. Изредка Ксения заходила к прежним знакомым, беседовала, обедала и отправлялась скитаться. Никто не ведал, где она проводила ночи, но однажды её выследили и выяснили, что в любое время года, несмотря ни на какую погоду, Ксения до восхода солнца молится в поле, кладя поклоны на все четыре стороны света.

    Стоит заметить, что на Руси к юродивым, блаженным, странникам было всегда отношение особое. Православная вера определяет таких людей, как божьих, отмеченных оком Всевышнего. Само слово «убогий» означает, что «человеки сии» пребывают под защитой небесной. Издавна принято видеть в таких странниках не простых побирушек, а вестников божьих, в каком-то смысле посредников высших сил.

    Постепенно Ксения в глазах петербуржцев становилась эталоном порядочности и совестливости. В её поступках и словах людям мерещился особый глубокий смысл. Принято стало обращать внимание: у кого блаженная берет копеечку — человек добрый, благочестивый; к кому в дом заходит — быть там миру и благополучию.

    Только помощью высших сил или высотой духовного совершенства можно объяснить тот феномен, что босая, плохо одетая женщина в совсем не южном климате выдержала 45 лет подобной жизни. Конечно, окружающие изумлялись стойкости Ксении и объясняли это божественной благодатью, изливаемой на неё. А народная молва соединила её имя с редким даром прозорливости. Известен случай, когда Ксения зашла к Параше и сказала: «Вот ты сидишь и чулки штопаешь, а не знаешь, что тебе Бог сына послал! Иди скорее на Смоленское кладбище!» Зная, что Ксения ничего не говорит просто так, а все больше с подтекстом, Параша со всех ног бросилась к указанному месту. У ворот Смоленского кладбища уже толпился народ: подвыпивший извозчик сбил с ног беременную женщину, которая здесь же на улице родила младенца, а сама скончалась. Так Параша, стараниями Ксении, обрела не только дом, но и ребёнка, который, по преданию, вырос достойным малым и холил старость не только своей приёмной матери, но и молился на блаженную Ксению.

    Особый талант обратился у Ксении на устройство семейной жизни. Да и как могло быть иначе, коли сама святая, можно сказать, родом из разрушенного домашнего очага и потерянной любви. Десятки счастливых браков устроила она, посылая невесту туда, где она должна была встретить своего суженого, благословляла брак, предостерегала от ошибочного выбора.

    Часто бывала блаженная в семье Голубевых, состоявшей из матери — вдовы и её семнадцатилетней дочери. Появившись однажды в проёме двери, Ксения закричала девушке: «Эй, красавица, ты тут кофе варишь, а муж твой жену хоронит на Охте. Беги скорее туда». Как не смутиться от таких слов девице, у которой не только мужа, но и жениха-то не было. Но не посмеялись Голубевы над словами Ксении, а побежали побыстрее на кладбище. И правильно сделали, потому что молодой доктор в то самое время хоронил скончавшуюся при родах свою вторую половину. От безутешного горя вдовец упал на могильный холм и лишился сознания, лишь подоспевшие мать и дочка привели в чувство молодого человека. Конец этой истории, как и предсказала Ксения, — идиллический. Брак доктора и юной Голубевой был долгим и благочестивым.

    По сию пору к святой Ксении обращаются с мольбами несчастные в семейной жизни женщины. Она считается первой помощницей, коли муж загулял или пьёт не в меру. Бытует рассказ о том, как одному алкоголику во сне явилась незнакомая старая женщина с посохом, звери, что мучили его в ночных кошмарах, тотчас же разбежались, а пришелица, грозно стуча посохом, зарокотала: «Нет здесь жены твоей, она у меня. Слезы матери её затопили могилу мою. Брось пить! Встань! Твои дети горят!» Пьяница в ужасе проснулся, решив, что это галлюцинация, но не прошло и десяти минут, как раздался отчаянный крик: «Пожар!» Действительно, на кухне уже горела дверь, мужчина успел схватить сонных детей и спастись. Позже муж узнал, что его жена ходила к могиле блаженной Ксении, и понял тогда, кто являлся ему во сне. Так, святая по-прежнему блюдёт земные дела и наставляет на путь истинный заблудшие души.

    А к середине XVIII века Ксения стала едва ли не самой популярной и авторитетной женщиной Петербурга. Случалось иной раз, что делала она и судьбоносные для России пророчества. Накануне Рождества 24 декабря 1761 года блаженная бегала по городу и кричала: «Пеките блины, пеките блины!» Как известно, на Руси традиционно пекли блины в поминовение усопших, и на другой день неожиданно умерла императрица Елизавета Петровна. Но такие государственные происшествия случались редко, зато в людных местах то и дело судачили: если Ксения просила у человека что-либо, то вскоре его ожидала беда или утрата. Так сложилось мнение, что такое божественное лицо к простым смертным без особой цели не обращалось, только по эпохальным случаям.

    Петербуржцы старались помочь страннице чем могли, и при той боязливой почтительной щедрости, что выказывали горожане Ксении, блаженная могла бы сделать солидное состояние, но она, как и положено, ничего себе не оставляла. А когда одежда мужа на ней истлела, переоделась она в наряд, который, вероятно, сама тщательно продумала. Ей предлагали тёплую шубу, добротные башмаки, а она неизменно выбирала красную кофту и зелёную юбку, либо наоборот — зелёную кофту и красную юбку. Неизвестно, сознательно ли Ксения предпочитала эти цвета или они были навеяны свыше, ведь в христианстве красный — цвет крови — есть символ жертвы Христа ради спасения мира; зелёный — цвет надежды.

    Скончалась блаженная Ксения в конце XVIII — начале XIX века на 72-м году жизни и была похоронена на Смоленском кладбище, том самом, где она тайно помогала строить церковь. Дело было так: строители приходили утром, а кирпичи для кладки уже сложены на лесах. Проследили, кто делает доброе дело — оказалось маленькая женщина трудится без устали всю ночь. Вот и похоронили Ксению у стен храма в честь Смоленской иконы Божьей матери.

    Но слава блаженной не только не угасла с её смертью, а наоборот, стала разноситься по всей стране. Если при жизни к «чужестранке» обращались лишь петербуржцы, то после её кончины потянулись к могиле Ксении со всех концов России. Множились истории чудесных исцелений, счастливого исполнения загаданного и даже разоблачения преступников. В одной семье невеста и её мать отслужили панихиду на могиле Ксении — и, пожалуйста, — словно глаза открылись у незадачливой невесты: будущий муж оказался беглым каторжником, осуждённым за убийство.

    Влияние Ксении после её кончины распространилось даже на императорскую семью. Александр III, будучи ещё наследником, заболел тифом. Его жена, пребывая в страшной тревоге, вняла совету кого-то из дворовых (да и кому в такой ситуации только не поверишь) и положила под подушку больного горсть песка с могилы Ксении. Молитва императрицы благополучно исполнилась. Ночью у постели Александра она забылась и почудилась ей женщина в странном наряде. «Твой муж выздоровеет, — молвила она. — Тот ребёнок, которого ты теперь носишь в себе, будет девочка. Назовите её в моё имя Ксенией. И она будет хранить вашу семью от всяких бед». Так и в императорской фамилии появилась крестница блаженной.

    Поначалу могила Ксении была земляной, но холм за несколько дней таял, как снежный сугроб — люди растаскивали по горсти земли на свои горести и болезни. Тогда положили поверх могильной насыпи каменную плиту, но и её паломники разнесли по кусочкам. Тогда решили на пожертвования богомольцев возвести каменную часовню над могилой, а надпись на новой плите сделали следующую: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. На сём месте положено тело рабы Божией Ксении Григорьевны, жены придворного певчего, в ранге полковника, Андрея Фёдоровича. Осталась после мужа 26 лет, странствовала 45 лет, а всего жития 71 год, звалась именем Андрей Фёдорович. Кто меня знал — да помянет душу мою для спасения души своей. Аминь».

    Вполне светская эпитафия. По-видимому, тот, кто её составлял, не предвидел, какое почитание ожидает вдову полковника в XX веке. В июне 1988 года на Поместном Соборе Русской Православной Церкви, посвящённом тысячелетию Крещения Руси, блаженная Ксения была причислена к лику святых. Причём канонизация произошла впервые после того, как 376 лет назад была прославлена последняя из святых жён Руси — святая София Слуцкая. Так град Петра обрёл свою небесную покровительницу — святую блаженную Ксению Петербургскую. День празднования вновь канонизированной установили — за неимением точной даты рождения Ксении Петровой — 6 февраля, день, отмечаемый христианами всего мира в честь той самой Евсевии, что когда-то решила стать «чужестранкой».

    ЕКАТЕРИНА II

    (1729—1796)

    Российская императрица с 1762 года. Немецкая принцесса Софья Фредерика Августа Анхальт-Цербстская. Пришла к власти с помощью гвардии Петра III. Оформила сословные привилегии дворян. При ней окрепло русское абсолютистское государство. Были присоединены: Северное Причерноморье, Крым, Северный Кавказ, западно-украинские, белорусские, литовские земли.


    Переворот, к которому долго готовились, произошёл неожиданно. Был арестован один из заговорщиков — Пассек. Рано утром, узнав об этом, императрица спешно покатила в Измайловский полк в сопровождении своего поклонника Алексея Орлова. Давно приготовленные солдаты присягнули Екатерине, целуя её руки, ноги и подол платья. Также принесли присягу и семеновские солдаты. Сенат и Синод беспрекословно согласились подчиняться императрице. Толпы народа на площади вторили войскам и членам государственных учреждений. Между тем наскоро составили краткий манифест, который возвещал, что императрица, по желанию всех верных подданных, вступила на престол, став на защиту православной русской церкви, русской победной славы и внутренних порядков.

    Пётр узнал об этом, когда прибыл со свитой на двух кораблях (яхте и галере) к Кронштадту. Но в крепость его не пустили, а прислали извещение, что в России нет больше императора, а есть императрица Екатерина II, и что, если корабли Петра не уйдут с рейда, по ним откроют пушечный огонь. У Петра III оказать сопротивление не хватило духа. Можно было бы плыть за границу и встать во главе довольно большой русской армии, находившейся там, но император скрылся в нижней части корабля и, под рыдания своих придворных дам, отправился назад в свою резиденцию, в Ораниенбаум. Попытка вступить в переговоры с Екатериной тоже не удалась; предложение разделить власть осталось без ответа. Тогда Пётр принуждён был собственноручно подписать присланный ему женой акт якобы «самопроизвольного» отречения от престола. Так 29 июня 1762 года голштинская принцесса Софья-Августа из мелкого княжеского рода получила самую престижную корону Европы — Российскую.

    Екатерина выросла в семье прусского генерала, была резвой, шаловливой и даже бедовой девочкой. Родители не отягощали её своим воспитанием. Отец усердно занимался службой, а мать — неуживчивая и непоседливая женщина — время от времени колесила по всей Европе в поисках приключений по агентурным делам Фридриха Великого. Дочь, видимо, только благодарила судьбу за то, что матери часто не бывало дома, ибо в воспитании детей Иоанна-Елизавета придерживалась простейших правил и запросто могла залепить пощёчину. Домашние уроки не прошли даром, наша героиня научилась терпеливо сносить обиды и ждать своего часа.

    Своим замужеством Екатерина была обязана императрице Елизавете, которая, не мудрствуя лукаво, решила поискать невесту в недрах собственной семьи. Софья-Августа приходилась по матери троюродной сестрой жениху, и Елизавета считала этот брак своим семейным делом. Однако родственные отношения не принесли при дворе русской императрицы счастья Софье-Августе. Во-первых, отношения с Петром III не сложились. Её семнадцатилетний супруг самозабвенно отдавался игре в солдатиков и мало интересовался женой. В их отношениях поначалу преобладало полное равнодушие: не было даже ненависти, но подлинной тиранкой Екатерины стала её обожаемая тётушка.

    Стареющая Елизавета держала племянницу, как дикую птицу в клетке, усматривая, видимо, подсознательно в ней соперницу своей власти. Она не позволяла Екатерине выходить без спросу на прогулку, даже сходить в баню, не разрешала переставлять мебель и иметь чернила и перья. Во дворце за женой наследника следили неотступно, донося Елизавете о каждом шаге Екатерины, подсматривали в замочные скважины и распечатывали её письма родителям. Правда, иногда капризная Елизавета расщедривалась на богатые подарки, но изъявления благосклонности незамедлительно чередовались с грубыми выговорами, грозившими даже побоями. «Не проходило дня, — писала Екатерина, — чтобы меня не бранили и не ябедничали на меня». После одной из таких непристойных сцен она поддалась ужасному порыву: вошедшая к ней горничная застала её с большим ножом в руке, который, к счастью, оказался так туп, что не одолел даже корсета.

    Это был минутный упадок духа. По большей части Екатерина обладала природным оптимизмом и умела сдерживать себя. Она отлично понимала, какая ждёт её награда, и терпела все ради власти. А она, несмотря ни на что, не сомневалась, что рано или поздно будет и на её улице праздник. «Всё, что я ни делала, всегда клонилось к этому, и вся моя жизнь была изысканием средств, как этого достигнуть».

    Екатерина выбрала единственно правильный путь, рассчитывая на свой житейский ум. А в наличии у неё ума сомневался только её недалёкий супруг. Окружающих же в большинстве своём Екатерина смогла расположить к себе. Она обладала недюжинными дипломатическими способностями, умела всех внимательно выслушать или уж, на худой конец, сделать вид, что слушает; и умела в каждом человеке открыть ему самому его же собственные достоинства. Немудрёно, что когда Елизавета умерла и на престол взошёл вечный недоросль Пётр III, не способный ладить с людьми и мучивший собственную жену, то симпатии двора были на стороне Екатерины.

    Однажды Пётр при всех оскорбил жену, она расплакалась. Он стал угрожать жене арестом. Тогда императрица впервые всерьёз задумалась о предложении своих друзей узурпировать власть. Пётр был принуждён подписать составленный для него текст об отречении. Затем его, уже в качестве пленника, отвезли в Петергоф, а позже в Ропшу.

    В отличие от многих правительниц, попавших в подобную ситуацию, Екатерина неповинна в смерти своего свергнутого с престола мужа. Пётр III погиб в очередной попойке. Заспорив с одним из собеседников, он, по-видимому, забыл, что больше не «самодержец всея Руси». Поражённая его смертью, Екатерина, однако, решила: «Надо идти прямо — на меня не должно пасть подозрение». Было объявлено, что бывший император почил от «прежестокой колики». Екатерина по просьбе Сената на погребении не присутствовала.

    Царствование Екатерины Великой вызывает самые противоречивые оценки историков, видимо, потому, что сама личность императрицы была очень противоречива и многие моральные и ценностные установки, которые она провозглашала, мало уживались с её похотливым непостоянным характером. Она старалась приспособиться ко всякой обстановке, в какую попадала, как бы она ни была ей противна. «Я, как Алкивиад, уживусь и в Спарте, и в Афинах», — говорила она, любя сравнивать себя с героями древностей.

    При своей трезвой, практичной натуре Екатерина не чуралась лести, а с годами все прочнее увязала в тенётах придворного лицемерия. Смолоду она научилась знать цену людскому мнению, и её очень занимал вопрос, что о ней думают окружающие, какое она производит впечатление. Достигнув власти, она все болезненнее воспринимала всякую критику, даже свой вкус она стала считать обязательным для других. За это она один раз была даже наказана своим главным поваром. Екатерина любила и понимала архитектуру, живопись, скульптуру и совсем не воспринимала музыку. Весёлая и смешливая по природе, она допускала исключение только для комической оперы. Однажды за обедом она спросила у повара, нравится ли ему фарс, так её увлекавший. «Да Бог знает, оно как-то грубо», — ответил простодушно несообразительный повар. Екатерина вспыхнула и постаралась сгладить конфуз: «Я желала бы, чтобы у моего главного кухмистера был такой же тонкий вкус (разумеется, кухонный), как тонки его понятия!»

    Впрочем, если смотреть на престол, как на своего рода профессию, то Екатерина прошла бы все тесты на соответствие занимаемой должности. Приняв решение после некоторых колебаний, она действовала уже без раздумья. Самым сложным для императрицы было сомнение в чём-либо. «Для людей моего характера, — признавалась она, — ничего нет в мире мучительнее сомнения». Бодрость и энтузиазм были одними из самых счастливых свойств характера Екатерины, и она старалась сообщить их своим подданным.

    Только раз, когда получено было известие, что турки объявили вторую войну, замечена была её минутная робость, и она, расстроенная, начала было говорить об изменчивости счастья, о непрочности славы и успехов, но скоро пришла в себя, с весёлым видом вышла к придворным и во всех вдохнула уверенность в успехе.

    Екатерина подчёркивала в себе мужской склад характера и в свой сентиментальный, чувственный век ни разу не падала в обморок. До последних лет царствования, на седьмом десятке, и в счастливые, и в трудные дни она встречала являвшихся по утрам статс-секретарей со всегдашней улыбкой.

    Как все великие люди, Екатерина отличалась огромной работоспособностью. Она во все вникала сама, хотела за всем уследить.

    Находя, что человек счастлив только тогда, когда у него есть дело, она любила, чтобы её тормошили, не давали засиживаться на одном месте. Каждодневная, размеренная работа стала для неё привычкой. Когда необходимо было решить очень важные вопросы, она работала особенно усердно, по её выражению, суетилась, не двигаясь с места, как осел, с 6 часов утра до 10 вечера, до подушки, «да и во сне приходит на мысль всё, что надо было бы сказать, написать или сделать». Фридрих II, прусский король, дивился этой неутомимости и с некоторой досадой спрашивал русского посла: «Неужели императрица в самом деле так много занимается, как говорят? Мне сказывали, что она работает больше меня».

    Екатерина была прекрасно образована. Ещё в годы томительного одиночества при елизаветинском правлении она пристрастилась к сложным философским книгам и вначале с трудом продиралась через заумные выражения учёных мужей, однако склонная к преодолению трудностей сделала чтение сложной литературы своего рода увлекательным спортом и впоследствии уже не могла существовать без серьёзной книги. Интеллектуальные занятия входили в обязательный распорядок дня императрицы, причём интересы её были необычайно разносторонними. Она подробно изучала историю Германии, штудировала астрономию Бальи, торопила свою Академию наук с определением широты и долготы городов Санкт-Петербургской губернии, изучала работы английского законоведа Блекстона, обрабатывала русские летописи и даже увлеклась сравнительным языковедением. Когда умер один из её любовников, Екатерина опасно заболела, не могла ни есть, ни спать, не выносила общества. Её спас многотомный филологический труд Жебеленя. Увлёкшись мыслью автора о первобытном, коренном языке, императрица обложилась всевозможными книгами и принялась составлять сравнительный словарь всех языков, положив в его основу русский. В конце концов работа закончилась тем, что все материалы, собранные императрицей, были переданы академику Палласу, который и подготовил первый том издания.

    Царствование Екатерины нельзя назвать спокойным. Она не дала благоденствия стране и сытости её гражданам. Однако, не трогая основ государства, Екатерина Великая смогла воздействовать на умы своих подданных. Не дав свободы и просвещения, она дала почувствовать русскому народу цену этих благ как лучшую основу личного существования.

    САЛТЫЧИХА (САЛТЫКОВА ДАРЬЯ НИКОЛАЕВНА)

    (1730—1801)

    Помещица Подольского уезда Московской губернии, замучившая более 100 человек крепостных. Была приговорена к смертной казни, которую потом заменили заключением. С 1768 года в монастырской тюрьме.


    Случай в истории уникальный. Когда речь идёт о маньяках-убийцах, то само собой разумеется, что в этих рассказах фигурирует только сильный пол. Особа же, известная под именем Салтычиха, убивала без всякой мотивации, с «особенной», как бы сейчас выразились, «жестокостью», просто так, из любви к этому делу, не уступая самым отъявленным монстрам рода человеческого.

    Мы не имеем психологического портрета этой дамы. Исследователи, шедшие по горячим следам её зверств, были настолько ошеломлены размахом преступлений и необъяснимостью их, что предпочитали лишь констатировать события, теряясь в догадках по поводу причин. Да и что могли они сказать? Вездесущих журналистов, интервьюирующих маньяка прямо на скамье подсудимых, тогда ещё не было, психологии, как науки, не существовало, а Достоевский ещё не написал своих гениальных прозрений. История её кровавых деяний скорее напоминает криминальные хроники, хотя кое-какие крупицы личной жизни Салтычихи всё-таки попали в анналы.

    Она была третьей дочерью обычного дворянина, каковых много на необъятных российских просторах служило государю и отечеству. И фамилию она в девичестве носила самую что ни на есть банальную — Иванова. Но, кроме такого заурядного фона, нам больше ничего не известно о детстве маньячки. Наверное, сегодняшние биографы обязательно «докопались» бы до какого-нибудь фактика, который указал бы на сдвиги психики юной барыни — может, кошку она в своё время задушила или матушку ненавидела лютой злобой, а может, и папаша руку приложил к развитию в дочери подобных наклонностей. Оставим догадки для будущего фильма ужасов о Салтычихе. Мы же только знаем, что Дарья Николаевна в положенные ей сроки удачно (в смысле материальном) вышла замуж за ротмистра лейб-гвардии конного полка Глеба Алексеевича Салтыкова, родила ему двоих сыновей и овдовела двадцати шести лет отроду.

    Со смертью мужа Салтычиха стала единоличной хозяйкой тысяч душ крепостных крестьян и огромных имений, которые находились, говоря языком современной географии, на юго-западной окраине Москвы. Постоянно барыня проживала на Сретенке, а к вящему «удовольствию» местных жителей отдыхать любила в поместье Троицком — красивейшем, благословенном месте Центральной России. Вот тут-то, среди этого благолепия, и разыгрывались основные акты душераздирающей трагедии.

    Поначалу по окрестным деревням поползли слухи о лютой помещице, которая собственноручно забивает до смерти своих крепостных. Люди шептались о подробностях: бабы крестились, мужики крякали от удивления — о таких зверствах они ещё не слыхивали.

    Потом мимо потянулись телеги с подозрительным, едва прикрытым рогожей грузом. Сопровождающие не слишком таились от невольных свидетелей — дескать, везём трупы в полицейскую канцелярию на освидетельствование, умерла очередная девка, царство ей небесное, сбежала, дурочка, а по дороге-то и отдала Богу душу, теперь нужно все, как положено, зафиксировать. Но случайно сползшая рогожа открывала взору жуткий обезображенный труп — обваренная кожа, струпья вместо волос, колотые и резаные раны.

    Утечка информации шла и из тайных сыскных контор. Сюда проникали смельчаки, вырвавшиеся из Салтычихиного ада, с них брали показания и… отправляли назад, под надзор помещицы. Власти предпочитали молчать, а по Москве уже вовсю судачили об убийце.

    Между тем один из её дворовых, который впоследствии и «сдал» свою барыню правосудию, справедливо потом заметил: «Когда б ей послабления не было, то она от таковых непорядков уняться могла».

    Разоблачение Салтычихи началось с воцарением на престол великой государыни Екатерины II. Убийцу подвела крайняя её невежественность и смекалистость двух крепостных. Помещица грамоте не разумела и, что называется, политической конъюнктуры нового правления не поняла, зато простые дворовые отлично учуяли ветер перемен. Савелий Мартынов и Ермолай Ильин (у последнего Салтычиха умертвила трех жён) бежали в столицу и подали императрице жалобу на злодейку.

    Молодая государыня, стремившаяся установить в отдельно взятой стране гуманистический рай, прореагировала немедленно. Для Дарьи Николаевны словно гром среди ясного неба грянул, когда к ней приехали высокопоставленные чиновники и взяли помещицу под домашний арест. Но привыкшая к безнаказанности Салтычиха по недоумию решила, что ей снова всё сойдёт с рук. Она отрицала любые обвинения. Однако Екатерина лично взяла под контроль дело своей подданной. На запрос канцелярии о возможности подвергнуть непокорную пыткам в целях получения признания, государыня проявила поистине царское великодушие и приказала поначалу нечестивицу попробовать устыдить, для чего предписывалось определить в дом Салтычихи самого честного и знающего священника. Духовное лицо «работало» со злодейкой четыре месяца, потом с сожалением объявило, что «сия дама погрязла в грехе» и добиться от неё раскаяния невозможно.

    17 мая 1764 года на Дарью Николаевну было наконец заведено уголовное дело. Два чиновника, отправившиеся на места преступлений — на Сретенку и в Троицкое — трудились около года, опрашивая сотни свидетелей. Многие местные крестьяне, запуганные чудовищем, соседи и знакомые предпочитали молчать, однако нашлись люди, рассказавшие правду о событиях, очевидцами которых они стали. Открывшаяся следствию картина леденила кровь количеством убитых и бесчеловечной жестокостью Салтычихи.

    Делу дали законный ход: из тайников Сыскной полиции извлекли те самые показания, которые пылились там не один год. Признания беглых смельчаков, похороненные в полицейской канцелярии взятками Салтычихи, всплыли на поверхность и потопили многих чиновников-мздоимцев. Екатерина не жалела ни сил, ни денег, чтобы разоблачить убийцу и её пособников, с чьего молчаливого согласия совершались дикие преступления.

    Документы следствия ничего не сообщают о том, с чего начинала свою кровавую практику Салтычиха. В них лишь бесстрастно перечисляются доказанные случаи убийства. Специализировалась Дарья Николаевна в основном на женщинах — то ли силёнок на мужиков не хватало, то ли до такой степени ненавидела свой пол.

    Рискнём сделать предположение, которое может показаться на первый взгляд странным. Серийные убийцы-маньяки, как известно, совершают преступления на сексуальной почве. Возможно, в действиях кровожадной дамы также присутствовала сексуальная подоплёка. Обычно стих на Салтычиху находил тогда, когда девка мыла пол. Это незатейливое действие приводило барыню в состояние крайнего возбуждения. Она набрасывалась на жертву и принималась колотить её поленом, скалкой, раскалённым утюгом, словом, всем, что попадалось под руку. Затем несчастную передавали в руки подельников Салтычихи. Гайдук сёк девку на дворе, а Дарья Николаевна бегала от одного окна к другому и кричала: «Бейте до смерти, бейте сильнее!» После истязаний жертву снова заставляли мыть полы, чего обычно обессилевшие девки делать были не в состоянии.

    Часто садистка прибегала к особо изощрённым зверствам, как-то: привязывала девку голой на морозе, морила её сутками голодом, обваривала лицо кипятком. Так, убивая крестьянку Ларионову, Салтычиха в экстатическом порыве схватила свечу и поднесла пламя к волосам девушки. А крестьянку Петрову загоняли палкой в пруд и заставляли стоять по горло в воде по несколько часов, хотя на дворе был ноябрь.

    Все эти зверства оправдывались лишь недобросовестным мытьём пола в хозяйских апартаментах. Била Салтычиха ногами в живот и беременных женщин, до смерти замучила двух двенадцатилетних девочек.

    В отличие от убийц-одиночек Дарья Николаевна, выражаясь современным языком, сколотила бандитскую группировку — два-три гайдука, всегда готовые прийти на помощь атаманше, когда та устанет мучить человека, конюх и девка Аксинья Степанова. Двое последних выполняли роль гробовщиков — выполняли приказ кровожадной хозяйки не без удовольствия, с некоторой даже долей самодеятельности. Так, на тело Ларионовой они уложили грудного ребёнка убитой, и младенец умер на морозе прямо на трупе матери. Но даже эти нелюди приходили в ужас при виде монстра в человеческом обличье.

    Есть в кровавом списке Салтычихи и имена двух мужчин. Неизвестно, чем вызвал гнев помещицы Хрисанф Андреев, только после традиционной порки, которую осуществлял один из её подельников — Богомолов, Салтычиха приказала беднягу привязать на несколько часов на морозе. Когда измученного Андреева втащили в тёплую избу, Дарья Николаевна набросилась на Андреева и стала избивать палкой. Потом она схватила раскалённые щипцы и принялась вырывать у жертвы уши, лила ему горячую воду на лицо и пинала. Когда Андреев перестал подавать признаки жизни, она приказала Богомолову везти умирающего в Троицкое, так как дело происходило в Москве, в собственной резиденции Салтычихи. Естественно, несчастный по дороге скончался. Богомолов, не зная, что предпринять, попытался договориться со старостой имения Михайловым, чтобы тот похоронил убитого. Однако без церковного благословения труп придать земле законным путём было невозможно: покойник отошёл в мир иной без причащения, да ещё и при таких странных обстоятельствах. Михайлову вовсе не улыбалось быть крайним в преступлениях хозяйки, поэтому он довольно грубо осадил Богомолова, дескать, это твои проблемы. Гайдук растерянно пристроил труп на кухне в подполье и поехал… в Сыскной приказ. Неизвестно, то ли ужас обуял Богомолова от содеянного, то ли взыграла родная кровь — Андреев приходился Богомолову родным племянником, — но подельник Салтычихи предал хозяйку. Однако подкупленные ею ревнители порядка заключили изменника под стражу и быстренько доложили Дарье Николаевне о шатаниях в её рядах.

    По-видимому, предательство верного сообщника напугало убийцу, и она немедленно послала в Троицкое нарочного с приказом — труп выбросить. Но Михайлов, тоже струсивший, отказался выполнить приказ барыни. Тогда нарочный прихватил тело назад в Москву, а староста тем временем был вызван для объяснений с помещицей. Когда Михайлов вошёл в горницу Дарьи Николаевны, то увидел, что за столом чаёвничает известный чиновник полицейской канцелярии Иван Яров. Он-то и научил старосту что следует тому говорить, коли будет он спрошен высоким начальством. После чего Яров и Михайлов поехали в Кремль, где староста дал показания, опровергающие жалобы Богомолова — дескать, Андреев бежал несколько дней назад и найден был мёртвым в лесу. К данным Михайлова приложили и освидетельствование трупа, составленное в Сыскном приказе. Богомолову за навет выдали 25 ударов кнутом и отпустили в руки родной матушки Дарьи Николаевны, которая, вероятно, в знак прошлых заслуг сообщника убивать его не стала, а посадила на цепь и приказала заковать в кандалы. Несчастного Андреева снова отвезли в Троицкое, где и похоронили после стольких мытарств.

    По данным государева следствия, Салтычиха обвинялась в 38 доказанных убийствах. В списках ходило 75 имён жертв маньячки. Медицинского заключения здоровья обвиняемого тогда, конечно, не давали, но, думаю, многие согласятся — Дарья Николаевна была всё-таки психически ненормальной и реализовывала своё возбуждение таким кровавым способом.

    Интересно, что указом Екатерины от 12 июня 1768 года Салтычиху не только лишили дворянского сословия, материнских прав, всего имущества, но и постановили впредь именовать «сие чудовище мушиною».

    Впрочем, нельзя сказать, что Дарья Николаевна после смерти мужа была обделена мужским вниманием. Длительные интимные отношения связывали вдову с землемером Николаем Андреевичем Тютчевым. Правда, в тот самый год, когда Салтычиху взяли под домашний арест, любовник надумал жениться и оставить надоевшую пассию. Никто не утверждает, что Николай Андреевич решил бросить Дарью Николаевну потому, что она попала в немилость властей.

    Может, так совпало, но не зря же говорят, что несчастье не приходит одно. Салтычиха, услышав об измене Тютчева, поступила как заправская бандитка. Она накупила горючих веществ и приказала двум гайдукам подпалить дом обидчика, да так, чтобы непременно в огне погибли и неверный любовник, и его невеста. Но для сообщников одно дело было забивать беззащитных крепостных девок, а совсем другое — погубить дворянина. Они несколько раз отправлялись на задание, но возвращались ни с чем; в конце концов, слезливо взмолились — дескать, не вели, Дарья Николаевна, казнить, вели миловать — приказ ваш невыполним.

    Салтычиха прослышав, что бесстыжий Тютчев будет проезжать со своей невестой по дорогам её имения, выставила пикеты с целью убийства, но операция снова сорвалась — то ли кто-то опять «сдал» Дарью Николаевну, то ли Николай Андреевич, зная «крутой» характер бывшей любовницы, поостерёгся.

    Шесть лет длилось следствие по делу Салтычихи и закончилось в 1768 году. Екатерина озадачилась сложной проблемой. С одной стороны, помещица Салтыкова принадлежала к весьма уважаемому дворянскому роду, и прецедент наказания отпрыска аристократических кровей мог вызвать недовольство в некоторых кругах. С другой — царица хотела превратить судилище над преступницей в показательный, политический процесс, который призван был всему миру продемонстрировать намерение императрицы создать новое правовое государство.

    Екатерина приказала лишить всех званий, имущества и отправить в ссылку всех мздоимцев и взяточников, покрывавших убийцу. Подельники Салтычихи приговорены были к публичной порке и последующей каторге. Не избежал наказания даже Богомолов, который перед этим содержался Салтычихой в кандалах. Ну а для виновницы 17 ноября 1768 года назначена была на Красной площади гражданская казнь. Екатерина так заботилась о воспитании подданных, что даже распорядилась прислать горожанам специальные приглашения.

    Народу, конечно, собралось видимо-невидимо. В то утро шёл крупный, хлопьями снег. Салтычиху привезли на площадь и приковали цепями к позорному столбу, повесив ей на грудь табличку со словами «Мучительница и душегубица». То-то отвели душу народные мстители: они плевали в нестрашную теперь маньячку, кидали в неё дерьмом и грязью.

    Салтычиха была пожизненно заточена в яму под Соборной церковью Ивановского монастыря. По мистической казуистике истории этот храм был выстроен в честь рождения другого маньяка и изверга Ивана Грозного. Два раза в день решётка в склепе отодвигалась и Салтычихе просовывали еду. Выводили узницу только раз в сутки, чтобы она послушала издалека колокольный звон и посмотрела церковь. Доступ к священному алтарю убийце был запрещён.

    Тридцать три года просидела Салтычиха в яме и умерла дряхлой старухой. Её имя стало ругательным у русского народа.

    АНЖЕЛИКА КАУФМАН

    (1741—1807)

    Немецкий живописец и график. Представитель классицизма. Писала портреты («Гёте», 1787), сентиментально-чувствительные, мифологические, исторические, религиозные и бытовые сцены («Вышивальщица»).


    Когда женщина одарена столькими талантами и красотой, как наша героиня, то ей редко удаётся добиться чего-то путного. Однако имя Анжелики Кауфман многое говорит подлинным ценителям живописи, ибо в своё время она была очень знаменитым художником, заказать портрет которому считалось престижным.

    Девочка родилась в семье немецкого художника Иоанна Иосифа Кауфмана на захудалом постоялом дворе в маленьком французском городке Туре, ибо отец был склонен к перемене мест. Одиннадцати месяцев Анжелику перевезли в Италию, где, наконец-то, семья осела надолго.

    Богато одарённая натура девочки проявилась очень рано. С шести лет Анжелика начала рисовать, да и трудно было удержаться от того, чтобы не взять в руки уголёк или кисточку, проводя целые дни в мастерской отца. Иоанн Иосиф Кауфман не отличался особыми талантами живописца и обделенность природой стремился восполнить трудом, с детства он приучал и дочь к каждодневной изнуряющей работе.

    Анжелика была чрезвычайно привязана к отцу, потому что он заменил ей и подружек, и детские развлечения, и учителей. Часами девочка упражнялась в живописи, а иногда это маленькое красивое существо с папкой рисунков заходило на богатые виллы, чтобы продать свои работы и помочь семье. Трудно было отказать столь очаровательному ребёнку, и однажды даже местный епископ согласился позировать Анжелике.

    Старый Кауфман отлично сознавал, что талант дочери позволит ей достичь гораздо большего, чем удалось это ему самому, и потому не жалел ни средств, ни сил для шлифовки таланта Анжелики. Во-первых, они предприняли длительное путешествие по Италии. По мнению отца, эта благословенная страна могла стать для девушки источником вдохновения, как и для великих мастеров Возрождения. Во-вторых, старик по-прежнему уповал на изнуряющую работу и не разрешал Анжелике ни часа развлечений. Девушка была покорной дочерью и только однажды её натура взбунтовалась. Безусловно, читатель угадает, если подумает, что это была любовь. Странствуя по свету, но ведя замкнутый образ жизни из-за запретов отца, Анжелика всё-таки умудрилась познакомиться с молодым музыкантом. Девушка была одарена от природы удивительным голосом. Парень умолял Анжелику бросить живопись, отца-тирана и посвятить себя пению, уйти с ним. Для девушки наступили дни мучительных сомнений. Впервые она не могла посоветоваться с отцом, впервые в её размеренную жизнь вошли смута и нежелание работать. Решить сама эту жизненную проблему Анжелика не смогла и отправилась к духовнику. Конечно, тот посоветовал ей остаться с отцом, забыть о греховной карьере певицы и выбрать более благородную стезю живописца. От дней влюблённости в творчестве художницы осталась картина, на которой изображён Орфей, пытающийся увести Эвридику из Ада. Черты навсегда покинутого любимого она придала своему живописному герою. Есть и ещё одно полотно: сама Анжелика между двух муз — Музыки и Живописи, обе зовут её, но она склоняется ко второй.

    Итак, выбор состоялся и больше, казалось, ничто не мешало таланту девушки. Действительно, она остро почувствовала веяния галантного века с его стремлением к игре, подражаниям, с его ленивым полумраком и уютными креслами, с его кукольными пастушками и золотистыми будуарами. Вскоре слава молодой художницы долетела до Миланского дворца, куда она и была приглашена. Двор был пленён мастерством Анжелики, желающие занимали очередь, чтобы заказать у неё портрет. Девушка, упоённая поклонением и славой, с успехом воспроизводила поверхностный и модный в то время стиль блестящего французского двора, работая с пастелью. Пастушье платье — писк сезона, атласные туфельки, шляпа с лентами на напудренном парике, куколка, окружённая массой поклонников — вот портрет Анжелики того времени.

    Смерть матери заставила семью вновь покинуть насиженное место и отправиться на этот раз в родную Браганцу. Однако здесь отец с дочерью прожили недолго. Кому нужны были нарисованные пастушки, если вокруг полно настоящих. Анжелика едва успела закончить фрески для приходской церкви, как отец решил уехать ко двору графа Монфорта, где для девушки была работа. От весёлого двора Монфорта она отправилась в Рим. Здесь она познакомилась с Иоанном-Иоахимом Винкельманом, немецким историком искусств, который имел огромное влияние на современные умы. Анжелика тоже поверила его учению, наконец-то, у девушки появился первый сторонний учитель. Винкельман исключительно высоко отзывался об одарённой художнице: «Мой портрет для одного друга сделан исключительной личностью, одной немецкой художницей. Она очень сильна в портретах… Её имя — Анжелика Кауфман». В Риме девушка познакомилась со многими лондонцами и, увлёкшись их рассказами о родном городе, решила попытать счастья в туманном Альбионе.

    22 июля 1766 года Анжелика прибыла в Лондон, где её ждал настоящий успех. «Королева всего два дня как приехала. Лишь только ей будет лучше, я буду ей представлена», — писала девушка отцу всего лишь через месяц после приезда. На следующее лето старик Кауфман переехал к дочери. Почти двадцать лет прожила Анжелика в Лондоне. Здесь она написала портреты английской королевы, датского короля Христиана. От заказчиков не было отбоя. Окутанные дымкой загадочности лица на её картинах полны если не красоты, то во всяком случае очарования. Салонная художница, Анжелика Кауфман, имела успех и как женщина, покоряя мужчин прекрасной фигурой, свежим цветом лица и наивными живыми глазами.

    Многие современники отмечали магический взгляд художницы и её оригинальность. На Анжелику даже обратил внимание президент английской Академии художеств — Рейнольдс. Он предлагал девушке разделить его судьбу, богатство и славу. Но Анжелика испугалась гениальности Рейнольдса, она понимала, что такому таланту жена должна принадлежать всецело, а в ней ещё не угасло желание собственного самоутверждения.

    Женихи, однако, не убывали, и однажды мастерскую Кауфман посетил меценат, приобретавший картины художников за баснословно высокие цены, граф Хорн. Даже привыкшая к восторгам зрителей Анжелика не смогла удержаться от довольной улыбки, слушая лестные отзывы графа о своём творчестве. Вскоре Хорн сделал ей предложение. Казалось, личное счастье наконец-то улыбнулось знаменитой художнице — блестящий молодой человек, принятый в самых уважаемых домах Лондона, богатый, обаятельный светский лев. Только старик Кауфман сразу же невзлюбил жениха, но у него не было права второй раз встать дочери поперёк дороги, поэтому, скрипя зубами, он постарался промолчать.

    Вскоре граф тайно явился к Анжелике и в полном отчаянии поведал ей, что его подозревают в серьёзном политическом преступлении, в котором он, конечно, не виноват, и ему грозит позорная смерть. Только невеста может спасти графа, немедленно с ним обвенчавшись, ибо только имя Анжелики Кауфман заставит королевскую семью, нежно любящую художницу, внимательно разобраться со случаем её мужа. Наивная девушка, не искушённая в интригах, не сталкивавшаяся с подлостью, любила графа и поверила ему сразу.

    Семейная жизнь, однако, не задалась. Граф требовал немедленно покинуть город, он часто не являлся домой и вообще вёл себя довольно странно. На вопросы Анжелики отвечал истериками и грубостью. Всё закончилось тем, что женщина вынуждена была переселиться обратно к отцу. Вскоре Анжелика узнала правду — муж её был авантюристом и жил под разными вымышленными именами. Последнюю свою фамилию он взял после того, как некоторое время служил у настоящего графа Хорна в Германии. На прощание муж выманил у Анжелики триста фунтов. 10 февраля 1768 года состоялся их развод. Пережив личную трагедию, художница замкнулась в себе и перестала бывать на светских раутах, только небольшой круг интеллигенции продолжал интересовать её по-прежнему. Клопшток писал одному из своих друзей: «С некоторых пор я почти влюблён в одну немецкую художницу в Лондоне — Анжелику Кауфман».

    Наша героиня все больше думала о возвращении в Италию. Отец стал совсем стар и часто говорил, что хочет умереть на земле, когда-то взрастившей его. Только одно заботило Кауфмана — Анжелика оставалась совершенно одинокой. Отец сам позаботился о достойном человеке для своей дочери. По настоянию старика Анжелика вышла замуж за посредственного венецианского художника, которому к тому времени исполнилось пятьдесят — Антонио Цукки. В Италии в 1783 году Кауфман умер, а Анжелика с мужем поселились в Неаполе при дворе королевы Марии-Каролины. Но и здесь ей тяжело было жить, бесконечно эксплуатируя своё мастерство и создавая похожие один на другой портреты придворных.

    Новое местожительство — Рим — подарил ей встречу с главным человеком своей жизни — с Гёте. Великий поэт по достоинству оценил оригинальность и богатый внутренний мир художницы. Долгое время их связывала нежная дружба. Анжелика писала портрет Гёте но он не удался и остался незаконченным. Мастерства Кауфман не хватило, чтобы передать гениальность немецкого титана.

    Уходил в прошлое галантный век. Вместе с ним старилась и медленно угасала Анжелика Кауфман. Одинокая, забытая всеми она умерла на руках своего дяди 5 ноября 1807 года.

    ЕКАТЕРИНА РОМАНОВНА ДАШКОВА

    (1744—1810)

    Княгиня. Участница государственного переворота 1762 года, приведшего на престол Екатерину II. С 1769 года более 10 лет жила за границей, встречалась с Вольтером, Д. Дидро, А. Смитом. В 1783—1796 годах была директором Петербургской Академии наук и президентом Российской академии. Автор «Записок».


    Трубы исторической славы возвещали о ней, как об «учёном муже и президенте двух российских академий». И если кто-либо в самом приятном сне не мог грезить о большем возвышении, если кому-то приходилось карабкаться к вершинам земной славы, обдирая ногти до крови от напряжения, то Екатерина Дашкова, по иронии случая, больше всего желала для себя обычной женской судьбы: мужа, детей, семейного очага, где царствует любовь, только любовь… Как призрачная тень мелькнула в жизни нашей героини небесная благодать, поманила, подразнила и оставила в одиночестве.

    Пятнадцатилетняя графиня Воронцова выходила замуж по большой любви. Она и слышать не хотела ни о каких «неприятных обстоятельствах». Жених Михаил Дашков, поручик Преображенского полка, красавец, увлёк одну из барышень многочисленного семейства Воронцовых, вступил с ней в связь, и дело едва не кончилось скандалом. Однако для влюблённой, напористой Екатерины подобная история не показалась достойным поводом отсрочить свадьбу. Злые языки в Петербурге поговаривали, будто на балу, когда Дашков неосторожно рассыпался в комплиментах перед молоденькой графиней, девица Воронцова не растерялась, позвала дядюшку-канцлера и сказала: «Дядюшка, князь Дашков делает мне честь, просит моей руки».

    Но чего бы ни придумывали сплетники, этот, казалось, не слишком удачный брак принёс радость обоим супругам. Екатерина с головой окунулась в омут безумной любви, а Михаил с радостью принял страстное обожание умной женщины. Наша героиня забросила свои прежние увлечения — книги, энциклопедии, словари. Надо сказать, что такая юная особа, каковой являлась Екатерина, успела сама собрать ко времени замужества одну из самых больших частных библиотек России. Да не просто собрать, а ещё и тщательно изучить многочисленные фолианты. И среди мужчин более почтенного возраста немного нашлось бы в России XVIII века столь широко образованных людей. Но семья, любовь заставили Дашкову понять, что есть вещи гораздо более приятные, нежели корпение над книгами. От размышлений о Вольтере и Монтене она охотно отошла к заботам о дорогом муже и терзаниям низменной ревности. Однажды заболевший Дашков, чтобы не волновать родственников, не поехал домой после очередной командировки, а решил отлежаться у тётки. Узнав об этом, уже начавшая рожать Екатерина, превозмогая страшную боль, поехала к мужу и даже самостоятельно поднялась к нему по лестнице. Через час после встречи с Михаилом она уже стала матерью. По поводу этого случая можно сказать лишь то, что не зря верность и самоотверженность русских женщин стали темой для многочисленных литературных произведений.

    В Москве, где прошли первые годы счастливого замужества, Екатерина с грустью вспоминала свою венценосную подругу, тёзку Екатерину. С первого знакомства они прониклись взаимной симпатией, выделили друг друга из довольно серой массы особ слабого пола — созданий мелких и пустых, интересовавшихся лишь «булавками» да свежими сплетнями двора. Дашкова понимала, что с возвращением в Петербург домашняя жизнь для неё закончится, зато она получит возможность вновь видеться с молодой императрицей, к которой она наряду с безграничным восхищением её умом испытывала и глубокую женскую жалость. Подруга страдала от глупости и деспотизма своего высокопоставленного мужа и часто рыдала на плече Дашковой, поверяя наперснице самые сокровенные свои чаяния. Курьёзность ситуации заключалась ещё и в том, что любовницей Петра III и, больше того, самым близким ему человеком была родная сестра Дашковой — Елизавета Воронцова. Однако даже это обстоятельство не помешало тому, что две Екатерины — «большая» и «маленькая» — были чрезвычайно близки друг другу.

    В офицерском мундире, в лихо надвинутой треуголке, похожая на пятнадцатилетнего юношу — такой была Дашкова в самый незабываемый день её жизни — 28 июня 1762 года. Свершилось то, о чём мечтали подруги, шептались, беспрестанно оглядываясь на двери, в зловещей тишине царских покоев. Теперь они на конях, Пётр III отрешён от престола, а за ними — многотысячное войско, готовое в огонь и в воду. Рассказывали, будто Дашкова в этот день несколько раз выхватывала шпагу. Ситуация складывалась непросто, и Дашкова отчаянно рисковала, чтобы спасти подругу, чтобы подарить России сильную и разумную власть. Рисковала своими детьми, своим обожаемым мужем, который во время дворцового переворота находился далеко от Петербурга.

    В невероятной сумятице событий, опьянённая восторгом свершившегося, здравицами, возбуждением толпы, Дашкова не заметила, что венценосной подружке уже не очень приятно видеть рядом с собой умную женщину. Екатерина II слишком долго терпела, слишком мучительно шла к власти, чтобы с кем-либо разделить пришедшую славу. Царице казалась достаточной помощь братьев Орловых, а о «жалостливых» женских беседах с подругой ей хотелось поскорее забыть.

    Возвращение мужа из командировки по приказу Екатерины II стало своеобразной и единственной наградой Дашковой за верность и мужество. Теперь характер общения нашей героини с императрицей изменился. Дашковы обязаны были посещать весёлые дворцовые приёмы, нравы которых становились все фривольнее. Нерасположенная к забавам Дашкова, с её влюблённостью в одного мужчину, чувствовала себя в атмосфере опьяняющей эротической игры екатерининского двора неуютно. Но отказаться от царской милости было нельзя, к тому же Михаил, муж нашей героини, весьма удачно вписался в озорной кружок властительницы.

    Есть в воспоминаниях Дашковой фраза, которая позволяет о многом догадываться. Княгиня пишет, что лишь две вещи на свете были способны перевернуть в ней все, лицом к лицу столкнуться с адом: первая — это тёмные пятна на короне Екатерины, то есть убийство государя; вторая — неверность мужа. Дашкова в «Записках» лишь упомянула о несчастье, её постигшем (она предпочитала вспоминать о князе в восторженных тонах), а мы можем лишь предположить, кто стал причиной глубокой сердечной раны нашей героини. Дочь княгини, Анастасия Щербинина, рассказывала Пушкину, очень интересовавшемуся её знаменитой матерью, что семейная драма Дашковых была связана с увлечением князя Михаила императрицей. Правда, безоговорочно верить этой версии нельзя, однако, зная нравы Екатерины, её моральные принципы, легко представить — почему бы императрице и не увлечься красивым, стройным офицером, который к тому же достаточно прост, чтобы разделить незатейливые шутки двора. Если Щербинина права, то диву даёшься, как смогла Дашкова пережить двойное предательство, с каким чувством она стояла у колыбели второго сына, крёстной матерью которого вызвалась стать сама Екатерина.

    Беда не приходит, как известно, одна. Вскоре Дашкова потеряла горячо любимого мужа. До последнего вздоха княгиня считала смерть Михаила катастрофой своей жизни, а ведь ей было всего двадцать два. Пятнадцать дней после получения известия о кончине мужа Дашкова находилась в состоянии комы. И лишь дети возвратили её к реальности. Михаил поставил семью на грань полного разорения. Чтобы заплатить многочисленные долги покойного мужа, Дашковой следовало продать землю, но ради будущего своих чад наша героиня отправилась в деревню и экономила на всём, живя в крайней бедности. «Если бы мне сказали до моего замужества, что я, воспитанная в роскоши и расточительности, сумею в течение нескольких лет… лишать себя всего и носить самую скромную одежду, я бы этому не поверила».

    Спартанское существование принесло свои плоды лишь спустя пять лет. Дети подросли, и собранную сумму денег Дашкова решила употребить на заграничное путешествие с целью воспитания и образования сына Павла и дочери Анастасии. Эта молодая ещё женщина, знатная, весьма примечательная, пренебрегла всем личным ради интересов собственных детей. В 27 лет она выглядела на сорок, для неё, пылкой, увлекающейся, страстной больше не существовало мужчин. Дашкова теперь методично изучала системы образования разных стран. Безусловно, что самой передовой школой Европы того времени являлась английская, но и она не совсем удовлетворяла требовательную Дашкову.

    Княгиня составила собственные программы обучения Павла, больше похожие по точности на рецепты врача. Шотландские профессора получили от любящей матери эти рекомендации с требованием неукоснительного их исполнения. Восемь лет — столько длилось обучение сына за границей — Дашкова находилась рядом. Крайняя скудость существования не мешала Екатерине Романовне, заботясь о душевном комфорте детей, устраивать в Эдинбурге даже балы для молодёжи. Танцы, музыка, рисование, театры, верховая езда, уроки фехтования — расходы на это её не страшили.

    Пожалуй, самые строгие педагоги не смогли бы обнаружить изъянов в системе воспитания «по Дашковой», оттого-то не укладывается в голове получившийся феномен — дети выросли на редкость никчёмными и бестолковыми. «Простак и пьяница», — скажет о Павле Дашкове крёстная его мать — императрица. Ну а скандальные истории, в которые попадала Анастасия, поражая общество своей сумасбродностью, обсуждал весь Петербург.

    К возвращению Дашковой в Россию по прошествии многих лет императрица отнеслась благосклонно. За границей княгиня приобрела славу одной из самых просвещённых женщин Европы. Её принимали Дидро и Адам Смит, сам старик Вольтер, больной и дряхлый, сделал исключение для «северной медведицы» (так Дашкову называли в чужих краях) и нашёл время побеседовать с ней. В «прекрасном далеке» Екатерина Романовна принялась сочинять музыку, в чём весьма преуспела. Сложные полифонические произведения, исполняемые хором, которым дирижировала русская княгиня, повергали публику в восхищение. Царица не могла пренебрегать мнением просвещённой Европы, да и былые обиды позабылись. Для обеих наступило время зрелости и мудрости. Дашковой исполнялось 37…

    Однажды на балу бывшая подруга предложила Дашковой возглавить Академию наук. Случай в истории России неслыханный! Никогда ни до ни после женщина не занимала такой высокий государственный пост. Свободомыслящая Европа и та не удержалась от изумления. Джованни Казанова писал в «Мемуарах»: «Кажется, Россия есть страна, где отношения обоих полов поставлены совершенно навыворот: женщины тут стоят во главе правления, председательствуют в учёных учреждениях, заведывают государственной администрацией и высшею политикой. Здешней стране недостаёт одной только вещи, а этим татарским красоткам — одного лишь преимущества, именно: чтобы они командовали войсками».

    Зимним утром 1783 года Дашкова упросила знаменитого математика Леонарда Эйлера представить её уважаемым учёным мужам. Придирчивая академическая публика с первых минут увидела в Дашковой справедливого и мудрого директора: заметив, что на место рядом с ней пытается пробраться бездарный учёный, властным жестом остановила проныру, обратившись к старцу Эйлеру: «Сядьте, где вам угодно. Какое бы место вы ни избрали, оно станет первым с той минуты, как вы его займёте».

    Императрица не ошиблась в своём выборе. Дашкова буквально возродила Российскую Академию из пепла. Наша героиня сразу отказалась от соблазна руководить наукой. Дашкова предпочла хозяйственную, издательскую и научно-просветительскую деятельности и преуспела во всех трех. Почти за 12 лет своего президентства Екатерина Романовна восстановила академическое хозяйство (начать ей пришлось буквально с заготовки дров, чтобы покончить с безобразной практикой, когда учёные мужи от холода кутались на заседаниях в тяжёлые шубы). Дашкова построила новое здание Академии, и, хотя, по свидетельствам современников, она попортила много крови архитектору Кваренги своим придирчивым характером, в памяти потомков княгиня осталась заботливой попечительницей науки и просвещения. Она восстановила деятельность типографии, с огромным трудом «выбивала» деньги на организацию научных экспедиций. Большое внимание Дашкова, следуя своим пристрастиям, уделила педагогике и образованию. При её непосредственном участии и заботе составлялись новые программы обучения для гимназии при Академии. В критериях отбора талантливых юношей Екатерина Романовна была непоколебима и, несмотря ни на какие протеже, безжалостно отчисляла оболтусов из числа учеников.

    По инициативе Дашковой Академия предпринимает первое издание сочинений Ломоносова с биографической статьёй, выпускает «Словарь Академии Российской» — выдающийся научный труд конца XVIII века, выходит вторым изданием «Описание земли Камчатки» профессора естественной истории С.П. Крашенинникова. С лёгкой руки нашей героини крупнейшие учёные начинают читать в Петербурге публичные лекции по математике, минералогии, естественной истории. Именно при Дашковой статус науки, знания поднялся в русском обществе на недосягаемую высоту. Радея об интересах страны, наша героиня запретила раз и навсегда сообщать открытия отечественных учёных за границей, «пока Академия не извлекла из них славу для себя путём печати и пока государство не воспользовалось ими».

    Популярность Дашковой, как главы российской науки, тем ещё ценна, что официальным президентом Академии в то время считался граф К.Г. Разумовский. На этот высокий пост его назначила царица Елизавета Петровна, уважение к памяти которой Екатерина II всячески подчёркивала, чувствуя свою вину в смерти Петра III. Кроме того, Разумовский, командир Измайловского полка, выступил на стороне Екатерины во время переворота 1762 года, а таких услуг, как известно, правители не забывают, поэтому лишить графа высокого поста царица не решилась, зато изобрела для Дашковой должность директора Академии. Но в историю всё-таки именно Дашкова вошла как президент — да ещё и двух Академий. В 1783 году царица утвердила указ об открытии Российской Академии, созданной по инициативе Екатерины Романовны как центр наук гуманитарных.

    Чем выше всходила «президентская» звезда Дашковой, тем печальнее складывалась её частная жизнь. Любящая мать не могла не замечать бездарность сына, и продвижение по службе давалось Павлу Дашкову лишь неусыпными хлопотами «президентши», к тому же сын женился на дочери приказчика, о чём Екатерина Романовна узнала совершенно случайно из обронённых слов встретившегося однажды знакомого. Скандал в именитом семействе удавалось скрывать недолго, и вскоре весь Петербург с удовольствием обсуждал на всех перекрёстках нелепую свадьбу. Злопыхатели получили возможность «уколоть» Дашкову в самое чувствительное место.

    И всё же неурядицы с сыном были лишь «цветочками» по сравнению с теми проблемами, которые создавала Дашковой её дочь Анастасия. Диву даёшься, отчего у такой умной матери и красавца-отца появилась девочка странная, ограниченная, да к тому же с физическим недостатком — горбом. Властная, заботливая мать, Дашкова поторопилась выдать незавидную пятнадцатилетнюю невесту за меланхоличного, безвольного алкоголика Щербинина, который «купился» на богатство и знатность Дашковых. Муж, естественно, с первых же дней супружества пренебрёг уродливой женой, уехал за границу, а Екатерина Романовна считала своим долгом опекать непутёвую дочку. Но пришло время — Анастасия повзрослела и отомстила за собственную несостоятельность не в меру заботливой мамаше.

    К великому стыду Дашковой, за дочерью президента двух Академий потянулся длинный шлейф скандальных историй. Анастасия завела знакомства с сомнительными личностями, промотала деньги, влезла в долги. Сумасбродства Анастасии довели её до того, что она попала под надзор полиции. Екатерине Романовне приходилось писать униженные прошения, поручаться за непутёвую дочь, освобождать её под залог. Собственное же влияние на Анастасию у матери давно кончилось, они уже перестали понимать друг друга, но самое прискорбное — непонимание перерастало в непримиримую ненависть. Для Дашковой отношения с детьми, которым она посвятила свою жизнь, ради которых пожертвовала она личной, женской судьбой, стали настоящим крахом всех её ценностей. Она была близка к самоубийству.

    После смерти Екатерины II карьера Дашковой закончилась. Для Павла наша героиня была сподвижницей ненавистной матери, а значит, врагом нового самодержца. Как многих соратников царицы, Дашкову сослали в глухую деревеньку, где в полном одиночестве ей надлежало доживать последние годы. 1807 год принёс Екатерине Романовне ещё один страшный удар. Проболев несколько дней, в Москве скончался её сын. На похоронах Павла Михайловича разыгралась безобразная сцена между матерью и дочерью. Скандал был таким громким, что священнику даже пришлось приостановить отпевание в церкви. Дочь билась в истерике, пытаясь оттеснить мать от гроба. Суть конфликта оказалась до обидного прозаической. Анастасия опасалась, что наследство бывшего президента перейдёт к воспитаннице Дашковой — мисс Вильмонт, которая приехала из Англии, чтобы скрасить старость княгини.

    Дашкова действительно хотела удочерить Мэри и оставить её навсегда возле себя. Но мисс Вильмонт, похоже, тоже тяготилась обществом навязчивой княгини. И однажды, чтобы избежать драматического прощания, Мэри ночью покинула дом своей опекунши. Вслед беглянке полетели душещипательные письма: «Что я скажу вам, моё любимое дитя, чтобы не огорчило вас? Я печальна, очень печальна, слезы текут из глаз моих, и я никак не могу привыкнуть к нашей разлуке…»

    Менялись времена, монархи, нравы. Последней просьбой, обращённой к новому царю Александру, стала воля умирающей: дочери к гробу её не подпускать. В полном одиночестве, в бедности и запустении, брошенная всеми, среди крыс, ставших единственными собеседницами, закончила свою жизнь некогда известная всей Европе образованнейшая женщина своего времени.

    КНЯЖНА ТАРАКАНОВА

    (ок. 1745—1775)

    Выдавала себя в Париже за дочь императрицы Елизаветы Петровны, объявила себя претенденткой на русский престол. Была арестована в Италии и доставлена в Россию. В 1775 году заключена в Петропавловскую крепость, где умерла от туберкулёза. Предание о гибели княжны Таракановой во время наводнения не соответствует действительности.


    Иногда бывает трудно понять, почему то или иное имя неожиданно прочно закрепляется в истории. Можно написать тома с объяснениями причин, можно искать научную подоплёку этому явлению, но тем не менее в подобном феномене популярности всегда скрывается какая-то тайна.

    Авантюристка, о которой пойдёт речь, не изменила ход истории, не вмешалась существенно в политические события, не повлияла на общественное мнение, ничего значительного не создала в искусстве, и всё-таки её личность продолжает волновать умы новых поколений. Сколько книг написано о Таракановой, сколько исследований, сколько споров. А, собственно, о ком? Можно сказать, о колоссе на глиняных ногах.

    Самое интересное в этой биографии — её запутанность. Никто так и не узнал правды — ни любовники авантюристки, ни следователи Екатерины II, ни придирчивые исследователи. Думается, что сама княжна Тараканова слишком мало знала о своём происхождении, чтобы что-то скрывать.

    Эта нервная, экзальтированная и в своём возбуждении прекрасная особа впервые привлекла к себе внимание общества в 1772 году. Точный возраст её, по-видимому, тоже никто не знал. Сама она говорила, что ей 23 года, по некоторым документам, которые, наверное, были изготовлены лично их обладательницей, ей было 30. Да и современники имели разные мнения на этот счёт. Все, конечно, зависело от того, в каком состоянии они заставали нашу героиню, ведь женщине, как известно, столько лет, на сколько она выглядит. Теперь мы можем с определённостью сказать только, что княжне Таракановой было от 20 до 30 лет.

    Подлинного имени авантюристки также установить не удалось, что, конечно, весьма удивительно, зная традиционную всесильность российского сыска и желание Екатерины докопаться до истины. Наша героиня именовала себя госпожой Франк, она же — Шолл, она же — Али Эметти, она же — княжна Волдомир с Кавказа, она же — Азовская принцесса, она же — графиня Пиннеберг и, наконец, — царица Елизавета. Только имя, с которым авантюристка вошла в историю, по курьёзу человеческой судьбы, ею самой никогда не использовалось. Его нашей героине приписали исследователи, якобы исходя из того, что у потомков подлинной Елизаветы Петровны и графа Разумовского была фамилия Таракановы. Но как и настоящая жизнь авантюристки была соткана из недоразумений и случайностей, так и само её имя привязалось к ней весьма случайно.

    Сказка, сочинённая княжной Таракановой, больше подходила для женских романов конца XVIII века. Наша героиня будто бы не знала своих родителей, но крещена была по православному обряду, будто бы девяти лет от роду её привезли в Петербург. Это случилось как раз в 1761 году, когда умерла Елизавета Петровна. Отсюда будто бы она попала к одинокой старушке, которая жила в полном забвении, осуждённая на поселение и отрезанная от мира уже два десятка лет. Девочка постоянно хворала, как она якобы впоследствии поняла, от отравы, которую ей постоянно сыпали в пищу. Бедная сиротка жаловалась старушонке, вопрошая, что же стало причиной такой её горькой участи. На что та шептала об особой роли Петра III в судьбе девочки. Наконец настала минута освобождения. Нянька переманила на свою сторону татарина из ближайшего села, сговорилась с ним, и вот ночью они втроём бежали. Они пробирались среди непроходимых лесов и пустырей, пока, обессиленные, не попали под покровительство богатого перса Гамета, в доме которого, конечно, находился в это время наследник шаха Али и которого, конечно, разжалобила судьба несовершеннолетней изгнанницы. Наша героиня, безусловно, стала сказочно богата. И при дворе персидского шаха с ней обращались как с наследницей великого престола, а потом она, конечно, случайно узнала, что является дочерью царицы Елизаветы и графа Разумовского.

    Историки спорят, кто придумал эту биографию, кому впервые в голову пришли идеи выдать авантюристку за дочь Елизаветы. Дело в том, что сама по себе самозванка была выдающейся только в смысле безудержной фантазии по части прожигания собственной жизни в сплошных удовольствиях. Политика же, карьера её не интересовали, да и сил внутренних на такое дело, видать, было маловато.

    Одно её занимало до чрезвычайности — деньги. Ради них она легко шла на любой подлог. По-видимому, княжна Тараканова придумала себе «русскую» историю, наслушавшись рассказов о Пугачёве. Как раз в это время из далёкой страны приходили интригующие известия о том, что в России неизвестный бунтовщик объявил себя Петром III, а наша героиня была расположена получать средства у доверчивых кредиторов путём красивых обманов. Неизвестной бродяжке вряд ли кто ссудит порядочную сумму, а наследнице престола — весьма вероятно.

    Интересно, что как раз накануне таракановской авантюры из Бельгии была выслана самозванка, которая выдавала себя за дочку императора Франциска I и жила в роскоши до тех пор, пока её не потребовала к себе императрица, разоблачившая обман. Приёмы подлога были слишком похожи на поступки нашей героини. Возможно, что очередной блеф с русским престолом увенчался бы ещё одним позорным разоблачением и очередным изгнанием из очередной страны, но «бог шельму метит», и несчастная стала игрушкой в руках польских конфедератов — непримиримых врагов Екатерины. Княжна Тараканова имела нескольких любовников в среде польских эмигрантов и удачно использовала их деньги, однако и сама попалась в ловушку политической игры. Вряд ли она задумывалась о последствиях, просто страстно любила сам процесс авантюры и охотно подхватила предложения своих покровителей.

    С того момента, когда был заключён негласный союз претендентки на русский престол с польскими конфедератами, Тараканова начала действовать.

    24 августа 1774 года она написала письмо турецкому султану, прося его покровительства и пытаясь использовать территориальные споры России и Турции. В этом послании она привела мотивы, которые замедлили её появление в обществе — тюрьмы в Сибири, отрава, ряд несчастий, уже известных и часто повторяемых авантюристкой. В письме она упомянула и Пугачёва, назвав его своим братом. По странному стечению обстоятельств именно в этот день «брат» потерпел решающее поражение под Царицыном и выкопал тем самым могилу своему предприятию. Но княжна Тараканова ещё не знала всего, и к воззванию она приложила покорную просьбу — помочь ей поскорее встретиться с Пугачёвым, который, по её словам, тоже был сыном Елизаветы.

    Затем наша героиня вместе с подстрекателями прибыла в Венецию, якобы для того, чтобы здесь ожидать турецких паспортов, разрешавших отправиться за Балканы. Польские «друзья» княжны Таракановой устроили «высокородную» особу на жительство во французское посольство, и многочисленное общество, посещавшее дипломата, имело возможность наблюдать, какие царские почести оказываются претендентке на русский престол. Надо сказать, что иностранные политики не имели желания вмешиваться в династические распри далёкой страны, но на всякий случай некоторые выслушивали велеречивую, нервную женщину, облегчённо вздыхая, когда она, получив небольшую сумму денег, покидала дом.

    Письма турецкому султану благодаря хорошо поставленному сыску Екатерины до адресата не дошли, но княжна Тараканова об этом не знала и продолжала составлять разнообразные подложные документы. Авантюристка вошла во вкус и сочинила завещание придуманной матери, которое она показывала при первом удобном случае. Она бомбардировала своими претензиями на трон русского посла во Франции Панина. Иногда кажется, что княжна Тараканова действительно поверила, что она дочь царицы Елизаветы, и это и погубило её.

    На её беду на рейде в Ливорно стояли корабли русского адмирала Алексея Орлова, который к тому же находился в опале у Екатерины II. Княжна Тараканова, словно лягушка в пасть удаву, сунулась к Орлову с копиями завещаний мамаши и письмами. На этот раз она страстно просила графа определиться в своём отношении к обстоятельствам и решить, сможет ли он поддержать претендентку. Между прочим, наша героиня сообщила Орлову, почему завещание матери составлено в её пользу, а не в пользу Пугачёва. «Слишком длинны мотивы, чтобы их изложить на бумаге, — доверительно писала она, — достаточно с него (имелся в виду „брат“) командования над людьми, которые всегда были привязаны к своим владыкам и владычицам».

    Неизвестно, чем бы закончилась эта история, не желай проштрафившийся подданный помириться с государыней. Возможно, Екатерина не скоро ещё обратила бы внимание на соперницу. Орлов же понял, что такой хороший шанс выслужиться, не особенно затрачиваясь, ему вряд ли ещё представится. Княжна Тараканова, конечно, полагала, что она по-женски неотразима, и получила лишнее тому подтверждение, когда в её постели оказался бывший любимчик Екатерины. Она искренне верила, что обманывает очередного мужчину, с помощью которого ей, возможно, удастся добиться успеха.

    Утром 22 февраля 1775 года адмирал пригласил будущую императрицу вместе с её верными помощниками — конфедератами — взглянуть на манёвры русского флота. Княжна Тараканова была на вершине счастья. Гремели громкие салюты, в воздухе носилось богатырское «Ура!», гостью приветствовали как царицу. Женщина не заметила, как фаворит неожиданно растворился среди свиты. Через несколько минут авантюристка вместе с сообщниками была арестована. Несчастная любовница требовала встречи с Орловым, гневалась, доказывала своё царское происхождение, но корабль «Исидора», где заточили узницу, уже взял курс на Россию, а адмирал на всякий случай отделался формальным письмом, из которого княжна Тараканова наконец-то поняла, в какую ловушку попала.

    Следствие, учинённое по распоряжению государыни, вскоре зашло в тупик. Екатерина понимала, что история с авантюристкой не стоит её сил и времени, но её раздражало упорство злоумышленницы. Она приказала отпустить женщину, если та откроет тайну своего происхождения. Однако наша героиня была столь напугана и растеряна, что так и не смогла понять, в чём её спасение. Княжна рассказывала сказки, сочинённые ею на воле, только теперь трактуя их как вовсе невинные забавы, при которых она никогда не претендовала на престол, а наоборот, стыдила всякого, кто осмеливался подталкивать её к каким-либо претензиям. К тому же авантюристка была уже смертельно больна и не отдавала отчёт своим действиям. Она умерла в одной из камер Петропавловской крепости от чахотки, так и не открыв тайну своего происхождения. Вполне можно допустить, что она и сама её не знала.

    А слухи пошли гулять по свету. Особенно прочно в сознание обывателя вошла жалостливая история о том, что прекрасная женщина погибла, забытая в камере во время сильного наводнения. Екатерина, как видно, понимала главную опасность и не зря старалась получить признание: отсутствие точных сведений создало легенду, и до сих пор судят и рядят о незаконных детях русского престола — Таракановых, а авантюристка, которая и по-русски не знала ни слова, стала символической жертвой династических распрей и несчастной, коварно обманутой женщиной.

    МАТИЛЬДА ДАТСКАЯ

    (1751—1775)

    Английская принцесса, выданная в 1766 году замуж за датского короля Христиана VII. Находилась у власти и фактически управляла страной с помощью фаворита Фридриха Струензее до 1772 года. Силой была разведена с мужем и покинула Данию.


    В XVIII веке эта женщина была необыкновенно популярна. По-видимому, любая эпоха нуждается в страдалицах, которых жалеют, вздыхают об их загубленных жизнях, с горечью обвиняют злую их судьбу и доставшихся им дурных мужчин. Вот такой «невезучей» молва окрестила сестру английского короля Георга III — принцессу Каролину-Матильду. Конечно, несчастная женщина обладала всеми мыслимыми и немыслимыми добродетелями: она была красива, умна и непорочна.

    Поздней осенью 1766 года Матильда, просватанная за датского короля Христиана, прибыла в Копенгаген. Интересно, что подчас даже детали её судьбы, словно нарочно, соединяются по железным канонам сентиментального жанра. Матильду, как и положено, у трона ожидала самая настоящая «злодейка». Дело в том, что отец Христиана, Фридрих V, был женат дважды. И мачеха Юлиания тайно ненавидела своего пасынка, который в ущерб её родному сыну должен был наследовать престол. Ещё больше вдовствующая королева возненавидела молодую невестку. За ней было будущее, а Юлиания вместе с сыном вынуждена была прозябать вдали от Копенгагена, вдали от двора, вдали от власти в замке Фриденсбурга.

    Надо сказать, что Христиан, семнадцатилетний юноша, став королём, предался самым разнузданным забавам и женитьба была воспринята им как ничего не значащий политический эпизод. Он всерьёз считал, что между мужем и женой не может быть любви, и больше интересовался метрессами, чем хорошенькой Матильдой, которая, конечно же, стоически выдерживала испытание. Правда, пятнадцатилетней королеве удалось стать матерью наследника, чем её роль при дворе надолго ограничилась и чем она возбудила совсем уж лютую ненависть мачехи Юлиании.

    Не прошло и года после рождения кронпринца Фридриха, как придворные датского королевства стали замечать странности в поведении Христиана. Его то и дело посещали приступы меланхолии и апатии, или, наоборот, он предавался буйной радости. Иногда король во время трапезы вскакивал из-за стола с тем, чтобы помешать кому-нибудь принимать пищу. Бедная Матильда, видя болезненность нервной системы мужа, придумала чисто английский выход, решив, что путешествие отвлечёт Христиана и поправит своими впечатлениями его рассудок. Но ничего уже не смогло спасти царствующую особу от слабоумия.

    Вернувшись из путешествия, во время которого брат Матильды, желая выказать родственнику своё уважение, присвоил сходившему с ума Христиану степень доктора права Оксфордского университета, король недолго пребывал в спокойном расположении духа. Вскоре из его покоев послышался звон разбиваемого оконного стекла, а из дверей полетели осколки дорогих фарфоровых ваз и головы от мифологических статуй. Христиан развлекался вместе со своими слугами — приставленными к нему мальчиком-нефом и чернокожей девочкой.

    Король Дании, без сомнения, потерял способность править государством, однако он формально всё-таки оставался носителем верховной власти. Королева, воспитанная при английском дворе, не замедлила воспользоваться предоставившейся возможностью. Она обладала достаточной силой и умом, чтобы стать во главе страны. Её, правда, пугало одиночество и постоянное ощущение, что она «чужая» при датском дворе. И королева начала искать себе друзей среди вельмож.

    И такой «сердечный» товарищ нашёлся. Им оказался лейб-врач короля Фридрих Струензее. Матильда долго присматривалась к нему, и он не замедлил воспользоваться интересом королевы. Их отношения вначале стали доверительно-дружескими, а когда Струензее, обратившись к новейшим открытиям в медицинской науке, удачно привил кронпринцу оспу, сердце матери было совершенно покорено. Расположение королевы выразилось в назначении лейб-врача главным руководителем воспитания наследника, а затем он получил должность секретаря Матильды. Из кабинета королевы уже было недалеко и до её спальни.

    Современники недоумевали, чем мог надменный, сухой Струензее покорить красавицу. Английский посланник в депеше к своему правительству сообщал: «Струензее вовсе не обнаруживает любезности и привлекательности, которыми другие создают себе блестящую карьеру. Его манеры обращения неприятны, и все весьма удивлены, почему он мог приобрести такое безграничное влияние на короля и королеву». Далее посланник приписывает фавориту кое-какие познания, но не признает в нём государственных способностей. Единственное, чем обладал Струензее, было огромное самомнение, переходящее порой в наглость. Возможно, этот напор и покорил бедную женщину.

    Справедливость требует сказать, что Матильда со своим любовником составили достаточно удачный государственный тандем. Они вели мудрую, умеренную политику, которая способствовала подъёму экономики страны и авторитету Дании на международной арене. Однако увлечённые модными в то время идеями просветителей они решили провести реформы. Но призванием реформаторов обладают лишь немногие счастливцы, другим же не следует рисковать карьерой, а подчас и своей головой. Матильда бросилась в перемены, как в омут с головой, и нажила многих противников, которые уже давно косились на её фаворита, но пока королева никого не трогала, её власть казалась достаточно прочной. Струензее распустил государственный совет и заставил безумного Христиана издать указ, где подпись фаворита уравнивалась с подписью короля.

    Пока Матильда устраивала личную жизнь, во Фриденсбурге затаилась, как рысь в засаде, коварная Юлиания. Эта женщина начала спешно действовать, как только поняла, что фортуна даёт ей шанс. Любовники совершенно потеряли бдительность и осторожность, поддавшись чувствам и уверовав в лёгкость достижения цели. С каждым днём они все быстрее сокращали путь к ловушке.

    Спешные реформы вызвали недовольство не только знати, но и черни. Брожение выразилось повсеместно во вспыхивающих бунтах солдат и матросов. В центре заговора оказалась вдовствующая королева Юлиания. Не нужно было особенной мудрости, чтобы организовать придворный переворот при безумном короле. Положение нашей героини усугубилось ещё и тем, что она не очень хорошо разбиралась в людях. Один из высокопоставленных чиновников — Ранцау, живший какое-то время в России и принимавший, кстати, участие в перевороте на стороне Екатерины II, колебался, чью сторону — Юлиании или Матильды — ему принять. Наконец, он решился предупредить любовников об опасности в надежде, что ему удастся добиться некоторых привилегий для дворянства. На приёме у Струензее к Ранцау отнеслись пренебрежительно, и граф в бешенстве ускакал во Фриденсбург.

    Вечером 16 января 1772 года в залах Копенгагенского королевского дворца гремела музыка. Красавица Матильда весело танцевала с сыном Юлиании — Фридрихом, не подозревая о нависшей над ней угрозе. В час пополуночи бал кончился и королевское семейство направилось в свои покои. Воцарилась полная тишина.

    Катастрофа разразилась спустя час. Юлиания, её сын и Ранцау направились в апартаменты Христиана. Разбудив идиота, они у постели короля разыграли сцену, как хорошие актёры.

    «В городе мятеж! — кричали вошедшие. — Народ требует суда над королевой и Струензее!»

    Король от испуга протягивал руки к Юлиании и просил совета. Спешно подсунули ему заготовленные бумаги, но последний проблеск сознания остановил руку Христиана: он увидел имя своей жены и отказался подписывать листы. Только угрозы заставили его сдаться. У спальни Струензее уже ждали в полной боевой готовности военные заговорщики. Фаворит сопротивления не оказал, у него даже не хватило сообразительности потребовать собственной подписи на свой же арест, ибо эдикт о наделении Струензее особыми полномочиями ещё никто не отменял. Зато королева вела себя по-королевски, можно сказать, она оказалась единственным «мужчиной» среди своих сотоварищей. Она отчаянно физически дралась с пришедшими её арестовывать и требовала свидания с королём.

    За победой последовало мщение жестокой Юлиании. К счастью, Матильду охраняло её родство с английским королём, и как бы соперница ни жаждала её крови, она не могла дотянуться до её головы. Единственное, что оставалось Юлиании для торжества — позор Матильды. И вдовствующая королева приложила все усилия, чтобы покрыть поношениями имя настоящей королевы. От Струензее под пытками выбили признание в любовной связи с Матильдой, но этого оказалось мало для разоблачения. Необходимо было получить подтверждение грехопадения от самой королевы. Следователи пошли на подлог, играя на жалости и привязанности Матильды. Ей объяснили, что признание королевой Струензее своим любовником спасёт последнему жизнь. Матильда колебалась недолго, она поступила как настоящая женщина. Не слишком веря обещаниям палачей, она всё-таки решила использовать даже такой шаткий шанс для помощи Струензее. Конечно же, её вероломно обманули, приговорив бывшего фаворита и его друга к страшной казни с отрублением сначала правой руки, а уж потом с отсечением головы.

    Матильду, разведённую за неверность королеву, поначалу решено было оставить в Дании, чтобы она «не выносила сор из избы», но женщина воспротивилась, и благодаря усилиям брата Георга ей разрешили уехать в Германию. Здесь её, поруганную и измученную после заключения, встретили с восторгом, как мученицу жестокого рока и недостойных мужчин. Она умерла в совсем ещё юном возрасте от горя и тоски. Так завершилась датская придворная трагедия.

    МАРИЯ-АНТУАНЕТТА

    (1755—1793)

    Французская королева, жена (с 1770 года) Людовика XVI. Дочь австрийского императора. Казнена в годы Великой французской революции.


    Жертвы бессмысленной человеческой жестокости в истории надолго остаются в памяти людей, словно постоянно напоминая нам о собственном неразумии и несовершенстве. Конечно, в поведении Марии-Антуанетты можно найти промахи, которые якобы привели её к гильотине, но они кажутся вовсе несущественными перед роковыми обстоятельствами истории Франции, страны, где молоденькой австрийской принцессе выпало принять корону.

    Мария-Антуанетта была младшей дочерью императрицы Марии-Терезии и Франца I, правителей Священной Римской империи. Когда девочке исполнилось десять лет, её отец умер, оставив жене империю и восьмерых детей. Мария-Терезия оказалась весьма деловой женщиной, она не только отлично управляла государством, но и устроила своим отпрыскам удачное будущее. Самую блестящую партию австрийская императрица уготовила младшей дочери. Мария-Антуанетта была помолвлена с наследником Франции — Людовиком.

    Девочку старались воспитывать как будущую королеву. Она ни в чём не знала отказа, училась повелевать и чувствовала себя уверенной среди тысяч направленных на неё глаз. Вместе с тем по характеру Мария-Антуанетта росла беззаботной, весёлой хохотушкой, не слишком привлекательной, зато очень лёгкой в общении, с живым ярким темпераментом. Поскольку девочка была младшей, то её, конечно, баловали. Когда Мария-Антуанетта собралась отправиться во Францию, её, пятнадцатилетнюю, поддерживала неизменная убеждённость, что благодаря своему очарованию она всегда сможет добиться того, что ей нужно.

    Итак, одетая в атласные одежды, украшенная драгоценностями невеста покинула отчий дом, чтобы больше уже никогда туда не возвратиться. При прощании мать подарила девушке маленькие золотые часики, которые навсегда остались талисманом Марии-Антуанетты. На границе невесту встречал великолепный свадебный поезд во главе с дедом принца, здравствующим королём — Людовиком XV. Последний, слывший большим знатоком по части слабого пола, остался доволен собственным выбором для внука. Принцесса была само очарование, и она, несомненно, придётся ко французскому двору. Но жених Людовик несколько разочаровал Марию-Антуанетту. Неуклюжий малый, глуповатый юноша больше всего в жизни интересовался хорошей едой, однако не отказываться же теперь от французского престола, тем более что жених благоговел перед принцессой. Пройдут годы, но Людовик будет так же восхищаться женой, как в тот первый день их знакомства.

    Свадьба состоялась 16 мая 1770 года. Украшенный кортеж следовал по улицам Парижа, восторженная толпа горожан кричала здравицы счастливой невесте. Каждая из девушек хотела бы оказаться на её месте. Но грандиозный фейерверк закончился печально: началось настоящее столпотворение — люди бросились к бесплатным угощениям, в давке многие погибли. Когда мёртвые тела отвозили для опознания, по городу поползли зловещие слухи, что кровавое предзнаменование не принесёт счастья молодым.

    Но, несмотря на трагедию, первые годы жизни Марии-Антуанетты в Версальском дворце мало чем отличались от счастливых праздников детства. Людовик не желал принимать участия в светской жизни, потея и краснея при виде обожаемой жены. Принцесса, не особенно печалясь, собрала подходящий для себя кружок молодых людей, которые обожали проводить ночи напролёт в развлечениях. Они играли в карты, танцевали, высмеивали наследника. Особенно шутникам нравилось переводить стрелки часов во дворце, создавая тем самым неразбериху.

    В 1774 году Людовик XV умер от оспы. Молодая чета получила всю полноту власти, однако это мало изменило их образ жизни. Новый король по-прежнему много ел, по вечерам засыпал в кресле и записывал в дневнике: «Сегодня ничего не случилось», а Мария-Антуанетта продолжала поражать парижан своим экстравагантным поведением. Она поменяла свой образ и из разукрашенной дамы превратилась в деревенскую простушку. Новый облик королевы гармонировал с небольшим дворцом загородного типа — Малым Трианоном, где жила королевская чета. Женщины сходили с ума от новой моды, введённой Марией-Антуанеттой, давая прекрасные заработки парикмахерам и портным. Мало кто понимал, что соломенная шляпка королевы стоит дороже целого дома рядового горожанина.

    В двадцать три года Мария-Антуанетта впервые стала матерью, и за шесть последующих лет она родила ещё четверых детей, из которых выжили только двое: Мария-Терезия и дофин Людовик. Королева обожала своих малышек, но за государственными делами и развлечениями у неё мало оставалось времени для детей. Впрочем, сами государственные дела составляли подготовку к развлечениям. Королева жила для удовольствий и не скрывала этого. Она тратила королевскую казну на друзей, наряды, выезды и балы. Король, человек смирный и терпеливый, мирился с любыми капризами жены, и когда советники стали настаивать на сокращении «карманных денег» королевы, то Мария-Антуанетта добилась их увольнения.

    Пока королевская чета спокойно существовала в своём уютном мирке, в стране назревали катастрофические события. Историки находят множество причин, ведущих к социальным потрясениям. Мы не будем описывать нищету простых французов или философские мотивы свободомыслящих, не станем осуждать легкомыслие правящих классов. Скажем только, что Людовик XVI на просьбы снизить налоги отказался даже слушать предложения, назвав их «безумными». Естественно, злоба народа обрушилась на «эту иностранку», все, прежнее преклонение толпы словно переплавилось в ненависть. Теперь вместо восхищённого шёпота девушек на улице то и дело слышались грубые анекдоты про королеву: будто однажды Марии-Антуанетте доложили, что рядовым французам нечего есть — нет хлеба. На что королева ответила: «Так пусть едят торты и пирожные».

    Мария-Антуанетта считала, что у неё есть природное право не обращать внимания на недовольство сограждан. Она сохраняла легкомысленное спокойствие, уверенная, что все это пройдёт. Но катастрофа всё-таки разразилась. 14 июля 1789 года весь мир содрогнулся от кровавых бесчинств в Париже — беспечной «столице мира». Неизвестно, чем руководствовалась королева — привязанностью к мужу, долгом, прежней самоуверенностью, но, имея возможность спастись бегством, она предпочла остаться с королём, хотя все приближённые покинули венценосных пленников. 5 октября разъярённая парижская чернь ворвалась в Версаль, и на следующий день королевская семья была привезена под арестом во дворец Тюильри.

    Почти два года провели здесь в заточении Людовик и его семья. Вначале с ними обращались лояльно: дети жили с родителями и, наконец, королева получила возможность проводить с ними большую часть времени. 20 июня 1791 года королевская чета предприняла отчаянную попытку спастись бегством, но она закончилась неудачей, что и подтолкнуло революционеров заняться участью арестованных безотлагательно.

    Они были переведены в мрачное здание в центре Парижа. Людовик XVI все никак не мог поверить, что подданные могут лишить его трона, и упорно отказывался выполнить требования революционеров. В январе 1793 года начался судебный процесс, который привёл короля в недоумение: по приговору его лишали не трона — жизни. Перед смертью Людовик провёл последние два часа с семьёй, получив столько любви от жены, сколько никогда он не видел раньше. Мария-Антуанетта провела ночь без сна, следя по материнским золотым часикам, как время отстукивает последние минуты их царствования. Когда утром над Парижем поплыл звон колоколов, королева поняла, что её мужа больше нет.

    После казни Мария-Антуанетта ещё какое-то время продолжала прежнее существование, но однажды ночью к ней пришли трое мужчин, чтобы увести сына. Королева бросилась к ребёнку с криком, что она не отдаст Людовика, пусть лучше сначала убьют её, но насильники были неумолимы. Через несколько дней Марию-Антуанетту перевели в тюрьму Консьержери. В маленькой сырой камере её ни на минуту не оставляли одну, даже во время утреннего и вечернего туалета, у неё отобрали все вещи, в том числе маленькие золотые часики — её талисман. Кое-как удалось отвоевать гребешок и пудру.

    И потекли последние унылые дни в тюрьме. Мария-Антуанетта попросила иголки и нитки, чтобы занять себя вышиванием, но и в этой просьбе ей было отказано. Тогда она надёргала ниток из обтрёпанных занавесок, висевших в камере, и плела что-то вроде сетки. Однако дух её был не до конца сломлен, королеве удавалось вести переписку с французскими эмигрантами, она попыталась подкупить стражу и бежать из тюрьмы. Конвент и Комитет общественного спасения использовали членов королевской семьи как разменную карту, чтобы ликвидировать опасность интервенции — всё-таки Мария-Антуанетта была иностранкой. Некоторое время велись переговоры, но под давлением общественного мнения 16 октября 1793 года суд вынес смертный приговор королеве.

    В день казни Мария-Антуанетта поднялась очень рано, часов не было, так что она не могла следить за временем. С помощью служанки королева надела белое платье. Охрана следила за каждым её шагом, и, наконец, осуждённая воскликнула: «Во имя Господа и приличия, прошу вас, оставьте меня хотя бы на минуту!» Вошедший в камеру палач отстриг роскошные волосы Марии-Антуанетты: это был его трофей. Её посадили в грязную телегу и повезли по улицам Парижа. Толпа грозно и оскорбительно улюлюкала ей вслед.

    Гильотина находилась неподалёку от дворца Тюильри, на площади Революции. Когда Марию-Антуанетту подвели к плахе, она неосторожно наступила на ногу палачу.

    «Простите меня, мсье, я не нарочно».

    Это были последние слова французской королевы.

    ЛУИЗА ЖЕРМЕНА ДЕ СТАЛЬ

    (1766—1817)

    Французская писательница. Автор романов «Дельфина» (1802) и «Коринна, или Италия!» (1807), книг «О литературе, рассматриваемой в связи с общественными установлениями» (1800), «О Германии» (1810).


    До Жермены де Сталь ни одна женщина не сыграла такой роли в истории, какая выпала ей. Она не была королевой, императрицей, властвовавшей над людьми в силу наследственного права. Она добилась более высокого почёта — стала властительницей дум целого поколения, пережившего Великую французскую революцию. Жермена де Сталь подготовила почву для романтического бунта во Франции, её сочинения знаменуют собой переходную ступень от Просвещения к романтизму. Трудно найти женщину, которая в начале XIX века была бы столь известна в Европе и произведения которой считали бы своим долгом изучить самые достойные мужи. Высоко ценили дарование де Сталь Гёте, Шиллер, Шамиссо, братья Шлегели. Байрон, скептически относившийся к «учёным женщинам», для неё делал исключение. «Это выдающаяся женщина, — писал он в своём дневнике, — она совершила в умственной области больше, чем все остальные женщины, взятые вместе, ей бы родиться мужчиной». Ну а Онегин, мучимый жестокой хандрой и перечитывавший по сему поводу всё, что стояло на книжной полке образованного человека его времени, конечно, не мог пропустить труды французской писательницы.

    Прочёл он Гиббона, Руссо,
    Манзони, Гердера, Шамфора,
    Madame de Stael, Биша, Тиссо,
    Прочёл скептического Беля,
    Прочёл творенья Фонтенеля…

    Согласитесь, что уже одно такое «звёздное» соседство по книжной полке говорит о нашей героине больше, чем любой панегирик. Однако, говоря о де Сталь как о писательнице, часто забывают, что она скорее была наделена не литературными дарованиями, а блестящим образованием и живым разносторонним умом. Она сочиняла пьесы, романы, но более успешным поприщем её деятельности стали политические памфлеты, теоретические работы по эстетике, в которых Жермена де Сталь высказывала возмущавшие общественность мысли. Она оставила один из первых исторических трудов о своём времени — «Рассмотрение основных событий Французской революции», изданный посмертно в 1818 году.

    Но талант Жермены проявился и ещё в одной, теперь совершенно исчезнувшей сфере. Швейцарский банкир Неккер, её отец, считался великим знатоком финансов. Людовик XVI трижды призывал его на пост министра, чтобы спасти экономику Франции от развала. По своему общественному положению супруги Неккер обязаны были жить открыто, держать, как тогда говорилось, салон, куда съезжались местные знаменитости. В начале восьмидесятых, когда швейцарец поселился в Париже впервые, завсегдатаи салона обращали внимание на постоянно присутствовавшую на собраниях девочку-подростка, с необыкновенно подвижным лицом и бойкими, умными глазами — дочку хозяина. И если позже Жермена прославилась своими салонными приёмами, то в этом нет ничего удивительного — с юных лет она спешила по вечерам занять «законное» место на табурете возле кресла матери и, едва начинались прения, — вся обращалась в слух. Ей, конечно, ещё не разрешалось «раскрывать» рта, но зато никто не мог запретить Жермене слушать, открыв рот. Казалось, её одинаково интересовали любые вопросы, обсуждавшиеся в салоне — политика, религия, литература. Но настоящим блаженством для Жермены становились беседы наедине с отцом. Когда в 1781 году министр Неккер издал свой знаменитый финансовый отчёт, пятнадцатилетняя дочь написала ему анонимное письмо, в котором высказала свои замечания по этой работе.

    Как многие образованные молодые люди того времени, Жермена увлекалась Руссо. Сейчас трудно представить, отчего столько волнений пережили читатели «Юлии, или Новой Элоизы», столько слез пролили над историей любви интеллигентного плебея Сен-Пре к замужней Юлии, чей супруг Вольмир милостиво разрешал им общаться, уверенный в добродетели жены. Жермена тоже попала в число растроганных почитательниц Руссо. Однако она не принадлежала к тем, кто просто сочувствует переживаниям героев. «Общественный договор», проповедуемый Руссо, стал для Жермены политической Библией. Девушка имела слишком мощный аналитический ум, чтобы увидеть в «Новой Элоизе» только любовную историю. Руссо стимулировал мысль юной Жермены. В двадцать два года она написала «Рассуждения о сочинениях и характере Ж.-Ж. Руссо», проявив удивительную самостоятельность суждений.

    Однако не следует думать, будто наша героиня, великолепно владея логикой, по-мужски умея облечь свои мысли в чёткие фразы, представляла собой тип сухой, рациональной женщины. Напротив, многие современники отмечали чрезмерную страстность её натуры, несдержанность и, если так позволено будет сказать, даже невоспитанность. Особа, хлопотавшая о заключении брака шведского посланника Эрика Магнуса де Сталя Гольстейна с богатой наследницей швейцарского банкира — девицей Неккер, писала после помолвки молодых королю Густаву III: «Я от души желаю, чтобы Сталь был счастлив, но, по правде сказать, плохо верю в это. Правда, его жена воспитана в правилах чести и добродетели, но она совершенно незнакома со светом и его приличиями, и притом такого высокого мнения о своём уме, что её трудно будет убедить в её недостатках. Она властолюбива и решительна в своих суждениях; она так уверена в себе, как ни одна женщина в её возрасте и положении. Она судит обо всём вкривь и вкось, и хотя ей нельзя отказать в уме, но тем не менее из двадцати пяти высказанных ею суждений разве только одно бывает вполне уместным. Посланник не дерзает делать ей какое бы то ни было замечание из боязни оттолкнуть её от себя на первых порах». Что ж, если супружество господина де Сталя омрачалось бестактностью и неосторожностью его пылкой жены, не придававшей большого значения светским приличиям, то замужество сделало Жермену по-настоящему несчастной.

    Обременённый долгами, изрядно потрёпанный светский фат, женившийся ради приданого, Эрик де Сталь во всех отношениях «не дотягивал» до своей второй половины. Поэтические мечты молодой девушки, которые она проповедовала в своих трактатах — о слиянии в супружестве двух жизней в одну — рассыпались в прах. Единственное дитя их союза, Густавина, не дожила и до двух лет. Желая укрыться от разочарований, Жермена с ещё большим рвением предалась литературным занятиям и, по примеру своих родителей, открыла салон, в котором, будто переданные по наследству, собирались бывшие гости её матери. По рассказам современников, молодая хозяйка очаровывала собеседников блестящим красноречием, умением импровизировать и удивительным даром будить мысль. «Если бы я была королевой, — сказала одна из её почитательниц, — я бы заставила её всегда говорить со мной».

    Революцию 1789 года де Сталь встретила с энтузиазмом. Оппозиционно настроенный к Людовику XVI салон восторженно приветствовал падение Бастилии. К тому же отец Жермены, которого она по-прежнему боготворила, дважды увольнявшийся королём в отставку, новой властью был призван к государственной деятельности. Жермена поначалу принимала активное участие в революционных событиях, однако неограниченный террор заставил её перейти от «наступления» к «затяжной обороне». Лишь положение жены шведского посланника помогло де Сталь спасти многих своих друзей от гильотины. Однажды Жермена познакомилась с военным министром двора Людовика графом Нарбонном — блестящим кавалером и благородным рыцарем, словом, мужчиной её мечты. Романтическое бегство за границу, в котором деятельное участие принимала де Сталь, придало Нарбонну в её глазах ореол мученика. В конце концов, женщина последовала в Англию, где нашёл пристанище её возлюбленный, и, не очень-то считаясь с мнением света, не стала скрывать тесной дружбы с графом. Отношения с Нарбонном продолжались недолго, вскоре письмо мужа, в котором тот призывал неверную жену к семейному очагу, пробудило Жермену от романтических грёз. Правда, Жермена родила от графа Нарбонна двоих сыновей, которым она предусмотрительно оставила фамилию де Сталь.

    Трудно сейчас сказать, как пережил граф потерю возлюбленной, но доподлинно известно, что время исцелило сердечную рану Жермены, и спустя два года они встретились в Париже как добрые знакомые, испытывая лишь лёгкие уколы самолюбия от взаимного равнодушия. Изменение политической ситуации позволило семье де Сталь вернуться во Францию. Первые победы молодого генерала Бонапарта восхищали Жермену. Она писала ему восторженные письма. Де Сталь одна из первых заметила, что Наполеон стремительно шёл к диктатуре, и не посчитала нужным скрывать собственные наблюдения. Свободомыслящая натура писательницы взяла верх над женской увлечённостью. И мстительный Бонапарт никогда не простил ей этого. К Жермене Наполеон испытывал прямо-таки патологическую ненависть!

    «Он терпеть не мог знаменитую г-жу де Сталь ещё до того, как разгневался на неё за оппозиционное политическое умонастроение, и возненавидел её за излишний, по его мнению, для женщины политический интерес, за её претензии на эрудицию и глубокомыслие. Беспрекословное повиновение и подчинение его воле — вот то необходимейшее качество, без которого женщина для него не существовала», — писал Е.В. Тарле в своей книге «Наполеон».

    Однако нашлись мужчины, которые увидели в ней идеал. В 1794 году Жермена познакомилась с Бенжаменом Констаном, весьма заметным политическим и литературным деятелем того времени. В то время ей было около тридцати. Она не была красавицей; черты лица её были слишком крупными. Главную её прелесть, по отзывам современников, составляли большие чёрные глаза, становившиеся необыкновенно выразительными, когда Жермена воодушевлялась разговором. Своим матово-бронзовым цветом лица, своими глазами она походила на турчанку, о чём, по-видимому, знала, и потому стремилась усилить сходство головным убором, похожим чем-то на восточный тюрбан. Констан же был поразительным красавцем. Своими пронзительными голубыми глазами, своими рассыпавшимися по плечам русыми кудрями и своим фантастическим плащом он представлял тип романтического мужчины, входившего тогда в моду, тем более что меланхолический, пресыщенный, усталый взгляд на окружающее довершал картину скучавшего, несколько демонического юноши, носившего на себе печать пережитой трагедии. На самом деле всё было совсем наоборот — настоящим «дьяволёнком» в их союзе стала Жермена. Волевая, энергичная, властная женщина покорила Констана. В дневнике он написал: «Я никогда не видел лучшей женщины, более грациозной, более преданной, но я не видел также женщины, которая предъявляла бы столь настойчивые требования, сама не замечая этого, которая до такой степени поглощала бы жизнь всех окружающих и которая при всех достоинствах обладала бы более деспотической личностью; все существование другого человека, минуты, часы, годы, должны быть в её распоряжении. И когда она отдаётся своей страсти, происходит катастрофа вроде гроз и землетрясений. Она — избалованное дитя, этим всё сказано»

    Что ж, Жермена знала себе цену и не намерена была под кого-то подстраиваться. Конечно, любовь де Сталь и Бенжамена Констана достойна описания в серьёзном психологическом романе, но в жизни любовники немало «попили друг другу крови». Жермена настояла на фактическом разводе с прежним мужем, оставив себе лишь фамилию де Сталь, родила Констану дочку, но страстное чувство, продолжавшееся целое десятилетие, вылилось в результате в бесконечные нервные сцены. Даже когда они расставались, Жермена умудрялась смутить покой Бенжамена письмами. В дневнике Констан специально отмечал редкие дни, не ознаменованные выяснением отношений. Какими же сложными должны быть отношения, чтобы, не имея сил их прекратить, в конце концов воскликнуть: «Боже! Освободи нас друг от друга!».

    Вероятно, читатель догадался о финале романа нашей героини. «На таких, как Жермена, не женятся». Действительно, Констан наконец, насытившись страстями, обручился с хорошенькой, простенькой немкой Шарлоттой. И… тотчас же начал скучать по брошенной любовнице. Как истый донжуан, он терзал сердца обеих женщин — талантливой и умнейшей де Сталь и бесцветной, безвестной простушки.

    Между тем конфликт Жермены с Наполеоном достиг апогея. В январе 1800 года Констан произнёс речь о рождавшейся тирании. Наполеон пришёл в бешенство, он не без основания считал де Сталь вдохновительницей этой речи. Писательнице было предложено покинуть Париж. В апреле 1800 года она ответила на этот приказ изданием книги «О литературе», в которой Бонапарт увидел прямой выпад против его власти.

    Полное название этой работы «О литературе, рассматриваемой в связи с общественными установлениями» точно определяло её основную идею. Тяготея к солидным исследованиям, Жермена попыталась сделать обзор европейской письменности от Гомера до французской революции, объясняя характер литературы каждого народа условиями его общественной и политической жизни. Этот глобальный труд де Сталь положил начало культурно-историческому методу в истории литературы.

    Первым художественным романом, принёсшим Жермене известность, стало произведение, навеянное сюжетами собственной борьбы за свободную любовь. Образ героини Дельфины, несчастной, даровитой женщины, перекликается с чертами характера самой писательницы. Де Сталь вообще мало полагалась на фантазию и предпочитала переносить на страницы своих творений самые животрепещущие проблемы времени. Оттого её романы чаще всего напоминали политические или социологические трактаты, манифесты против попрания человеческих прав. Они были напыщены и затянуты, но в них пульсировала столь напряжённая мысль, что не познакомиться с новыми произведениями мадам де Сталь считалось в просвещённой Европе неприличным.

    Громкая слава ждала самый значительный роман писательницы «Коринна, или Италия». Узнаваемые перипетии её любовной драмы с Констаном перекликаются в книге с серьёзными обобщениями.

    В 1811 году, устав от гонений, Жермена решила уехать в Америку. Однако новым планам помешала новая любовь. Будучи проездом в Швейцарии, де Сталь познакомилась с молодым и красивым французским офицером, который залечивал там раны, полученные в испанской войне. Жермена приняла горячее участие в судьбе страдальца, и, как следовало ожидать, к моменту выздоровления офицер уже не мыслил своего будущего без нашей героини. Правда, Жермена ни за что не желала «смешить народ» и выходить замуж за человека, который был младше её лет на двадцать, поэтому она… согласилась на тайный брак.

    После падения Наполеона де Сталь с триумфом возвратилась в Париж, где её ожидала напряжённая политическая жизнь. Писательница понимала, что возвращение Бурбонов на трон неприемлемо для Франции, поэтому со свойственным ей чутьём она сама выбирала претендента на власть. Однако победители Наполеона восстановили династию прежних королей. И всё же пятнадцать лет спустя, в 1830 году, претендент, которого поддерживала Жермена, стал королём Луи-Филиппом. Но случилось это уже после смерти де Сталь.

    21 февраля 1817 года Жермена отправилась на приём, устроенный главным министром Людовика XVIII. Она упала, когда поднималась по ступеням. Произошло кровоизлияние в мозг. Жермена де Сталь скончалась в знаменательный день начала Великой французской революции — 14 июля.

    ПРАСКОВЬЯ ИВАНОВНА КОВАЛЁВА-ЖЕМЧУГОВА

    (1768—1803)

    Русская актриса, певица (сопрано). До 1798 года была крепостной. С 1779 года выступала в театре Шереметевых.


    Многие биографы этой женщины сокрушаются по поводу несчастной судьбы бедной крепостной актрисы, сочувствуют её подневольному положению, делают её едва ли не символом страдальческой участи художника на Руси, забывая почему-то при этом, что Параша Жемчугова имела в своей жизни все — любимое дело, в котором была вознесена на пьедестал славы, любимого человека, который души в ней не чаял, и наконец — богатство и неограниченную власть над всеми, кто находился в неволе у её мужа. Жемчугова, безусловно, была талантлива, но сколько их прекрасных, гениальных русских актрис канули в Лету только потому, что в отличие от удачливой Параши не смогли обрести всесильного покровителя. Так что, если и считать Жемчугову символом, то скорее, почти чудесным — как может повезти женщине, от рождения имеющей только неплохие природные данные.

    Фамилия Шереметевых принадлежала к числу самых богатых и знатных семей России. Её отпрыски сорили деньгами, роскошествовали и привыкли ни в чём себе не отказывать. Так что, когда дворянская среда после петровской эпохи заболела театроманией, граф Шереметев Пётр Борисович отдался новому увлечению с размахом хорошо обеспеченного человека.

    Поначалу в доме графа устраивались любительские спектакли, в которых не стеснялись представлять роли самые знатные вельможи екатерининского двора. Так, посетившую Шереметева императрицу «угостили» постановкой с участием самого Петра Борисовича и его юного сына Николая. Вероятно, уже тогда молодой граф «заболел» театром.

    Средств для оформления спектаклей не жалели. Представления своей роскошью не уступали дворцовым. Участники и особенно участницы их демонстрировали со сцены свои лучшие фамильные драгоценности. Как сообщали «Санкт-Петербургские ведомости», во время одного из спектаклей у Шереметевых на четырех великосветских любительницах «одних бриллиантов было на два миллиона рублей».

    Постепенно лёгкое увлечение Мельпоменой переросло у Шереметьева в подлинную страсть, и он занялся устройством домашнего театра в своём подмосковном имении Кусково. Но серьёзное дело требовало профессионального подхода, и прежде всего необходимы были настоящие, занимающиеся сценой не время от времени, а постоянно, актёры. Благо, Шереметев имел в собственности около тысячи крепостных душ. Им-то и предстояло решить проблему графского театра.

    Восьми лет отроду была взята в барский дом Параша Ковалёва, живая востроглазая девочка с утончёнными не крестьянскими манерами.

    Трудно сказать, по каким параметрам отбирали кандидатов для обучения актёрству, но Парашу почему-то сразу выделили и отдали на воспитание одинокой, скучавшей княгине Марфе Михайловне Долгорукой. Сытая барская жизнь после безрадостного раннего детства показалась Параше чуть ли не сказкой. Граф любил устраивать в великолепном кусковском парке, что называется, народные гуляния. Московская публика в назначенные дни валом валила в имение гостеприимного «креза старшего» — так называли в аристократических гостиных Петра Борисовича Шереметева.

    В такие дни дворовых тоже звали в парк. Девушек и молодух обряжали в шёлковые русские сарафаны. Молодым мужикам и парням выдавали разноцветные кафтаны и персидские кушаки. Когда же господа и гости выходили после обеда на балкон — холопы должны были петь и плясать, дуть в рожки и играть на балалайках и деревянных ложках. Параше же разрешалось беззаботно бегать среди веселящихся и играть в пятнашки.

    Пышные гуляния, роскошь обстановки не могли не впечатлять, не поражать воображение. Девочка с восторгом и завистью наблюдала за крепостными актрисами, мечтая о том дне, когда она в нарядном платье так же выйдет на сцену и будет петь арии. Надо сказать, что Параша получила в доме княгини Долгорукой прекрасное образование — она много читала, обучилась французскому, музицировала и овладела правилами этикета. Теперь её уже мало что связывало с бедным родительским домом, где «воевал» пьяница-отец.

    Пока Параша подрастала и становилась настоящей барынькой, младший Шереметев набирался уму-разуму за границами. То, что он увидел во Франции, Голландии, посещение изысканных аристократических салонов, знакомство с трудами Монтескьё, Дидро, Руссо необычайно повлияло на мировоззрение молодого графа. Стоит только упомянуть, что его библиотека насчитывала более шестнадцати тысяч томов, причём значительную часть составляли книги о театре и музыке.

    Четыре года, проведённые в путешествии, не прошли даром для Николая. Вернувшись домой и получив должность директора Московского банка, граф внимательно приглядывался к порядкам в Кусково. Театральные забавы отца показались молодому Шереметеву наивными, отставшими от времени. Он лично принялся за дело. Особенно много надежд возлагал Шереметев на «определённых к театру» детей, в них он видел будущее своей затеи.

    Худенькая, с большими, немного испуганными глазами Параша Ковалёва вызвала у Николая восторг, смешанный с удивлением, «прекрасным даром органа». Её голос пленял необычайной глубиной и оригинальностью. Почувствовав в девочке сильное дарование, граф стал уделять ей все большее внимание: беседовал, играл на клавикордах, заставляя Парашу петь. Ему не терпелось скорее увидеть её на сцене, и потому он, не посмотрев на возраст, вскоре назначил одиннадцатилетнюю актрису на небольшую роль служанки Губерт в опере Гретри «Опыт дружбы».

    22 июня 1779 года был, наверное, самым трудным днём в жизни Параши Ковалёвой. Она волновалась чрезмерно, выходя на сцену, но её благосклонно приняла публика, правда, не придав особенного значения появлению на сцене милого, обаятельного ребёнка. Зато граф Николай Петрович, по всей вероятности, был очень доволен дебютом Параши, потому что вскоре в опере итальянского композитора Саккини «Колония, или Новое селение» Шереметев поручил ей главную роль. Трудно себе сейчас представить, как двенадцатилетняя девочка справилась с ролью любящей и страдающей героини, но театральные хроники того времени говорят, что дебюту молодой актрисы сопутствовал огромный успех. Следует упомянуть, что именно тогда Параша впервые появилась в афише под новой фамилией Жемчугова. Шереметев решил заменить «мужицкие» фамилии своих актрис новыми, более благозвучными, по названиям драгоценных камней. Так появились на русской сцене Яхонтовы, Изумрудовы, Бирюзовы.

    Настоящая жизнь крепостной актрисы началась с переселения Параши из ставшего уже родным дома княгини Долгорукой в специальный флигель, куда поселяли всех лицедеев шереметевского театра. Здесь ей назначили «верховую дачу», то есть питание с барского стола. День был расписан по часам и в основном заполнен репетициями и занятиями актёрским мастерством. Молодой граф явно предпочитал новую приму всем другим артисткам, и лучшие роли доставались ей, Параше Ковалёвой. Однако никаких интимных отношений между юной актрисой и Шереметевым не замечалось. Его фавориткой долгое время была Анна Изумрудова.

    Слухи о прекрасной игре Жемчуговой быстро распространялись среди любителей театра. Многие сокрушались, что не попали на то или иное представление. Молодой граф гордился своим детищем и вскоре решил строить новое здание театра.

    Открытие его было приурочено к посещению подмосковного имения Шереметевых Екатериной II. 30 июня 1787 года императрица прибыла в Кусково. В программе увеселений центральное место отводилось театру. Екатерине II демонстрировалась лучшая постановка шереметевского театра — опера Гретри «Браки самнитян». Глубина новой, двадцатичетырехметровой сцены дала возможность широко развернуть эффектные массовые картины. Выписанные из Парижа театральные машины позволяли производить быстрые, почти бесшумные перемены. Все в новом театре выглядело не хуже, а может быть, даже и лучше, чем на придворной сцене Эрмитажа. Однако главное впечатление на великодержавную зрительницу произвела порывистая вдохновенная игра Параши Жемчуговой. Екатерина II пожаловала актрисе бриллиантовый перстень.

    30 октября 1788 года умер старый граф Пётр Борисович Шереметев. Все его несметные богатства и более двухсот тысяч крестьян Перешли к сыну. На несколько месяцев Николай Петрович ударился в беспробудное пьянство и развлечения. Театр был заброшен, актёры томились неизвестностью своей судьбы и с тревогой наблюдали за вакханалиями барина. И нашёлся только один человек, который смог остановить графа. Это была Жемчугова. Вероятно, несмотря на свой нежный возраст, несмотря на многочисленных любовниц Шереметева, именно Параша имела неограниченное влияние на графа. Она почувствовала это не сразу, но когда тридцатисемилетний, сильный мужчина посмотрел впервые с детским преклонением и восторгом на свою крепостную, когда Параша увидела в его глазах одержимость любовным чувством, она поняла — судьба её определена навсегда.

    Театр ожил. Хозяином его по-прежнему оставался Шереметев, но теперь ещё появилась и хозяйка — Прасковья Ивановна, как стали называть Парашу актёры и музыканты. Для Жемчуговой граф выстроил новый дом, значительно реконструировал театр. Казалось, жизнь нашей героини превратилась в рай. Однако радовала Парашу по-прежнему только работа. Впечатлительная, нервная, она не умела почивать на лаврах, её угнетало нестабильное, зависимое существование при графе. Любимый души не чаял в своей Параше, не отходил от неё ни на шаг, но слухи о странной привязанности графа распространились уже далеко за пределы кусковской усадьбы. Родные, близкие да и просто знакомые Шереметевых судачили и рядили на все голоса. Параше эти голоса грозили мщением и ненавистью. Она боялась за себя, но ещё больше её сердце сжималось от страха за своего ненареченного мужа.

    Для Шереметева и его возлюбленной «Кусково стало злобным». Убегая от пересудов и молвы, граф приказывает приготовить для их уютного гнёздышка имение в Останкино. Весной 1795 года Прасковья Ивановна с Николаем Петровичем, а вместе с ними и весь штат актёров, актрис, музыкантов, служителей сцены перебираются в новую усадьбу. Должно быть, эти дни были самыми счастливыми в жизни Жемчуговой. Ничто в Останкино не напоминало о подневольном положении крепостной актрисы, здесь она чувствовала себя полной хозяйкой, даже театр был построен специально для неё, Параши Жемчуговой. С большим успехом на новой сцене прошла героическая опера «Взятие Измаила», где вновь блистала несравненная Параша.

    Однако счастье никогда не бывает долгим. Вскоре актриса тяжело заболела, у неё открылся туберкулёз. Она навсегда потеряла возможность петь и только самоотверженная забота графа помогла ей подняться на ноги. 15 декабря 1798 года, на фоне смертельной опасности, нависшей над жизнью любимой женщины, граф, наконец, решился дать вольную своей крепостной актрисе. Это событие вызвало новую волну толков. Вольную получила и вся семья Ковалёвых.

    Много раз на шереметевской сцене шли сентиментальные пьесы, в которых простые крестьянки неожиданно оказывались дворянками и тем самым обретали права людей благородного происхождения. Граф мучительно обдумывал способы превращения своей «преступной» связи во вполне законную, и сочинённый им «спектакль» оказался последним в шереметевском театре. За большие деньги стряпчий подобрал из архивов необходимые факты, будто ведёт свой род Параша Ковалёва из древней дворянской польской фамилии Ковалевских и будто предок её Якуб оказался в 1667 году в русском плену и будто его потомки нашли пристанище в доме Шереметевых.

    6 ноября 1801 года граф вступил в брак с Прасковьей Ивановной Ковалёвой, однако венчание проходило в строжайшей тайне. Решиться на огласку Шереметев не посмел.

    Сына Параша рожала уже смертельно больная. 3 февраля 1803 года, когда ребёнок появился на свет, его немедленно унесли от матери: боялись, что младенец заразится от больной. Бедная женщина ещё двадцать дней провела в мучительном бреду, просила, чтобы ей показали сына. Подруги подносили его к дверям спальни, она немного успокаивалась. В предчувствии кончины жены Николай Петрович занялся судьбой сына. Скрывать брак дальше было бессмысленным, и граф обратился со слёзным письмом к государю Александру с просьбой признать законность прав своего наследника.

    В ночь на 23 февраля Параша Жемчугова умерла. Похороны её отличались пышностью и… полным отсутствием знатных господ. Аристократический мир и после смерти не признал простолюдинку.

    В память о покойной Николай Петрович, преданно любивший свою жену, построил в Москве на Сухаревой площади «странноприимный дом». В уставе его говорилось о том, что дом должен «дать бесприютным ночлег, голодным обед и ста бедным невестам приданое». Ныне в этом здании находится знаменитый Институт скорой помощи имени Склифосовского. Поистине, неисповедимы пути господни…

    МАДАМ РЕКАМЬЕ

    (1777—1849)

    Жена парижского банкира, салон которой был модным политическим и литературным центром, постепенно объединившим людей, оппозиционно настроенных по отношению к Наполеону I. По распоряжению Наполеона I в 1811 году была выслана из Парижа. Вернулась в 1814 году. В 1819 году переселилась в монастырь Аббе-о-Буа, где в её салоне собирались политические деятели, литераторы, учёные.


    Сама эта женщина как будто бы ничего не сделала. Но, оказывается, можно быть просто хорошим человеком. На примере мадам Рекамье убеждаешься в правдивости известной поговорки — хороший человек — тоже профессия, да ещё и какая нужная. Во всяком случае эта блестящая женщина помогала многим художникам, поэтам, писателям, тратя богатства своего мужа, и осталась в памяти потомков благодаря своему знаменитому салону.

    В её жизни многое очень запутанно и непонятно. Первая тайна, которая будоражит наше воображение, тайна её замужества. Девичья фамилия мадам — Бернар. Очаровательная мать Жанны-Франциски-Юлии-Аделаиды (таково полное имя нашей героини) передала дочери свою красоту и умение за ней ухаживать. Некоторые злые языки утверждали, что заодно дочка получила в наследство и маменькиного любовника. Во всяком случае банкир Рекамье не скрывал, что старшая мадам Бернар, замужняя женщина, вызывала его симпатию. Окружающие же выражались более прямо: якобы Жанна-Франциска — родная дочь банкира и он решился попросить её руки, чтобы богатство не уплыло из семьи, ибо одинокому мсье Рекамье некому было передать нажитое. Было ли это правдой, трудно сказать. Известно лишь одно — старый муж никогда не прикоснулся к своей избраннице как мужчина.

    Свадьба состоялась в самый разгар политических потрясений во Франции в 1793 году. Невеста неожиданно оказалась счастлива, что видно из её писем, хотя сложно представить себе молодую девушку, у которой муж — всего лишь друг, счастливой.

    Время смут быстро миновало, и нравы Франции после революции приобрели некоторую фривольность. Воспитание, полученное мадам Рекамье в юном возрасте, пригодилось теперь, когда мода стала эксцентричной, вызывающей. Жюльетта (так часто её называл муж) вспомнила, как мать учила её одеваться, причёсываться, и её уроки не прошли даром. Мадам Рекамье блистала в прекрасных туалетах — всегда в белом платье, с обнажёнными ногами в котурнах и изумрудами на пальцах рук, она заставила Париж говорить о своей красоте и изысканности.

    Жак Рекамье, гордый своей женой, купил ей замок, в котором молодая женщина получила возможность исполнить давнюю мечту — устроить салон для приёмов замечательных людей своего времени. Согласитесь, не каждый сможет удержать и даже заинтересовать знаменитостей. Мадам Рекамье сумела стать настоящим центром притяжения для культурной элиты. Причём делала она это не только в Париже, и не один десяток лет. К ней тянулись в любом местечке, где она волей судеб оказывалась, и длилось это паломничество в салон мадам Рекамье всю её жизнь.

    Однажды на огонёк к ней заглянула мадам де Сталь. Это оказалась самая значительная встреча для Жюльетты. Начало их дружбы относится к 1798 году. Писательнице 32 года, мадам Рекамье 21. С этого дня их жизни сливаются в единое целое на двадцать лет. Они такие разные и так дополняют друг друга. Одна — сила и упорство, натиск и мозговой штурм. Другая — грация и понимание, слабость и прощение. Их связывала более нежная дружба, чем обыкновенно бывает у подружек. Мадам де Сталь ввела Жюльетту в литературный мир, и тем самым банальная жизнь хорошенькой женщины не затянула Рекамье. Она отклоняет ухаживания поклонников-мужчин. Хотя из писем видно, что увлекались Жюльеттой надолго и всерьёз. «Прелестную ленту, данную мадам Рекамье, генерал Массена носит на себе в боях при осаде Генуи. Она всегда с генералом и всегда дарит победу», — сообщает один из современников. Пылкие объяснения возлюбленных Жюльетта оставляет без ответа, потому что знает, что её холодность переведёт страсть в надёжную дружбу. И она не ошибалась.

    Только любовью одного человека Жюльетта дорожит по-прежнему — это мадам де Сталь. В 1802 году Жюльетта вместе с матерью едет в Англию, где её ожидает успех в свете. Но и в туманной далёкой стране мадам Рекамье настигают письма её подруги.

    "Итак, прекрасная Жюльетта, скучаете ли Вы о нас? Лондонские успехи заставили ли Вас забыть парижских друзей?.. Я уезжаю завтра на шесть месяцев. Все, кто Вас любит, разъезжаются. Дайте мне знать о себе. Я надеюсь, Вы потеряли уже ту странную застенчивость, какую Вы испытывали, когда писали мне. Разве Вы не видите, что я Вас люблю и что ум, в котором Вы меня обвиняете, служит тому, чтоб Вас лучше разгадать и найти новые причины быть к вам нежно привязанной. Ничего нового в Париже в обществе нет…

    До свидания, прекрасная Жюльетта. Мне кажется, что все в Париже скучают. С тех пор, как не о чём думать и говорить, с трудом заполняется время, и я вижу женщин и мужчин, медленно гуляющих рядом, без любви и без честолюбия… Всё, что хотите, но не любите ни одну женщину больше меня".

    По возвращении в Париж Жюльетта возобновляет свои встречи в салоне, однако к власти пришёл Наполеон, который за излишнюю либеральность высылает мадам де Сталь из города. Рекамье, всегда чуждая политике, открыто переходит в оппозицию, возненавидев Наполеона: «Человек, который изгоняет женщину и такую женщину, который причиняет ей столько горя, не может быть в моём представлении ничем иным, как безжалостным деспотом. С этого времени всё моё существо против него».

    В 1806 году Жюльетту постигают несчастья — умирает её горячо любимая мать и разоряется муж. Несмотря на это мадам Рекамье не покидают друзья. Мало того, оказавшись без денег и лишённая возможности помогать, как обычно она это делала, другим, Жюльетта приобретает все новых и новых поклонников. А сама она рвётся к подруге в маленький городок Коппэ, где теперь проживает мадам де Сталь. Здесь она встречает мужчину, искренне заинтересовавшего её — прусского принца Августа. Впервые, спокойное к мужской силе, сердце Жюльетты забилось неровно. Принц просит её руки, но как быть со старым, обедневшим мужем, который так или иначе поддерживал нашу героиню всю жизнь. Мучительные сомнения терзают душу Жюльетты. Она просит развода у Рекамье, потом сама же отказывается от него, она то отвечает Августу на пылкие признания, то пишет ему холодное письмо. Наконец, в 1808 году мадам Рекамье даёт решительный отказ.

    Новое увлечение Проспером де Брабантом тоже было побеждено — на этот раз её сердечной подругой мадам де Сталь, приревновавшей Жюльетту к поклоннику.

    Только одно продолжает поддерживать нашу героиню — неизбывный интерес к людям, молодёжи, которая постоянно собирается в домах, где хозяйкой становится мадам Рекамье. Дело дошло до того, что сын мадам де Сталь тайно влюбился в подругу матери. Но сама Жюльетта берет на воспитание юную племянницу своего мужа, и с тех пор девушка никогда не покидает свою названую мать, став для неё верной помощницей.

    В 1817 году мадам де Сталь умирает на руках у Жюльетты. С трудом Рекамье переживает такую страшную потерю, но, как истинная женщина, она не может существовать без сильной, властной руки. И тут на горизонте её жизни появляется Шатобриан. Когда-то его уже знакомили с Жюльеттой, но тогда, много лет назад, у неё была мадам де Сталь, теперь же она охотно ответила на ухаживания поэта. Непомерный эгоизм и жёсткость Шатобриана сделали его властелином Жюльетты. Поэту было уже 50 лет, и он был женат на красивой и порядочной женщине. Терзания мадам Рекамье только тешили его тщеславие. Много лет Жюльетта отдала своему неблагодарному поклоннику, по-своему, видимо, любившему её. Трудно с пониманием относиться к мужчине, который в одном письме пишет жене: «Как можете Вы верить этим сплетням насчёт мадам Рекамье?» А в другом Жюльетте: «Не отчаивайтесь, мой прекрасный ангел. Я Вас люблю. Я буду Вас любить всегда». Мадам Рекамье слишком долго терпела двуличие Шатобриана, она выхлопотала ему пост министра, потом посланника в Англию. Она охраняла его от политических недоразумений. Старые друзья мадам Рекамье отошли, потому что Шатобриан не любил общества.

    Наконец, терпение Жюльетты иссякло. Не желая больше терпеть измен, мадам Рекамье под предлогом нездоровья воспитанницы уезжает в Италию. С ней следуют туда и её новые поклонники Баланш и Ампер. Вдалеке от возлюбленного её сердце успокаивается в кругу верных друзей. Через два года Жюльетта возвращается в Париж и выдаёт воспитанницу замуж. И вот уже совершенно седая, но по-прежнему в белом платье она вновь встречается с Шатобрианом. Но чувств больше нет, все отболело, и ничто уже не может смутить их дружбы. Да и остальные поклонники плавно перешли в статус хороших друзей, которые старятся и умирают вместе с неумолимо бегущим временем. И только принц Август по-прежнему шлёт слегка ревнивые и влюблённые письма: «Я слишком люблю правду, чтобы её осуждать, даже если она меня ранит, но я должен сознаться, что не достиг совершенства, нужного, чтобы переходить так быстро от одной симпатии к другой… Найдя такого любезного утешителя, как г. Шатобриан, Ваша тоска, я уверен, не будет долгой, и после того, как Вы обретёте г. Шатобриана, Вы займёте видное место среди миссионеров…»

    Жизнь мадам Рекамье растворилась в тысячах голосов и лиц людей, знавших и любивших эту женщину. А ведь сама она вроде бы ничего собой не представляла.

    НАДЕЖДА АНДРЕЕВНА ДУРОВА

    (1783—1866)

    Первая в России женщина-офицер, писательница. В 1806 году, выдав себя за мужчину, вступила в кавалерийский полк, участвовала в войнах с Францией в 1807-м и 1812—1814 годах, ординарец М.И. Кутузова. Автор мемуарных произведений («Записки кавалерист-девицы», 1836—1839), приключенческих романов и повестей.


    Двадцать четвёртого марта 1866 года на рассвете по тихим улочкам Елабуги следовала похоронная процессия. Хоронили отставного штаб-ротмистра Литовского уланского полка Александра Андреевича Александрова. В гробу покоилось старое-престарое существо в чёрном строгом сюртуке. Вслед за гробом поручик резервного батальона, квартировавшего в городе, нёс на маленькой подушечке солдатский орден Георгия пятого класса. Похоронили Александрова со всеми подобающими воинскими почестями. И только дородный священник в фиолетовой рясе, помахав кадилом, скороговоркой, невзначай, словно уличая в ошибке самого Бога, упомянул имя новопреставленной рабы божией Надежды.

    Трудно сказать, чьей вины было больше в трагической судьбе Надежды Дуровой — природы, которая иногда любит неудачно пошутить, или родителей, особенно матери, которая с первого взгляда невзлюбила первую дочку.

    Отец Андрей Васильевич, командир эскадрона гусар, был беден, простоват и добр. На одном из постоев в Полтавской губернии, — а гусар, как известно, городские кумушки привечали, — ему приглянулась красивая дочь помещика Александровича. Получив отказ вступить в брак, молодые бежали из родительского дома, и началось долгое нищенское скитание в армейских обозах. Молодая жена незаметно превратилась в сварливое, капризное существо, постоянно упрекающее мужа. По неразумию она угрожала несчастному Андрею Дурову покинуть его и вернуться в родительский дом.

    Однажды на одной из стоянок женщина разрешилась от бремени дочерью, необычайно крупной девочкой, покрытой густым тёмным волосом. Когда акушерка передала младенца матери, та в гневе столкнула его с колен и отвернулась к стене. Женщина мечтала о сыне, прекрасном, как амур, а родилось нечто непонятное, пугающее своим безобразием. Только подчинившись уговорам командирских жён, мать решилась покормить ребёнка, но девочка не взяла грудь, а когда женщина в досаде отвернулась и заговорила со случившейся рядом гостьей, младенец изо всей силы стиснул сосок незадачливой кормилицы. Мать в ужасе закричала и отбросила это дикое существо на руки няньки. С тех пор жена Дурова больше не подходила к дочке, поручив попечительство над ней горничной. На ночлегах Надежду передавали приходившей из деревни крестьянке, которая кормила младенца своим молоком. Таким образом, на каждом перегоне у ребёнка была новая кормилица.

    Когда девочка стала подрастать, отец, видя глубокое отвращение матери к своему первенцу, сдал Надежду на руки фланговому гусару, татарину Ахматову. Едва научившись ходить, ребёнок, совершенно лишённый материнской ласки, оседлал коня, играл с пистолетом и целыми днями посверкивал саблей.

    С рождением ещё двух дочерей Андрей Дуров понял невозможность дальнейшей походной жизни и выхлопотал для себя место сарапульского городничего. Потекла ещё более унылая провинциальная жизнь. Жена каждый год неизменно приносила по девочке, старела, пилила мужа и люто ненавидела Надежду, объявив ей настоящую войну. Целыми днями она тупо терроризировала ребёнка, заставляя Надежду зашнуровывать корсет, вышивать на пяльцах, вязать. Девочка с ослиным упорством отказывалась от женских занятий, часами сидела, уставясь в одну точку, за что, конечно, была жестоко бита. Иногда, по материнскому недосмотру, Надежде удавалось вырываться на волю и предаваться милым её сердцу мальчишеским забавам — лазать по деревьям, кататься на отцовском коне, прыгать с высокой крыши. Двойная жизнь становилась почти привычкой для юного существа.

    Когда Надежде исполнилось семнадцать, в доме появились женихи. Хоть и не была девица хороша собой, мало, что рябая, а всё же лестно оказалось получить в жёны дочку городничего. Вот тут и началось настоящее мучение Надежды. Двоим она грубо отказала, отчего разразился такой страшный скандал, что несостоявшаяся невеста вынуждена была пересидеть два дня гнев матери в лесу. Наконец, отец уговорил измученную дочь принять предложение смирного, солидного человека, заседателя Чернова.

    Семейная жизнь превратилась в сплошной кошмар. Провинциальный чиновник, конечно, не мог взять в толк, что за жена ему досталась, и по бессилию бегал жаловаться городничихе на злую и бестолковую дочь. Зимой 1803 года Надежда родила сына Ивана, а вскоре Чернов получил назначение в другой город, и супруги покинули Сарапул. Тут, вдали от семейства, Надежда устроила мужу совсем уж несладкую жизнь, и он облегчённо вздохнул, узнав, что жена собирается вернуться к родителям. С тех пор Надежда больше никогда не видела своего супруга, никогда не интересовалась ни его судьбой, ни судьбой оставленного сына.

    Мать и отец тяжело переживали позор непутёвой дочки, а для Надежды жизнь в родном доме стала совершенно невыносимой. Добрый старик-отец, чтобы скрасить существование дочери, подарил ей своего коня и тайком сшил костюм для верховой езды. Это помогло осуществить уже принятое ею решение. Летней ночью 1806 года она отрезала длинные локоны, облачилась в казачью униформу, надела высокую шапку с пунцовым верхом и покинула дом.

    Под именем Александра Соколова Надежда была зачислена в один из казачьих отрядов. Начиналась война с Наполеоном в Пруссии и каждый воин был на вес золота, поэтому у новобранца не удосужились спросить документы, а через год Дурова уже приняла своё первое боевое крещение в битве у Гутштадта. Ей везло — пуля и штык обходили Дурову стороной, хотя она, боясь струсить, боясь разоблачения, всегда лихо выходила на самые опасные позиции. Конечно, с трудом себе представляешь, как среди походной жизни, когда человеку нужно мыться, справлять естественные потребности, никто даже не заподозрил женский пол кавалериста, но…

    Служба Дуровой, однако, не складывалась достаточно успешно. Она постоянно получала выговоры, начальство было недовольно Соколовым. Однажды её вызвал сам генерал: «Храбрость твоя сумасбродна, сострадание безумно, бросаешься ты в пыл битвы, когда не должно, ходишь в атаку с чужими эскадронами. За всё это приказываю тебе, Соколов, тотчас же ехать в обоз».

    Солдатская «лямка» в позорном обозе заставила Дурову приуныть. Война закончилась, перспектив никаких, к тому же она лишилась своего единственного друга — коня Алкида. Жизнь потеряла смысл.

    В это время в Сарапуле умерла мать Дуровой и растерянный отец, оставшийся с кучей малолетних детей, не придумал ничего лучшего, как написать своему брату в Петербург о розыске пропавшей старшей дочери, которая могла бы взять на себя домашнее хозяйство. Дядя оказался крайне настойчив в своём желании помочь близкому родственнику и представил просьбу самому государю. Распоряжением Николая «кавалерист-девица», скрывавшаяся под именем Соколова, быстро была найдена. Он лично пожелал встретиться с Дуровой. Неизвестно, как сложился разговор царственной особы и необычной женщины, но Николай повелел инкогнито Надежды не раскрывать и направить её на службу корнетом в очень приличный Мариупольский полк. Бытовые условия новой службы были непривычно комфортны для Дуровой, но она столкнулась с другими сложностями двойной жизни. Подвыпившие гусары пускались в амурные развлечения с местными кумушками, а корнет Соколов не мог найти приличной причины для отказа от приключений. Он лихо вытанцовывал на городских балах, ухлёстывал за местными красавицами и уворачивался от слишком назойливых невест.

    Зимой 1809 года Надежда Дурова решилась наконец посетить семейство отца. Бедный папаша растерялся, увидев дочь вовсе превратившуюся в заядлого гусара. С испугом изумлённая горничная, жившая с отцом, смотрела на корнета, курившего трубку. Сестры, смущённые обличьем Надежды, не знали, как к ней обращаться. Сама же она говорила о себе исключительно в мужском роде и страшно свирепела, если кто-то, забывшись, переходил на женский. Только единственный брат Василий, надежда семьи, чрезвычайно радовался, все примеряя каску с султаном. Понятно, что никакой речи о роли хозяйки дома идти не могло. В конце побывки корнет расцеловался с домашними и укатил в полк, оставив потрясённых родных.

    Самым вдохновенным этапом её жизни стала Отечественная война 1812 года. Казалось, сама история предоставила Дуровой возможность обрести смысл её странного существования. И «кавалерист-девица» не хотела упускать такой возможности. Она участвовала в Бородинском сражении, смело ходила в атаку, так как была уже опытным воином. Здесь на поле её ранило в ногу. Но счастье по-прежнему благоволило Надежде, и, немного подлечившись, она на собственный страх и риск явилась к легендарному Кутузову и предложила себя в ординарцы. Вначале полководец был удивлён странной дерзостью неизвестного поручика, но потом всё-таки согласился. Радости Дуровой не было предела: находиться всегда около Кутузова, героя, любимого народом, её идеала. Однако счастье оказалось изменчивым. Через два месяца ранение ноги дало о себе знать острой болью. Дурова не могла больше оставаться в действующей армии и вынуждена была возвратиться в Сарапул. А куда же ей было деваться, больной, одинокой и уже немолодой, без всяких перспектив, с тяжёлой, не понятной никому душевной травмой? Это была подлинная трагедия человека, природа которого никак не хотела принимать отведённого ему при рождении пола.

    20 лет о «кавалерист-девице» никто ничего не знал. В полной безысходности влачила она своё горькое существование, и один только Бог знает, о чём думала она в горькие минуты. Но история любит курьёзные выпады. В 1829 году Пушкин, возвращаясь из Арзрума, познакомился на Кавказе с неким Василием Дуровым, который привлёк поэта эксцентричным поведением и простодушием. Знакомец постоянно просил Пушкина научить его раздобыть 100 тысяч рублей. Поэт много смеялся, придумывая разнообразные способы приобретения такой огромной суммы, в том числе и криминальные. Однако проигравшийся на Кавказе Дуров ни убивать, ни воровать не хотел, а хотел получить деньги, выиграв какое-нибудь пари. В конце концов поэт привёз Василия в своей коляске до Москвы, где они и расстались.

    Спустя шесть лет Пушкин получил письмо из Сарапула, в котором дорожный знакомый попросил оказать содействие его сестре, а также Александру Андреевичу Александрову (под таким именем проживала теперь Надежда Дурова) в издании записок. Пушкин, охочий до всякого живого дела, до сенсаций, с удовольствием согласился, понимая, какой интерес вызовет эта публикация у столичной публики. Дурова, приехав в Петербург, произвела фурор в модных салонах. На неё дивились, рассматривали как обезьянку, но общаться с нею было неудобно, непривычно. Она зло отдёргивала руку, если кто-то из мужчин, растерявшись, пытался её поцеловать. Сам Пушкин смущался и спешил сократить визит. Но «Записки» ему понравились. Это была странная, единственная в своём роде мистификация, обаянию которой поддавались читатели.

    Уехала из Петербурга Дурова огорчённая, не понятая никем, по-прежнему одинокая. «Записки» увидели свет, но это принесло мало радости в её жизнь. Судьба уготовила ей долгий срок на земле, словно отмеренный на две жизни.

    АВДОТЬЯ ИЛЬИНИЧНА ИСТОМИНА

    (1799—1848)

    Русская балерина. С 1816 года ведущая танцовщица петербургской балетной труппы. Первая исполнительница партий в балетах на пушкинские сюжеты.


    Она была спутницей юности А.С. Пушкина, той богемной подругой, талантливой, искромётной, воспоминания о которой согревают в трудные, тоскливые минуты жизненных неудач. По выходе из Лицея молодой поэт становится завсегдатаем театра и страстным поклонником хорошеньких «актёрок». Это было для него беззаботное, весёлое время необязывающих влюблённостей и кутежа, время дружеских пирушек и застолий. И посреди их сумасшедшего мужского круга царила она — Дуня Истомина с огненными чёрными глазами, похожая на черкешенку, гибкая, как тростинка, непосредственная, с ярким, буйным темпераментом.

    В среде блестящей молодёжи XIX века считалось непременным условием воздыхать по балерине, актрисе, певице, дарить цветы, волочиться и попадать в скандальные истории, но по Истоминой страдали многие, ох как многие молодые повесы. Дуня умела привлечь к себе внимание. Лёгкая в общении, обаятельная, что называется, «без комплексов», она запросто сходилась с мужчинами, но главным в ней было всё же то обаяние, талант, которыми безродная Дуня была щедро одарена от матушки-природы.

    В театральное училище её, шестилетнюю девочку, привёл какой-то флейтист. Кем он приходился Дуне, отчего решился определить её в «артистки» — неизвестно, но то, что с таинственным музыкантом сама судьба постучалась в двери Истоминой, совершенно ясно. Девочка попала в класс крупнейшего педагога, постановщика, новатора балета Шарля Дидло. С ним русский балет вышел на путь новаций, получил европейское признание. Дидло одним из первых освоил романтические темы и образы в постановке танцев, создал новую балетную технику, привнёс новые сценические приёмы. Он ближе всех из современных ему балетмейстеров подошёл к пальцевой технике танца. Конечно, для осуществления своих творческих замыслов Дидло необходима была балерина, непохожая на прежних танцовщиц. Такой «музой», способной вырваться из канонов, довериться неизведанному, способной претворить на сцене самые дерзкие для того времени новации, и стала Истомина.

    Дебют Авдотьи Ильиничны состоялся 30 августа 1816 года в балете «Ацис и Галатея». Семнадцать лет — возраст торжествующей юности, необыкновенная лёгкость, прекрасное лицо — такою предстала перед зрителями Галатея в исполнении Истоминой и надолго осталась властительницей дум «золотой» молодёжи того времени. Двенадцать лет эта роль актрисы пользовалась неизменным успехом. С нею в русский театр, в общественную жизнь России врывался свежий ветер перемен. Истомина, не помышляя о том, невольно становилась провозвестницей новой жизни. Уже в этом первом балете в маленькой нимфе жила прекрасная человеческая душа, доброе, готовое к самопожертвованию сердце, презрение к опасности. Пожалуй, здесь и намечалась основная тема, которая столь волновала русское общество и которую до последнего дня своей сценической жизни пронесла великая танцовщица — высокая человечность и героизм.

    Это было время, когда ещё не существовало «Лебединого озера», не было «Жизели» и всех тех дежурных партий с их отработанными техническими приёмами, по которым отмечается мастерство танцовщицы. Это было время, когда балет ещё «путался» с пантомимой и когда авторы стремились прежде всего любыми путями рассказать историю. Это было время, когда от балерины обязательно требовался драматический талант, который невозможно было восполнить чисто танцевальными приёмами. Истомина идеально совмещала в себе редкую грациозность и мастерство комедийной и драматической актрисы.

    Авдотья Ильинична уже в первые годы своей карьеры поражала современников способностью создавать живые и совершенно разные образы богатством мимики, точностью жеста, глубиной проникновения в характер. Виртуозность её танца — лишь одна из сторон большого, многогранного таланта. Превосходная комедийная актриса, она, по свидетельствам современного ей театрального критика, не только «танцует с величайшей живостью и проворством, она отличная балетная актриса для ролей резвых и хитрых девиц».

    Нередкими в те времена бывали случаи, когда танцовщицы назначались на роли в драматических спектаклях. Так, крупнейший театральный автор той эпохи — Шаховской — написал специально для Истоминой образы героинь в двух водевилях. Зная блистательные способности Авдотьи Ильиничны в танце, естественно предположить, что автор решил использовать их в своей пьесе. Не тут-то было! Мало того, что персонажи Истоминой наделены многоречивым текстом, они ещё и довольно сложны по характерам, попадают в самые разнообразные житейские ситуации. Обе Зефиреты из водевилей Шаховского почти не уходят со сцены, а Зарницкая — путешествующая танцовщица — роль не просто «ведущая» по нынешней терминологии, а заглавная.

    Хоть Шаховской и создавал Зефирету для Истоминой, где-то в глубине его души таилась неуверенность — будет ли она так же прекрасна в водевиле, как и в балете. Умело и предусмотрительно он предназначал ей осторожную, извинительную фразу: «Ах, я привыкла изъясняться пантомимикой и чувствую, что мой язык не так меня слушается, как мои ноги». Предосторожность оказалась излишней. «Роль танцовщицы Зефиреты в комедии-водевиле кн. Шаховского „Феникс, или Утро журналиста“ Истомина играла прелестно, как умная и опытная актриса», — восторгается современник.

    Балет «Кавказский пленник, или Тень невесты» навеки соединил имена Пушкина, Истоминой и Дидло. Постановки Дидло всегда были крупными событиями в петербургской жизни. Но этот новый балет приняли особенно горячо и восторженно — для общества он был тесно связан с именем опального Пушкина. А Истомина, казалось, была создана для образа Черкешенки. Легендарной славой овеяна эта роль в творчестве балерины. В «Кавказском пленнике» она была настолько «восточной», так был созвучен национальному колориту её внешний облик, что долгое время ходили слухи, будто она — черкешенка по происхождению: «Может быть, также, образ петербургской актрисы Истоминой, родом черкешенки, за которой Пушкин ухаживал и которую потом так блистательно вывел в „Онегине“, носился в его воображении, когда он писал „Кавказского пленника“».

    Собственно, поэт и был «виновником» легенды о восточной национальности танцовщицы, именуя её в письмах Черкешенкой. По-видимому, отношения Истоминой и Пушкина в своё время были весьма фривольными, но лёгкими и ни к чему не обязывающими. Имя Дуни впервые встречается в озорных стихах, которые поэт писал тотчас по выходе из Лицея. По тону, нецензурности отдельных выражений можно заключить, что Истомина не являлась образцом нравственности. Однако весьма раскованную в поведении, практически неграмотную Авдотью Ильиничну с распростёртыми объятиями принимали в самых рафинированных салонах Петербурга.

    Особенно охотно Истомина посещала квартиру Шаховского. Александр Александрович в ту пору был одним из самых противоречивых людей театрального мира. Драматург, режиссёр, начальник репертуарной части петербургских императорских театров, он был влиятельным человеком, а обширные познания в области сценического искусства, умение вести оживлённую беседу привлекали к нему множество людей. Жил князь недалеко от театра, квартира его находилась на самом верхнем этаже дома и именовалась «чердаком» Шаховского. После спектакля именно сюда спешили те, кто не хотел расходиться по домам и кружиться в вальсах на великосветских балах.

    Атмосфера в доме Шаховского была весьма демократичной. Здесь никто никого не встречал, не провожал и специально не потчевал. Посетители разбивались на отдельные группы, театральным спорам и беседам иногда предшествовал бильярд, по-домашнему уютное чаепитие, искусно сервированное гражданской женой князя, актрисой Ежовой. Ни в одном из салонов Петербурга не собиралось такое интеллектуальное общество, каким мог похвастаться «чердак» Шаховского. Здесь обсуждались последние спектакли, дебюты актёров, приёмы сценической педагогики, зарождались планы новых постановок. Однако возвышенные беседы не мешали великосветским волокитам заводить любовные интрижки, нескромно поглядывать (и не только поглядывать) на молодых актрис и воспитанниц Театральной школы, которых нередко приглашал Шаховской.

    Ещё более вольная обстановка складывалась в доме Никиты Всеволожского, под его знаменитой «зелёной лампой». По субботам, когда в театрах не давали представлений, в квартире Всеволожского бывало особенно многолюдно: молодые офицеры, начинающие литераторы, записные театралы и молодые актрисы. Весёлый говор, звонкий смех, вино рекой, вольные шутки, замысловатые шарады с участием «сильфид» и, наконец, пир в зале, освещённом зелёной лампой.

    Истоминой нравились эти шумные, далеко за полночь заканчивавшиеся вечера. Она была «богемной» девушкой и не спешила в свою одинокую квартирку. Но как знать, может быть, больше, чем комплименты, преклонение, влюблённость, увлекали её рассуждения Пушкина о театре, меткие и колкие замечания Баркока о спектаклях и актёрах, отрывистые фразы умного и угрюмого Улыбышева, автора трудов о Моцарте и Бетховене. Эти беседы заменяли ей книги, к которым она так и не приохотилась, давали пищу её неразвитому, но пытливому уму. Ни одна из актрис пушкинской поры чаще Истоминой не бывала в кругу поэтов, ни одна не слыла столь страстной любительницей вечеринок.

    Порывистая, увлекающаяся и неотразимо увлекательная, она напропалую кокетничала со всеми, она умудрилась вскружить голову многим, и ей нравилось повелевать роем своих многочисленных поклонников, снисходительно взирать на ссоры, возникающие из-за одной её ласковой улыбки. Однако легкомыслие кокетливой балерины не осталось безнаказанным, и вскоре Истомина «вляпалась» в некрасивую историю с полицейскими расследованиями и протоколами. В Авдотью Ильиничну имел несчастье влюбиться штаб-ротмистр Шереметьев, человек истеричный, жестокий. Своими сценами он измучил не привыкшую к запретам Истомину, и между влюблёнными произошёл разрыв. И тут граф Завадовский, которому наша героиня нравилась, умолил своего близкого друга Грибоедова, жившего с ним в одной квартире, привезти после спектакля на часок очаровательную Авдотью Ильиничну. Надо сказать, что Истомину и Грибоедова связывали долгие, тёплые отношения, по-видимому, весьма двусмысленные. Не раз они пивали чай вместе… почему бы не посидеть втроём, мило поболтать и полюбоваться прелестными чёрными глазами танцовщицы.

    Интрижка закончилась трагически. Ревнивец, доведённый до безумия и следивший за каждым шагом своей пассии, увидев Истомину в санях с мужчиной, бросился к Якубовичу — приятелю, известному своим бретерством и любовью к дуэлям. На Волковом поле 12 ноября 1817 года состоялась знаменитая «дуэль четверых» — Шереметьев, Якубович и Грибоедов, Завадовский. Шереметьев был смертельно ранен. Графу Завадовскому пришлось покинуть Россию, да и в судьбе Грибоедова дуэль эта сыграла роковую роль: в известной мере она определила его жизненный путь и надломила душу. Долго Грибоедова преследовал образ умирающего Шереметьева, угрызения совести часто не давали покоя.

    Истомина оказалась, что называется, «роковой» женщиной, но в своих романах она никогда не преследовала корыстных целей, никогда не была содержанкой.

    Невозможно взять в толк, почему сегодняшнее время называют стремительным. Современный человек лишь к сорока годам с трудом достигает общественного успеха, а представительницы слабого пола лишь к «полтиннику» познают истинную радость любви. Сегодняшняя культура ориентирована на зрелость и долгожительство — будто у человека впереди ещё бессчётное количество лет и он не торопится реализоваться — актрисы в семьдесят играют Джульетт, богатые мужчины к шестидесяти заводят детей, а балерины ставят рекорды долголетия на подмостках.

    Истомина сошла со сцены вместе со сменой эпох. Пушкинский период закончился и вместе с ним закончилась слава нашей героини. Она больше не получала ролей, романтические балеты забылись и даже любимые нежные бело-голубые тона сценических костюмов сменились тяжёлыми малиновыми и синими цветами. А ведь Истоминой было всего лишь тридцать семь, когда состоялось её последнее представление…

    Она доживала свой век тихо и неприметно, вдали от шумного света, со скромным мужем — безвестным драматическим актёром Павлом Экуниным, а умерла от холеры. «Литературная газета» с грустью известила о кончине «некогда знаменитой танцовщицы» маленькой статейкой, стыдливо притаившейся в неприметном разделе.

    Современникам казалось, что Истомина осталась в прошлом, но они не знали, что сквозь эпохи прорвутся к потомкам слова:

    Блистательна, полувоздушна,
    Смычку волшебному послушна,
    Толпою нимф окружена,
    Стоит Истомина.

    ЖОРЖ САНД

    (1804—1876)

    Настоящее имя Аврора Дюпен. Французская писательница. Проповедовала в многочисленных романах и повестях идеи освобождения личности, в том числе эмансипации женщин. Наиболее известны романы «Индиана» (1832), «Орас» (1841—1842), «Консуэло» (1842—1843).


    Звезда этой женщины, скрывающейся под мужским именем, горит на литературном небосклоне необычайно ярко. Пожалуй, трудно найти писательницу, которая сравнялась бы славой и талантом с Жорж Санд. А в жизни она была земной женщиной и до обидного мало придавала значения своим литературным заслугам. Её истинным стремлением было движение к абсолютному — сначала к любви, а потом к природе, к Богу. Она во всём пыталась отыскать подлинные, нефальшивые ценности, и оттого её постигли все те огромные душевные муки, которые свойственны людям неординарным, наделённым каким-либо божественным даром.

    Морис Дюпен, бравый адъютант наполеоновской армии, повстречал в Милане красивую, весёлую женщину, которой было уже за тридцать. Была она комедианткой, имела ребёнка от предыдущего любовника, да и, вообще, годилась только на роль легкомысленной подружки военного времени Но волею судьбы этот мимолётный роман перерос в серьёзное чувство, и как бы ни противилась мать Мориса — образованная добропорядочная аристократка, любовники поженились. А вскоре на коленях у бабушки уже лежала внучка, на лице которой госпожа Дюпен разглядела знакомые тёмные бархатные глаза её предков.

    Детство Авроры прошло среди непримиримой вражды её матери со свекровью. Морис умер в 1808 году, а женщины продолжали всю жизнь выяснять отношения. Девочка, как победный вымпел, переходила от одной враждующей стороны к другой, пока, наконец, мать, занятая личными проблемами, не удалилась в Париж, оставив Аврору на попечение бабушки.

    Когда Авроре было 14 лет, бабушка поставила внучку на колени возле своей кровати и рассказала всё, что она думала о себе, своём сыне и безнравственной, развратной снохе — «этой погибшей женщине». Бедная девочка пережила шок, услышав откровение бабушки. Аврора забросила учение, стала бунтовать, за что и была «сослана» в женский Августинский монастырь. Этому заведению девушка была обязана большими и счастливыми переменами в себе. Здесь и проявились её способности к серьёзному осмыслению жизни. Здесь она приобрела экзальтированную набожность и веру в мистическое слияние с Богом, которая осталась в Жорж Санд навсегда. Здесь же, благодаря учтивости монахинь, изучение правил хорошего тона выработали у Авроры очаровательные манеры, которые в продолжение всей её жизни придавали дерзким выходкам изящество и лёгкость.

    Бабушка умерла, когда Авроре ещё не исполнилось семнадцати, и в фамильное имение Дюпен — Ноан въехала торжествующая сноха. Она жаждала, наконец, восстановить свои попранные права не только на семейное богатство, но и на дочь. Весной 1822 года мать хотела принудить Аврору выйти замуж за человека, одна мысль о котором была девушке ненавистна. Конфликт едва не завершился трагически, дочь заболела: от непрерывно подавляемых вспышек гнева у неё начались спазмы желудка, она отказывалась от пищи. Вероятно, самодурство матери подтолкнуло Аврору к сближению с молодым человеком, который долгое время проявлял себя как задушевный друг, — с Казимиром Дюдеваном. Первые годы после свадьбы прошли относительно спокойно, Аврора превратилась в образцовую хозяйку дома в Ноане.

    В 1823 году у супругов родился сын Морис. Однако семейная жизнь не принесла гармонии в мятежную душу Авроры. Романтическая мечта о принце таяла на супружеской постели, после того как утомлённый Казимир начинал храпеть, получив жалкую толику наслаждений, а женщина часами плакала, ощущая убогость их отношений и нереализованность собственных устремлений. Поначалу муж ругался, обзывал её «дурой и идиоткой», когда она беспричинно, казалось, впадала в истерику, потом всё-таки сжалился, и супруги отправились в путешествие.

    Первое увлечение Авроры было чисто платоническим, она ещё была внутренне не готова к измене, однако этот роман подготовил её к разрыву с мужем. Аврора, наконец-то, решилась высказать претензии Казимиру. Конечно, господин Дюдеван не был дурным или непорядочным человеком, он был просто обычным человеком, недостойным своей талантливой жены. В какой-то момент он интуитивно осознал это, попытался даже что-то почитать, молча страдал и старался во всём угодить строптивой жене. Но было уже поздно. Аврора начала выходить на ту дорогу, которая вскоре принесла ей славу и новые приключения.

    Мостиком к литературному труду стало её увлечение «маленьким Жюлем» — Сандо, красивым юношей, за которым она и устремилась в Париж, бросив семью и детей. К тому времени Аврора родила ещё девочку — Соланж. Озабоченная добычей средств на жизнь, женщина придумала написать совместный с Сандо роман «Роз и Бланш», который был встречен довольно хорошо читателями и критиками. Аврора сразу обратила на себя внимание парижской богемы. В столице она сбросила с себя ненавистные женские платьица и переоделась в редингот из серого сукна. Серая же шляпа и плотный шерстяной платок на шее делали её похожей на студента-первокурсника. Но больше всего её приводили в восторг сапожки. Ах, как было приятно освободиться от остроносых туфелек, скользивших по грязи, как по льду.

    Общительная, экстравагантная женщина, с неизменной сигаретой, стала центром литературного круга. У неё появились свои почитатели среди критиков и журналистов, ею многие восхищались: ради любви она смогла бросить семью.

    Роман «Индиана» стал её первым самостоятельным произведением, на котором она поставила имя «Жорж Санд». Латуш, известный в то время издатель, мельком взглянув на новую книгу, недовольно промычал, что, дескать, она напоминает ему Бальзака. Однако уже на следующий день этот знаток, открывший французской литературе многие великие имена, познакомившись внимательно с рукописью, прислал автору записку: «Жорж, я приношу публичное покаяние; я на коленях. Забудьте мою вчерашнюю грубость; забудьте все резкости, сказанные мной за эти полгода. Я провёл всю ночь за чтением вашей книги. О дитя моё, как я доволен вами!»

    Новое имя быстро стало популярным. Вместе с известностью росло и раздражение Жорж Санд своим прежним любовником. «Маленький Жюль», в отличие от сильной подруги, оказался никчёмным, слабым человеком. Он не мог себя заставить сесть за письменным стол, в то время как Аврора работала по 12 часов в сутки, он мог только жаловаться и ревновать свою удачливую возлюбленную. Противоречия натуры Жорж Санд сказались уже в этом романе с Сандо. В ней отчаянно боролись два начала — мужское и женское. Она была достаточно умна и самостоятельна, чтобы не позволить партнёру подавить её личность. С другой стороны, она бесконечно желала заботиться о слабом, по-матерински вкладывать в мужчину свои радости и печали, но не прощала ему малейших слабостей.

    Разрыв с «маленьким Жюлем» подарил литературе один из самых откровенных романов Жорж Санд — «Лелия». Её проза даже сейчас, в век, когда, кажется, сняты все покровы с сексуальной жизни человека, читается не без эротического наслаждения. Писательница обратила внимание на серьёзные женские проблемы пола. Она с вызывающей смелостью обнажила самое сокровенное в женской сексуальности. «Почему я так долго любила его… Это было лихорадочное возбуждение; оно рождалось во мне, потому что я не получала удовлетворения… Рядом с ним я испытывала какую-то странную, исступлённую жажду, которую не могли утолить самые страстные объятия. Мне казалось, что мою грудь сжигает неугасимый огонь; его поцелуи не приносили мне никакого облегчения. С нечеловеческой силой сжимала я его в своих объятиях и, теряя силы, в отчаянии падала рядом с ним».

    Долгие годы за Жорж Санд следовало проклятие её героини — Лелии. Многие отождествляли их, но внутренняя суть писательницы, конечно, была многограннее и глубже придуманного ею образа.

    Только перечисление всех любовников Жорж Санд заняло бы не одну страницу. В её жизни было и серьёзное увлечение женщиной — актрисой Мари Дорваль, которую она боготворила. Они часто встречались. Жорж не пропускала ни одного спектакля с обожаемой Дорваль. Дело дошло даже до того, что Санд готовилась отправиться в роли камеристки на очередные гастроли подруги. Их связи отчаянно сопротивлялся муж Мари, ревниво пытаясь изолировать жену от «этой Сафо». Однако безуспешно. Жорж прощала коварной актрисе даже откровенные предательства, наговоры, и дружба их сохранилась до самой смерти Дорваль в 1849 году.

    Сложнее складывались отношения Жорж Санд с мужчинами. Роман с Шопеном вызвал многочисленные толки в обществе. Молодой польский композитор представлял собой нежное эфемерное создание, и был полной противоположностью мужиковатой писательнице. Когда Шопен впервые увидел Жорж Санд, она ему не приглянулась. Однако Жорж была слишком искушена в делах любви, чтобы сразу отказаться от понравившегося композитора. Она, как никто другой, смогла понять его мятущуюся душу. Кроме того, Санд, к тому времени уже разведённая с мужем, предложила Шопену реальную материальную поддержку.

    Почти девять лет длились их отношения. Композитор обрёл в лице Жорж «вторую маму». Ради него, болезненного и слабого, Санд даже отказалась от плотских удовольствий. Она лечила Шопена, возила его вместе со своими детьми на отдых и называла их «мои три ребёнка». Она была хорошей слушательницей — композитор очень ценил вкус своей подруги. Кто знает, сочинил бы Шопен столько выдающихся произведений за свою короткую жизнь, если бы не было на его плече поддерживающей руки Жорж? Кто знает даже, прожил бы он столько?

    Они разошлись не потому, что разлюбили друг друга, просто жизнь оказалась сильнее их хрупкого чувства. И если в молодости Санд выступала за свободную любовь, то теперь, когда ей было 42, она с грустью признавала, что мелкие ссоры разрушают даже истинные союзы и только брак может спасти любящих. Шопен уехал из Ноана, потому что окружающие были недостаточно чутки к их отношениям, потому что подросли дети, особенно дочка Соланж, эгоистичная, высокомерная особа, и начались интриги. Шопен был далёк от мысли, что уезжает от Жорж навсегда, но Соланж и ученица Шопена — Мари де Розьер — смогли настроить доверчивого композитора против Санд. Они увиделись в последний раз в 1848 году у общих знакомых. Жорж пожала его холодную дрожащую руку. Она хотела говорить с ним, но Шопен скрылся. Он сбежал по лестнице и бросился прочь. Через год композитор умер.

    Жорж Санд при жизни познала вкус славы. Без преувеличения можно сказать, что она стала для Франции XIX века законодательницей мод в убеждениях и идеях. Она испытывала безотчётную симпатию к бунтовщикам, да и сама по внутреннему зову души ломала всякие устои. В ней билось столько живого, трепетного естества, которое нельзя было заключить в рамки. Она не являлась феминисткой, никогда не требовала для женщины политического равенства, она говорила, что женское сердце должно навсегда остаться убежищем любви, милосердия и терпения. «В жизни, полной грубых чувств, именно она (женщина) должна спасать христианский дух милосердия. Мир, в котором женщина не играла бы этой роли, был бы очень жалким».

    МАРИЯ ТАЛЬОНИ

    (1804—1884)

    Балерина. С 1828 года ведущая солистка Парижской оперы. В 1837—1842 годах выступала в Петербурге. Гастролировала во многих городах Европы. В историю театра вошла как выдающаяся романтическая балерина, впервые использовавшая в танце пуанты.


    Едва ли кому ещё из артисток балета XIX века выпала на долю такая слава, такое единодушное поклонение, как Марии Тальони. Имя её гремело по всей Европе. У актёров той эпохи в строгом смысле родины не существовало, они по самой своей сути являлись космополитами, гражданами «всего мира» и свободно кочевали, преодолевая границы и страны. Семья Тальони не представляла собой исключения, с незапамятных времён её родственники обручились с Терпсихорой и верно служили этой музе. Филиппо Тальони актёрская судьба забросила в Стокгольм, где он влюбился в красавицу-дочку знаменитого шведского певца Карстена и немедленно женился.

    Балет, в том виде, каком мы знаем его сегодня, многим обязан Филиппо. Именно Тальони реформировал устаревшие приёмы. До него балет по большей части состоял из пантомимы, Тальони же главным выразительным средством сделал танец. Филиппо первым вознёс танец на небывалую высоту и показал, что муза Терпсихоры легко может справиться со сложнейшими задачами настоящего искусства: сделать зримыми тончайшие движения души, передать нюансы самого интимного чувства.

    Так получилось, что слава отца потонула в громком успехе его дочери, да и могло ли быть иначе — Мария стала зримым и совершенным воплощением романтического идеала своей эпохи, она всё-таки была артисткой, кумиром публики, всегда была на виду, а труд её отца могли понять лишь немногие посвящённые.

    Вскоре после женитьбы Филиппо с молодой супругой отправились в Германию, где и родилась первая их дочка Мария. Воспитанием и образованием будущей знаменитости занимался, по-видимому, отец. Вероятно, Филиппо рано разглядел в своём чаде «искру Божью» и решил, что не стоит упускать такого подарка судьбы. Он оберегал дочку от любой напасти, но пуще всего заботился Филиппо о её реноме, ибо понимал, что для артистки в глазах поклонников подчас главным становится полное слияние с воплощаемым образом. Романтические, полумистические героини балерины требовали репутации непорочной девственницы, и отец усердно следил «за чистотой» сего мифа. Уже в первом спектакле Мария поразила зрителя своим необычным костюмом, который, кстати, впоследствии никогда не изменялся. Она надела платье, прикрывавшее колени. Австрийский принц однажды спросил её, отчего она не носит коротких юбок. «Разве бы Вы позволили, — возразила Мария, — вашей супруге или дочери показаться в таком платье?»

    Принц не нашёлся с ответом. Ну а какой бы настоящий мужчина нашёлся?..

    Филиппо лично взялся учить дочь искусству танца. В 1822 году надежда семьи, Мария, дебютировала на сцене венской оперы в балете, сочинённом специально для этого случая отцом, «Приём молодой нимфы ко двору Терпсихоры». Юное дарование, как видно, пришлось ко двору привередливой музы. С первых шагов артистка поразила даже искушённых зрителей своей непосредственностью, виртуозной техникой, исключительной грацией, а самое главное — новшествами в хореографии. По преданию, Мария, выйдя на сцену, от волнения забыла всё то, что ей положено было исполнить и, под влиянием минутного вдохновения, стала импровизировать, да так удачно, что буквально на глазах породила новый балет. Но все эти измышления из области театральных легенд — ничего больше. В действительности Мария всю жизнь была гениальной исполнительницей гениальных замыслов своего отца. Для современников их имена сливались в одно понятие.

    Однажды на престижном парижском приёме к Тальони обратился один высокопоставленный, но неловкий гость ответил: «Вы должны гордиться тем, что подарили свету такой талант; что же касается до жизни, то ею ваша дочь обязана самой себе».

    Стоявшая неподалёку мать танцовщицы, оскорблённая, что её не замечают, несмотря на привлекательную внешность, вмешалась: «А меня-то, милостивый государь, считаете за ничто при создании этого шедевра!»

    Слава Тальони распространялась по всей Европе так стремительно, что даже серьёзные критики не в состоянии были трезво оценивать искусство знаменитой балерины. В отличие от других великих Марии практически не пришлось проливать слёзы над газетами, сетуя на несправедливость журналистов. Общий тон высказываний по поводу Тальони чаще всего был восторженным. Композиторы посвящали балерине свои произведения, сохранилось множество рисунков, изображающих «живую Терпсихору», ну а поэты, конечно, старались пуще всех — десятки мадригалов, од, куплетов сложено в честь Марии. Автор, избравший себе псевдоним М. Поднебесный, издал в 1838 году брошюру в четыре листочка с одним-единственным стихотворением, называвшимся: «Тальони — Грация».

    Мы видим чудо из чудес!
    Слетела Грация с небес,
    Европу всю обворожила
    Своей волшебною игрой,
    Движений чудною красой,
    И в танцах идеал явила.
    Смотреть на Грацию — восторг!
    Шаги, прыжки и все движенья -
    Язык пленительный без слов,
    Язык любви и вдохновенья.
    Кто в танцах выразит живей
    Восторг любви и пыл страстей?
    Является ли дева рая
    Гитаной, девою Дуная,
    Качучей — дочерью степей,
    Или волшебницей Сильфидой:
    Пленительна во всяком виде!
    Все Грацию мы видим в ней!..

    Как всякое прославление этот опус гораздо объемнее, чем мы его тут привели, но общая влюблённость публики выражена в этих строчках достаточно недвусмысленно.

    С именем отца и дочери Тальони связан такой известный сегодня сюжет «Сильфиды». В ноябре 1831 года на первом представлении оперы Мейербера «Роберт-дьявол» на сцене встретились две самые яркие звезды парижской Оперы. Тенор Адольф Нурри исполнял роль рыцаря Роберта, а партию предводительницы призрачных монахинь танцевала Мария Тальони (в те времена балет часто оживлял свою статичную «старшую сестру»). Опера, поставленная Филиппо Тальони, имела небывалый успех. Но чем бы ни занимался отец, он постоянно «прикидывал» новый репертуар для своей дочери. Ещё до премьеры образы третьего акта, где танцевала Мария, навеяли Филиппо замысел «Сильфиды». За неделю перед тем, как Мария начала репетировать роль аббатиссы Елены, Нурри сочинил и принёс её отцу сценарий этого балета. Так, известный тенор «переквалифицировался» в либреттиста. Нурри обратился к шотландским поверьям, взяв источником сценария десятилетней давности фантастическую повесть Шарля Нодье «Трильби, или Аргайльский колдун». Сюжет Нодье подвергся вольной переделке. Там, домовой Трильби соблазнял жену рыбака. Здесь, Сильфида заставляла крестьянина бросить невесту и уводила за собой в лес. Перемену продиктовало стремление Нурри сделать свою волшебную партнёршу центром задуманного балета. Вместе с тем такая перемена закрепляла первенство танцовщицы на балетной сцене вообще.

    Музыку «Сильфиды» написал Жан Шнейцгоффер. Он числился одним из хормейстеров Оперы, хотя и был уже автором четырех шедших там балетов. Репетиции начались сразу после премьеры «Роберта-дьявола». Роли исполняли лучшие актёры труппы, однако директор театра не верил в успех откровенно революционного балета и уповал на эффекты сценических полётов. В те времена, когда полёты можно было наблюдать лишь в балете, публика охотно «покупалась» на подобную зрелищность. «Сильфида» же обещала потрясти всех невиданными трюками. Балерины должны были кружиться над лесной поляной, а в конце подниматься группой с земли, унося в воздух свою мёртвую подругу. На генеральной репетиции все не клеилось: Тальони чудом уцелела, сорвавшись во время полёта в камин. Но на премьере всё прошло как по маслу. Триумфальный успех, конечно, обеспечили не только живописные декорации, но новизна поэтической концепции, блистательно воплощённая отцом и дочерью Тальони. В «Сильфиде» сегодняшние приёмы классического танца — пальцевая техника, затяжные прыжки — впервые получили «законную прописку». То, что ещё недавно казалось едва ли не пустым акробатическим трюком и осуждалось критикой как откровенный гротеск, теперь выражало поэтическую суть крылатого создания, неподвластного законам земного притяжения. Виртуозная сложность этого танца — скольжения, бег, замирания на пальцах одной ноги, был доступна одной Тальони. Кордебалет её подруг — сильфид — лишь аккомпанировал ей. И всё же «Сильфида» вскоре полетела над миром, покоряя балетные театры многих стран.

    Наверное, и неискушённый в танцах читатель догадается, что знаменитая «Жизель» рождалась под непосредственным влиянием первенца романтического балета Филиппо Тальони. Поэтический сценарий Теофиля Готье перекликался с сюжетом «Сильфиды», а композитор Адан довёл до совершенства принципы симфонизации музыкально-танцевального действия, которые утверждались в хореографии Тальони.

    В сентябре 1837 года Мария приехала в Россию и осталась здесь на пять сезонов, завоевав горячие симпатии не только записных балетоманов, но и широкой публики. Выступления Тальони послужили началом новых обычаев в зрительном зале: при ней впервые стали подносить артисткам цветы, ей первой стали аплодировать дамы, которые до тех пор считали это неприличным; новшеством стали и многократные вызовы исполнительницы. «Марию Тальони нельзя называть танцовщицей: это художница, это поэт, в самом обширном значении этого слова. Появление Тальони на нашей сцене принесло невероятную пользу всему нашему балету, и в особенности нашим молодым танцовщицам», — писал один из критиков.

    Общество, конечно, бурлило, обсуждая не только пируэты прославленной балерины, но и примеряя шляпки, туалеты «от Тальони». Мария являлась признанной законодательницей мод в Европе. Дело дошло и до смешного — богатые девушки жеманно обсасывали «карамельки Тальони». Её имя стало процветающей торговой маркой, а с помощью верного импресарио и «имиджмейкера» Марии — её отца — по-прежнему упорно насаждался миф о балерине, как о неземном создании.

    С умильной улыбкой передавали обыватели друг другу слух о том, как будто бы родился «стиль Тальони». Якобы однажды звезда появилась в ложе большой парижской оперы в весьма странной шляпке на голове. Модистка пришла в отчаяние: «Я отогнула поля вашей шляпы, — рыдала она на следующий день, — для того, чтобы она не помялась в картонке, а вы её так и надели!» «Я думала, что это по новой моде», — отвечала артистка.

    Рассказывают, будто на другой день все парижские дамы щеголяли в шляпках с отогнутыми полями.

    Подлинная же причина триумфа Марии Тальони заключалась в том, что романтизм стал настоящим стилем жизни её современников, а она «бестелесным» его символом. Мария сделала из танца «почти бесплотное искусство» и сумела воплотить идеал женского изящества той эпохи. В честь Тальони назывались головные уборы и лёгкие ткани, а воздушный газовый туалет, который носила Тальони на сцене и в жизни, сделался любимым костюмом парижских модниц. В подражание ей дамы старались украшать платье множеством воланов, чтобы сделать туалет более воздушным.

    Ну а наивность звезды не помешала ей вполне прилично устроиться в России. От брака с графом Воазеном балерина имела дочку и сына. Правда, вскоре граф растратил не только собственное состояние, но и прихватил часть богатства Марии. В 1835 году Тальони вынуждена была разойтись с мужем. Зато в северной столице она подыскала вполне приличную партию для дочери — отпрыска князей Трубецких. Так что пользу от посещения северной столицы получила не только русская балетная школа, но и пошатнувшееся материальное благосостояние метрессы.

    Петербургское общество буквально заразилось танцами. Сливки аристократии стремились брать уроки у знаменитой балерины. Немецкие газеты тех лет не без иронии сообщали, что Тальони во время своего пребывания в Петербурге написала музыку гавота, который исполнялся 120-ю девушками в розовых костюмах. По словам тех же газет, ноты этого гавота выдержали в Петербурге за 3 месяца 22 издания (!).

    Сам император Николай, большой любитель балета и хрупких балеринок, приходил в восторг от танца Тальони и нередко заходил после спектакля за кулисы. К этим посещениям петербургский свет привык, но что потрясло местных сплетниц — сама императрица удостоила Марию личным приветствием. Николай не смог скрыть своего изумления: «Этого она не делала ни для одной артистки».

    Знаете, что воскликнула в ответ Тальони? Ни за что не догадаетесь. Она тоже восхитилась, весьма искренне надеясь польстить: «Какая у императрицы очаровательная ножка».

    Только актрисе, вероятно, можно было простить такую вопиющую фривольность…

    В 1842 году после трогательного прощания Тальони оставила гостеприимную страну, навсегда завоевав сердца благодарных русских зрителей. А через пять лет она закончила выступать на сцене и поселилась в своём палаццо на озере Комо. Вторая половина её жизни была менее блестящей, чем первая. А если учесть её прошлую небывалую популярность и избалованность славой, то можно предположить, как тяжко Марии было переносить забвение. Во время войны 1870 года она получила сообщение, что убит её сын. Растерзанная горем мать вскоре узнала, правда, что, к счастью, он всего лишь тяжело ранен, но ложное сообщение стало лишь началом новых бед. В 1871 году умер Филиппе Тальони, с ним вместе для Марии ушла и вся её жизнь, её гений, она потеряла опору в этом мире. Свой долгий век великая балерина окончила в ужасающей бедности, зарабатывая на существование уроками танцев, а умерла она в день своего рождения — 23 апреля.

    МАРИЯ НИКОЛАЕВНА ВОЛКОНСКАЯ

    (1805—1863)

    Княгиня, дочь генерала Н.Н. Раевского, жена декабриста С.Г. Волконского, друг А.С. Пушкина, который посвящал ей стихи. В 1827 году последовала за мужем в Забайкалье. Автор «Записок».


    Славная аристократическая фамилия Волконских известна многим, особенно по женской линии. Вспоминается сразу Зинаида Волконская, имевшая литературный салон начала XIX века, где бывали Пушкин и Баратынский, и ещё одна Зинаида — уже эмигрантка, оставившая воспоминания о Набокове. Но, пожалуй, самой значительной представительницей этого семейства, превзошедшей по славе даже своего отца, известного генерала Отечественной войны 1812 года Раевского, стала Мария Николаевна.

    Дело, вероятно, не в том, что она одной из первых отправилась за своим мужем-декабристом Сергеем Волконским в Сибирь. И не в том, что её боготворил Пушкин. И уж, понятно, не в том, что она оставила интересные записки, рассказывающие о ссылке и каторге. А может быть, разгадка её популярности в словах собственного отца о своей дочери: «Я не знал женщины более замечательной». Генерал Раевский был скуп на похвалы и сентиментальные чувства. Когда-то в памятном 1812 году он бросил совсем юных мальчиков, собственных сыновей, на самый опасный участок войны. Дочь тоже воспитывали в строгости и послушании…

    Ю. Лотман однажды сказал, что необычайный всплеск русской духовности XIX века был подготовлен женщинами, дамочками, зачитывающимися любовными романами и грезившими жертвенными подвигами. Это они, невинные и неискушённые, создали рафинированные понятия чести, долга, совести; внушили эти понятия своим детям, но, к сожалению, под давлением практицизма и материализма тихо, без борьбы ушли в небытие. Мария Волконская из таких кристально чистых и высоких духом женщин. Она, возможно, воплощает неповторимый идеал, от которого сегодня сохранилось немного насмешливое и сожалеющее прозвище: «декабристка».

    Марию выдали замуж без любви и без её согласия. Не принято было в семье «тирана» Раевского интересоваться мнением «соплячки». Само собой разумелось, что свадьба играется для блага девушки, а уж она потом оценит «подарок» родителей. Мария действительно внимательно отнеслась к воле отца. Судя по всему, она ощутила себя свободной, став женой богатого помещика. И, видимо, решила, что принуждение к свадьбе будет последним принуждением её жизни. Но свободу Мария понимала не как случайную радость поступать по собственной прихоти, а как возможность в полной мере реализовать духовные ценности, о которых она имела вполне самостоятельное представление.

    До декабрьского восстания 1825 года Мария видела мужа всего лишь три месяца из совместно прожитого года. Она не произнесла ни одного слова обиды, когда муж отвёз рожать Марию в «медвежий угол» к её родителям в деревню, где до ближайшего врача было 15 вёрст. Пережив тяжёлые роды, Волконская немедленно стала интересоваться судьбой своего супруга и, узнав, что он арестован, отправилась в Петербург. О силе её характера можно судить по тому, что она уехала с сильной болью в ноге и с младенцем на руках.

    Её подвижничество тем удивительнее, что оно не было продиктовано никакой конкретной целью — Мария не испытывала большой любви к мужу, не разделяла и не понимала она и политических взглядов декабристов, с большим пиететом относилась к существующей власти и даже боготворила милосердие Николая I. Её самопожертвование продиктовано высочайшими ценностями, воспринятыми ею из книг и героических примеров. Не зря, приехав в столицу, первое, о чём она справилась у знакомых, — не был ли её муж замешан в заурядных махинациях или авантюрах с государственными деньгами. Она брезгала всем мелким, пошлым, нечистоплотным. Порядочность, честь, долг, возвышенные идеалы — вот её ценности. Вероятно, она подсознательно радовалась, что судьба дала её поколению испытание на прочность, что жизнь женщины их круга наконец-то вышла из тесного мирка балов, сплетен и пустых мечтаний.

    Боялась ли Мария трудностей в Сибири? Конечно, невозможно себе представить человека, сколь романтичным бы он ни был, не страшащегося неизвестности и обречённости. Волконская же отправлялась на каторгу мужа надолго, скорее, навсегда, совершенно не представляя, что её там ждёт. На что она надеялась? Только на себя, на свои неоперившиеся ценности, на веру в доброту. Можно сказать, что она представляла жизнь гораздо лучше, чем она есть на самом деле. И чудо!.. Жизнь стала таковой.

    Следом за отправившейся в путь Марией Николай I выслал гонца с бумагами, в которых предписывались самые строгие меры для жён декабристов. Власть хотела сломить строптивых. Женщины теряли свои дворянские права, и государство более не отвечало не только за их безопасность, но и человеческое достоинство. Что было страшнее для этих моралисток? Может быть, только то, что тяжёлым бременем ложилось на их материнские плечи — дети, прижитые в Сибири, «поступали в казённые крестьяне».

    Потрясённый Сергей, увидев жену в тесном каземате благодатского рудника, бросился к Марии, но она опустилась на колени и прежде, чем обнять мужа, поцеловала его кандалы. В этот поступок вместился весь смысл её жизни, смысл жизни женщин её поколения. Слабый пол переставал быть только тенью своих мужей, он вступал на путь общественного самосознания, на путь активного участия в происходящем. Можно спорить о пользе и необходимости свободы женщины, но то, что эмансипация в России начиналась со «слабеньких барынек — декабристок», не вызывает сомнений.

    Женщины, приехавшие в Сибирь, скоро выросли из безропотно молчащих пленниц. Они с энтузиазмом отстаивали права не только своих мужей, но и вообще всех бесправных узников. Однажды Волконская увидела, что заключённые выходят из тюрьмы, едва прикрыв свою наготу: без рубашек, в одном исподнем бельё. Тогда Мария купила холста и заказала несчастным одежду. Начальник рудников, узнав об этой вольности, рассердился: «Вы не имеете права раздавать рубашки; вы можете облегчать нищету, раздавая по 5 или 10 копеек нищим, но не одевать людей, находящихся на иждивении правительства». Волконская парировала: «В таком случае, милостивый государь, прикажите сами их одеть, так как я не привыкла видеть полуголых людей на улице». Начальнику пришлось извиняться за слишком резкий тон. Мария настолько высоко несла чувство собственного достоинства, что среди отбросов общества, годами селекционированных в Сибири — убийц, пройдох, насильников — никто ни разу не позволил дурно обойтись с нею, хотя единственной защитой была только она сама, слабая бывшая княгиня.

    С годами жены декабристов создали какое-то подобие общественного комитета, который распределял приходившие в частном порядке денежные средства, помогал хлопотать об амнистии или смягчении участи, заботился о неженатых, хоронил и женил товарищей по несчастью. Они стали огромной духовной силой. В Иркутске до сих пор не изгладилось это влияние. То и дело то там то тут вспоминают о добрых делах декабристской колонии.

    В 1829 году из столицы пришла радостная весть: заключённым разрешили снять кандалы. Это была первая ласточка надежды на послабление участи. Однако годы шли, а суровое наказание оставалось в силе. Вначале Мария думала, что государь смилостивится через пять лет, потом она ожидала амнистии спустя десять, слабый лучик оставался и через пятнадцать лет ссылки. Через 25 лет Волконская смирилась. Единственное, о чём она молила Бога — вызволить из Сибири её детей. Однако, когда маленькому Мишеньке исполнилось семь, Николай решил позаботиться о государственных преступниках и предложил по желанию матерей забрать детей на попечение царствующего дома. Волконская наотрез отказалась, решив, что дети во что бы то ни стало должны сохранить свои корни и память о родителях.

    При всей силе духа Волконской поражает её стремление остаться женщиной. Порой доходило до парадокса, словно общественный долг велел поступать ей как бесполому существу, а природа расставляла все по своим местам. В Петровском Заводе они добились от начальства разрешения на проживание прямо в камерах мужей. Долго боролись (даже писали письма в столицу) за то, чтобы в стенах, наконец, пробили маленькие окошечки. Мария купила крестьянскую избу для своей девушки и человека, приходила туда привести себя в порядок — причесаться, помыться, одеться. В камере же она сама обтянула стены шёлковой материей, поставила пианино, шкаф с книгами, два дивана. «Словом, — писала она, — было почти что нарядно».

    Волконским повезло, они всё-таки дожили до освобождения из ссылки. Из Сибири Мария Николаевна вернулась в 1855 году. Перед смертью она написала знаменитые «Записки», полагая своими читателями детей и внуков. Но молва о существовании воспоминаний распространилась быстро. Первым пожелал ознакомиться с записками Н. Некрасов, задумавший поэму о подвиге русских женщин. Он обратился к сыну Волконской, однако Михаил Сергеевич, не желая предавать огласке воспоминания матери, с трудом согласился прочитать поэту часть текста. Только в 1904 году «Записки» были опубликованы и поразили читателей глубокой порядочностью и скромностью автора.

    СЕСТРЫ БРОНТЕ

    ШАРЛОТТА БРОНТЕ

    (1816—1855)

    ЭМИЛИ БРОНТЕ

    (1818—1848)

    ЭНН БРОНТЕ

    (1820—1849)

    Английские писательницы, родные сестры: Шарлотта — псевдоним Каррер Белл — автор романов «Джейн Эйр» (1847), «Шерли» (1849), Эмили — автор романа «Грозовой перевал» (1847) и стихов, Энн — автор романа «Агнес Грей» (1847) и стихов.


    Надо же такому случиться, что в семье пастора Патрика Бронте родились подряд три дочки, и все три были помечены божественной печатью литературного дара, и все были глубоко несчастны, потому что слишком отличались от окружающих, имели хилое здоровье и не имели детей — случай в истории уникальный. Чего только не понаписали критики и исследователи о сёстрах за сто с лишним лет, какими только способами не разгадывали они этот феномен — и к фрейдизму примеряли, и воспитательные методы в доме пастора детально анализировали, и даже географический фактор английского графства Йоркшир, где жили знаменитые сестры, не обошли вниманием. Но чудо семейства Бронте по-прежнему таит в себе какую-то возвышенную, недоступную и немного жуткую загадку.

    Судите сами. Природа, как двуликий Янус, наделила сестёр Бронте щедрым писательским даром, но никому из шестерых детей пастора не дала она возможности иметь наследника. Род Патрика Бронте прекратился вместе с ним, ибо ему единственному дано было пережить всех своих многочисленных домочадцев. Сегодня в старинный дом в Хауорте приходят туристы, чтобы своими глазами осмотреть скромную обитель, в которой практически всю жизнь провели знаменитые сестры. Всё сохранилось, все на своих местах, словно древний, измученный одиночеством хозяин только что отлучился: софа, где умерла Эмили, серо-зелёное платье Шарлотты с узкой талией и широкой юбкой, её неправдоподобно маленькие чёрные туфли, миниатюрные, исписанные бисерным почерком первые самодельные книжки сестёр Бронте. На втором этаже ещё можно разглядеть еле заметные, нацарапанные карандашом по извёстке линии — остатки детских рисунков.

    Окно самой тесной комнатушки выходит на кладбище. Угрюмый пейзаж с поросшими мхом надгробьями навевает меланхолическую мысль о бренности земного бытия и суетности всего человеческого.

    Скорбный список на каменной плите открывает хозяйка дома Мария Бронте. Старшей дочери было всего лишь семь лет, младшей Энн — несколько месяцев, когда в адских мучениях умерла мать. Чтобы дети не слышали стонов больной, их отправляли гулять под присмотром старшей сестры, а Патрик, стиснув зубы, заглушая крики умирающей жены, с остервенением пилил ножки стульев в своём кабинете. Понятно, что детские впечатления маленьких Бронте слишком далеки были от радужных, к тому же и пастор англиканской церкви, многодетный отец, не отличался добрым нравом. Оставшись с шестью малолетними детьми на руках (пятеро девочек и один мальчик), Патрик возложил заботу о малышах на сестру покойной — равнодушную, спокойную тётушку. Властный, эгоцентричный, превыше всего ценивший собственный покой, Патрик редко снисходил до общения со своими чадами, большую часть времени проводя в гостиной, где в одиночестве обедал или готовился к проповеди. Когда же тоска становилась нестерпимой, Патрик в припадке отчаяния выскакивал во двор и стрелял в воздух.

    Детей в семье воспитывали пуритански, не оказывая ни малейших поблажек. Пища была спартанская, одевали их всегда в тёмное — однажды отец сжёг сапожки одной из девочек по причине слишком яркого цвета. Некому было задуматься и об их здоровье. Желая дать дочерям мало-мальское образование, Патрик отправил Марию, Элизабет, Шарлотту и Эмили в 1824 году в частный пансион Коуэн-Бридж. Здесь девочки столкнулись с изощрённой жестокостью и садизмом воспитательниц, прикрываемыми лицемерными заботами о благонравии детей. Голод и холод стали обычными спутниками пансионерок. Однажды больную старшую сестру заставили подняться с постели, когда она с трудом добралась до столовой, её за опоздание лишили завтрака. Вскоре Мария скончалась от скоротечной чахотки, едва дожив до десяти лет. И хотя директор Коуэн-Бридж, мистер Уилсо полагал, что ранняя смерть — самое лучшее, что может выпасть на долю человека (тогда он безгрешным ангелом предстанет перед Создателем), но когда слегла вторая Бронте — Элизабет, он всерьёз озаботился репутацией школы и поспешил отослать «хлипких» сестричек домой. Элизабет, правда, это уже не спасло.

    После ужасов частного пансиона жизнь на просторах Хауорта показалась Шарлотте и Эмили раем. По крайней мере, во внутренний их мир никто не вмешивался, не было неусыпного контроля воспитательниц. Ни тётушка, ни отец не посягали ни на эмоциональную сторону детских душ, ни на досуг своих подопечных. Между тем в пуританском, тихом доме Бронте разыгрывались жаркие, невидимые взрослым страсти, которые все стремительнее заполняли страницы первых самодельных блокнотиков детей.

    Кто научил их писать, кто надоумил погрузиться в придуманные миры и общаться с вымышленными героями? Известно, что ещё до рождения детей Патрик Бронте издал два тома стихов, которые «предназначались главным образом для низших сословий», однако, обременённый семьёй, после смерти жены, пастор и думать позабыл о прошлых писательских опытах, да и литературные достоинства его поэзии представлялись весьма сомнительными. Скорее всего, дети взялись за перо, чтобы выпустить на волю свою фантазию, которую душили однообразные будни хауортского дома. Оказывается, иногда непредсказуемо благодатные плоды приносит и полное безразличие к своим чадам.

    Поначалу сестры увлеклись сочинением пьес, причём первая «Молодые люди» — придумывалась и разыгрывалась во время игр в деревянные солдатики. Детское воображение работало мгновенно, роли и образы были моментально поделены. Шарлотте (теперь, после смерти двух сестёр, она стала старшей) достался самый красивый, самый высокий солдатик, настоящий герой, которому тут же было дано имя герцог Веллингтон. Воин Эмили получил прозвище Серьёза, самой маленькой Энн достался Пажик, а брат Брэнуэлл назвал своего солдатика Буонапарте. Драма «Молодые люди» успешно шла в хауортском доме (правда, без единого зрителя) целый месяц, пока не надоела, причём из нескольких десятков импровизированных вариантов был выбран самый последний и записан, после чего творение благополучно забылось, а вдохновение устремилось к новым художественным горизонтам.

    Однажды декабрьским метельным вечером дети скучали у кухонного очага, поссорясь с экономной старой служанкой Табби, которая решительно не желала зажигать свечу. Долгую паузу нарушил Брэнуэлл, лениво протянув: «Не знаю, чем заняться». Эмили и Энн тут же присоединились к брату. Старуха посоветовала всем пойти спать, но какой же ребёнок послушно поплетётся в кровать, когда даже в такой однообразной жизни всегда есть для него что-нибудь интересненькое. Нашла выход из положения девятилетняя Шарлотта: «Что если у нас у всех будет по своему острову?» Игра быстро захватила всех, и вот уже в маленькой книжечке детским почерком расписываются новые роли и коллизии — «Островитяне».

    Забавы с драмами постепенно увлекли сестёр Бронте в особый, придуманный ими самими мир. Шарлотта и Брэнуэлл обрели страну грёз, Ангрию, где каждый день совершал геройские, а иногда и преступные деяния своенравный, жестокий и обольстительный герцог Заморна. Старшая сестра доверила брату войны героя, сама же занялась сложными любовными интригами Заморны. Сидя в маленькой спальне на втором этаже и глядя в окно, выходящее на кладбище, Шарлотта вряд ли видела серые каменные надгробья, погрузившись в мир придуманных страстей героя. Она, вероятно, уже сама не знала, что реальнее: скучная повседневность Хауорта или бурные события, происходящие в фантастической Ангрии. «Мало кто поверит, — записала она в дневнике, — что воображаемая радость может доставлять столько счастья».

    Но Патрик Бронте по-прежнему был озабочен тем, что ему не удалось решить проблему образования дочерей. Эмили после ужасов частного пансиона наотрез отказалась покидать Хауорт, да и денег у сельского пастора было так мало, что даже на устройство одной Шарлотты в приличное заведение Маргарет Вулер пришлось разжалобить крёстную. Пансион в Роухеде, где старшая Бронте готовилась стать гувернанткой, славился в округе своими гуманными методами воспитания и хорошим образованием. Кроме того, Шарлотта обрела здесь подружек, которые впоследствии поддерживали её в трудные минуты всю жизнь.

    Пока старшая сестра полтора года жила в пансионе, младшие, Энн и Эмили, очень сблизились. Брэнуэлл, чей статус единственного сына, а также бесспорный ум внушал девочкам уважение, не был склонен разделять игры сестёр. Тогда-то Энн и Эмили придумали своё соперничающее королевство Гондал. Это, конечно, было сродни мятежу, но мало-помалу Гондал приобрёл независимость от Ангрии, и когда возвратилась Шарлотта, младшие сестры уже вовсю фантазировали автономно. Гондал представлял собой огромный скалистый, обдуваемый холодными ветрами остров в северной части Тихого океана. Этот край сестры населили людьми сильными, свободолюбивыми, наделив их богатым воображением и бурными страстями. Здесь, как и в Ангрии, не утихала вражда, плелись интриги, зрели заговоры, велись войны, совершались великие подвиги и кровавые злодеяния. Это был мир, наполовину созданный буйной фантазией подростков, наполовину вычитанный из книг Вальтера Скотта и Анны Радклиф.

    Со временем фантазиям сестёр стало тесно соседствовать друг с другом. Подросшая Энн вскоре оставила своё королевство, Эмили придумала новый, расположенный в тропических широтах остров Гаалдин. Многие впечатлительные дети углубляются в придуманный им мир, но мало кто так и остаётся в нём пожизненно: Эмили превратила детский миф в почву и арсенал для своей поэзии. Она рано начала писать стихи, не помышляя быть услышанной: возможно, при её скрытности поэзия была единственным способом самовыражения. Значительная часть стихов Эмили связана с мифом о Гондале. Главная героиня — «роковая женщина» королева Августа Джеральдина Альмеда. Высокомерная, жестокая, деспотичная, она несёт гибель своим мужьям, возлюбленным, детям.

    И если экзальтированная, нелюдимая Эмили осталась пленницей сказочных стран на всю жизнь, то для Энн путешествие в фантастический мир было интересной, увлекательной, но всё же детской игрой. Как и старшие сестры, Энн не отличалась крепким здоровьем, весёлостью и легкомыслием, но при всей своей нежности и склонности к рефлексии Энн в большей степени, чем другие, была наделена душевной силой и стойкостью. И если следующая попытка получить профессию гувернантки в пансионе мисс Вулер для Эмили снова закончилась неудачей (она не могла жить вне родного дома, «в чужих людях»), то Энн в 1838 году с отличием завершила обучение.

    Идеальное представление о викторианской девушке включало безоговорочную жертвенность во всём, что касается семьи — именно так и воспитывались сестры Бронте. Шарлотта и Энн, едва достигнув совершеннолетия, отправляются на нищенские, унизительные «гувернантские хлеба» Однако даже здравомыслия Энн не хватает для того, чтобы прижиться в новой должности, столь тяжёлой представляется положение воспитательницы в богатом доме и столь неприспособленными к жизни выросли будущие писательницы.

    Ещё более беспомощным, чем сестры, оказывается единственный сын Патрика Бронте — Брэнуэлл. А ведь он от природы был не менее одарён, чем его сестры — имел талант художника и писателя. Вероятно, возлагая на него много надежд, Патрик Бронте просто-напросто «перегнул палку» и впечатлительный юноша сломался под грузом ответственности. Попытка Брэнуэлла покорить Лондон своими рисунками не удалась, мало того, брат вернулся вскоре в Хауорт, растратив все семейные деньги, которые ему собирали по крохам сестры, и придумав красочный рассказ о собственном ограблении. Однако впечатления большого города неожиданно усилили амбиции болезненного юноши, теперь он убеждал окружающих, что настоящее призвание его вовсе не живопись, а литература, и с самомнением провинциала Брэнуэлл написал письмо редактору знаменитого в то время журнала с предложением сотрудничества. Естественно, что ответом было презрительное молчание. Неудача постигла старшего Бронте и в создании собственной художественной студии. Место домашнего учителя в богатом доме Робинсонов брату выхлопотала Энн, которая, наконец, смогла прижиться в роли гувернантки у новых хозяев. Но Брэнуэлл разрушил и это хрупкое благополучие. Он влюбился в миссис Робинсон, признался ей в своём чувстве, домогался взаимности и после того, как та сообщила обо всём мужу, был выдворен из хозяйского дома. Вместе с ним хорошую работу вынуждена была оставить и Энн.

    Несчастная любовь вывела болезненную натуру Брэнуэлла из равновесия. Он ударился в горькое пьянство, и жизнь в Хауорте превратилась с тех пор в сплошной кошмар: любимый брат с быстротой снежного кома катился с горы в пропасть, впадая в депрессию, и в конечном счёте — безумие.

    Вообще, все семейство Бронте сопровождало фатальное невезение в личной жизни. Эмили ни разу не познала радости любви. Даже появление в Хауорте обаятельного священника Уильяма Уэйтмена, которое вызвало у обитателей женской половины дома весёлое возбуждение, так как молодой человек успевал оказывать равное внимание всем девицам, не тронуло души загадочной Эмили. В произведениях средней сестры Бронте читатель найдёт множество строк о любви, однако чувство это у неё хотя и пылкое, но умозрительное. У неё нет даже косвенного объяснения, что ей просто не в кого влюбиться, так как круг знакомств ограничен. Создаётся впечатление, что у Эмили не было потребности в любимом человеке или сексуальной привязанности. Отсюда вовсе не следует, что страсть чужда была её природе, но просто страсть эта не сосредоточивалась на конкретных людях, а пребывала, как и её душа, в заоблачных мирах вымышленного мифа. Зато Энн и Шарлотта весьма бурно прореагировали на нового помощника отца, стараясь обратить его внимание на себя. Несмотря на очень заурядную внешность, Шарлотта отличалась чрезвычайной требовательностью, и к тому времени уже отвергла притязания на её руку и сердце скромного брата своей подруги. Она честно объяснила ему, что её не привлекает брак без любви, и сама она, особа «романтически настроенная и эксцентричная», вряд ли сможет влачить скучные дни жены сельского священника. Однако подобная самооценка не помешала ей вскоре соперничать с младшей сестрой за внимание Уильяма Уэйтмена, который также носил духовный сан. Но в отличие от прежнего претендента, молодой помощник преподобного Патрика Бронте был не только красив, но ещё и чертовски обаятелен и умён. Приятные беседы, прогулки по вересковым полям Хауорта, ужины при свечах сделали серую жизнь дома неожиданно наполненной и яркой. Увы, Шарлотта первой опомнилась, стараясь спрятать свои чувства как можно подальше, при этом горько поучая младшую: «Страстная любовь — безумие и, как правило, остаётся без ответа». К сожалению, она оказалась права — Уильям Уэйтмен был уже помолвлен. Однако в жизни Энн это чувство стало первым и единственным. По странному стечению обстоятельств рок, довлеющий над семейством Бронте, не обошёл и молодого обольстителя — через два года после встречи с сёстрами он скончался.

    Весной 1841 года Шарлотта, как ей казалось, нашла выход из монотонного, скудного существования. А что если три сестры Бронте откроют свою школу, тогда придёт конец зависимости от чужой воли и капризов. Тётушка после некоторых колебаний согласилась субсидировать предприятие. Для усовершенствования познаний в феврале 1942 года Шарлотта и Эмили направились в Бельгию. Пансион Эгеров, куда они прибыли, производил благоприятное впечатление: уютные комнаты для отдыха и учёбы, прекрасный сад с розовыми кустами, в котором пансионерки, гуляя, непринуждённо внимали учителю.

    Сама мадам Эгер, мать четверых детей, любила, сидя в цветнике и занимаясь шитьём для очередною младенца, принимать выученные уроки воспитанниц. Словом, после аскетического, жёсткого Йоркшира сестры Бронте с изумлением вдыхали тонкий, чувственный запах французских роз.

    На самобытную Эмили, правда, никакие соблазны влияния не оказали. Она прекрасно училась, по-прежнему очень скучала по дому и, когда через полгода после начала учёбы умерла тётушка, с лёгким сердцем покинула гостеприимный пансион. Зато Шарлотту опьянила страстная романтическая любовь к своему наставнику мсье Эгеру. Впечатлительная, воспитанная на книгах Шарлотта в этой любви невольно воспроизвела популярный в середине XIX века сюжет Гёте. Преклонение Миньоны перед Майстером не только умиляло тогдашних читательниц, оно казалось идеалом отношений между женщиной и мужчиной.

    Господину Эгеру, мужу хозяйки пансиона, человеку умному, вспыльчивому и очень требовательному, поначалу чрезвычайно импонировало преклонение английской девицы, её восторженность перед ним, тем более что девица-то оказалась совсем не дурочкой, а её странная сестра и того более поразила степенного мсье Эгера: «Ей следовало бы родиться мужчиной — великим навигатором, — спустя годы написал об Эмили Эгер. — Её могучий ум, опираясь на знания о прошлых открытиях, открыл бы новые сферы для них; а её сильная царственная воля не отступила бы ни перед какими трудностями или помехами, рвение её угасло бы только с жизнью».

    Пылкие чувства Шарлотты вскоре перестали быть тайной для многодетной супруги мсье Эгера. Незадачливый муж старался избегать влюблённой ученицы, а бедная романтическая девушка искренне страдала от того, что её чувство безответно. Её воображение питалось крохами воспоминаний о полувзглядах, кивках, обронённых фразах. Между тем у Эгеров родился пятый ребёнок, что давало право мадам держаться с покинутой соперницей холодно и отчуждённо. Заметно потеплело в её глазах только тогда, когда Шарлотта сообщила о своём непреклонном решении покинуть пансион.

    Дома Шарлотту охватила страшная тоска по любимому. Её могли спасти только письма — иллюзорные беседы с желанным человеком, и она взялась за перо. Что ж, она ничего не придумала нового, кроме обычного женского вскрика, обращённого к уже «глухому» равнодушному человеку: «Мсье, беднякам немного нужно для пропитания, они просят только крошек, что падают со стола богачей. Но если их лишить этих крох, они умрут с голода. Мне тоже не надо много любви со стороны тех, кого я люблю… Но Вы проявили ко мне небольшой интерес… и я хочу сохранить этот интерес — я цепляюсь за него, как бы цеплялась за жизнь…» На полях этого письма её учитель записал фамилию и адрес своего сапожника и счёл разумным не отвечать своей экзальтированной корреспондентке.

    К середине 1940-х годов жизнь сестёр Бронте стала особенно беспросветной, безрадостной и пустой. Ещё кровоточила любовная рана Шарлотты, умер молодой Уэйтмен, затею собственной школы пришлось оставить после смерти тётушки, но самым больным местом семейства Бронте стал Брэнуэлл. Пристрастие к опиуму и спиртному доводило его до исступления. Дни и ночи в Хауорте были отравлены ожиданием дикой выходки с его стороны, весь дом жил в невероятном напряжении. И вновь путь к свету указала старшая Шарлотта, единственная из всего семейства не утерявшая жизненной энергетики. Осенью 1845 года она случайно обнаружила тетрадь Эмили, в которой оказались стихи, чрезвычайно удивившие старшую сестру: они «не походили на обычную женскую поэзию… были лаконичны, жёстки, живы и искренни… Моя сестра Эмили была человеком необщительным, и даже самые близкие и дорогие ей люди не могли без спросу вторгаться в область её мыслей и чувств. Несколько часов потребовалось, чтобы примирить её со сделанным мною открытием, и — дней, чтобы убедить, что стихи её заслуживают опубликования».

    Идея Шарлотты оказалась проста: почему бы не объединить стихи, написанные всеми тремя сёстрами, в единый поэтический сборник. При этом согласие Эмили было совершенно необходимым, потому что именно её стихи представляли наибольший художественный интерес. Надо сказать, что Шарлотта уже имела некоторый опыт общения с литературным миром, несколько лет назад она послала собственные вирши знаменитому поэту так называемой «озёрной школы» — Саути. Мэтр ответил: «Праздные мечтания, в которых вы ежедневно пребываете, способны нарушить покой вашего ума, и, поскольку обычные дела покажутся вам пошлыми и никчёмными, вы почувствуете себя неспособной к их исполнению, не сумев стать пригодной к чему-нибудь ещё. Литература не может быть уделом женщины и не должна им быть. Чем больше женщина занята свойственными ей обязанностями, тем меньше у неё остаётся досуга для литературы…» Мысль Саути была прозрачна, как христова слеза: к чему женщине заниматься поэзией, когда природой она предназначена для другого. И так он уверился в непогрешимости своего мнения, что даже похвастался в письме одному знакомому, как наставил на путь истинный заблудшую девичью душу: «Кажется, она старшая дочь пастора, получила хорошее образование и похвально трудится гувернанткой в какой-то семье…»

    К великому счастью, мир наш гораздо интереснее, чем людское представление о нём, и никто, даже знаменитый поэт, не знает, сколь «неисповедимы пути господни». Умиротворённое самомнение подвело Саути. «Бедная девица» не только занялась литературой вопреки мудрости житейской, но ещё и добилась успеха и славы.

    Однако спустя почти десять лет после переписки с поэтом, Шарлотта, которой уже было тридцать, решила не афишировать то, что она женщина, чтобы не раздражать читателя. В мае 1846 года за её авторский счёт вышла первая книга сестёр Бронте: «Стихотворения Керрера, Эллиса и Эктона Беллов». «Братья», были отмечены в статье солидного литературного критика, но самой высокой похвалы удостоился, конечно, Эллис Белл (Эмили), «беспокойный дух» которого произвёл на свет «столь оригинальные» стихотворения.

    Успех окрылил Шарлотту, и она решила теперь напечатать книгу прозы «братьев Белл». Сама она предложила к публикации роман «Учитель», в основу которого, конечно же, положена история её несчастной любви к мсье Эгеру. У Эмили был написан «Грозовой перевал», а Энн заканчивала «Агнес Грей». Каково же было разочарование старшей Бронте, когда её роман не приняло ни одно издательство, зато работами младших заинтересовались. Особенно необычным, ни на что не похожим оказался «Грозовой перевал». Обратившись к миру английской провинции (другого она не знала), Эмили взглянула на него с непривычной точки зрения. Жизнь затерянной в глуши усадьбы предстала не патриархальной идиллией и не унылым стоячим болотом, а беспощадным поединком страстей. На диких вересковых пустошах, под хмурым северным небом писательница создала свой вневременной, мифический мир, в котором не было места мелким деталям, не было места частному "я". Презрев реальные страдания, реальные страсти, реального человека, Эмили обратилась к вымышленному сверхсуществу. Она и себя-то, по-видимому, считала свехчеловеком. Страдая психической неуравновешенностью, Эмили защищалась от окружающего враждебного мира бесконечным к нему презрением и отчуждением. Отношение её к другим людям в первую очередь характеризовалось тем, что она ни в ком, кроме, пожалуй, Энн, не нуждалась — тип характера практически совершенно не встречающийся среди представителей женского пола. Зато и творчество Эмили Бронте представляется совершенно мужским — глобальные проблемы поиска Абсолюта, частное отставлено в сторону. А в это «частное» попала и нормальная человеческая любовь. Отношения мужчины и женщины в «Грозовом перевале» не страсть, не нежная дружба, это мистический союз, который означает столь тесное единение двоих, будто они обладают общей душой. По-видимому, о такой нераздельной идеальной общности мечтала Эмили в глуши Хауорта. Но кто бы мог ответить на её притязания в далёкой сельской провинции, занятой сугубо практическими делами? Где бы ей пришлось встретить родственную душу?

    Роман Эмили был по достоинству оценен только в начале XX века. Сомерсет Моэм, классик английской литературы, включил «Грозовой перевал» в десятку лучших романов мира. «Манифестом английского гения» назвал книгу критик Р. Фокс. Известный литературовед Ф.-Р. Ливис причислил Эмили Бронте к великим авторам традиционного английского романа, отметив при этом уникальность и неповторимость её дарования. Но всё это произошло позже, при жизни же почести, признание и слава не коснулись имени Эмили Бронте. «Грозовой перевал», опубликованный в 1847 году, остался почти незамеченным, более того, рискнём предположить, что он и вовсе бы оказался забытым, не будь ошеломляющего успеха старшей сестры Шарлотты с её новым романом «Джейн Эйр».

    Потерпев неудачу с «Учителем», Шарлотта проявила незаурядную силу духа. В чём, в чём, а в своём литературном предназначении Шарлотта была непоколебимо уверена. В рекордно короткие сроки писательница создала новое произведение, а уже 16 октября 1847 года роман увидел свет. Успех был ошеломляющий: роман был написан с такой страстью, с такой искренностью, что не мог оставить читателя равнодушным. Главным открытием Шарлотты стал образ Джейн. Во многом автобиографичный, неброский, он разительно отличался от картинных романтических героинь того времени. История его создания начиналась в долгие, скучные вечера, когда весь дом в Хауорте отходил ко сну и ровно в девять Патрик Бронте запирал входную дверь. В такие часы сестры читали друг другу написанное за день, обсуждая все перипетии жизни, борьбы и любви своих персонажей. Рассказывают, что однажды Шарлотта заметила: почему героини романов нечеловечески прекрасны. «Но ведь иначе читателя не привлечёшь», — возразили Эмили и Энн. «Вы ошибаетесь, — сказала Шарлотта. — Хотите, моя героиня будет некрасивой внешне, но по-человечески настолько интересной, достойной и привлекательной, что её полюбят?»

    Шарлотта знала, о чём говорила, — конечно, о себе, о своём затаённом желании любить, встретить близкого человека. А много ли красавиц ходит по земле, кому сие богатство досталось легко? Много ли этих счастливиц с роковыми глазами и неземными страстями, уверенных в себе и недоступных? Нет, Шарлотта прекрасно знала, с кем она будет делиться собственными чаяниями, к каким обиженным, тоскующим женским сердцам она обращается. И вот, прошло уже больше ста пятидесяти лет, а «Джейн Эйр» по-прежнему волнует читателей.

    Биографическую подоплёку имеет и роман Энн «Агнес Грей». Написанный от первого лица, он рассказывает о событиях внешне малозначительных, о том, что пришлось пережить самой писательнице, будучи гувернанткой. В немногих дошедших до нас сведениях о характере и отношении к жизни Энн Бронте, как правило, подчёркивается её кротость, меланхоличность, религиозность. Энн, по-видимому, оставшись в младенчестве сиротой, стала предметом особой заботы домашних, даже суровость Патрика Бронте смягчалась при виде своей младшей дочери. Но в отличие от сестёр Энн была наделена большей стойкостью, практицизмом и трезвым взглядом на жизнь. Таковы и две её книги, которые она успела написать за свою короткую жизнь.

    Роман «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» — семейно-психологический. Он построен как раскрытие тайны главной героини Хелен, поселившейся с маленьким сыном Артуром в мрачном, давно покинутом владельцами старинном доме елизаветинских времён. Появление прекрасной незнакомки, назвавшейся миссис Грэхем, привлекает внимание жителей округи. Её одиночество и независимость поведения разжигают интерес к её прошлому. История Хелен и обстоятельства её семейной жизни с Артуром Хандингдоном и положены в основу романа. В отличие от Эмили, Энн тщательно передаёт атмосферу среды, ощущение исторического конкретного времени путём воспроизведения мельчайших деталей быта, звучания речи, строения диалогов Это то неуловимо-определённое, что впоследствии будет воссоздано и передано как «викторианское», например, в таком близком нам по времени произведении, как роман Джона Фаулза «Женщина французского лейтенанта».

    После ошеломляющей славы «Джейн Эйр» в Лондоне распространился слух, будто предприимчивый Керрер Белл продал все три романа в Америку вкупе с правами на ещё не написанное произведение. Когда обеспокоенный издатель Джордж Смит деликатно поднял этот вопрос в письме к своим авторам, то сестры решили наконец раскрыть подлинные имена. Было решено, что в Лондон отправятся Шарлотта и Энн, так как Эмили наотрез отказалась покидать Хауорт. Смит встретил сестёр недоверчиво. Увидев в руках Шарлотты своё письмо, он довольно резко пожелал узнать, каким образом оно к ним попало. Но его суровость вскоре сменилась неподдельным интересом и симпатией к сёстрам-писательницам — интересом особенно мучительным для застенчивой, закомплексованной Шарлотты. Обаятельный внимательный Джордж понравился влюбчивой, романтичной девушке.

    Между тем приезд в Лондон, открытие литературному сообществу имён сестёр Бронте, яркие впечатления большого города после многолетнего пустынного Йоркшира стали последними маленькими радостями, доставшимися на долю наших героинь. В сентябре 1848 года от белой горячки скончался Брэнуэлл, и с его смерти началась череда событий, которые превратили Хауорт, по горькому замечанию Шарлотты, в «долину теней». На похоронах брата простудилась Эмили, но безнадёжно больная, она не желала признавать факта собственной слабости: слышать не хотела о врачах и лекарствах, каждое утро по-прежнему вставала раньше всех, гуляла по милым сердцу окрестностям. Её бил озноб, она непрерывно кашляла и отхаркивала кровью, но не дай Бог было её кому-нибудь пожалеть. «Она выглядит очень-очень исхудавшей, — с тревогой писала Шарлотта подруге. — Но бесполезно расспрашивать её, ответа не последует. Ещё бессмысленней рекомендовать лекарства, она их категорически не принимает».

    Утром 18 декабря 1848 года Эмили поднялась как обычно, а после завтрака взялась за шитьё, и только по прерывистому дыханию, мертвенной бледности и особому блеску глаз было заметно, что она с трудом держится на ногах. В полдень всё-таки послали за врачом, через два часа Эмили не стало.

    Что мне богатство? — Пустота.
    Любовь? — Любовь смешна.
    И слава — бред и маета
    Растаявшего сна
    Ещё раз повторяю вслух
    Перед концом пути:
    "Сквозь жизнь и смерть свободный дух
    Без страха пронести".

    На полгода пережила любимую сестру Энн. Из последних сил девушка сражалась с чахоткой и за несколько дней до смерти попросила Шарлотту отвезти её на морской курорт в Скарборо — Энн верила в выздоровление. Но путешествие отняло её последние силы. Поняв, что умирает, Энн уговаривала оцепеневшую от горя старшую сестру: «Мужайся, Шарлотта, мужайся».

    Страшным было возвращение Шарлотты в Хауорт. Трудно даже себе представить состояние писательницы, потерявшей за год троих самых близких для неё людей, трудно понять, как смогла она существовать в этих тёмных, мрачных стенах, в одиночестве и тоске. «Я чувствовала молчание дома, пустоту комнат. Я вспомнила, где, в каких узких и тёмных обителях нашли приют те трое, чтобы больше никогда не ступать по земле… Пришло то мучительное состояние, которое надо претерпеть, от которого нельзя уклониться. Я покорилась ему, проведя скорбные вечер, и ночь, и печальное утро». Нервное напряжение привело к тяжёлой болезни Шарлотты. Патрик Бронте, который был так убит смертью единственного сына, что, по-видимому, не ощутил горя последующих смертей, теперь не на шутку встревожился. Под угрозой была жизнь последней дочери, литературный успех которой до некоторой степени утолил горечь несбывшихся надежд, связанных с Брэнуэллом.

    Вскоре после завершения «Джейн Эйр» воодушевлённая успехом Шарлотта начала писать новый роман «Шерли» и почти закончила его вторую часть до смерти брата, но домашние беды и болезнь надолго приостановили работу. С огромным трудом, большим усилием воли возвращается Шарлотта к жизни, к письменному столу, к листу бумаги. Теперь она, отлично сознавая бедность собственного личного опыта, понимает, что её спасение в воображении. Снова и снова на помощь приходит испытанный приём сестёр Бронте — если жизнь бедна внешними событиями, если она становится невыносимой, можно сбежать «на острова» фантазии, занять силы у богатства внутреннего мира.

    Только придуманные герои, вновь и вновь проигранные судьбы могут отвлечь Шарлотту от страшных реалий окружающего.

    Рецензии на роман «Шерли» появились неоднозначные, и всё же в целом книга была оценена положительно. Большинство знакомых и друзей гордились Шарлоттой. Правда, бывшая хозяйка пансиона, где училась писательница, мисс Вулер, узнав свою воспитанницу в авторе «Джейн Эйр», решила, будто этот факт повредит репутации Шарлотты, и поспешила её заверить, что она-то уж, во всяком случае, не изменит своего отношения к ученице. Зато крёстная была шокирована, что Шарлотта пишет. «Джейн Эйр» была воспринята ею как «дурная книга», и все отношения с крёстной дочерью были прерваны. Это, вероятно, огорчало писательницу, однако ей гораздо дороже было благоприятное мнение литературной среды о её творчестве.

    Узнав о страшном горе Шарлотты, Джордж Смит приглашает Бронте в Лондон. Радушный приём издателя и его матери избавил от скованности Шарлотту. Теперь ей уже доставляет удовольствие общество лондонских друзей, она чувствует себя равной среди равных и впервые за полтора года ощущает себя спокойной и почти счастливой.

    Смит и Уильямс (другой издатель) стремились сделать для неё пребывание в Лондоне приятным. Её вывозили в театр — посмотреть знаменитого актёра Макриди в шекспировских трагедиях «Макбет» и «Отелло». Макриди был идолом не только лондонской публики, он снискал большой успех и в Америке, где побывал на гастролях. Макриди Шарлотте не понравился, потому что, по её мнению, мало понимал Шекспира. Зато посещение Национальной галереи произвело на неё неизгладимое впечатление, особенно акварели Тернера. Бронте встретилась с известной лондонской писательницей Гарриэт Мартино, причём сама (что весьма удивительно при её застенчивости) попросила принять её. И, наконец, запоминающейся для Шарлотты стала встреча с боготворимым ею Теккереем. «…Это очень высокий… человек. Его лицо показалось мне необычным — он некрасив, даже очень некрасив, в его выражении есть нечто суровое и насмешливое, но взгляд его иногда становится добрым. Ему не сообщили, кто я, его мне не представили, но вскоре я увидела, что он смотрит на меня сквозь очки, и когда все встали, чтобы идти к столу, он подошёл ко мне и сказал: „Пожмём друг другу руки“, — и я обменялась с ним рукопожатием… Думаю, всё же лучше иметь его другом, чем врагом, мне почудилось в нём нечто угрожающее. Я слушала его разговор с другими господами. Говорил он очень просто, но часто бывал циничен, резок и противоречил сам себе».

    А она произвела на Теккерея очень благоприятное и даже трогательное впечатление: «Помню маленькое, дрожащее создание, маленькую руку, большие честные глаза. Именно непреклонная честность показалась мне характерной для этой женщины… Я представил себе суровую маленькую Жанну д'Арк, идущую на нас, чтобы упрекнуть за нашу лёгкую жизнь и лёгкую мораль. Она произвела на меня впечатление человека очень чистого, благородного, возвышенного».

    Шарлотта вернулась из Лондона в середине декабря, к годовщине смерти Эмили. Но как бы печально ни провела она этот день, теперь она черпала силы и утешение в поддержке и симпатиях новых друзей. Зимы обычно были для Бронте тяжёлым испытанием. В восемь часов вечера отец и старая служанка Табби отправлялись спать, а Шарлотта доводила себя до исступления воспоминаниями. Ей чудились голоса сестёр, сквозь завывания ветра умолявшие её открыть дверь и позволить им войти.

    Весной можно было отправляться в дальние прогулки по Хауорту. «В тишине этой холмистой местности я вспоминаю строки из их стихотворений… когда-то я любила их читать, теперь не смею, и часто у меня возникает желание забыть многое из того, что, пока мозг работает, я не забуду никогда».

    Зато летом она снова побывала в Лондоне. Отношения между Смитом и Шарлоттой явно переросли дружеские, но так и не стали никогда любовными. Трудно сказать, почему так произошло. Они вместе ездили путешествовать, прекрасно понимали друг друга, но последнего шага, что отделяет друзей от любовников, сделать не сумели.

    Новая симпатия придаёт Шарлотте силы, и снова в её памяти восстаёт та первая, самая яркая любовь к мсье Эгеру. Она начинает роман «Виллет» — так пренебрежительно называли французы провинциальный Брюссель в XIX веке. Снова она обращается к неудачной книге «Учитель», снова перед глазами проплывают видения юности, преклонение перед её наставником, восхищение им. Снова она в плену единственного любимого, давно забывшего её.

    Прочитав «Виллет», Теккерей писал одной из своих американских знакомых: «Бедная женщина, обладающая талантом. Страстное, маленькое, жадное до жизни, храброе, трепетное, некрасивое создание. Читая её роман, я догадываюсь, как она живёт, и понимаю, что больше славы и других земных или небесных сокровищ она хотела бы, чтобы какой-нибудь Томкинс любил её, а она любила его. Но дело в том, что это крошечное создание ну нисколько не красиво, что ей тридцать лет, что она погребена в деревне и чахнет от тоски, а никакого Томкинса не предвидится».

    Но великий писатель ошибся. «Томкинс» у неё был. Шарлотта, измучившись от одиночества, дала согласие на брак преемнику своего отца по приходу Артуру Николлсу. Вероятно, Шарлотту, как и её близких друзей, этот брак несколько пугал. Безусловно, речь шла о полной перемене жизни, привычных занятий и, по-видимому, в конечном счёте об отказе от литературной работы. Но стареющая женщина выбрала эту кабалу, опасаясь ужасающей тоски и одиночества, она больше не могла спасаться в вымышленном мире своих героев.

    Пять месяцев Шарлотта старательно исполняла роль преданной и хозяйственной жены, весь день её был заполнен приходскими делами и заботами мужа. Но в ноябре она заболела и больше не смогла подняться. На шесть лет пережила Шарлотта свою сестру Энн. Спустя шесть лет после кончины последней дочери умер и Патрик Бронте Словно жестокое проклятие тяготело над домом Бронте. Шестеро детей — и ни одного потомка.

    Не убывает поток посетителей в музей сестёр Бронте. По-прежнему тайна дома в Хауорте будоражит умы людей, по-прежнему выходят книги Шарлотты, Эмили и Энн, по-прежнему потомки хотят понять, что же скрыто за судьбами этих женщин — обычные житейские обстоятельства или всё-таки некое необъяснимое предназначение рока и дара…

    ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА АСЕНКОВА

    (1817—1841)

    Русская актриса. С 1835 года выступала в Александрийском театре. Прославилась в водевилях. Первая исполнительница ролей Марьи Антоновны («Ревизор» Н.В. Гоголя) и Софьи («Горе от ума» А.С. Грибоедова).


    От неё почти ничего не осталось, только пересуды современников, несколько писем и догадки потомков. Она сверкнула в русской культуре словно промчавшаяся комета, никто не сумел даже понять, зачем имя Асенковой вспыхнуло так ярко на театральном небосклоне, что принесла она с собой, а главное, что она утаила, что унесла в могилу, так и не высказавшись до конца.

    Бывают мистические случайности, преследующие человека и после его смерти. В 1941 году, спустя ровно сто лет после кончины актрисы, немецкий снаряд попал точно в могилу Асенковой, оставив после себя осколки памятника и глубокую яму, а на дне её — ничего, тёмная вода. Казалось, сам злой рок уничтожал последние следы присутствия легендарной женщины на этой земле. И всё же её незримое причастие к русской культуре ощущается до сих пор, её актёрская судьба до сих пор волнует души тех, кто хотел бы посвятить себя театру.

    Она стала знаменитой буквально с первой минуты пребывания на сцене Александринского театра. Зритель не мог оторвать глаз от стройной, черноволосой семнадцатилетней девушки, нервной и подвижной, с прекрасным голосом и детской искренностью. Варвара пришла на сцену не из-за большой любви к театру: нужно было помогать матери, зарабатывать на жизнь. Отца девушка почти не знала. Подполковник Кашкаров был осуждён за неурядицы по службе, сослан на Кавказ и к жене больше не возвратился.

    Александре Егоровне, матери Вари, горевать долго не пришлось, она блистала в театре в роли молодых кокеток, «невинных» служанок и занимала в этом амплуа первое место на столичной сцене.

    Из театрального училища тринадцатилетнюю Варю выставили за неимением таланта, что девочку не очень огорчило. Занятия декламацией, пением и танцами не вызывали у неё восторга. История театральной школы знает немало случаев, когда педагоги ошибались, определяя способности своих учеников. Возможно, так было и в тот раз, но не исключено, что директор императорских театров князь Гагарин преследовал корыстные цели, принимая на место Асенковой более обеспеченную ученицу.

    После окончания обычного женского пансиона, где Варя получила довольно символическое образование, едва освоив французский язык и «хорошие манеры», наша героиня решила всё-таки, что ничего нет хуже безделья, и попросила мать договориться об уроках с корифеем русской сцены того времени Иваном Ивановичем Сосницким. Послушав Варю, известный актёр не стал медлить, и 21 января 1835 года Варя сыграла первые роли в бенефисе Сосницкого.

    Асенкова, что называется, проснулась знаменитой буквально на следующее после спектакля утро. «И едва она заговорила, едва решилась поднять свои потупленные прекрасные глаза, в которых было столько блеска и огня, партер ещё громче, ещё единодушнее изъявил своё удивление шумными, восторженными криками „браво!“»

    Вскоре на юную приму приехал взглянуть и сам самодержец всея Руси, первый кавалер Петербурга Николай I и, видимо, остался весьма доволен. По городу быстро разнеслась весть о подаренных Асенковой царём бриллиантовых серёжках. Отсюда, вероятно, и берёт начало та чёрная зависть, которая злобным облаком окружила молодую актрису и существенно укоротила её жизнь. Был ли Николай любовником Асенковой? Трудно сказать. Но то, что Варю окружало несчётное количество поклонников, это факт очевидный, и то, что ни один из них не стал её серьёзным романом, это тоже известно. Возможно, что Асенковой просто не хватало времени на увлечения.

    Шутка ли сказать, она играла по триста спектаклей в год. А если ещё учесть, что утро она проводила в репетиционном зале, то о какой личной жизни можно было говорить. И всё-таки молодая актриса участвовала в жизни петербургской богемы. До нас дошли воспоминания об ужинах с шампанским в доме Асенковой, о пьяных кутежах офицеров, о глупых выходках её отвергнутых поклонников. Один из купцов, скупив первый ряд партера, высадил в него лысых мужчин. В зале начался хохот, представление было сорвано, и Асенкова в слезах убежала за кулисы. В другой раз слава в буквальном смысле едва не лишила жизни актрису. Когда она садилась в карету после спектакля, какой-то офицер, поджидавший её у выхода из театра, бросил в окно кареты зажжённую шутиху. По счастью, она угодила в шубу соседа Асенковой. Ревнивца схватили и, по царскому повелению, отправили, конечно, на Кавказ. Варвара Николаевна по-своему отомстила виновнику покушения. Когда офицера под арестом везли мимо Ораниенбаума, где Асенкова в то время отдыхала, актриса в нарядном платье и модной шляпке, под руку с генералом и с целой свитой офицеров приветливо помахала проезжавшей коляске, едко улыбнувшись проигравшему.

    Первые годы актёрской карьеры Асенкова блистала в незатейливых пьесках с переодеванием в мужской костюм. Ей удивительно шли офицерские мундиры, шпоры, начищенные сапожки. Она, практически ровесница водевиля, стала королевой этого жанра. Но силой своего таланта Асенкова смогла преодолеть пошлость дешёвых розыгрышей, банальные приёмы старого театра. Асенкова казалась на сцене резвящимся ребёнком, который даже в самых фривольных и раскованных водевильных куплетах не утрачивал детской наивности и чистоты. «Восхищённое дитя выпорхнуло на сцену», — сказал о ней один из критиков.

    Но она никогда бы не смогла только славой водевильной актриски перешагнуть порог своего времени, не будь в ней заложен великий драматический талант. Её роли взрослели вместе с ней, органично переходя из амплуа инженю в амплуа трагической героини. Асенкова одна из первых сыграла на русской сцене Офелию, с таким неподдельным чувством и драматизмом, что стало очевидным даже для врагов: эта актриса, сыгравшая сотни водевилей с переодеванием, способна вызвать слезы у зрителей высокой трагедии.

    В постановке «Гамлета» Асенкова проявила себя как зрелый художник, способный внести новаторскую мысль. Обычно уступчивая и покладистая, Варвара наотрез отказалась от мелодраматических эффектов, которые обычно сопровождали трагедию в старом театре. Так, она провела сцену безумия Офелии в полной тишине, хотя по традиции её обязательно должна была сопровождать пафосная игра оркестра. Удачно сыграла Асенкова и роль Марьи Антоновны в пьесе молодого драматурга Гоголя. На спектакле, конечно, присутствовал и сам автор. Серьёзной драматической ролью актрисы стала дочь мельника в пушкинской «Русалке».

    Связанная контрактами, обещаниями, долгами собственной семьи, Варвара все чаще должна была соглашаться на роли в весьма посредственных пьесах. Нервная, обидчивая, Асенкова едва приходила в себя от больных уколов, которые, не щадя, наносили её самолюбию товарищи по сцене. Находясь на гастролях в Петербурге, знаменитый Щепкин посетил представления водевиля «Полковник старых времён». После спектакля Асенкова не могла не подойти к мэтру:

    «Михайло Семёнович, как Вы находите меня?»

    «Вы, конечно, ждёте похвалы, — жёстко ответил Щепкин. — Ну так утешьтесь: вы в „Полковнике старых времён“ были так хороши, что гадко было смотреть».

    Знаменитый актёр, безусловно, желал продемонстрировать высокие претензии театру. Безусловно, не следовало талантливой актрисе размениваться на ничтожные роли с переодеванием. (Щепкин называл это амплуа «сценическим гермафродитизмом».) Но ведь и самому Михайле Семёновичу приходилось не раз появляться в пустых и ничтожных пьесках. Почему же он не пощадил «товарища по несчастью», молодую женщину? Что ж, нравы театра, как известно, всегда отличались особой жестокостью.

    Скандал, разгоравшийся вокруг имени талантливой актрисы, с годами приобретал все больший размах. Не проходило и дня, чтобы в столичных газетах не появлялись карикатуры на Асенкову, намекавшие на двусмысленные связи и сплетни. Анонимные угрозы злопыхателей преследовали актрису на каждом шагу. Ядром заговора против Асенковой стала её собственная подруга детства, которая соперничала на сцене с Варварой и не желала терпеть рядом явной победительницы, а может, и фаворитки самого царя. Обычная история — уничтожить талант, чтобы успокоить гений посредственности.

    В театре все чаще за спиной Асенковой раздавался злорадный шёпот:

    «Она уже выдохлась! Не та, что раньше».

    «Слышали, с ней больше не продляют контракт».

    Актрисе, с её истерически нервным характером, трудно было не обращать внимания на провоцирующие сплетни. Ещё труднее было не читать заведомо заказанной жёсткой критики.

    "Госпожа Асенкова до такой степени небрежна, до такой степени дурна в ролях своих, что признаюсь, мне редко случалось испытывать в театре такое неприятное чувство. Желая добра г-же Асенковой, как актрисе не без таланта, мы советуем ей поучиться, как держать себя на сцене — не у г-жи Аллан.

    Нам до неё, как до звезды

    Небесной далеко! -

    но хоть у г-жи Самойловой…" (Г-жа Самойлова — та самая коварная подруга детства, которая не раз делила с Варварой одни и те же роли.)

    «Однообразное, безжизненное, часто (в смысле грамматическом) неправильное произношение, манерность в игре… Мы бы очень боялись за русскую комедию и даже водевиль, если б не видели прекрасной надежды для нашего театра в лице г-жи Самойловой»

    «У г-жи Асенковой заметили мы на этот раз особенную сторону таланта: лет через пять эта талантливая артистка может с полным успехом занимать роли г-жи Гусевой (пожилых дам)…»

    Потоки грязи, обрушившиеся на Асенкову, доводили её до нервного исступления. Возможно, её соперница Самойлова и была более безупречна в плане обывательской морали и оттого не подавала такой пищи для сплетен, но ведь талант, как известно, меньше всего защищён. В этой ситуации не нашлось ни одного поклонника, который бы открыто выступил в защиту актрисы. Наоборот, её имя стало одиозным. Один из современников, проведших немало вечеров в обществе Асенковой, в её шумных компаниях, беззастенчиво писал: «Заходил в Летний сад, где был сконфужен встречею с Асенковыми, которым поклониться при всех было неловко, а не поклониться совестно».

    Травля актрисы, вкупе с её непосильным семилетним трудом, запах скипидара и клеевых красок, которые в изобилии каждый вечер излучал театральный зал, постоянные сквозняки за кулисами и в артистических уборных — все это подорвало здоровье Асенковой. Она в буквальном смысле сгорела от чахотки, будучи ещё очень молодой. Но по слишком запоздавшим воздыханиям современников: «…Было что-то неуловимое в облике этого ангела, „что-то“, о чём нельзя рассказать ни в одной рецензии, никакими словами. „Что-то“, которое можно только почувствовать».

    ДЖОРЖ ЭЛИОТ

    (1819—1880)

    Настоящее имя Мэри Анн Эванс. Английская писательница. Из философии позитивизма заимствовала идею постепенной эволюции общества и гармонии классов. Автор романов «Мельница на Флоссе» (1860), «Сайлес Марнер» (1861), «Миддлмарч» (1871—1872).


    Под этим псевдонимом скрывалась женщина, причём женщина нового типа, поистине воплотившая эмансипированную даму XIX века. Элиот являла собой феминистку в самой крайней радикальной форме, и Жорж Санд, по сравнению с нею, представляется всего лишь романтически настроенной мечтательницей. В первое знакомство с произведениями Элиот кажется, что вряд ли кто из английских писателей отличался столь резко выраженными мужскими чертами, как эта романистка. Но позже понимаешь — как невозможно спрятать волчьи зубы под заячьей маской, так не упрячешь под позитивной философией и резкими суждениями женскую натуру. И чем больше будешь «подпускать» жёсткости и рационализма, тем очевиднее откроется человеческая слабость автора.

    Впрочем, нельзя отрицать, что Элиот — самая образованная английская романистка XIX века, и в этом отношении превосходит и Диккенса, и Теккерея. Художественные достоинства её произведений могут быть оспорены, зато могучий аналитический ум Элиот не вызывает сомнений.

    Мэри Энн Эванс происходила из небогатого, но очень почтенного буржуазного английского семейства, где традиции чтили неукоснительно. Её отец был мастером на все руки — работал управляющим в чужих имениях, сам хозяйствовал на ферме, знал тонкости всех сельскохозяйственных работ. Мэри была любимицей отца — мистер Эванс разглядел рано проявившийся мужской, глубокий ум дочери. Вот только внешностью природа её наделила непривлекательной. «Небольшая худощавая фигурка с непропорционально большою, тяжёлою головою, рот с огромными, выдающимися вперёд „английскими“ зубами, нос хотя и правильного, красивого очертания, но слишком массивный для женского лица, какая-то старомодная, странная причёска, чёрное платье из лёгкой полупрозрачной ткани, выдающее худобу и костлявость шеи и резче выставляющее на вид болезненную желтизну лица…» — такой нелицеприятный портрет Элиот даёт С. Ковалевская, высоко ценившая жизненные позиции писательницы и её творчество. Правда, познакомилась Ковалевская с Элиот в те годы, когда Джорж уже было к пятидесяти, да и нужно сделать скидку, что вышеприведённый портрет написан женщиной, пусть и достаточно умной. Однако отзывы мужчин о внешности Элиот по общему впечатлению мало отличались от мнения Ковалевской. Большой ценитель женской красоты И.С. Тургенев отмечал, что ему редко приходилось встречать столь непривлекательную женщину, каковой показалась ему английская писательница, оговариваясь при этом, что Элиот была первой дамой, заставившей его поверить в безумное очарование некрасивой женщины.

    Надо сказать, что обаяние Элиот, в отличие от её ума, вызревало долго. До 32-х лет Мэри оставалась старой девой и жила с отцом, зарабатывая на кусок хлеба. Она получила рядовое английское образование в частном пансионе, где особое внимание уделялось религиозным наставлениям, и долгое время представляла из себя ретивую пуританку. Однако пуританство сошло на нет под влиянием, по-видимому, чисто женского бунта против одиночества, скудости существования и недостатка тепла.

    Мэри отказалась от посещения церкви, начитавшись книг радикально настроенных мыслителей. Только через девять месяцев гнев отца и мольбы родных склонили её к компромиссному решению — сопровождать мистера Эванса в церковь. Однако с окружающим миром девушка больше примириться не смогла. Замкнутая, чуткая до болезненности ко всякому диссонансу, Мэри всегда жила в своём, ею изданном мире. Закомплексованная, мучительно переживающая собственное несовершенство, она, возможно, никогда не поднялась бы над боязнью падения и ошибки, не сложись обстоятельства второй половины её жизни столь удачно.

    Никто не знает, от какой точки отсчёта может быть дан старт жизненному успеху. Для Мэри бег к славе начался со смертью старого мистера Эванса. Свобода дала возможность оставшейся совершенно одной, перезрелой девушке обрести круг знакомых, равных ей по уровню образования и умственным запросам. Через философа Герберта Спенсера и издателя Чепмена, с которыми у неё установились тесные деловые контакты, Мэри познакомилась с Джоржем Генри Льюисом. С этим мужчиной наша героиня осознала, что и она может нравиться, что и ей судьба уделила «кусок от пирога» женского счастья.

    Не обладая привлекательной внешностью, Мэри, однако, в совершенстве овладела ещё более мощным оружием, сражающим наповал мужские сердца. Она умела слушать, но не так, как умеют растворяться в партнёре «душечки», а как умеют слушать только умные женщины. «Рассказчица она была плохая и в общем разговоре тоже мало выделялась, даже редко принимала в нём участие, — писала об Элиот С. Ковалевская. — Зато она в высшей степени владела искусством, так сказать, втягивать человека в разговор; она не только на лету ловила и угадывала мысли того лица, с которым говорила, но словно подсказывала их ему, как бы бессознательно руководила ходом его мысли. „Я никогда не чувствую себя таким умным и глубоким, как во время разговора с Джоржем Элиотом“, — сказал мне однажды один наш общий приятель…» Ну какой же мужчина устоит перед возможностью ощутить себя гением мысли?" Оказывается, первые феминистки вовсе не ставили своей целью морально уничтожить мужчину. Во всяком случае, восхищение Льюиса своей подругой дало Мэри уверенность в себе и способствовало её решению начать писать.

    К началу знакомства Мэри и Льюиса последний являлся одним из вождей английского позитивизма, и хотя его главный труд — «Физиология обыденной жизни» (1859—1860) — ещё не был написан, Льюис пользовался известностью в литературных и научных кругах. Сложность их отношений заключалась в том, что Льюис был женат и имел троих сыновей, что, конечно, делало брак Мэри с любимым невозможным. В 1853 году, когда наша героиня стала открыто жить с Льюисом, вся родня Эвансов отвернулась от неё. Однако Мэри не посчиталась даже с гневом горячо любимого ею брата Айзека. Она скорее равнодушно воспринимала наносимые её самолюбию мелкие уколы, когда, уже будучи известной писательницей, её не принимали в светских салонах и когда её избегали знакомить со своими жёнами и дочерьми даже те, кто высоко ценил талант Элиот.

    Зато в лице Льюиса Мэри обрела надёжного друга, буквально раскрывшего её талант. Свидетельства современников о личности Льюиса и даже о его внешности настолько противоречивы, что можно подумать, будто речь идёт о разных людях. Ясно одно, что человек этот был незаурядным, весьма общительным и обаятельным. Многие отмечают, что являлся он полной противоположностью своей подруге: весёлый, живой, прекрасный рассказчик, он собирал вокруг себя людей с лёгкостью и казался даже несколько поверхностным рядом с глубокомысленной, тяжеловесной Мэри. Во всяком случае, что бы ни говорили о Льюисе, — своей счастливой литературной судьбой, да, по-видимому, и женским благополучием, наша героиня обязана своему неназванному мужу. С его же лёгкой руки Мэри Эванс превратилась в Джоржа Элиота. Этим псевдонимом писательница подписала своё первое художественное произведение в январе 1857 года — новеллу «Печальная участь достопочтенного Эймоса Бартона». Возможно, не поддержи Льюис болезненного самолюбия своей подруги, не выставляй он напоказ даже с явным преувеличением её достоинств, не состоялось бы и триумфа нашей героини. Так что феминизм — всего лишь порождение хорошего отношения к умным женщинам.

    Роман, который сделал Элиот знаменитой, был опубликован в 1859 году и назывался «Адам Бид». Критики её книгу сравнивали с произведениями Диккенса и Теккерея, которые и сами пришли в восторг от нового писателя и вместе с другими читателями сгорали от нетерпения узнать истинное имя «великого незнакомца». Надо отдать должное психологическим способностям Диккенса — он по каким-то нюансам догадался, что автор нашумевшего произведения — женщина, а ведь даже издатель её книг на первых порах и не подозревал этого, получая рукописи из рук Льюиса.

    Но однажды Льюис пригласил издателя к себе на обед, обещая познакомить с «великим незнакомцем». Обед втроём продолжался весьма долго, и, когда гость выразил сожаление, что Элиот всё-таки не явился, Льюис со смехом представил озадаченному издателю свою жену. Так впервые был раскрыт псевдоним автора нашумевшего романа «Адам Бид». Нашлись самозванцы, которые пытались присвоить себе имя Джорж Элиот. Мэри Энн Эванс вскоре пришлось написать в «Таймс» письмо, раскрывающее секрет её авторства.

    Роман «Мельница на Флоссе» (1860) тоже принёс Элиот славу, которая теперь возрастала всякий раз с выходом в свет новой книги. Наша героиня быстро стала знаменитой. Ей простили даже необычный брак. Теперь многие сами добивались знакомства с нею. На субботних приёмах в её лондонском доме можно было увидеть самых выдающихся писателей, философов, журналистов, английских и приезжих, причём многие не удостаивались даже разговора с писательницей. Душой общества по-прежнему был Льюис, а Элиот всегда сидела в стороне, в неизменном своём вольтеровском кресле, защищённая от лампы широким абажуром, и посвящала свой разговор лишь одному какому-нибудь избраннику.

    Положение Элиот в обществе представлялось весьма курьёзным. С одной стороны, она нарушила нормы морали, деля постель с человеком, который не являлся её мужем, да ещё и при живой жене. С другой стороны, авторитет Элиот как писательницы был столь непререкаем именно в вопросах нравственности, что на неё в Англии взирали как на наставницу, учителя жизни, Сивиллу. Сама королева Виктория, славящаяся строгими моральными принципами, была ревностной почитательницей Элиот и рекомендовала романы писательницы своим внучкам.

    В 1878 году Льюис скончался. Казалось бы, Элиот, потеряв такого преданного друга, должна была впасть в отчаяние, однако, спустя несколько месяцев после кончины мужа, она, несмотря на преклонный возраст, вышла замуж вторично. И снова её брак потряс общественность английской столицы. На этот раз её избранником стал неженатый, свободный, но тридцатилетний Джон Уолтер Кросс.

    С. Ковалевская, приглядываясь к союзу Элиот и Льюиса, находила, что Мэри сошлась со своим другом без страсти, а, скорее, по расчёту. Она сопроводила свои выводы тонкой психологической подоплёкой, указывая, что их брак не нашёл отражения ни в одном произведении Элиот, в то время как любая волнующая писательницу деталь немедленно освещалась на страницах её романов. Следовательно, рассуждала Ковалевская, роман с Льюисом не задевал души Элиот, да и вообще, судя по сочинениям Мэри, в ней много было рассудочности, логики и совсем немного — чувства. Союз с Льюисом был, наверное, хорошо обдуманным шагом, поступком, которым она определила свою будущую жизнь.

    С последним законным мужем всё было, вероятно, не так. Постаревшая Элиот любила этого доброго, глуповатого красавца. «Больше всего поражали в нём… карие глаза, простодушные и преданные, как у большой ньюфаундлендской собаки, и рот, который по своему тонкому очертанию и нервному подергиванью губ скорее шёл бы к женскому лицу и как-то даже противоречил вполне здоровому, откровенному выражению всей остальной фигуры». Элиот по-прежнему выглядела старухой, не утруждала себя, чтобы смотреться молодящейся рядом со «свеженьким» мужем, но в ней не проглядывало и тени беспокойства или озабоченности мнением окружающих.

    Никто так и не узнал истинного намерения молодого человека, женившегося на знаменитой писательнице. Он, кстати, был достаточно обеспечен, чтобы желать завладеть состоянием Элиот, да и наша героиня была достаточно умна и цинична, чтобы обещать молодому мужу часть своего богатства — она предусмотрительно завещала нажитое детям Льюиса от первого брака, искупая тем самым вину перед ними. Возможно, Кросс действительно любил свою жену и преклонялся перед её умом, возможно, он решал свои внутренние психологические проблемы. Жаль, что дальнейшей жизнью мужей знаменитых жён история не интересуется, и мы не знаем, как сложилась судьба Кросса после смерти Элиот. Может быть, зная это, мы бы и приоткрыли тайну последних лет нашей героини.

    Во многих своих романах Элиот любила разрешать труднейшие жизненные узлы смертью. Так было в «Мельнице на Флоссе», когда Магги, героиня, умирает, пожертвовав своей любовью ради кузины. В «Миддлмарче» мистер Казабон уходит из жизни, не дождавшись доведения конфликта до логического конца. Смерть в произведениях Элиот становилась примирительницей всех проблем, в которые затягивали её героев человеческие страсти. Когда однажды об этом сказали писательнице, она ответила: «Неужели вы не замечали, что в жизни действительно так и бывает? Я лично не могу отказаться от убеждения, что смерть более логична, чем обыкновенно думают. Когда в жизни положение становится чересчур натянуто, когда нигде не видать исхода, когда обязанности, самые священные, взаимно противоречат одна другой, тогда является смерть, внезапно открывает новые пути, о которых никто и не думал прежде, и примиряет то, что казалось непримиримым. Сколько раз случалось уже, что доверие к смерти придавало мне мужество жить».

    Элиот знала, что говорила… Она скончалась неожиданно, так и не успев надоесть своему юному мужу, не пережив своей популярности.

    КОРОЛЕВА ВИКТОРИЯ

    (1819—1901)

    Королева Великобритании с 1837 года, последняя из Ганноверской династии.


    Трудно найти в истории правителя, который продержался бы у власти дольше, чем Александрина Виктория (первое её имя дано в честь русского императора — Александра I). Целых 64 года из 82 лет жизни! И пусть Англия XIX века уже не была абсолютной монархией, а Виктория не имела полномочий диктатора, пусть казной государства распоряжались премьер-министры и банкиры, королева стала символом целой эпохи, в которую, ни много ни мало, уместилось почти все прошлое столетие Великобритании.

    Виктория заняла трон, покрытый комьями грязи, которую «нанесли» в британский царствующий дом её предки, не слишком заботившиеся о репутации династии. Они полагали, что королям и королевам можно все, а потому не отказывали себе в сомнительных удовольствиях. Виктория за долгие годы правления смогла обесцветить многие пятна, в том числе и кровавые, украшавшие английскую корону; она полностью изменила мнение общества о монархии. Из вертепа, который терпели лишь по привычке, боязни перемен и почтении перед высоким происхождением, британская династия превратилась благодаря Виктории в оплот семейственности, дедовской стабильности и незыблемой морали.

    Наша героиня смогла, что называется, вовремя перестроиться и создала совершенно новое представление о монархии — то самое, какое «сидит» в нашей голове и поныне. Современному человеку покажется просто кощунством утверждение, что царствующие особы несут в себе генетическую порочность или кровожадность предков. Мы верим, что в нашем суетливом мире единственная гарантия покоя и справедливости — не тронутая войнами, революциями и «всякими там авангардами» монархия. А ведь этому, казалось бы, прочному мифу человечество во многом обязано «старушке» Виктории, царствование которой вошло в английское искусство, прославилось литературой и до сих пор вспоминается с некоторой ностальгией. «Викторианская эпоха» — эпоха пуританства, семейственных ценностей, вечных, безвременных истин.

    Нашей героине никогда бы не оседлать британский трон, будь многочисленное потомство больного Георга III более плодовито. Из шести дочерей и шести сыновей короля кто-то был бездетным, а кто-то и вовсе не соглашался связать себя узами брака. Пытаясь исправить «гиблое» для и так хиреющей британской династии положение, трое последних сыновей в преклонных летах «рискнули» жениться. В один и тот же 1818 год они срочно обзавелись второй половиной, но повезло лишь одному — герцогу Кентскому, у которого родилась-таки дочь. Понятно, было «не до жиру» — не до сына — и торжествующей Англии предписали ликовать по поводу появления наследницы британской короны. Правда, сама Виктория о такой чести не ведала до 12 лет. А когда ничего не подозревающей принцессе сообщили о её блестящей перспективе, то она, как и полагается благовоспитанной девочке, воскликнула: «Я буду хорошей!»

    Детство Виктории «королевским» можно назвать, имея в виду только происхождение, по сути же оно было, скорее, «монашеским». В Англии, как известно нам по литературе XIX века, детей не особенно баловали. Ситуация же в семье Виктории осложнялась тем, что, едва дочери исполнилось восемь месяцев, престарелый герцог Кентский, не отличавшийся примерным образом жизни и поведением, скончался, оставив жене многочисленные долги и финансовые обязательства. Будущую королеву воспитывали в страшной строгости, ей возбранялось спать отдельно от матери, беседовать с незнакомыми людьми, отступать от раз и навсегда заведённого режима, съесть неположенную сладость. Гувернантка Луиза Лецен внушала Виктории, что не следует плакать на людях, и часто девочка, едва сдерживая слёзы, убегала в комнаты, чтобы не подвести свою воспитательницу. Виктория, несмотря на суровость и замкнутость Луизы, любила свою гувернантку и слушалась её во всём. Надо сказать, что Луиза привила будущей королеве немало практических черт, которые потом так пригодились ей в запутанных дворцовых интригах. В качестве компаньонки бывшая воспитательница ещё долгое время сохраняла влияние у трона, пока законный супруг Виктории (как и следовало ожидать) не удалил от королевы чересчур прыткую особу.

    Словом, к будущности властительницы Викторию подготовили ответственно. Кто-то, воспользовавшись молодостью претендентки, пытался проскочить на «хлебные» посты, заручиться её поддержкой, обмануть или понравиться неопытной принцессе. Накануне коронации один из придворных буквально насильно вручил девушке перо и бумагу, требуя от неё собственного назначения на пост секретаря. Однако, несмотря на тяжёлую болезнь (тиф), Виктория дала резкий отпор нахалу. В день занятия трона она записала в дневнике, что неопытность в государственных делах не помешает ей проявлять твёрдость в принятии решений. За 64 года она ни разу не изменила обещанию, данному самой себе.

    Виктория не отличалась ярким интеллектом или энциклопедическими знаниями, зато она владела завидным умением справляться с тем, что мешало ей выполнять своё предназначение — она не ныла, не рефлексировала, не изводила окружающих лишними сомнениями, а прагматически выбирала из многочисленных советов самые полезные, а из «трущихся» рядом личностей — по-настоящему верных. К королевству Виктория относилась, как к большому дому, которому нужна рачительная и спокойная хозяйка, «звёзд с неба не хватающая». «У меня каждый день столько бумаг от министров, а от меня им. Очень довольна такими занятиями».

    Однако «железное» воспитание не убило в королеве женщину. Юная Виктория с тревогой следит за своей склонной к полноте фигурой, ненавидит раннее вставание и утомляющий дворцовый этикет. Первые годы правления прошли в балах и увеселениях: она словно навёрстывала время, потерянное за скучными наставлениями Луизы Лецен. Но что самое поразительное, вопреки расхожему мнению, будто династические браки, заключённые по расчёту, редко случаются удачными, наша героиня была счастлива в семейной жизни и радовалась взаимной любви.

    Первые годы царствования, когда у ног молодой королевы всегда «крутятся» мужчины, желающие попасть в фавориты, Виктория обожала главу кабинета правительства, виконта Мельбурна. Однако дальше романтической дружбы и многозначительных взглядов их отношения не зашли. Королева была слишком неопытна в сердечных делах, слишком целомудренна, а Мельбурн — слишком умён, чтобы осложнять себе жизнь, и ему вполне хватало восхищения юной леди и влияния на королеву, которым он пользовался при всяком удобном случае.

    Подобный расклад сил, похоже, устраивал всех, кроме герцогини Кентской, которая по праву матери хотела видеть себя первой советчицей дочери. Однако её топорная интрига против хитрого Мельбурна закончилась скандалом. Герцогиня обвинила главную придворную даму, протеже виконта, в беременности, что было немыслимо при британском дворе. При обследовании выяснилось, что фрейлина — девственница, да ещё и тяжело больна. Вскоре она умерла, что дало повод придворным устроить шумиху и упрекнуть королевскую семью в «бессердечии». Герцогиня Кентская с позором удалилась из дворца.

    В 1840 году Виктория вышла замуж за принца Саксен-Кобургской династии — Альберта. Молодой человек имел весьма привлекательную внешность, слыл «ходячей энциклопедией», особенно в технических дисциплинах, любил музыку, живопись и отличался «в теннисе XIX века» — фехтовании, да ещё при всех этих достоинствах он не был «бабником», мотом, лентяем и легкомысленным. Виктория недолго ожидала благосклонности принца, она сама сделала ему предложение. Возможно, согласие Альберта стало для последнего выбором удачной карьеры и только… Однако даже завистники королевы побоялись бы утверждать, что брак королевской четы оказался неудачным. В конституции Англии не было и до сих пор нет формулы для определения мужа при царствующей особе, но для Альберта сразу поставили стол в «офисе» Виктории.

    Поначалу обязанности принца были ограничены: он, что называется, вникал в дела государства. «Я читаю и подписываю бумаги, а Альберт их промокает…» — писала королева. Но постепенно влияние мужа на Викторию стало неоспоримым. Узнав, что королева, не посоветовавшись, отпустила на избирательную кампанию одной из партий 15 тысяч фунтов стерлингов, Альберт наставлял жену — монархия не должна поддерживать ни одну из политических сторон. Благодаря супругу, Виктория стала пользоваться железной дорогой, спровоцировав тем самым технический подъем в стране. С лёгкой руки принца в Британии все стремительнее распространялись рыночные отношения. «Делать деньги нужно из всего — неважно, какими способами», — учил супруг королеву. Англия из сельскохозяйственной страны превращалась в одно из самых промышленно развитых государств Европы.

    С первых дней жизни в королевском дворце Альберт публично заявил, что его долг — погрузить собственное "я" в личность своей жены-королевы. В частных отношениях, в воспитании детей это не всегда получалось — первая же болезнь дочки вызвала такую панику у родителей, что их спор о методах лечения закончился крупной ссорой, после которой Альберт в своём кабинете настрочил послание Виктории, предупреждая, что гибель ребёнка ляжет на её совесть. Однако на страже интересов государства принц стоял намертво, и королева полностью ему доверяла. Их брак оказался, не в пример порочным предкам, и чрезвычайно плодовит — девять детей родила Виктория за двадцать лет совместной жизни, и все это между королевскими делами.

    Удачная внутренняя и внешняя политика, победа в Крымской войне, процветание экономики Британии формировали даже у степенных англичан культ королевы.

    Беда случилась в 1861 году. Внезапно умер Альберт, и безутешная королева затворилась надолго в четырех стенах, отказывалась принимать участие в публичных церемониях. Но кто видел слезы королев? Толпа безжалостна к своим кумирам, стоит им оступиться или броситься в пучину горя. Положение бедной вдовы сильно пошатнулось, однако соотечественники рано хоронили Викторию. Такую твёрдую женщину невозможно было сломить даже безвозвратной потерей. Следуя основной политике умершего мужа, она ловко лавировала в сложной ситуации с Пруссией. Альберт ратовал за объединение Германии, но он не мог предвидеть развитие событий при Бисмарке, а королева, ненавидевшая прусского «деятеля» на словах, весьма хитроумно смогла установить с ним хорошие отношения. Лишь благодаря её личному обращению к Бисмарку Париж в 1871 году избежал массированного обстрела. Словом, Виктория постепенно и с блеском возвратилась «в большую политику».

    Настоящий расцвет её царствования пришёлся на середину 1870-х годов, когда к власти пришёл лидер консерваторов Бенджамин Дизраэли. Мудрый премьер-министр подарил английской короне Суэцкий канал и Индию. Благодарная Виктория уговорила Дизраэли принять титул графа. В эти годы внешняя сторона монархии, её публичное представительство пережили второе рождение. Королева вместе со своими многочисленными детьми и внуками охотно показывалась на церемониях народу и с удовольствием устраивала празднества. Особенно роскошными получились торжества по случаю 50-летнего юбилея царствования Виктории. В Лондоне состоялась даже имперская конференция в честь Её Величества с участием заморских деятелей.

    Последние годы жизни характер у Виктории испортился. Да и понятно: её все чаще и чаще близкие и министры воспринимали как выжившую из ума старуху, брюзгу и зануду. Она же считала, что окружающие несправедливы к ней, что её опыт ещё рано списывать с «корабля современности», поэтому Виктория по-прежнему вмешивалась в дела государства, писала злые и поучающие письма министрам и ворчала по поводу новых нравов. Обычный конфликт «отцов и детей»…

    И как всегда старшее поколение находит поддержку во внуках. Сдержанная, несклонная к обычным женским сплетням, Виктория стала наперсницей внучки Алисы, сочувствовала её любви к наследнику российской короны Николаю. Виктория вспомнила, как была удивлена она странностями императора далёкой дикой страны — тоже Николая, только Первого, который в 1844 году во время визита в Великобританию требовал стелить ему на ночь вместо перин солому из королевских конюшен. Но разве кто-нибудь, влюбившись, прислушивается к своим бабушкам? Виктория, в конце концов, сделала всё от неё зависящее, чтобы любимая внучка стала императрицей Александрой Федоровной. Она была старой и опытной, английская королева… Перед свадьбой Алисы Виктория пророчески заметила: «Состояние России настолько плохое, настолько прогнившее, что в любой момент может случиться что-то страшное». Но даже эта «мудрая черепаха» не могла себе представить, что отдала любимую внучку на эшафот в чужую, варварскую страну.

    Кончину Виктории после короткой болезни искренне оплакивали миллионы её подданных. И неудивительно — для многих соотечественников Виктория казалась «вечной» правительницей, других они за свою долгую жизнь не знали. Виктория стала символом целой эпохи, именно при ней Великобритания стала империей, имевшей свои земли в Индии, Африке, Латинской Америке, именно при ней Британия пережила экономический и политический взлёт. Понятно, что многим в истерической скорби тех дней казалось, будто со смертью королевы на рубеже веков рушится мир, грядёт катастрофа.

    Имелись, разумеется, и другие мнения. Пусть их было меньшинство, но упомянуть о них стоит. Один из современников писал: «Относительно личности королевы избегают говорить всё, что думают. Из того, что я слышал о ней, явствует, что в последние годы своей жизни она была довольно банальной почтенной старой дамой и напоминала многих наших вдов с ограниченными взглядами, без всякого понимания искусства и литературы, любила деньги, обладала некоторым умением разбираться в делах и некоторыми политическими способностями, но легко поддавалась лести и любила её… Впрочем, публика стала видеть в этой старой даме нечто вроде фетиша или идола…»

    Но в конце концов о свойствах личности и чертах характера можно говорить бесконечно, имея при этом самые разнообразные мнения, однако о королеве благополучие её страны скажет больше самых красноречивых слов. А у детей и внуков Виктории были ещё более веские основания чтить умершую за бережливость, предприимчивость и те богатства, которые подарила она царствующему британскому дому. Более четырех десятков потомков оставила Виктория после смерти, почти во все династии Европы «проникли» её наследники. «Викторианство» до сих пор вспоминается в Англии как райское, благословенное время. И если даже всё было вовсе не столь безмятежно, как теперь представляется, каждому государству нужна «своя Виктория», как миф о «теплом», «уютном» «времечке», в которое и погода была лучше, и женщины красивее, и дети не взрослели, и старики не старились…

    ЕЛЕНА ПЕТРОВНА БЛАВАТСКАЯ

    (1831—1891)

    Русская писательница и теософ. Путешествовала по Тибету и Индии. Под влиянием индийской философии основала в 1875 году в Нью-Йорке Теософское общество.


    Одна из самых закрытых для женщин областей деятельности — философия, рефлексивная мыслительная работа. Может быть, по-житейски дамы подчас и умнее сильного пола, однако в эмпиреи отвлечённого знания они поднимаются с большим трудом, да и то на уровне школьной программы. Пожалуй, единственной женщиной в мире, которая не побоялась проникнуть в дебри сложных умозрительных конструкций, была Блаватская. Да и то, изыскания Елены Петровны с большим трудом можно назвать чисто философскими, это, скорее, оккультизм, связанный с религией.

    Соотечественникам остаётся только гордиться, что из обычной русской барышни выросла такая удивительно нестандартная личность. Среди предков Елены Петровны было много исторических личностей России, Франции, Германии. Девочка воспитывалась в основном в семье бабушки по матери, образованной, можно сказать, исключительной женщины. Она переписывалась со многими знаменитыми естествоиспытателями, один из которых даже назвал в честь неё найденную им ископаемую раковину — Venus-Fadeeff. Бабушка завела в доме загадочный кабинет, который воспламенял живое воображение маленькой Блаватской. Много диковинных вещей видела девочка, проникая за таинственную дверь — чучела разных зверей и птиц, яркие цветы на стене. Приходя в бабушкин кабинет, девочка садилась на чучело чёрного моржа, и в сумерках ей казалось, что зверь начинал шевелиться. Немудрёно, что именно здесь, как утверждала Блаватская, ей и являлся впервые её учитель — индус в белой чалме, всегда один и тот же.

    Её мать занималась литературным трудом — довольно редкая для женщины профессия в середине прошлого века. Читающей публике она была известна под псевдонимом Елизавета Р-ва. Её называли русской Жорж Санд. Когда Лене исполнилось одиннадцать, её двадцативосьмилетняя мать умерла. С тех пор девочку стали преследовать «голоса» и с ней начали случаться странные необъяснимые происшествия.

    Однажды когда она упала с лошади, то ясно почувствовала чьи-то руки, которые поддерживали её, чтобы она не разбилась. Другой случай произошёл с Блаватской, когда она была ещё совсем крошкой. Высоко на стене висела картина, задёрнутая белой материей, которую девочка по детскому любопытству непременно хотела посмотреть. Она соорудила пирамиду из двух столов и влезла на неё, упираясь рукой в пыльную стену. В то мгновение, когда девочка отдёрнула уголок занавески, она потеряла равновесие. И больше она уже ничего не помнила. Очнулась она совершенно невредимая, на полу, столы стояли на своих прежних местах, занавеска на картине была задёрнута, и только след маленькой ручки на стене доказывал, что случившееся происходило наяву. Вот такие удивительные истории происходили в детстве с Еленой Петровной.

    В восемнадцать лет она вышла замуж за пожилого непривлекательного господина Блаватского. Поговаривали, что она сама сделала ему предложение, а следующие три месяца после свадьбы отбивалась от мужа, который требовал от неё выполнения супружеских обязанностей.

    Второй период жизни Блаватской известен мало. По официальной версии, почерпнутой из её биографии, изданной в России в 1997 году, Блаватская путешествовала: из Константинополя поехала в Египет, потом в Афины. Объездила Малую Азию и Северную Африку, изучала языки, общалась с бедуинами и африканскими колдунами. В 1851 году она встретила Махатму Мориа, главу эзотерической философской школы «Белое братство», которая базировалась в монастырях Тибета. Все последующие годы Махатма посылал Елене Петровне таинственные послания — письма в маленьких конвертиках, которые падали буквально с потолка, то есть материализовались прямо на глазах у изумлённых поклонников Блаватской.

    Но есть и другая, семейная версия, которую изложил её двоюродный брат Сергей Витте (выдающийся русский политик). Елена, сбежав от мужа, поступила в Константинополе в цирк, вышла замуж второй раз за оперного певца Миштровича, занялась спиритизмом, давала фортепьянные концерты в Париже и даже родила сына Юрия. По слухам, ребёнок умер в младенчестве. Конечно, Елена Петровна решительно отрицала столь неприятные для неё факты и даже собиралась в последние годы жизни подать в суд на газету «Сан», опубликовавшую эти сведения, и представить доказательства того, что она девственница.

    Последние 18 лет жизни Блаватская была на виду, и об этом периоде осталось множество свидетельств. Кроме того, в это время она написала все свои основные работы, в которых изложила сущность своей доктрины. Блаватская исходила из того положения, что человечество, достигнув современной цивилизации, утеряло Мудрость своего детства, оно осиротело, когда Великие Посвящённые, дав возможность человеку самостоятельно развиваться, перестали направлять его развитие. Однако всякому понятно, что разум земной мало преуспел в разумном устройстве жизни и он по-прежнему нуждается в советчиках. Вот поэтому время от времени Учителя и посылают в мир с определённой просветительской миссией своих посредников.

    Блаватская считала себя наделённой этими полномочиями, миссионером, способным принести людям свет эзотерической истины, которая откроет человечеству подлинные его возможности, прежде всего психологические. Елена Петровна неоднократно подчёркивала, что пером её водит некая мудрая сила, что жизнь и смерть её не зависят от её желания. Когда она заболевала, к ней всегда приходило чудесное и скорое исцеление. Последнее третье выздоровление было особенно необыкновенным. Два доктора нашли её положение безнадёжным и только удивлялись, как она ещё до сих пор жива с такими тяжёлыми недугами. Ночью у неё началась агония, но когда появились первые солнечные лучи, утомлённые сиделки увидели, что на кровати сидела спокойная, бодрая Елена Петровна. На вопрос, что же с ней случилось ночью, она ответила: «Учитель был здесь. Он предложил мне на выбор или умереть и освободиться, если я того хочу, или жить ещё и кончить „Тайную доктрину“. Он сказал мне, как тяжелы будут мои страдания и какое трудное время предстоит мне. Но когда я думала о тех людях, которым мне разрешено передать мои знания… я решилась пожертвовать собой». Удивление докторов было неописуемым.

    А что касается отказа Елены Петровны от авторства своих сочинений, то один из её сподвижников, Олькотт, вспоминал, что Блаватская имела четыре совершенно разных почерка, в зависимости от освещаемого вопроса. И в стиле просматривались разительные несовпадения: некоторые страницы написаны были отличным английским языком, а другие требовали многих поправок.

    В 1875 году Блаватская вместе со своими сторонниками основала Теософское общество, задачей которого стало преодоление конфликтов современной цивилизации: между материальностью и духовностью человека, между религией и наукой. Противоречию этих полюсов в новой культуре была противопоставлена гармония древних философов, умевших слить воедино эти, казалось бы, несовместимые вещи. Была учреждена библиотека, основная задача которой состояла в популяризации тех знаний, которые утрачены современным человечеством. Резиденцией общества стали окрестности Мадраса, где на морском берегу, в местечке Адьяр, был куплен уютный дом с садом.

    Конечно, вокруг имени Блаватской кипели нешуточные страсти. В 1884 году разразился скандал. Её верные слуги, супруги Куломб, опубликовали письма Блаватской, в которых она подробно излагала, каким образом производить «феномены». Это были инструкции, кому и как подложить записочку, когда постучать по стене. Выяснилось, что являвшиеся на заседание Теософического общества бестелесные образы гималайских мудрецов всего лишь — куклы, сшитые из кисеи.

    Елена Петровна заявила, что претензии Куломбов, которые оказались хитрее самой хозяйки и хотели, по-видимому, выманить немного деньжат — грубый шантаж.

    Лондонское общество психических исследований командировало в Индию своего эксперта Р. Горджонса провести специальное расследование. Он пробыл в Индии три месяца и привёз в Европу неоспоримые доказательства мошенничества Блаватской. Опубликованные письма Елены Петровны даже страстных её поклонников поразили откровенным цинизмом.

    «Постарайтесь, — наставляла она госпожу Куломб, — если вы рассчитываете на успех, иметь других зрителей, кроме только наших домашних дураков».

    Во время этого скандала Елена Петровна познакомилась со старшим братом русского философа Сергея Соловьёва, писателем Всеволодом Соловьёвым. Она была с ним довольно откровенна, желая привлечь в свою организацию: «Чтобы владеть людьми, необходимо их обманывать. Я уже давным-давно поняла этих душек людей, и глупость их доставляет мне громадное иногда удовольствие… Чем проще, глупее и грубее феномен, тем он вернее удаётся. Если бы вы знали, какие львы и орлы во всех странах света под мою свистульку превращались в ослов и, стоило мне засвистеть, послушно хлопали мне в такт огромными ушами!»

    Соловьёв назвал Блаватскую «ловцом душ» и безжалостно разоблачил её в своей книге. В результате его усилий парижский филиал Теософического общества перестал существовать.

    Тактика Блаватской по «поимке» душ была проста. Елена Петровна делалась другом очередной жертвы. Потом у этого человека неожиданно открывалась предрасположенность к теософии и прочим эзотерическим знаниям — ему являлся махатма. Далее свежепосвященному теософу Блаватская поручала особо важное дело: обычно уповалось на враждебный обществу заговор. Состояние обороны сближало людей и делало их сообщниками.

    Она, безусловно, обладала магнетическим обаянием, которому трудно было противостоять. Сергей Витте писал: «В ней было что-то демоническое… Она обладала такими громаднейшими голубыми глазами, каких я ни у кого в жизни не видел. И когда она говорила неправду, эти глаза страшно искрились, меня поэтому не удивляет, что она имела громадное влияние на людей».

    Специалисты Лондонского общества психических исследований объявили Елену Петровну «одной из наиболее совершенных, остроумных и интересных обманщиц эпохи». Наверное, её с полным правом можно назвать Калиостро в юбке. И всё же многие продолжают почитать в Блаватской величайшего мыслителя, человека, указавшего земному жителю истинный путь. После смерти Елены Петровны осталось 60 тысяч членов Теософического общества — движение существует и по сей день.

    Блаватская открыла путь на Запад буддизму и медитации, кришнаитам и йогам, учениям о карме и инкарнации. Теософические идеи повлияли на творчество Г. Малера, Я. Сибелиуса, А. Скрябина, В. Кандинского, П. Гогена. «Американцы должны быть благодарны Мадам Блаватской уже за то, — писал в 1970 году Курт Воннегут, — что она поделилась с ними мудростью Востока, без которой они до сих пор не могут обойтись. Если она эту мудрость неправильно поняла или приукрасила отсебятиной, то все равно вреда от её учения не больше, чем от любого другого».

    Повлияла деятельность Блаватской и на национально-освободительное движение в Индии. Махатма Ганди благоговейно говорил, что был бы счастлив коснуться края платья госпожи Блаватской.

    Она скончалась, по легенде, за рабочим столом, как истинный воин духа, на посту. Тело её было сожжено, а пепел разделён на три части: одна часть хранится в Адьяре, другая — в Нью-Йорке, третья оставлена в Лондоне. А день её поминовения поклонники Елены Петровны во всём мире называют Днём Белого Лотоса.

    ЮЛИЯ ПЕТРОВНА ВРЕВСКАЯ

    (1841—1878)

    Медсестра. Народная героиня Болгарии.


    Наверное, мотивы её поступков можно понять, лишь прислушавшись к голосу эпохи, которая выпестовала её боевой характер. Говорят, что лучшие люди времени вбирают все проблемы, пороки и достоинства его в большей степени, чем простые смертные. Для молодёжи шестидесятых XIX века было необычайной смелостью принимать жизнь гораздо приземленнее, чем делали их восторженные, романтические дедушки. Любовь не представлялась этим юношам и девушкам единственным смыслом жизни, скорее, они относились к ней как к бесплодному слюнтяйству, призванному скрыть никчёмность характера. Шестидесятники преклонялись перед естественными науками, самые «продвинутые» публично проповедовали естественные человеческие отношения, не исключающие здравую выгоду и удовольствия; повсеместно входил в фавор естественный гуманизм, разумеющий прежде всего конкретную помощь нуждающимся. Они по своему воевали с ценностями отцов: отправлялись «в народ», малевали на живописных полотнах чумазых ребятишек и резали лягушек. Они искренне верили, что человечество с помощью паровой машины и всеобщего равенства обретёт-таки рай на земле. И если некоторые философы (например, В. Ильин) утверждают, что революция в России зарождалась в шестидесятые годы XIX века, то нашу героиню, вероятно, можно отнести к числу тех, кто «зажёг пожар» в родном доме — вольно или невольно.

    Юлия Вревская утверждалась в обществе совершенно иначе, чем было принято для женщин её круга. «Кто виноват?» — этот вековечный отечественный вопрос, отнесённый к её судьбе, решить почти невозможно.

    Юлия родилась в тот злополучный год, когда погиб Лермонтов, да ещё и неподалёку от того самого места, где состоялась дуэль, да ещё и по курьёзной случайности её муж Ипполит Александрович Вревский, боевой генерал, командовавший войсками на Лезгинской линии Кавказа, учился в Школе гвардейских прапорщиков и кавалерийских юнкеров с Лермонтовым. Не мятежная ли душа прославленного поэта коснулась юного прекрасного создания — дочки генерала Петра Варпаховского? Правда, справедливости ради стоит сказать, что, по данным последних исследований, наша героиня родилась в Смоленской губернии, а на Кавказ была привезена в десятилетнем возрасте. Да и дата рождения Юлии вызывает споры, есть предположение, что это 1837 год, а не 1841-й.

    Несмотря на кавказское детство, в котором всегда курился аромат войны, девочку воспитывали в лучших аристократических традициях — французские бонны, пасхальные разговения, розовые детские балы. И замуж её выдали, как обычную дворяночку — в шестнадцать лет, за человека нестарого, но лет на тридцать опытнее своей юной жены. И овдовела она через год, не успев понять сладости мужской любви, — обычная судьба русской барыньки, так восхищавшей Некрасова своей верностью и чистотой.

    Муж скончался от раны, полученной при штурме лезгинского аула Китури, а Юлия отправилась в Петербург, где была принята и обласкана при царском дворе. Попутно она успела совершить доброе дело — почтила память мужа тем, что позаботилась о незаконных наследниках генерала Вревского. Её муж совершал подвиги, как известные нам по литературе лермонтовские герои, и имел детей от черкешенки. Наша героиня тоже вполне в духе того времени отказалась от имения и состояния супруга в пользу его детей, справедливо полагая, что с неё достаточно отцовского наследства и богатства, которое перепадало ей с императорского стола. В Петербурге Юлия пришлась весьма кстати — её полюбили за добрый, весёлый нрав и приняли как ещё одну миловидную «звёздочку» на небосклоне столичного бомонда. «…Я во всю жизнь не встречал такой пленительной женщины, — говорил о ней писатель В.А. Соллогуб. — Пленительной не только своей наружностью, но своей женственностью, грацией, бесконечной приветливостью и бесконечной добротой…» Пленялись Юлией и другие знаменитости — поэт Я. Полонский, художник И. Айвазовский, а в Париже не остался равнодушным к русской красавице знаток женщин Виктор Гюго.

    Однако самые близкие отношения связывали Вревскую с И. Тургеневым. Они познакомились в 1873 году и с тех пор встречались постоянно. Летом следующего года Юлия Петровна, невзирая на осуждение света, пять дней провела в имении Тургенева в Спасском. После этого дружба их настолько укрепилась, что Вревская позволяла себе давать советы прославленному писателю, как строить отношения с коллегами. Так, в одном из писем Юлия Петровна просила примириться Ивана Сергеевича с умирающим Николаем Алексеевичем Некрасовым. Тургенев оправдывался перед Вревской: «…перед смертью все сглаживается, да и кто из нас прав — кто виноват? „Нет виноватых“, — говорил Лир… Да нет и правых. Но я боюсь произвести на него тяжёлое впечатление: не будет ли ему моё письмо казаться каким-то предсмертным вестником… Мне кажется, я не имею право идти на такой риск… Надеюсь, вы уверены, что никакой другой причины моему молчанию нету».

    Всего писем Тургенева к Вревской, из которых видно, что писатель вполне считался со своей молодой корреспонденткой, известно сорок восемь. Трудно сказать, какой степени интимности достигли их отношения. Ивану Сергеевичу она, безусловно, нравилась. «Что бы Вы там ни говорили, — льстил он Юлии, — о том, что Вы подурнели в последнее время, — если бы поименованные барыни (в письме обсуждаются некоторые петербургские знакомые Тургенева и Вревской) и Вы с ними предстали мне, как древние богини пастуху Парису на горе Иде, — я бы не затруднился, кому отдать яблоко». Далее, в письме Иван Сергеевич обиженно замечает, что, впрочем, яблока у него все равно нету, да и Юлия Петровна ни за что не желает взять у него «ничего похожего на яблоко».

    Строптивость её вполне можно понять: известный писатель и приятный во всех отношениях мужчина давно живёт в гражданском браке с Полиной Виардо, а беспокойную душу Вревской больше влекут истории о героических тургеневских женщинах, чем семейные узы. Она не стала женой писателя, зато запечатлённую в его книгах идеологию она воплотила с такой полнотой, какую, может быть, и сам писатель не предполагал. Недаром он напугался, когда Юлия Петровна решилась отправиться на театр военных действий в Балканы: «Моё самое искреннее сочувствие будет сопровождать Вас в Вашем тяжёлом странствовании. Желаю от всей души, чтобы взятый Вами на себя подвиг не оказался непосильным, и чтобы Ваше здоровье не потерпело…» Между тем, пятнадцать лет назад, не он ли в «Накануне» написал образ Елены Стаховой, которая покидает дом ради болгарина Инсарова, ведущего борьбу против турков. Только Юлию Петровну на необычную авантюру сподвигла не любовь, а желание обрести смысл жизни.

    Много лет Вревская ощущала тоску — время бежало стремительно, но бестолково, никакие светские развлечения, никакие фаты не зажигали её сердца. Она самой себе казалась белкой в колесе, которая только и знает, что поглощать вкусные орешки. Между тем окружающая жизнь бурлила, звала к познанию, предлагала попробовать её на ощупь. Одно время Юлия Петровна всерьёз подумывала о путешествии в Индию. Правда, в то время в эту экзотическую страну попасть было весьма проблематично, а потому она продолжала скучать в холодном Петербурге.

    Выход подсказала сама жизнь. В 1876 году на Балканах вспыхнуло восстание славян против турецкого владычества. Война отличалась чрезвычайной жестокостью. После зверских расправ турков с болгарами (в несколько дней было вырезано 15 тысяч человек и сожжено 79 деревень) многие россияне воспылали благородным гневом. Национально-патриотический подъем в защиту братьев-славян был столь силён, что даже такой рафинированный человек, как Тургенев, в эти дни разразился возмущённой тирадой: «Болгарские безобразия оскорбили во мне гуманные чувства. Они только и живут во мне — и если этому нельзя помочь иначе — как войною — ну так война!»

    Русско-турецкая война началась через год. Юлия Петровна спешно прошла курсы медицинской сестры и на свои средства организовала небольшой санитарный женский отряд. Надо сказать, что участие слабого пола в военных действиях по тем временам расценивалось как нонсенс. Мужчины XIX века справедливо считали, что для женщины фронтовые тяготы невыносимы. Тем не менее в Крымской войне 1853—1856 годов русская армия впервые в мире прибегла к помощи сестёр милосердия. Именно в это время широкую известность получили имена Даши Севастопольской, Е. Бакуниной и других. Однако спустя двадцать лет на женщину в полевом лазарете по-прежнему смотрели как на чудо.

    В июне 1877 года баронесса Вревская во главе небольшого отряда прибыла в 45-й военный госпиталь в Яссах. Через два дня пришёл из Болгарии первый поезд с больными и ранеными. И началась изнурительная работа, без передышки, без сна. Дочь военного генерала, выросшая на Кавказе, она, конечно, представляла себе, что ожидает её на театре боевых действий. Однако реальность грязью, кровью, страданиями превзошла всякие представления. Эта война способна была помутить рассудок даже крепкого мужика. С передовой привозили покалеченные тела, которые мало напоминали человеческие, а ведь ещё вмешивались обычные бытовые проблемы. Ей, придворной аристократке, привыкшей к комфорту, должно быть, очень тяжело приходилось в избах с чадящими лучинами — ни помыться каждый день, ни побыть в одиночестве из-за постоянного присутствия любопытных хозяев. «Я, конечно, не спала всю ночь от дыма и волнения, тем более что с 4 часов утра хозяйка зажгла лучины и стала прясть, а хозяин, закурив трубку, сел напротив моей постели на корточках и не спускал с меня глаз, — писала Вревская вдохновителю своего подвига И. Тургеневу. — Обязанная совершить свой туалет в виду всей добродушной семьи, я, сердитая и почти не мытая, уселась в свой фургон…»

    В этом письме невольно прорвались эмоции Юлии Петровны. А большая часть её писем напоминает сухие, бесстрастные отчёты с редкими сдержанными горестными резюме. «…Больные лежат в кибитках калмыцких и мазанках, раненые страдают ужасно, и часто бывают операции. Недавно одному вырезали всю верхнюю челюсть со всеми зубами. Я кормлю, перевязываю и читаю больным до 7 часов вечера. Затем за нами приезжает фургон или телега и забирает нас 5 сестёр. Я возвращаюсь к себе или захожу к сёстрам ужинать; ужин в Красном Кресте не роскошный: курица и картофель — все это почти без тарелок, без ложек и без чашек».

    Подвиг её напоминает, скорее, медленное самоубийство. Она словно все отринула для себя из той, прошлой жизни, словно прошла тот отрезок до конца и ни при каких обстоятельствах не желала возвращаться на прежний маршрут. К Рождеству ей дают отпуск, Юлия Петровна готовится к нему, мечтает провести его у сестры на родном Кавказе. Но в последний момент отказывается. Она отговаривается тем, что здесь слишком много дела, что сочувствие к солдатам удерживает её. Но позволим себе предположить — она просто не знала, что делать ей в мирной жизни, она единственный раз за многие годы обрела внутренний покой, смысл существования, прикаянность и она боялась это потерять. Так бывает со многими, слишком остро пережившими тяготы войны. Примечательна запись в её дневнике: «Императрица меня звала в Петербург. Князь Черкасский передал мне её слова: „Не хватает мне Юлии Петровны. Пора уж ей вернуться в столицу. Подвиг совершён. Она представлена к ордену“. Как меня злят эти слова! Они думают, что я прибыла сюда совершать подвиги. Мы здесь, чтобы помогать, а не получать ордена».

    Да, свет неверно истолковал её поступок. Думали, что в экстравагантности Юлия Петровна превзошла самых смелых модниц двора, пора уж и честь знать, а она спасалась… Спасалась от бессмысленной жизни, от бестолковых разговоров и пошлых томных взглядов. Она была обречена остаться здесь. И она осталась…

    Вревская умерла от сыпного тифа. В тот день стоял сильный мороз, необычный для болгарского климата. Могилу в промерзлой земле выкопали раненые, за которыми она ухаживала. Они же несли её гроб. Хозяйка дома, где квартировала русская барыня, покрыла покойницу ковром цветущей герани.

    Пожалуй, Юлия Вревская, несмотря на обилие книг, статей, исследований о ней (в 1977 году вышел даже фильм), осталась одной из самых закрытых знаменитостей. Биографам так и не удалось разгадать тайну её души: кого она любила, что ненавидела, чем жила её душа. И даже самый близкий для Юлии Петровны человек — И. Тургенев — в посмертном стихотворении в прозе, посвящённом Вревской, написал: «Какие заветные клады схоронила она там, в глубине души, в самом её тайнике, никто не знал никогда — а теперь, конечно, не узнает».

    АДЕЛИНА ПАТТИ

    (1843—1919)

    Итальянская певица, колоратурное сопрано. Пела во многих странах. Партии: Розина («Севильский цирюльник» Дж. Россини), Виолетта («Травиата» Дж. Верди), Маргарита («Фауст» Ш. Гуно).


    Сами обстоятельства её происхождения, казалось, не оставили Аделе-Хуане-Марии Патти (полное имя нашей героини) никакого выбора будущего. Появление на свет четвёртого ребёнка в семье драматических певцов, итальянца-отца и матери испанки, принесло с собой не только радость. Мать Аделины, пользовавшаяся на итальянской сцене заслуженной популярностью под именем Барилли, совершенно потеряла голос, разрешившись последним ребёнком. «Аделина все взяла у меня», — говорила артистка, навсегда расставшись с театром.

    Однако природа, как известно, пустоты не терпит: лишив мать голоса, она подарила гениальный дар дочери.

    В семье, где всё было связано с музыкой, Аделина, конечно, не могла остаться равнодушной к гармонии звуков, однако даже для видавших виды актёров Патти ошеломляющим показался талант их последыша. В связи с денежными затруднениями семья вынуждена была перебраться в Америку, где в 1850 году юная певица и вышла впервые на сцену. Чувствуя себя уже настоящей артисткой, семилетняя Аделина наотрез отказалась появиться на сцене с куклой в руках, как того хотели устроители концерта, надеясь умилить американских слушателей.

    Строптивость характера, проявившаяся у Патти в раннем возрасте, не раз испытали на себе антрепренёры, партнёры актрисы по сцене, служащие театра. Иной раз её вздорность помогала карьере, но чаще служила поводом для анекдотов о несносной диве. Аделина была так капризна, что её единственный учитель, он же — муж её старшей сестры, Морис Стракош, никогда не спрашивал Патти, расположена ли она сегодня заниматься. Во избежание ссор этот хитрый педагог садился за инструмент и начинал проигрывать ту оперу, которую необходимо было выучить. Через некоторое время дверь репетиционной комнаты распахивалась и на пороге появлялась бодро напевающая только что исполненный Стракошем отрывок ученица… К счастью, музыкальная память её казалась феноменальной: трех-четырех раз прослушивания Аделине было достаточно для точного воспроизведения своей партии.

    Помимо голоса и прекрасных музыкальных способностей природа наделила Патти редкой выносливостью. Родители, конечно, понимали, что частые выступления маленькой дочери могут отрицательно сказаться на её голосе, но поскольку другого выхода из отчаянной нужды у них не предвиделось, они разрешали Аделине отправляться на новые и новые гастроли. За четыре года странствий по городам Южной и Северной Америки девочка дала более трехсот концертов.

    С юной Патти в этих путешествиях случались самые настоящие приключения: в Сантьяго девятилетнюю артистку настигло сильнейшее землетрясение, разрушившее весь город; в плавании к берегам Кубы она едва не погибла во время шторма. Говорят, что маленькая Аделина выказала при этих катаклизмах невозмутимое присутствие духа. В Пуэрто-Рико, где никогда не видели иностранных артистов, зрители, очарованные серебряным голосом Патти, серьёзно решили, что перед ними на сцене — сверхъестественное существо и прозвали Аделину «маленькой колдуньей».

    Но современному человеку стоит больше всего подивиться тому, как при таком колоссальном напряжении (фактически девочка давала по концерту через каждые четыре дня) Патти сохранила свой неповторимый голос. В 1855 году стараниями все того же «ангела-хранителя», Стракоша, Аделина прекратила выступления и начала готовиться к карьере оперной певицы. За четыре года Патти освоила девятнадцать партий. Её учитель смог объяснить девушке всю ответственность возвращения на сцену «бывшего вундеркинда». Слишком часто способные дети вырастали в серые посредственности, поэтому Патти обязана была ворваться на оперную сцену с особым шиком, превзойти соперниц своими данными, как когда-то маленькая Аделина превосходила сверстников.

    24 ноября 1859 года явилось знаменательной датой в истории исполнительского искусства. В этот день аудитория нью-йоркской музыкальной академии присутствовала при рождении новой выдающейся оперной певицы: Патти дебютировала здесь в «Лючии ди Ламермур» Доницетти. Редкой красоты голос и исключительная техника артистки вызвали бурю оваций. Уже в первом сезоне она с огромным успехом пела в четырнадцати операх и совершила турне по американским городам.

    Однако в отличие от сегодняшнего понимания престижа, когда любое закрепление успеха связано с признанием в США, в прошлом веке порядочной артистке необходим был восторг европейского зрителя. В Старом Свете молодая Патти предполагала сразиться за звание первой певицы мира. Надо сказать, что ситуация для завоевания оперного Олимпа сложилась весьма подходящая. Единственная певица, которая могла бы поспорить с Аделиной за сердца обожателей классического пения — Бозио почила в бозе на тридцать третьем году жизни. 14 мая 1861 года Патти уже срывала первые листки лаврового венка перед лондонцами, заполнившими театр «Ковент-Гарден», в роли Амины («Сомнамбула» Беллини) Этот первый триумф, по-видимому, так поразил певицу, что Англия стала настоящей любовью Патти. На берегах туманного Альбиона Аделина провела большую часть жизни, а с конца 1890-х годов она окончательно обосновалась в этой стране.

    Но наиболее экзальтированных поклонников Патти обрела в Париже, куда впервые приехала в 1862 году. Черноглазая, грациозная Аделина сделалась любимицей французов, поэты слагали в честь неё оды, её привычки и манеры стали основой всех светских сплетен Парижа. Трудно было устоять девятнадцатилетней девушке перед лестью и преклонением. Избалованная восхищением Патти даже перестала появляться на репетициях, предоставляя возможность подавать реплики своему импресарио Стракошу. Бедному Морису приходилось распевать любовные дуэты Розины, Лючии или Сомнамбулы. Большого труда стоило добиться согласия артистки хоть на одну репетицию, разве только она внимала уговорам, чтобы разучить новую оперу. О тирании дивы стали даже ходить анекдоты.

    Много сплетен родилось в Париже и по поводу чрезмерной страсти Патти к роскоши. Она соглашалась выступать лишь за баснословные гонорары и только с теми постановщиками, которые одевали её в фантастически дорогие костюмы, сшитые по последней моде. Естественно, что головокружение от триумфа не способствовало шлифованию мастерства Аделины. И вскоре среди восторженных дифирамбов газетчиков появились нотки разочарования серьёзных критиков. В одном из отзывов на исполнение Патти роли Розины в «Севильском цирюльнике» рецензент отмечал, что певица внесла в партию множество украшений, совершенно несоответствующих характеру музыки Росини. «…Поневоле говорится об одной лишь Аделине Патти, о её грации, молодости, чудном голосе, изумительном инстинкте, беззаветной удали и, наконец… о её мине избалованного ребёнка, которому было бы далеко не бесполезно прислушаться к голосу беспристрастных судей, без чего ей вряд ли удастся дойти до апогея своего искусства».

    Надо сказать, что безмерное честолюбие помогло Патти в испытаниях «медными трубами». Она-таки смогла заставить себя работать и, вступая в полосу творческой зрелости, отказаться от прежних дурных привычек. Патти медленно, но неуклонно взрослела, становилась личностью, не дав дурному воспитанию возобладать и погубить её уникальный талант.

    Большой успех способствовал Аделине в России. В книге «Моя жизнь в искусстве» К.С. Станиславский с восхищением вспоминал «о сверхъестественно высоких нотах чистейшего серебра» Патти, об её необыкновенной колоратуре и технике. В его памяти, уже на склоне лет, ярко воскресала её «точёная небольшая фигурка, с профилем, точно вырезанным из слоновой кости». Молодой, только начинающий свою карьеру П.И. Чайковский слушал певицу в московском Большом театре. Она пела Розину. Сохранились строки, написанные великим композитором о Патти: «В чарующей красоте её голоса и в соловьиной чистоте её трелей, в баснословной лёгкости её колоратуры есть что-то нечеловеческое. Да, именно нечеловеческое…»

    Восемь лет, из года в год, Петербург и Москва испытывали наслаждение, видя и слушая Патти. В 1873—1877 годах Лев Толстой писал «Анну Каренину». Помните, в одной из глав пятой части романа он отправляет свою героиню в театр на представление с участием Патти. Наверное, Аделина Толстого не читала, хотя она была очень способной к языкам и знала французский, английский, испанский, итальянский. Но необходимости учить русский, по-видимому, у неё не было, так как в России окружающие певицу люди спокойно общались на одном из перечисленных выше языков. Интересно, что и великий писатель Патти никогда на сцене не видел, просто он описал атмосферу её спектакля по рассказам очевидцев.

    1 февраля 1877 года состоялся бенефис артистки в «Риголетто». Никто не думал тогда, что в образе Джильды она последний раз предстанет перед петербуржцами. Так случилось, что именно в северной российской столице Патти мучительно, с тяжелейшими истериками расставалась с первым мужем. Подробности скандала со сладострастием смаковались петербургской публикой. Для Аделины воспоминания о разводе стали поводом для того, чтобы надолго забыть дорогу в северную столицу.

    Через двадцать семь лет после своих последних гастролей в России Патти приехала по просьбе императорской семьи в Петербург, чтобы выступить в благотворительном концерте в 1904 году в фонд помощи раненым русским воинам, участникам русско-японской войны. Шестидесятилетнюю актрису встречали с восторгом, но с опасением. Она держалась за руку своего молодого мужа и выглядела рядом с ним молодящейся старухой, с жидкими крашенными рыжими волосами. Но когда она запела, слушатели были ошеломлены её звонким, по-прежнему серебристым голосом. Долголетие Патти на сцене, не искусственное, не растянутое поклонением бывшим её заслугам, было феноменальным — шестьдесят лет продолжалась её сценическая деятельность. Верди однажды определил явление Патти, как «исключение в искусстве». Современники находили голос певицы, хотя и не отличавшийся особой силой, уникальным по мягкости, свежести, гибкости и блеску, а красота тембра буквально гипнотизировала слушателей. Патти был доступен диапазон от «си» малой октавы до «фа» третьей. В лучшие свои годы ей никогда не приходилось «распеваться», чтобы войти в форму, — с первых же фраз она являлась во всеоружии своего искусства.

    Патти дожила до появления первых грампластинок, и её по-детски восхищала возможность услышать собственный голос. Говорят, что, когда ей как-то проиграли одну из записей, артистка не смогла сдержать слёз от радости: ведь теперь будущее поколение будет судить о её искусстве не только со слов современников.

    20 октября 1914 года Аделина Патти навсегда простилась с публикой на концерте, организованном в целях помощи Обществу Красного Креста. Шла Первая мировая война, и знаменитая певица смотрелась на сцене словно осколок ушедшего XIX века. Её последним сольным номером стала любимая англичанами простая песенка «Дом, мой милый дом».

    САРА БЕРНАР

    (1844—1923)

    Французская актриса. В 1872—1980 годах в «Комеди Франсез», в 1898—1922 годах возглавляла «Театр Сары Бернар» (Париж). Играла трагедийные и мелодраматические роли в пьесах Гюго, Дюма-сына, Ростана и др.


    Трудно в анналах женских биографий разыскать более скандальную, более эксцентричную личность, чем Сара Бернар. Она довела своё «актерствование» до полного логического завершения не только на сцене, но и в жизни, исполнила эту невероятно тяжёлую роль от начала до конца с такой чистотой и безупречностью, с таким волевым усилием, что просто диву даёшься: чего было больше в этой позе — природной склонности или приобретённого честолюбия, врождённой силы или воспитанной привычки сокрушать все вокруг. И хотя сама актриса в мемуарах лукаво, прикидываясь «бедной овечкой», списывает невероятные слухи о себе на счёт «жёлтой» прессы и зловредных журналистов, подкупленных врагами, однако никто больше Сары не постарался намеренно окружить собственное существование непроницаемым облаком слухов. А едва прикрытая выдуманной добродетелью вольность нравов вызывает ещё большее любопытство обывателя, как «розовая» невинность куртизанки привлекает сильнее явной вульгарности. Вероятно, Сару Бернар можно признать первой «звездой» сцены, которая «сделала» себе имя на скандале.

    Трудно сказать, какая доля оригинальности исходила непосредственно из её натуры, но актриса очень рано поняла, как выгодно можно применить эту самую непохожесть ни на кого. Ещё в детстве Сара страдала приступами дикого гнева, которые она ловко объясняла состоянием здоровья. Но именно буйные припадки, устраиваемые девочкой периодически, позволяли Саре добиваться своего у вечно занятых делами взрослых. Возможно, имей Сара заботливых, нравственных родителей, — лишился бы мир удовольствия лицезреть великую артистку и копаться в сплетнях о ней, но, к счастью, представления общества о добропорядочности никогда не воплощаются дословно.

    Сарины родители плохо вписывались в привычные отеческие идеалы. Мать, голландская еврейка Юдит Харт, в биографиях великой артистки обычно значится, как учительница музыки, но в действительности она была прекрасная, высокопоставленная, элитная содержанка, которой по роду деятельности предписывалось в первую очередь лелеять собственную персону. Незаконнорождённая дочь Сара появилась на свет болезненной, предрасположенной к туберкулёзу, и хотя мамочка питала к чаду какие-то чувства, дальше умильности Пеночкой (это было единственное имя, на которое откликалась пятилетняя Сара) они не простирались. Личность отца у исследователей вообще вызывает сомнения. Обычно принято называть отцом артистки инженера Эдуарда Бернара, однако никаких точных доказательств этому нет и по сей день.

    В конце концов после некоторых неудачных попыток пристроить дочь в приличное воспитательное заведение, отец якобы (по словам самой Сары) придумал отдать девочку в пансион при монастыре Гран-Шан. Так, в биографии великой актрисы появилась первая парадоксальная страничка, которую Сара будет потом с удовольствием использовать — будто страстно хотела она стать монахиней, да случай не позволил. Заведение, куда попала наша героиня, отличалось гуманными методами и заботой о своих воспитанницах. Сестры монастыря заменили маленькой Саре несуществующую семью. Непокорную болезненную девочку искренне любила и баловала настоятельница, мать Софья. Однако и эта добрая женщина с трудом сдерживала необузданное Сарино бешенство, которое время от времени давало о себе знать. Покинула Гран-Шан Бернар со скандалом, из-за своего фантастического упрямства и вызывающего стремления к публичности.

    Сара схватила кивер солдата, перебросившего свой головной убор через забор монастыря, и взобралась на высокую спортивную площадку, подразнивая шутника. Добившись восторга «товарок», Сара поняла, что игра зашла далеко, лишь тогда, когда она попыталась втащить лестницу, по которой вскарабкалась, на площадку, но тяжёлое деревянное сооружение упало и с грохотом раскололось. В результате девочка оказалась отрезанной от земли. Немалые хлопоты нарушили размеренную жизнь монастыря. После этого приключения Сара заболела, а кроме того, стала явственно видна вся неуместность пребывания «этакой бестии» среди благообразных монашенок, и девушку отправили домой.

    Дальнейшая её судьба была определена на семейном совете. Так как богатого наследства для Сары не ожидалось, а выходить замуж за состоятельного торговца кожей, по мнению матери, было чем-то постыдным и поскольку Саре не суждено было стать монахиней, то тогдашний любовник Юдит — граф де Морни, единокровный брат Наполеона III — решил, что девочку нужно отдать в консерваторию, благо у высокопоставленного друга семьи связей было предостаточно. Что помогло графу так верно определить будущее Сары, сегодня наверняка не знает никто, но, вероятно, не последнюю роль сыграла фанатичная самовлюблённость и редкостная внутренняя свобода девочки.

    Успешно сдав вступительные экзамены, Сара сразу же обратила на себя внимание педагогов. На ежегодном конкурсе консерватории девушка получила две премии — вторую за трагическую роль и первую — за комическую. Необычайно красивый голос, пластика кошки, выразительная внешность — все эти особенности заставляли приглядываться к юной актрисе, и вскоре Сара получила предложение сыграть разовые спектакли в самом престижном французском театре «Комеди Франсез». Однако, отправляясь на приём к директору для обсуждения первого своего договора, Сара прихватила с собой свою младшую сестру, которой к тому времени было пять лет. Девочка, столь же «благовоспитанная», как Сара, в кабинете директора принялась карабкаться на стулья, прыгать через табурет, разбрасывать бумаги из мусорной корзины. Когда же уважаемый мсье сделал сестре артистки замечание, маленькая проказница, не много задумываясь, ляпнула: «А про тебя, сударь, если будешь приставать ко мне, я всем расскажу, что ты мастер давать пустые обещания. Это моя тётя говорит!»

    Сару едва не хватил удар. Она тащила по коридору глупую сестрёнку, которая истошно выла, а в фиакре у неё начался тот страшный приступ гнева, который едва не привёл к убийству простодушного ребёнка. Но несмотря на неудачу первых переговоров, спустя год, в 1862 году, Сара Бернар успешно дебютировала в «Комеди Франсез» в роли Ифигении в трагедии Расина «Ифигения в Авлиде». Один из критиков, Франсиск Сарсэ, впоследствии даже прославился тем, что первым заметил юное дарование, предсказав ему блестящее будущее.

    Но в прославленном театре Сара задержалась недолго. В скандале, происшедшем на этот раз, снова была виновата её маленькая сестрёнка. Ну просто «злой ангел» бедной Сары! Сама Бернар рассказывала, что в день рождения Мольера (а «Комеди Франсез» называют домом этого великого драматурга), согласно традиции, все артисты театра подходили с приветствием к бюсту своего патрона. На церемонии якобы маленькая сестра Сары наступила на шлейф примы сцены, так называемой «сосьетерки», Натали. Старая, злая, сварливая женщина резко оттолкнула виновницу, и девочка, будто бы, в кровь разбила лицо о колонну. С криком: «Злая тварь!» — Бернар набросилась на коллегу. Драка проходила при явном перевесе сил в пользу молодости. Сара вскоре вынуждена была с позором покинуть прославленную сцену. Согласитесь, не слишком ли много скандалов по вине бедной маленькой сестрёнки…

    Казалось, после такого конфуза актриса оправится не скоро, однако уже на следующий день после разрыва контракта Сара посетила театр «Жимназ» и была принята в труппу.

    Наступил сложный период в её жизни — похожие один на другой будни, репетиции, читки пьес, посредственные спектакли. Для деятельной натуры Сары подобная тишь и гладь стали невыносимой пыткой. Никто не хотел признавать в ней гениальную актрису, никто не восхищался ею, а в такой обстановке она могла завянуть, как цветок без воды. Испуганная мрачными перспективами Сара в момент отчаяния решила заняться коммерцией и для этого подыскала подходящий кондитерский магазин. Лишь неодолимая скука, которой на неё повеяло с прилавков, заполненных жареным миндалём, конфетами и сладким пирожным, удержала Бернар от опрометчивого шага.

    Но не стала бы она великой артисткой, если бы не была склонна к неожиданным, авантюрным поступкам. После очередного прескверного представления Сара в разгар сезона тайком исчезла из Парижа. Её искали с полицией чуть ли не по всей Франции. А она уехала в Испанию, ела там мандарины и наслаждалась отдыхом. Спровоцировав очередной скандал, наша героиня с лёгким сердцем рассталась с ненавистным театром и тут же получила новое приглашение в «Одеон».

    Именно этот императорский театр открыл Бернар путь к славе. Сара считала, что первое счастливое упоение сценой она ощутила на сцене «Одеона», да и первый восторг зрителей от её игры пронзил именно зал «Одеона». У Сары появилось много поклонников, особенно в студенческой среде, она становилась популярной, её полюбила молодёжь за смелость и раскованность, за то, что актриса декларировала идеалы новой Франции. Сара Бернар становится актрисой нарождающегося романтического направления в театре. Её эффектность и горячность захватывают зрителя, она — божественный символ романтической красоты Ростана, Гюго, Дюма-сына. Один русский критик сравнивал игру французской актрисы с прелестными статуэтками, которые с удовольствием хотелось бы поставить на свой камин.

    Любившая роскошь и удовольствия Сара сама стала тем предметом, который включался в обязательный список роскошных светских развлечений. Ещё при жизни артистка сделала себя объектом культа. Восхищённый Виктор Гюго встал перед Сарой Бернар на колени прямо на сцене после премьеры одной из своих трагедий. Но не только экзальтированные художники падали перед актрисой ниц. Наперебой демонстрировали свою любовь к знаменитости и сильные мира сего. Сара обладала магическим воздействием на мужчин и на женщин, и весь высший свет обожал её. В брошюре «Любовь Сары Бернар» было высказано смелое предположение, что она соблазнила всех глав государств Европы, включая папу римского. Конечно, это обычная гипербола, но существуют доказательства того, что у неё действительно были «особые отношения» с принцем Уэльским (позже Эдвард VII) и с принцем Наполеоном, племянником Наполеона I, с которым её познакомила Жорж Санд. Что касается остальных лидеров, то если она и не занимала их постели, то завоёвывала их сердца. Её осыпали подарками император Австрии Франц-Иосиф, король Испании Альфонсо и король Италии Умберто. Король Дании Кристиан IX предоставлял в её распоряжение свою яхту, а герцог Фредерик позволял ей пользоваться своим родовым замком.

    Наверное, объективно Сара Бернар не была самой талантливой актрисой своего времени, но она стала самой яркой личностью сцены той эпохи. Исполнение роли Маргариты Готье в «Даме с камелиями» Александра Дюма-сына приводило зрителей в истерический экстаз. Вряд ли кто-нибудь из восторженных почитателей задумывался об истинном искусстве, скорее, в фанатичном поклонении «звезде» угадывался обычный инстинкт толпы, стремление быть причастным к «божеству».

    Сара во всём стремилась выделиться. И единственно, чем Бернар действительно отличалась от всех — своей необыкновенно мощной энергетикой. Она умела делать сто дел одновременно. Никто не знал, когда она спала. Ростан так вспоминал об актрисе: «Несётся на тёмную сцену; оживляет своим появлением целую толпу людей, зевающих и томящихся здесь в полумраке; ходит, двигается, зажигает всех и все, к чему она прикасается; садится перед суфлёрской будкой; начинает ставить пьесу, указывает жесты, интонации; вскакивает, как ужаленная, требует, чтобы повторили, рычит от ярости, садится, вновь пьёт чай; начинает репетировать сама…»

    Одной из первых среди знаменитостей Бернар поняла, что благотворительность и небольшая доля сочувствия обездоленным придадут её имени дополнительный флёр. Во время войны 1870 года артистка остаётся в осаждённом Париже и даже устраивает (благо, её имя действует безотказно и на чиновников) в театре «Одеон» госпиталь для раненых. В этом поступке Сары было и стремление помочь, и неодолимое самолюбование.

    В госпитале к артистке, несмотря на военное положение, «ломились» обожатели. Бернар с удовольствием раздавала автографы. Однажды она подарила свою фотографию пылкому девятнадцатилетнему юноше, которого звали Фердинанд Фош. В 1915 году Сару Бернар в поездке по фронтам Первой мировой сопровождал маршал Фердинанд Фош.

    «Забыв» о контракте с «Одеоном», артистка, соблазнённая астрономическими гонорарами, вновь возвращается в «Комеди Франсез», где успешно работает до 1880 года. Не было, вероятно, ни одного дня, чтобы газеты не писали об очередной сенсации, связанной с Сарой Бернар. То актриса приобретёт пантеру «для личного пользования», то «летает» на воздушном шаре, то, наконец, принимает интервьюера, полулёжа в гробу. О последней странности «звезды» много судачили. Одна из злопыхательниц даже утверждала, что Сара предпочитает заниматься любовью на этом похоронном ложе, чем сводит с ума мужчин. Сама же виновница с детской непосредственностью объяснила существование гроба в своей комнате стеснённостью в квадратных метрах. Дескать, сестрёнка умирала, а гроб поставить было некуда — вот и «запихнули» его в Сарину комнату. Ну а с больной в одной постели, ясно, спать не будешь, вот и пришлось бедной артистке постелить себе в гробу. Иногда она и роли тут же разучивала. В общем, никого шокировать Сара не желала, просто стремившиеся заработать на её имени журналисты такой прозаический факт сделали прямо-таки зловещим.

    Окончательно рассорившись с дирекцией Дома Мольера, в 1893 году Бернар приобрела театр «Ренессанс», а в 1898 году — театр на площади Шатле, который получил название «Театр Сары Бернар».

    Это любимое детище артистка не покидала уже до самой смерти. Даже когда в 1914 году ей ампутировали ногу, Сара продолжала играть с протезом. Зрелище это, видно, представлялось не для слабонервных. Бернар, всегда кичившаяся своей «скелетной» худобой, щеголявшая хрупкой фигурой и успешно использовавшая обмороки для разрядки ситуации, в старости растолстела, обрюзгла, да и здоровье демонстрировала отнюдь не слабое. Она решительно презирала прагматические мнения о том, что ей пора уйти со сцены, что ничего в ней не осталось от прежней прелести. Она считала себя выше сочувственных шепотков, выше общепринятых норм, выше, наконец, самой природы. Сара продолжала играть. Марина Цветаева, стремившаяся в Париж в ранней юности, чтобы увидеть воочию легендарную Сару, была потрясена. Бернар играла в «Орлёнке» Ростана роль двадцатилетнего юноши. Актрисе исполнилось 65, она передвигалась на протезе. «Играла в эпоху корсетов на китовом усе, подчёркивавших все округлости женской фигуры, двадцатилетнего юношу в облегающем белом мундире и офицерских рейтузах; как ни величественно было… зрелище несгибаемой старости, но оно отдавало гротеском и оказалось тоже своего рода гробницей, воздвигнутой Сарой и Ростану, и ростановскому „Орлёнку“; как, впрочем, и памятником слепому актёрскому героизму. Если бы ещё были слепы и зрители…» Цветаева назвала это «эгоцентрическим мужеством».

    И всё же она добилась своего — непомерное честолюбие небывалая энергетика переплавились в подлинное признание. Сара вошла в историю театра, в историю культуры как самая великая актриса XIX века.

    СОФЬЯ ВАСИЛЬЕВНА КОВАЛЕВСКАЯ

    (1850—1891)

    Русский математик, первая женщина член-корреспондент Петербургской академии наук (1889). Жена В.О. Ковалевского. Работала в области математического анализа (дифференциальные уравнения и аналитические функции), механики (вращение твёрдого тела вокруг неподвижной точки), астрономии (форма колец Сатурна). Автор беллетристических произведений.


    Софью Ковалевскую называли принцессой науки. Вместе с тем эта была, наверное, самая несчастная принцесса, похожая на героиню из сказки, которую добрые феи при рождении наделили всеми возможными дарами, но которой эти дары не принесли пользы, потому что действие их было почти совершенно нейтрализовано завистливой феей, преподнёсшей последний несчастный дар. Скорее всего, этот несчастный дар выражался принадлежностью Ковалевской к женскому полу. Если всякий крупный учёный — странный, чудаковатый фанатик, то его приспособлению к реальному миру способствует рядом существующая женщина. А если женщина — сама крупный учёный, тогда это подлинное несчастье и полное одиночество.

    Сестры Корвин-Круковские, Анюта и Соня, с детских лет были девочками неординарными. Отец их Василий Васильевич был военным, и в силу его службы семья много путешествовала. Поначалу детьми занимались мало, особенно Сонечка росла вольно, как деревце в поле, болезненно ощущая своё одиночество. Ей часто казалось, что в семье её не любят, что она лишняя. При этом самолюбие её ещё в детстве развилось до невероятных размеров.

    Однажды в гости к Корвин-Круковским заехали соседи с дочкой Олей. Сидели общим кругом в гостиной. Сонечкин любимец — дядя, брат матери, обратился к ней: «Ну, Софа, полезай ко мне на колени!» Но девочка имела дурное расположение духа, чувствовала себя обиженной, обойдённой вниманием. Она отказалась. Тогда дядя, чтобы подразнить племянницу, обернулся к Оле: «Что ж, если Соня не хочет, садись ты ко мне на колени!» Этого маленькая капризница никак не ожидала, она бросилась к сопернице и укусила ей руку до крови. Когда же родители бросились исправлять недостатки характера дочерей, нанимать им строгих гувернанток, следить за каждым их шагом, то было уже поздно. Девчонки росли независимыми, дерзкими, напористыми и эмоциональными. Соня страстно любила Анюту, старалась во всём походить на неё, ревновала ко всем.

    Первой стала доставлять хлопоты родителям, конечно, старшая сестра Анна. В доме начались сцены: Аня требовала отпустить её в Петербург учиться, что по тем временам было просто немыслимо для незамужней девушки, она демонстративно покупала труды Аристотеля и «Историю цивилизации», словно издеваясь над папой-генералом. Наконец, однажды отец вскрыл письмо, адресованное их экономке. Оказалось, что в конверте были большие деньги — 300 рублей — гонорар, присланный Анюте за рассказ, напечатанный в журнале «Эпоха», самим Достоевским. Разразился страшный скандал. Разъярённый генерал кричал: «Теперь ты продаёшь свои повести, а придёт, пожалуй, время, и себя будешь продавать».

    Соня в этой войне с родителями оставалась пока тайной союзницей сестры. Но и она уже начала пописывать стишки, за что ей основательно попадало от гувернантки. А кроме того, девочка обнаружила невероятное пристрастие и способности к математике. Часами она рассматривала угол, на который не хватило обоев и где в странном хороводе кружились таинственные значки. Тогда она не знала, что стены были оклеены листочками из учебника по высшей математике Остроградского.

    Много лет спустя Софья Васильевна удивлялась, что, узнавая новую формулу, она не могла отделаться от мысли: все это она уже видела, да и многие учителя её удивлялись тому, как быстро она схватывала труднейшие вещи, будто не овладевала ими впервые, а припоминала. Скорее всего, это обычное свойство гениальности человека. Но возможно, будь ремонт в доме подоброкачественнее — не получил бы мир крупного математика в лице Софьи Ковалевской.

    Когда младшей исполнилось 15 лет, мать наконец-то собралась отвезти дочерей в Петербург. В России 1860-х годов начинало зарождаться мощное феминистское движение, женщины стремились к получению высшего образования, стали активно участвовать в общественной жизни. Особенно модным считалось занятие естественными науками: Дарвин нашумел своей теорией эволюции, материализм захватывал умы молодёжи. Это было счастливое, наивное время в России, верилось, что все проблемы человечества можно решить просто и красиво, с помощью разума.

    Соня и Аня создали нечто вроде кружка девушек, которые мечтали учиться. У них уже были «светочи» — женщины, которые полулегальными путями осваивали медицинскую науку. Во время Крымской войны уже действовали первые женские бригады Красного Креста, появилась даже знаменитая медсестра — Даша Севастопольская, но общественное мнение никак не могло решиться нарушить понятие о женском целомудрии и разрешить слабому полу изучать анатомическое строение тела, в том числе мужского. Нужно было ехать за границу, в Швейцарию, хотя и там их никто не ждал с распростёртыми объятиями. Для выезда необходим был «вид на жительство», который давался только девушкам с родителями или замужним дамам. Так как родители никогда бы не согласились отправить сестёр учиться, то они, объединившись небольшой артелью, решились обратиться к знакомым «прогрессивным» мужчинам: не захотят ли они жениться на одной из них.

    Тем временем Соня, послушав лекции знаменитых естественников — Сеченова, Мечникова, окончательно поняла, что её призвание — математика. Она брала уроки и много часов проводила за расчётом формул и изучением теорем. Окружающие поражались её работоспособности. Она могла двенадцать часов кряду не поднимать головы от листа бумаги, не слыша окликов, и чувствовала себя при этом абсолютно счастливой.

    Однажды Анюта пригласила Соню с собой на свидание, посмотреть фиктивного жениха. Владимир Онуфриевич Ковалевский, начинающий учёный, сразу же согласился жениться, но… на Соне. Это было удивительно, однако раздумывать не приходилось. Дело, несмотря на нежелание родителей Сони, сладили, и теперь перед сёстрами открывались перспективы свободной жизни.

    Втроём они уехали за границу. Соня рвалась в Гейдельбергский университет, славившийся своим образованием, однако всё было не так просто, как казалось в России. Допустить женщину на лекции привыкшие к порядку и традициям немцы не желали. Они изумлялись стремлению женщины изучать математику и физику, вежливо переадресовывали от одной инстанции к другой, но ничего решать не хотели. Но эти люди мало знали Ковалевскую, с её упорством, с её честолюбием. Она не умела проигрывать, не умела отступать, она не могла себе даже представить, что какие-то цели ей могут быть не по силам. В конце концов девушка, прорвавшись к проректору университета, приступила к занятиям и изумила учителей своими способностями.

    Казалось, что в свои восемнадцать лет Соня достигла всего, о чём мечтала. Однако назревала новая жизненная проблема, связанная с тем самым «подарком злой феи судьбы», который всегда вмешивался в её счастье. Владимир Онуфриевич неспроста согласился жениться на младшей сестре в обход старшей, что, в общем-то, было не принято в приличных семьях. Ему положительно нравилась Сонечка, «воробушек», как он её называл. Видимо, в глубине души он лелеял мысль, что их брак недолго будет фиктивным, что Сонечка «перебесится» да и оставит науку. Модные увлечения проходят, а семья остаётся. По своей наивности Ковалевский не понимал, какая сила, какой талант скрыт в этой маленькой девушке с изящной фигуркой и немного косящими глазами. Самое печальное, что, будучи порядочным, честным, мягким человеком, Владимир Онуфриевич представлял собой смесь человека энергичного, бурлящего, но совершенно беспутного в делах. Его сентиментальная жалостливость мешала коммерции, непостоянство не давало ему достичь успехов в науке, необязательность приводила к тому, что даже очень выгодные должности он терял. Рядом с сильной женщиной Ковалевский представлял собой тип несостоятельного, малоинтересного мужчины. Конечно, в начале их семейной жизни это было малозаметным. Соня с головой ушла в науку и много размышляла о своих подружках, которых она, пользуясь положением замужней дамы, теперь вызывала к себе из России. Но отношения с мужем всё-таки постепенно стали создавать душевный дискомфорт. Она начала мучиться, осознавая, что муж провоцирует её на более интимные отношения, не предпринимая никаких решительных объяснений при этом. Соня ждала от Владимира Онуфриевича мужских поступков и искренне не понимала, почему их не последовало. При всей силе характера она была совершенно не искушена в делах любви и наивно полагала, что инициатива должна всегда исходить от мужчины.

    Между тем окружающие давно шептались о том, что их брак фиктивный, сочувствовали то мужу, то жене. Родители пытались сблизить молодых, подозревая неладное. Но самый большой удар пришёл из Франции, куда уехала скучавшая в немецком Гейдельберге Анна. Она вышла замуж по большой любви. Это настолько потрясло ревнивую, не терпевшую малейшего невнимания Софью, что она, приехав в гости к сестре в Париж, не говоря ни слова, ещё на вокзале оставила недоумевающую чету на перроне и умчалась, едва сдерживая слёзы.

    Следующий её шаг по смелости сравним разве что с первым прыжком с парашютом. Она едет учиться в Берлин к самому выдающемуся математику своего времени Вейерштрассу. Одинокий, замкнутый учёный уже давно общался только с избранным немногочисленным кругом, попасть к нему было практически невозможно. Но Ковалевская надеялась на своё обаяние. Многие знавшие её отмечали необычайный блеск глаз и страстное одушевление, когда Софья хотела понравиться кому-то. Она, безусловно, владела даром убеждения, и ей никогда не отказывали. Не отказал ей и Вейерштрасс, хотя мало заинтересовался молодой русской госпожой. На всякий случай профессор выдал женщине блок самых трудных своих задач, справедливо полагая, что теперь у гостьи будет меньше поводов ему надоедать. Каково же было его изумление, когда через неделю девушка принесла решения, и не просто решения, а изящные, полные красоты и гармонии работы. Современники шутили, что немецкая научная общественность должна быть благодарна Ковалевской за то, что она вывела Вейерштрасса из состояния замкнутости.

    В свою очередь, именно сотрудничество с великим математиком стало началом взлёта Ковалевской. В Берлине Софья Васильевна написала три самые значительные работы, которые дали ей возможность стать первой женщиной-профессором в Стокгольмском университете. Швеция на долгие годы стала второй родиной Ковалевской.

    Но научные признания только усложняли её личную жизнь. На какое-то мгновение показалось, что вот теперь и у неё всё будет «как у людей». Наконец-то состоялось долгожданное ими обоими сближение. В октябре 1878 года родилась дочка, которую тоже назвали Сонечкой. Тут и обрушились на них тяжёлым прессом бытовые проблемы. Софья Васильевна, будучи талантливым учёным, начисто была лишена малейшего практического умения. Одна из её подруг писала, что Соне приходилось помогать абсолютно во всём: она не умела шить платья, рассчитаться за извозчика. В Стокгольме, где она прожила около пятнадцати лет, знала дорогу только от дома до университета, не могла договориться с прислугой, каждая бытовая мелочь ставила её в тупик и раздражала. Куда бы она ни попадала, первой заботой для неё становилось найти «няньку». Чаще всего это были её близкие знакомые женщины, поэтому Софья Васильевна всегда была окружена многочисленными подругами.

    К несчастью, муж, как говорилось выше, оказался тоже совершенно неприспособленным человеком. Он не только не мог обеспечить семью, но прожигал в авантюрных коммерческих прожектах последние деньги из приданого Софьи Васильевны и из её прошлых заработков. Финансовое положение их стало настолько плохим, что им пришлось заложить все своё имущество. Жизнь становилась невыносимой. Когда Владимир Онуфриевич обвинял жену, что она плохая мать, никудышная жена, что женщины всё равно ничего значительного на поприще науки ещё не сделали, то Софья Васильевна парировала — ей не нужен муж, который только мешает её успеху. Заметим, что Ковалевская отлично сознавала свою талантливость, свою высокую интеллектуальную силу, и мало кого считала равным себе. Правда, в повседневном общении об этом было трудно догадаться она предпочитала вежливое, приятное обращение с теми, кто, по её разумению, стоял гораздо ниже её. Только с немногими равными она была саркастична, остроумна, даже несколько цинична.

    Измученная семейными неурядицами, Софья Васильевна снова едет в Стокгольм, где становится уже дважды профессором — помимо математики ей доверяют преподавание механики. Муж тем временем окончательно запутывается в финансовых делах. Ему грозит тюрьма и позор. 15 апреля 1883 года Владимир Онуфриевич, надышавшись хлороформа, покончил с собой. Трагедия больно ударила по душевному состоянию Ковалевской. Она, и в обычной жизни истеричная, экзальтированная дама, теперь совсем впала в депрессию. Мучаясь совестью, Софья Васильевна перестала принимать пищу, не могла спать, постоянно находилась в слезливом нервном напряжении. Чтобы спастись, она решает взяться за непосильную математическую задачу.

    До Ковалевской задачу о вращении твёрдого тела пытались решить два математика — академик Эйлер и Лагранж. Они многое сделали в частностях этой проблемы, однако в целом открытие ожидало своего учёного. Насколько значительной считалась эта задача в научном мире можно было понять из того, что французская академия уже несколько десятилетий назад учредила премию за решение этой задачи. Вот за такого уровня проблему взялась Софья Ковалевская.

    Именно в разгар работы над задачей вращения твёрдого тела к Ковалевская пришла первая и единственная любовь в её жизни. По странному совпадению фамилия этого человека тоже была Ковалевский. Ковалевский Максим, сильный, обаятельный мужчина, учёный-гуманитарий.

    Софья Васильевна, зрелая страстная женщина, похорошела, преобразилась, сменила свои траурные чёрные платья, которые очень не шли ей, на голубые, яркие, праздничные. Теперь она большую часть времени отдавала любви, общению с мужчиной. Решение задачи было поставлено под угрозу. Ковалевской надо было выбирать. И она выбрала…

    Мы всегда становимся рабами того, чему отдаём свои силы и душу, будь это человек или какое-нибудь дело. Софья Васильевна давно уже стала рабой математики, заложницей честолюбивых научных успехов. Правда, она думала, что отказывается от Максима временно, пока не сделает дела, но любимый никогда не простил ей этого. Какой же мужчина сможет нянчиться с женщиной, даже если она гениальна?

    В 1888 году в Париже Ковалевской в торжественной обстановке вручали премию. Она слушала восторженные речи и чувствовала себя опустошённой, одинокой и несчастной. У неё было всё, чего она хотела: признание, слава, поклонение, но она вдруг отчётливо поняла, что жизнь её заканчивается, сил больше нет. Новый 1891 год Ковалевская встретила с любимым Максимом в Генуе. В ночь на 31 декабря она потащила его на кладбище. Бродя между каменных плит, она остановилась у чёрной мраморной фигуры коленопреклонённой женщины и мрачно сказала: «Один из нас не переживёт этот год».

    Спустя месяц Софья Васильевна скончалась от гнойного плеврита в Стокгольме, где и была похоронена. На средства русских женщин через пять лет ей был поставлен памятник от благодарных соотечественниц. Ковалевская показала миру, на что способен женский интеллект. Правда, ценою личного счастья.

    СОФЬЯ ЛЬВОВНА ПЕРОВСКАЯ

    (1853—1881)

    Революционерка-народница. Член организации «Земля и воля», с 1879 года член исполкома «Народной воли», организатор и участница покушений на Александра II. Повешена в Петербурге 3 апреля 1881 года.


    В глубине Инженерной улицы запылил снегом царский поезд. Первыми подскакали к углу всадники конвоя. Следом — карета. За нею — сани с охраной. Соня выхватила из муфты платок и не к лицу поднесла его, а взмахнула, как флагом. Вот сейчас поезд свернёт на канал!.. Верховые… следом — карета… Вот они уже мчатся по набережной.

    Между верховыми и каретой мелькнула рыжая шапка Рысакова. Ну!.. И пушечным выстрелом рвануло под колёсами, дымным облаком заволокло все вокруг.

    Когда дым рассеялся и унылый мартовский день обнажил происходящее, Соня, словно во сне, увидела разбитую карету. Секунду стояла пронзительная тишина. Вдруг дверца отворилась, и государь сошёл вниз на чёрный снег, и к нему бросились чины из охраны И все вместе они направились к Рысакову, которого цепко держали солдаты.

    Теперь надежда была только на Гриневицкого. Но где же он? Откуда-то понабежало множество людей, все они сбились плотным кольцом вокруг государя. Гриневицкий стоял в стороне, прижавшись к решётке и держа руки за спиной. И только ей, Соне, с её места на другой стороне канала было видно, что он прячет за спиной белый свёрток, тот самый гибельный свёрток, который Перовская сегодня утром сама собрала в качестве пасхального «подарка» государю.

    Александр II между тем возвращался к саням. Решится ли Гриневицкий? Времени совсем не оставалось…

    И он шагнул. Оторвался от решётки и, по-прежнему держа руки за спиной, сделал шаг… и ещё… медленно…

    Они сошлись почти вплотную. И взлетели вверх руки с бомбой! И грохнуло, рвануло, вздыбило, чёрной едкой тучей закрыло. И все…

    1 марта 1881 года взрыв на канале потряс всю Россию. Император Александр II погиб мученической смертью. А для Софьи Перовской свершилось дело всей её жизни, дело, которому она отдала столько сил. Это было седьмое покушение на царя, и, наконец-то, оно удалось.

    Изучая биографию Перовской, испытываешь недоумение: что заставило эту девушку избрать столь необычный путь. Она выросла в обеспеченной семье столичного губернатора, получила обычное для девицы домашнее образование и была скромной, ничем не выдающейся особой. Может быть, сказалось отчуждение между родителями? Отец, суровый служака, мало бывал дома, детьми почти не занимался и имел тяжёлый, подозрительный нрав, граничивший с самодурством. Соня рано начала самостоятельную жизнь, поругавшись с отцом. В шестнадцать лет она поступила на женские курсы при гимназии, где и повеяло на неё новыми ветрами эмансипации, нигилизма и материализма. Появились новые подруги, романтические мечты об изменении мира и презрение к «отцам». А потом было славное лето, когда родители уехали на заграничный модный курорт, оставив их вдвоём с братом. Тогда-то и появились в их доме друзья-товарищи из революционного кружка «чайковцев».

    Отец по приезде, увидев, что дочь приобрела подозрительные знакомства, попытался было воспрепятствовать её вольной жизни, однако было слишком поздно. Соня ушла из дома. Конечно, многие в юности бунтуют против сложившихся порядков, которые кажутся им несправедливыми, многие проходят пору протеста. Но как человек становится убеждённым террористом? Как убийство может стать делом всей жизни? А особенно для женщины?! Этот феномен трудно объяснить, даже списывая часть причин на временную ситуацию.

    Их было много — женщин-террористок, — некоторые даже прославились на всю Россию. Вера Засулич, например, самолично стреляла в генерала Трепова, и суд её оправдал, так как она мстила за поруганную честь своего товарища. Но мы решили рассказать только о Софье Перовской, потому что даже среди террористов-мужчин она отличалась редким упорством и убеждённостью. И ещё потому, что по-человечески хочется понять эту бедную жертву политических разглагольствований, так безоглядно бросившую свою жизнь в омут революционных идей.

    Кружок «чайковцев» стал первой школой её нелегальной деятельности, но пока Соня мечтала лишь о том, о чём мечтали тогда многие в их среде — идти в народ, просвещать мужиков. Вскоре, однако, правительство начало проводить широкомасштабные акции по выявлению и пресечению деятельности революционных кружков. Вместе с друзьями в сети полиции попала и Соня, некоторое время она сидела в тюрьме, но потом её отпустили до суда. Четыре года шло следствие по знаменитому «делу 193-х». Перовскую в конце концов оправдали, но именно во время процесса девушку захватили революционные идеи. Она со слезами на глазах слушала речи Петра Алексеева и бегала вместе с подружками в дом предварительного заключения, высказывая солидарность с теми, кто томился в камерах.

    Чтобы получить возможность беспрепятственно посещать тюрьму, Соня назвалась невестой одного из приятелей, Тихомирова. Потом родилась мысль — а не обвенчаться ли им по-настоящему? Ведь если Тихомирова отправят в Сибирь, то в этом случае она сможет поехать с ним и заниматься устройством побегов. Любви, конечно, между ними пылкой не было, но для такого брака это не имело большого значения. Пока Соня писала письмо матери, пока они вместе придумывали план получения разрешения от отца, с которым Перовская не общалась, Тихомирова осудили и выслали на Кубань к родителям. Необходимость жертвенного брака отпала.

    6 декабря 1876 года на Казанской площади произошла большая демонстрация. Здесь впервые было поднято знамя с вышитыми на нём словами «Земля и воля». Этот девиз и стал впоследствии названием новой организации, активным членом которой была Перовская. Волна убийств по политическим мотивам захлестнула Россию. С сочувствием следила Соня за разыгравшейся битвой между убийцами-одиночками и государственной машиной. Их организация замахнулась на самое трудное — физическое уничтожение царя. Трудно сегодня понять логику людей, которые поставили на карту собственную жизнь. Чего они добивались? Хотели ввергнуть общество в состояние страха? Добиться тайной власти и диктовать свою волю государству? Во всяком случае террористы разыгрывали опасную партию.

    Александр II должен был возвращаться с юга. На этот случай убийцы продумали несколько вариантов преступления. Желябов готовился взорвать поезд в Александрове, а на случай неудачи в нескольких верстах от Москвы группа революционеров рыла подкоп, чтобы вложить в него мину. Хозяйкой квартиры, где в подполе начинался этот смертоносный тоннель, стала Софья Перовская. Когда узнаешь о тех трудностях, которыми сопровождалась работа террористов, не можешь избавиться от мысли, что взрослые люди либо сошли с ума, либо играли в какую-то нелепую игру. Яму затапливало водой, однажды в соседнем сарае случился обвал, и заговорщики были близки к разоблачению. Только находчивость Перовской, которая вышла с образами к толпе, пытавшейся проникнуть в дом, спасла положение.

    Усилия оказались тщетными. В Александрове электрическая цепь, которая должна была привести в действие бомбу, не сработала. А под Москвой помешала случайность. Царский поезд должен был пойти вторым после поезда свиты, а его пустили первым. Как всегда в таких случаях погибли ни в чём не повинные люди, а император только укрепился в уверенности, что его охраняет Господь Бог.

    Перовская скрывается на конспиративной квартире в Петербурге, и вновь зреет план нового покушения. Но только теперь они разрабатывают его вместе со своим гражданским мужем Андреем Желябовым. Соня, безусловно, горячо любила Желябова, а кроме того, их соединяла общая цель.

    На следующий год Перовская едет в Одессу, чтобы подготовить убийство Александра, когда тот отправится на очередной летний отдых. Однако провидение вновь спасло царя. Неожиданно умирает императрица, и поездка отменяется из-за траура в высочайшей семье.

    Покушение Халтурина, осуществлённое прямо в Зимнем дворце, тоже окончилось неудачей. Было от чего прийти в бешенство и поверить в мистику, хотя террористы, конечно, исповедовали материализм. Царь действительно, словно заговорённый, чудом избегал смерти.

    Но теперь их захватил азарт охотника, загоняющего свою дичь и почувствовавшего вкус крови. Они не могли остановиться.

    Решающее покушение готовилось особенно тщательно. Перовская много дней лично изучала маршруты царя, разрабатывала план убийства. На случай первой осечки были заготовлены ещё три бомбы, а если бы и это, что совершенно невероятно, не сработало, тогда Желябов должен был выйти на императора с ножом. Но муж Перовской был арестован за несколько дней до покушения, и тогда Софья взяла на себя организацию террористического акта.

    Спустя несколько дней после убийства Александра II Перовская была поймана и опознана. Её выдал соучастник Рысаков. Приговор по делу первомартовцев выносил прокурор Николай Муравьёв — товарищ детских игр Сони. В Пскове они жили в соседних домах и дружили семьями, теперь же из его уст она услышала слова: «…Подвергнуть смертной казни через повешение…»

    На тюремном дворе приговорённых посадили в две позорные, чёрные колесницы. На первой к скамье, спиной к кучеру, были привязаны Рысаков и Желябов. На второй — Перовская, Кибальчич, Михайлов. Всю дорогу до Семеновского плаца их сопровождала надсадная, леденящая душу барабанная дробь. Сплошная тёмная, неподвижная масса людей глухо рокотала на площади. Виселиц было шесть, одна предназначалась для Геси Гельфман, которую помиловали вследствие её беременности. Приговорённые попрощались друг с другом и со всеми.

    Перовская взошла на эшафот третьей.

    МАРИЯ НИКОЛАЕВНА ЕРМОЛОВА

    (1853—1928)

    Русская актриса. С 1871 года играла в Малом театре. Крупнейшая трагедийная актриса. Прославилась в ролях Лоуренсии («Овечий источник» Лопе де Вега), Иоанны д'Арк («Орлеанская дева» Шиллера), в драмах А.Н. Островского («Таланты и поклонники» — Негина, «Без вины виноватые» — Кручинина).


    Семья Ермоловых из поколения в поколение так или иначе была связана с театром. Правда, никто из генеалогического древа Марии Николаевны не занимал высоких постов при русской Мельпомене, никто не был отягощён славой, зато Ермоловы преданно и весьма бескорыстно любили сцену и готовы были за гроши служить ей. Дед Марии Николаевны служил в Малом театре гардеробщиком, а отец её стал суфлёром.

    Гениальный актёрский дар Ермолова получила от отца. У Николая Алексеевича натура была артистическая. Он прекрасно рисовал, сочинял стихи, много читал. Написал даже пятиактную феерию из рыцарской жизни, несколько водевилей, и говорят, что его драматические произведения с успехом шли на сцене. Однако увлекающийся, даровитый, он не мог утвердиться как личность, поэтому с годами развивавшийся комплекс сделал Николая Алексеевича невыносимым для близких. Постоянные истерики, припадки необоснованного гнева, желчность и раздражение сопровождали детство великой актрисы. Прибавьте к этому строгие патриархальные нравы семьи — сестры, а их было трое, вплоть до замужества должны были испрашивать позволения отца по всякой мелочи — и вы поймёте, что суровый, малообщительный характер Мария Николаевна приобрела ещё в раннем возрасте.

    Трудно поверить, но гениальная актриса, умевшая передать на сцене тончайшие нюансы чувств и растрогать самое каменное сердце, в жизни была на редкость эмоционально беспомощна. Она терялась при любой необходимости проявить радость, благодарность, любовь. Мария Николаевна рассказывала, что если отец хотел серьёзно объясниться с нею, то никогда не мог словами высказать, чего он хочет, а только безнадёжно махал руками и беспомощно восклицал: «Ах, Машенька… ах, Машенька… ах!» «Вот и я не умею никогда высказать всего, что чувствую», — прибавляла она.

    Ещё в четырехлетнем возрасте Мария Николаевна жила уверенностью, что станет великой артисткой. Не просто артисткой, а великой. Редко, но отец брал её с собой в суфлёрскую будку, и впечатления, полученные на спектаклях, воплощались в мечты, желания и игры ребёнка. Машенька облачалась в мамину юбку, бабушкину кофту, разбрасывала стулья и, став на колени, кого-то о чём-то умоляла — совсем как в настоящем театре. Благо, в семье Ермоловых подобные детские забавы не возбранялись, а, наоборот, приветствовались.

    В те годы не существовало театральных школ, которые готовили бы актёров, поэтому Машу отдали учиться балету. Танец тяжело давался Ермоловой, душа не лежала к ежедневным однообразным занятиям. Зато в свободное от занятий время Маша не переставала устраивать маленькие спектакли, но теперь уже для своих подруг. Когда ей исполнилось тринадцать лет, отец решился выпустить девочку на сцену. В свой бенефис он предложил сыграть ей роль разбитной Фаншетты в водевиле «Десять невест и ни одного жениха». Ермолова вышла на сцену робко, неловко. У неё нарывал палец; он был завязан, и девочке казалось, что все это видят. Вдобавок отец не разрешил ей гримироваться, и она была бледна как смерть. Её глубокий низкий голос тоже мало годился для водевильных куплетов и, к глубокому огорчению отца, который уже понял, что дочь к танцам способностей не имеет, дебют Маши в театре провалился. Знаменитый актёр Самарин, видевший спектакль с юной Ермоловой, резюмировал: «Пускай пляшет себе у воды», имея в виду, что неспособных балерин всегда ставили на задний план.

    Сегодня многие молодые актрисы уповают на счастливый случай, который в своё время чудесным образом буквально в один вечер сделал Ермолову примой русской сцены. Н.М. Медведева, в те времена первая артистка Малого театра, решила поставить в свой бенефис пьесу Лессинга «Эмилия Галотти», но исполнительница главной роли заболела и бенефициантка в спешке искала ей замену. Тут-то и заскочила в гости к родственнице сокурсница Ермоловой Семёнова, которая и рассказала тётке, что у них в балетной школе есть девочка, обладающая исключительными драматическими способностями. Медведева оказалась женщиной без предрассудков и не поленилась поехать посмотреть на юную танцовщицу. Угловатая, застенчивая девочка, тем не менее, вызвала интерес известной актрисы, и Ермоловой была дана роль с повелением её выучить. Когда через несколько дней Медведева слушала Машу, то после первого же монолога на глазах бенефициантки блеснули слезы: «Вы будете играть Эмилию!»

    Дебют превзошёл все ожидания. Впечатление, произведённое Ермоловой на публику, было огромным. Что-то небывалое по силе и таланту блеснуло на русской сцене, но увы… Машу в тот же вечер после спектакля снова увезли в ненавистную балетную школу. Однако главное состоялось. «Я счастлива… нет, я счастливейший человек в мире», — записала Ермолова в своём дневнике. Мечта её сбылась, надежда осуществилась — она стала актрисой.

    Ещё долгих два года Маша училась балету, зато сразу же после окончания школы её приняли в труппу Малого театра. И потянулись месяцы, дни в ожидании ролей.

    Оглушительный успех дебюта сыграл с молодой Ермоловой злую шутку. Перед ней — неопытной, не умевшей ещё владеть ни своим великолепным голосом, ни своими жестами, — вдруг побледнели остальные актрисы. И это не могло не устрашить их. С первых дней в театре Ермолову окружили сплетни, злоба, зависть. Даже Самарин не мог простить себе той, первой, ошибочной оценки её способностей, не мог смириться с тем, что на представлении «Эмилии Галотти» дебютантка затмила его, опытного актёра, своим талантом.

    Мария Николаевна страдала невыносимо. Она, совсем ещё ребёнок, с трудом находила в себе силы сопротивляться интригам. Но более всего её убивали незначительные, второстепенные роли, противные её амплуа, её таланту, когда ей приходилось подыгрывать ненавидевшей молодую артистку Федотовой.

    Ермолова нашла поддержку в доме Щепкиных. Митрофан Павлович, двоюродный племянник знаменитого актёра Михаила Щепкина, и его жена Калерия Петровна были центром кружка, который составлял цвет интеллигенции Москвы: профессора, журналисты, писатели. Сюда юная артистка шла за помощью и советами. Именно здесь в беседах об искусстве был подготовлен будущий триумф Ермоловой. Один из завсегдатаев кружка Щепкиных, Юрьев Сергей Андреевич, перевёл специально для Ермоловой пьесу Лопе де Вега «Овечий источник» и предложил ей роль Лоуренсии для бенефиса.

    Театр в то время был одной из тех немногих трибун, на которой могли выплеснуться социальные и политические эмоции народа. Спектакль «Овечий источник» стал настоящим общественным событием: возбуждённые студенты, охваченные энтузиазмом, бросились к театральному подъезду, остановили карету, в которой Мария Николаевна ехала домой, выпрягли лошадей и сами повезли её, а затем на руках внесли артистку в квартиру.

    С этого успеха и началась череда неизменных удач Ермоловой. Она не знала провалов. Были, конечно, роли менее значительные, но никогда артистка не разочаровала своих поклонников. Необычайная сила воли и честолюбие не единожды не позволили Марии Николаевне выйти на сцену, что называется, «в плохой форме». Она была настолько требовательна к себе, так панически боялась неудачи и, по-видимому, весьма серьёзно ощущала на себе бремя «национального символа», которое ей безоговорочно присвоила публика, что, когда ей исполнилось пятьдесят, она решила перестать играть роли молодых героинь. Пример почти неслыханный для театра, где примы обычно с отчаянностью голодного волка цепляются за искусственную молодость, которую им позволяют продолжать снисходительные огни рампы.

    В случае с Ермоловой драма заключалась ещё и в том, что амплуа Марии Николаевны, сугубо романтическое, воплощалось с наибольшей полнотой в образах возвышенных и, конечно, молодых, энергичных героинь. Ей было необычайно трудно перейти к новому репертуару, и Ермолова решила на год покинуть сцену. «…Я чувствую, что уже не в состоянии играть ни Медею, ни Клеопатру, силы мне изменяют. Да и понятно. 37 лет я отдала сцене — и утомилась. Теперь мне нужен год отдыха, чтобы отойти от театра, успокоиться и примириться с мыслью, что я уже более не „героиня“. Сразу, на глазах у публики, мне тяжёл этот переход: нельзя сегодня быть царицей, а завтра какой-нибудь почтенной старушкой. Больше всего мне не хотелось бы, чтобы публика начала жаловаться на мою усталость. Я не хочу разрушаться у неё на глазах, этого не допускает моя артистическая гордость».

    Творчество Ермоловой, как и творчество любого актёра, чей талант не запечатлён на плёнку, — есть тайна, хотя о работе Марии Николаевны, о её маленьких секретах написано много. Некоторые считали её дарование стихийным, отвергающим «алгебру» ремесленных навыков. Действительно, Мария Николаевна потрясала зрителя бурей своих чувств, действительно, она всякий раз плакала настоящими слезами, но она умела и пристально наблюдать жизнь, умела кропотливо собирать материал для той или иной роли. Случалось, что кто-нибудь из знакомых удивлялся, каким образом при в общем-то внешне благополучной жизни Мария Николаевна с такой трагической ясностью обнажает на сцене пороки и страсти. Ермолова обижалась на недальновидность окружающих. К своему таланту Мария Николаевна относилась как к незаслуженному дару. Но она отдала ему всю себя, все силы, личную жизнь.

    Ермолова рано вышла замуж и вышла по любви, однако молодые очень рано поняли, насколько они далёкие люди. Однако консервативное воспитание и глубокая порядочность не позволили Ермоловой лишить дочку отца. Её девические слова в дневнике о том, что даже ребёнок не заставил бы её сохранить формы жизни, потерявшие внутренний смысл, на деле оказались всего лишь бравадой. Глубокое и постоянное чувство, упрятанное в самый сокровенный уголок души, связывало Марию Николаевну до конца дней с одним большим, известным в Европе учёным. Но их отношения Ермолова скрывала от всех, и никто, кроме самых близких людей, не знал, каких душевных сил стоила актрисе эта любовь.

    Когда дочь выросла, любимый вновь поставил вопрос о перемене её жизни, но так как эту перемену он категорически связывал с уходом из театра, то великая актриса безоговорочно выбрала «свою музу», и, конечно, это не могло не сказаться на её душевном равновесии. Даже гениальная женщина не может безболезненно пожертвовать любимым ради карьеры. Депрессия сказалась, прежде всего, на общении с людьми. И так не богемная, её жизнь стала совсем монашеской — Ермолова предельно ограничила круг знакомых, она уже не в силах была растрачиваться на милое вечернее общение. Она чувствовала страшную усталость, сцена выпила её энергию до дна.

    В декабре 1921 года великая Ермолова сыграла свой последний спектакль «Холопы».

    МАРИЯ КОНСТАНТИНОВНА БАШКИРЦЕВА

    (1860—1884)

    Русская художница, большую известность получил её юношеский дневник, опубликованный в конце XIX века.


    Феномен её очарования ещё долго будет вызывать споры и, по-видимому, так никогда до конца и не будет познан. Действительно, девушка, почти ничего не успевшая в жизни сделать, взволновала души поэтов и художников. Её обаяние незримо присутствовало в русском «серебряном веке», во французском экзистенциализме, воздействует оно и на современный авангардизм. Это таинственное притяжение искусства, возможно, связано с драмой невыраженности её души при необычайном таланте. Мария Башкирцева оставила потомкам всего лишь юношеский дневник, да несколько картин, да гениальную тоску по несбыточному.

    Анастасия Цветаева вспоминала, что в 1910 году они с сестрой «…встретили в гостях художника Леви, и эта встреча нас взволновала: он знал — говорил с ней в Париже — Марию Башкирцеву! Как мы расспрашивали его! Как жадно слушали его рассказ!»

    Марина Цветаева долго переписывалась с матерью Башкирцевой, и свою первую книгу стихов «Вечерний альбом» она посвятила Марии:

    С той девушкой у тёмного окна
    — Виденьем рая в сутолке вокзальной —
    Не раз встречалась я в долинах сна.
    Но почему она была печальной?
    Чего искал прозрачный силуэт?
    Быть может ей — и в небе счастья нет?

    Для счастья здесь, на земле, Мария имела, кажется, все: знатное происхождение, богатство, красоту, заботливых и блестяще образованных родственников. Правда, спустя два года после свадьбы родители Муси (так её звали в детстве) развелись, что было большой редкостью для тех лет, но девочка воспитывалась в семье деда, поклонника Байрона и англомана, окружённая заботой и дружеским участием.

    Болезненность Муси послужила причиной того, что Башкирцевы в 1870 году надолго уехали за границу. Они живут в лучших отелях, нанимают самые дорогие виллы, самые роскошные квартиры, но комфорт кажется Марии, которая уже стала вести свой знаменитый дневник, всего лишь золотой клеткой, где особенно остро чувствуется одиночество человека. Не было ни одного музея, ни одной картины в Европе, которые бы Башкирцева не осмотрела, она живёт в каждодневном общении с искусством, его сила одухотворяет любой порыв юной аристократки.

    Дневник Башкирцевой с первых же страниц открывает главное желание, поглощавшее её всю без остатка — стать властительницей мира, добиться того, что выражалось в её исповеди одним словом — "прекрасным, звучным и опьяняющим «La Gloire» (слава). Английский критик Гладстон писал: «С её страстью к искусству могла бы соперничать… только её любовь к явному поклонению. Вечер в театре, хотя она смеялась беспрестанно, был для неё потерянным вечером, потому что в этот вечер она не занималась и её не видели».

    В шестнадцать лет достижение цели было связано с прекрасным, редким сопрано Башкирцевой. Однако в судьбе Марии просматривается нечто мистическое, словно какой-то заранее предупреждённый рок сопротивляется проявлению её таланта. Как только девушка начинает достигать высоты, её останавливает сила, неподвластная разуму, будто Мария способна была возноситься туда, где непозволительно пребывать человеческому гению. В восемнадцать Башкирцева начинает глохнуть, а в девятнадцать теряет свой уникальный голос.

    Но дарования её были блистательны и всесторонни. Языки она усваивала с поразительной лёгкостью, латынь и древнегреческий выучила самостоятельно, память имела уникальную: наизусть знала огромные отрывки из Гомера. Когда читаешь дневник Башкирцевой, то с трудом верится, что перед нами размышления совсем ещё девочки, почти подростка. Способность работать у неё была громадной, притом как будто все окружавшие предметы были пищей для её ума: из-за политики она могла лишиться сна.

    В конце 1877 года Башкирцева пришла в частную академию рисования, и это увлечение полностью изменило её, стало одержимостью, чуть ли не сумасшествием, завладевшим сознанием: «Я хочу от всего отказаться ради живописи. Надо твёрдо помнить это, и в этом будет вся жизнь». И этот отказ от внешнего мира был настолько решительным и хладнокровным, что Анатоль Франс позже заметил: «Это было одно из тех внезапных превращений, примеры которых мы встречаем в житиях святых».

    Многие исследователи сегодня спорят о картинах Башкирцевой; что это — новое слово в искусстве, наивное отражение девического мира, гениальное озарение? К сожалению, в России сохранилось лишь несколько картин, зато во Франции Башкирцева представлена в музее Ниццы и в Люксембургской галерее. Здесь она добилась кратковременной славы: академические медали после выставок, отзывы Золя и Франса, её просьбы о встрече с Мопассаном. Признают, что её творчество созвучно работам Бастьена-Лепажа, художника с трагической судьбой, но довольно посредственного. Однако сегодня картины Лепажа лишь экспонаты в музее истории живописи, а полотна Башкирцевой продолжают волновать зрителя. Возможно, потому, что есть в них что-то необузданное, тайное, запретное, невысказанное.

    Близость смерти Марией ощущалась особенно остро. Её мироощущение напоминает дурное предчувствие перед катастрофой. Собственно, так это и было. В культуру приходило декадентское искусство, в России расцветал терроризм, наступал XX век, век катаклизмов и бурь. По возрасту она могла бы дожить до 1917 года, но по тонкости понимания окружающего она должна была стать только провозвестником, предтечей перемен.

    Насколько богатой была её душевная биография, настолько блеклой представляется её фактическое существование. Она так и не познала большой, земной любви, хотя вся её внутренняя организация, казалось, была подготовлена к этому чувству. Правда, был у Башкирцевой один не слишком страстный роман в Италии, но он закончился разочарованием, вся энергия которого была перенесена в живопись, в искусство, в любование собой.

    Сложные отношения связывали Башкирцеву с её учителем Лепажем. Французский художник меньше всего походил на Дон Жуана. Он был прост и сдержан, маленький с невнушительной фигурой, молодой человек не мог, конечно, заинтересовать амбициозную, требовательную Башкирцеву. Но она была уже очень больна, чахотка прогрессировала, и встречи с Лепажем становились её единственной отдушиной в борьбе с тяжёлым недугом. Именно в этот период были написаны самые значительные работы Башкирцевой, приобретённые Люксембургским музеем.

    Башкирцева, конечно, не любила Лепажа, но он дал ей возможность реализовать её желание о преклонении перед ней, о преданности, о беззаветной любви. Тяжёлая болезнь приковала Лепажа к постели, но и тогда, когда он не мог двигаться, потребность видеть Марию каждый день вынуждала его близких приносить художника в дом Башкирцевых. Он неотлучно находился у постели девушки и в последние предсмертные месяцы. С обёрнутыми подушками ногами, пока не наступала ночь, Лепаж сидел у изголовья Марии. Они почти не говорили, но он не мог уйти и с тоской наблюдал, как умирает любимая женщина.

    Образ Башкирцевой последних месяцев вспоминает подробно в предисловии к каталогу её картин известный в своё время критик Франсуа Коппе. Это была девушка небольшого роста, худая, очень красивая, с тяжёлым узлом золотых волос, «источающая обаяние, но производившая впечатление воли, прячущейся за нежностью… Все обличало в этой очаровательной девушке высший ум. Под женской прелестью чувствовалась железная, чисто мужская сила, и невольно приходил на память подарок Улисса юному Ахиллу: меч, скрытый между женскими уборами».

    В мастерской гостя удивили многочисленные тома книг: «Они были здесь все на своих родных языках: французы, немцы, русские, англичане, итальянцы, древние римляне и греки. И это вовсе не были книги „библиотечные“, выставленные напоказ, но настоящие, потрёпанные книги, читанные-перечитанные, изученные. Платон лежал на столе, раскрытый на нужной странице».

    Во время беседы Коппе испытал какую-то необъяснимую внутреннюю тревогу, какой-то страх, даже предчувствие. При виде этой бледной, страстной девушки ему «представлялся необыкновенный тепличный цветок — прекрасный и ароматный до головокружения, и тайный голос шептал в глубине души слишком многое сразу».

    Как бы прощаясь с жизнью, Мария начала писать большое панно «Весна»: молодая женщина, прислонившись к дереву, сидит на траве, закрыв глаза и улыбаясь, словно в сладчайшей грёзе. А вокруг мягкие и светлые блики, нежная зелень, розово-белые цветы яблонь и персиковых деревьев, свежие ростки, которые пробиваются повсюду. «И нужно, чтобы слышалось журчание ручья, бегущего у её ног, — как в Гренаде среди фиалок. Понимаете ли вы меня?»

    Что осталось от Башкирцевой? Книга в тысячу страниц, разошедшаяся в первые десять лет огромным тиражом по всей Европе… Картины, о которых мало кто может сказать что-либо внятное. И осталось самое главное — таинственное воздействие её личности через годы и расстояния. Впечатление от её дневника часто сравнивают с впечатлением от произведений Пруста. Прустовская эпопея об отрезке бытия напоминает дневник вообще, а дневник Марии напоминает — вообще — рассказ об отрезке человеческого бытия. Причём оба автора продвигаются наугад, среди случайностей и непредсказуемых событий, пусть о чём-то догадываясь, но до конца всё же не зная своей судьбы.

    Некогда Люксембургскую галерею в Париже украшала аллегорическая скульптура «Бессмертие»: молодой гений умирает у ног ангела смерти, в руке которого развернут свиток с перечнем замечательных художников, преждевременно сошедших в могилу. На этом свитке есть русское имя — Мария Башкирцева.

    ВЕРА ФЕДОРОВНА КОМИССАРЖЕВСКАЯ

    (1864—1910)

    Русская актриса. На сцене с 1890 года. Работала в провинции, в Петербурге в Александрийском театре, в 1904 году создала свой театр.


    Судьба великой русской актрисы словно вобрала в себя все боли и взлёты этой нелёгкой профессии, и если бывают жизни типичные, то Комиссаржевская стала совершенным «типом» Мельпомены, богини, ненасытно требующей души и плоти артиста. Не зря именно Веру Федоровну назвали «чайкой русской сцены», признав только за ней право неким тревожным символом распахнуть крылья на театральном занавесе. Удивительно, но даже незначительные детали её биографии какими-то незримыми нитями связаны с нашим представлением о настоящем актёре.

    Федор Петрович Комиссаржевский, высокий, статный, обладающий прекрасным оперным голосом актёр, навсегда стал для своей дочери образцом для подражания и близким советчиком. Запах кулис девочка узнала с лёгкой руки отца, пропадая сначала на спектаклях, а потом и на репетициях. Он же стал и первым мужчиной, причинившим Вере и её родной сестре Наде острую душевную боль. Когда девочки подросли, отец ушёл из семьи и вновь женился. Мать Веры поступила благородно и при разводе всю вину взяла на себя, оплатив судебные хлопоты.

    Оставшись без поддержки, сестры впервые серьёзно задумались о будущем. Образование их было никудышным. Отец, занятый театром, не задумывался о систематических занятиях дочерей, и Вера всю свою жизнь не могла восполнить эти пробелы в образовании, её спасала только феноменальная память и редкое упорство. Наконец, Надя решила стать актрисой, благо её пригласили в имение фабрикантов Рукавишниковых, где был устроен народный театр, а Вера решила устроить личную жизнь.

    Кандидатур было несколько, но девушка выбрала молодого художника, пейзажиста, светского красавца и, видимо, знатного интригана Владимира Муравьёва. Страстная натура Веры с особой полнотой проявилась в любви — вся жизнь сосредоточилась на муже и доме. Но ликование продолжалось недолго. С первых же дней совместной жизни начались размолвки. Ловеласу Владимиру вскоре надоела нервная опека жены-домоседки, и он стал её обманывать, что вызывало бурные сцены, а потом сладость примирения. Вскоре муж стал замкнутым, и они перестали говорить об искусстве, что было такой отдушиной в жизни Веры. Однажды Владимир раздражённо бросил: «Что ты понимаешь в искусстве? Наводи красоту в гостиной, занимайся своими туалетами».

    В разгар выяснения отношений в доме появилась старшая сестра Надя, которой суждено было стать главной виновницей драмы. Разрушилась не только семья, Вера потеряла сразу двух близких людей, была поругана любовь и дружба. Вспоминая об этом непереносимом душевном горе, даже спустя многие годы актриса не могла сдержать дрожи в голосе. В первый же момент она потеряла самообладание и попала в сумасшедший дом. Когда наступило просветление, больная впала в полную апатию и депрессию. Только любовь младшей сестры Оли, её постоянная забота, разумное спокойное внушение — не отчаиваться, спасли Веру от деградации и смерти.

    Муж, однако, хотел доиграть эту жестокую пьесу до конца. При последнем объяснении он клялся в вечной любви, но мысль о той, которая скоро должна была родить Муравьёву ребёнка, отрезвила Веру, и она, уже склонная поверить порочному любовнику, бросилась прочь. Пройдёт ещё много времени, пока после пережитой травмы Комиссаржевская сможет вернуться к полнокровной жизни, но полностью это душевное потрясение никогда не забудется и во многом станет лейтмотивом её пронзительного актёрского творчества. Этот скрытый трагизм, который так притягивал зрителя, берет своё начало из неудавшейся семейной жизни Веры Федоровны.

    Желая найти себе хоть какое-то занятие, Комиссаржевская обращается к известному актёру Давыдову с просьбой заняться с нею актёрским мастерством. Владимир Николаевич согласился за мизерную плату, но даже этих денег в семье не было. К счастью, нашлись люди, пожалевшие Веру и давшие ей в долг. Вскоре Комиссаржевская отправляется к отцу в Москву, где 13 декабря 1890 года состоялось её первое публичное выступление в Охотничьем клубе. Она заменила заболевшую актрису в спектакле, поставленном Станиславским. Кстати, Станиславский, любимый ученик Федора Петровича Комиссаржевского, не забыл Веру и после того, как девушка выручила труппу в сложный момент, предложил ей сыграть в новой пьесе Л. Толстого «Плоды просвещения».

    Роль Бетси оказалась счастливой для Веры Федоровны, её заметили, и она получила очень удачное приглашение в Новочеркасск, где в то время существовал довольно хороший театр. Комиссаржевскую пригласили на роль вторых инженю с ежемесячным окладом в 150 рублей, что равнялось примерно окладу среднего чиновника, учителя гимназии, врача. Но актрисе необходимо было иметь свой гардероб для спектаклей, тратиться на гостиницу. А этих денег едва хватало, особенно если учесть, что Комиссаржевская поселилась в Новочеркасске вместе с Олей и матерью. Но сердце Веры Федоровны ликовало, потому что впервые она стала зарабатывать сама, да ещё и в качестве актрисы.

    Первый сезон прошёл более чем успешно. Вера много играла, её полюбили зрители, и благосклонно отнеслись к ней коллеги, но контракт продолжен не был, потому что жена режиссёра Синельникова не хотела иметь сильную соперницу и конкурентку. Пришлось Комиссаржевской согласиться на предложение работать в дачном театре Озерков под Петербургом.

    Дачные театры в то время актёрами воспринимались очень серьёзно, потому что публика приезжала из столицы знающая, избалованная, а среди зрителей встречались и опытные, авторитетные антрепренёры, искавшие новые талантливые имена. Здесь, в Озерках, Веру Федоровну заметили, здесь же она встретила своего самого близкого друга, всю жизнь безнадёжно влюблённого в Комиссаржевскую и всю жизнь ездившего вслед за ней — Казимира Бравича.

    Полный успех пришёл к Вере Федоровне в театре Вильно, где расцвёл её самобытный талант. Здесь она сыграла роль Рози в пьесе Зудермана «Бой бабочек», которая на всю жизнь стала бенефисной ролью Комиссаржевской, здесь ей впервые устраивали шквальные овации и проявилась восторженная любовь публики. Отсюда начался её путь к славе в Александринском театре, куда она вскоре была приглашена. Ей был положен порядочный оклад и казённый гардероб.

    На столичной сцене царила в то время Мария Гавриловна Савина, славившаяся сочной, яркой манерой игры, и, конечно, появление молодой соперницы вызвало резкую агрессию примы, что надолго отравило Комиссаржевской существование в театре. В отличие от Вильно репертуар Веры Федоровны в «Александринке» не отличался разнообразием, и сильная натура актрисы недолго смогла мириться с положением исполнительницы второго плана. Комиссаржевская выдвинула ультиматум: либо ей дают роль Ларисы в «Бесприданнице» Островского, либо она покидает театр.

    17 сентября 1896 года театр был полон. Почтенная публика пришла посмотреть строптивую Комиссаржевскую в знаменитой пьесе. Первые два акта зрители недоумевали. Они привыкли к савинской Ларисе — хорошенькой мещаночке, ведущей бесшабашную жизнь в материнском доме. И вдруг Лариса — Комиссаржевская: хрупкая, застенчивая, неяркая, говорит тихо, поначалу показалось — даже неинтересно. В антрактах публика разочарованно переговаривалась между собой о провале спектакля, но уже появились отдельные зрители, в основном с галёрки, которые начинали понимать, что перед ними актриса, воплотившая образ «раненой», глубоко страдающей женщины, что такого ещё не было на сцене русского театра. В третьем акте покашливание, шепоток, шуршание программок прекратилось. Комиссаржевская стала единственной властительницей публики. А когда оборвался последний аккорд гитары, публика боялась пошевелиться. В интерпретации Комиссаржевской Лариса звучала трагически. И это было новым рождением пьесы. «Бесприданница» на много дней заняла воображение театрального Петербурга. Достать билет на спектакль было невозможно. Это была настоящая победа нового таланта — Комиссаржевская привела в театр ту часть русской интеллигенции, которая долгие годы считала театр лишь местом пошлых развлечений.

    С «Александринкой» у Веры Федоровны связана встреча с Чеховым. К сожалению, роман этот, как творческий, так и личный, не сложился. Чехов даже однажды пошутил, что их отношения преследуют сплошные недоразумения. Как известно, первое представление «Чайки» в Петербурге провалилось, и Антон Павлович в ужасе бежал, не дождавшись конца спектакля. И потом Чехов всю жизнь был связан обязательствами с Художественным театром, поэтому Вере Федоровне не удалось стать первой исполнительницей ролей, которые, казалось, написаны были специально для неё. Да и личные отношения складывались сложно. Чехов не решился пойти на прямые объяснения, а Вера Федоровна не могла изжить прежнюю душевную травму и не хотела проявлять инициативу, слишком ценя своё спокойствие, нужное ей для творчества.

    В 1902 году Комиссаржевская покидает «Александринку», недовольная репертуаром театра, тяжело переживая ненависть Савиной. Её предупредили, что никого из тех, кто когда-либо ушёл из театра, назад не принимают. Но Вера Федоровна не боялась, она чувствовала свой недюжинный талант и верила, что ради него она должна искать новое. Она задумала создать свой собственный театр. Комиссаржевская все рассчитала: деньги для нового предприятия должны были дать гастроли по провинции, которые всегда проходили с аншлагами, репертуар и актёров она решила подбирать сама. Вера Федоровна не сомневалась в успехе и все силы направила на любимое детище. Однако актёрское ремесло и поприще руководителя такого сложного организма, как театр, несовместимы.

    Первый же сезон показал, что денег на достойное существование не хватает, актёрского ансамбля нет, достойных режиссёрских работ тоже. Положение спасали только спектакли с непосредственным участием руководителя. Отчаявшись, Вера Федоровна приглашает в театр молодого режиссёра, ученика Станиславского, Всеволода Мейерхольда. Но этот шаг только усугубил проблемы театра. Столкнулись два могучих таланта, ни один из которых не мог подстроиться под другой. Дело дошло даже до суда чести, когда Комиссаржевская уволила в середине сезона Всеволода Эмильевича.

    Последней глобальной идеей Веры Федоровны стало создание школы искусств. Из собственного театра она ушла с тяжёлым разочарованием и с энтузиазмом занялась новым проектом. Андрей Белый должен был читать в школе эстетику, Вячеслав Иванов — лекции по древнеевропейской литературе и истории театра. Предполагалось привлечь к преподаванию Д. Философова и Д. Мережковского. Дело снова оставалось за малым — деньги! И Комиссаржевская прибегает к старому испытанному средству — полномасштабные гастроли по стране.

    В Ташкенте Вера Федоровна заразилась оспой. Она почувствовала резкое ухудшение самочувствия сразу после представления. «Бой бабочек» — первый спектакль, принёсший Комиссаржевской славу, он же стал и последним спектаклем её жизни. Она умерла, умоляя своих знакомых сразу же после кончины уничтожить письма и не открывать в гробу её лица, обезображенного оспой.

    ЕЛИЗАВЕТА ФЕДОРОВНА ГЕССЕН-ДАРМШТАДСКАЯ (СВЯТАЯ ПРЕПОДОБНОМУЧЕНИЦА ВЕЛИКАЯ КНЯГИНЯ ЕЛИСАВЕТА)

    (1864—1918)

    Русская святая. Сестра последней императрицы России Александры Федоровны.


    Эта женщина, рождённая не в России, крещённая не в православии, женщина, по какой-то иронии судьбы, а может быть, и по глубокой закономерности, стала последней в списке небесных покровительниц многострадального отечества, покровительниц, составляющих Собор святых жён земли Российской. Первая из канонизированных православной церковью — святая великая княгиня Ольга отличалась жестокостью и вероломством. Она не простила убийц мужа и жестоко покарала их. Почти через 1000 лет святая великая княгиня Елизавета будет перед своей мученической смертью молиться Богу за насильников, расправившихся с царской семьёй. Понятия о святости, оказывается, тоже изменяются — от умения мечом и кровью обратить народы в свою веру до желания протянуть руку помощи каждому страждущему и нуждающемуся.

    Королевское происхождение нашей героини вовсе не означало роскошного, избалованного детства. Елизавета родилась в многочисленной семье великого герцога Людвига IV Гессен-Дармштадского, но все семеро чад немецкого аристократа воспитывались при дворе их английской бабушки, королевы Виктории, в том числе и две маленькие девочки, которым суждено было сыграть огромную роль в истории России. Пуританский нрав Виктории, её трепетное отношение к старым добрым традициям, ревностное служение христианству создавали в семье особую атмосферу благочестия. Каждый её член, какого бы возраста и здоровья он ни был, имел многочисленные обязательства перед роднёй и обществом. Елизавета и Алиса, даром что принцессы, преспокойно убирали свою комнату, топили в ней сами камин, ставили заплатки на собственные подштанники. Словом, вопреки расхожему мнению о «розовой» неприспособленности «голубых кровей» к быту, они могли заткнуть за пояс любую мещаночку своей домовитостью и аккуратностью.

    Впоследствии, отвечая на удивлённые вопросы окружающих — откуда у неё, аристократки, столь ловкое умение управляться с кастрюльками и горшками, — Елизавета Федоровна поясняла, что всем этим она овладела в собственной семье при дворе великой королевы Англии, где малопочетный бытовой труд считался не только не зазорным, но и предохраняющим от заразы всякого соблазна.

    Вторым незаменимым витамином в лечении бесовства Виктория считала веру. Одному американцу, осмелившемуся поинтересоваться у королевы — в чём заключается главная сила Англии, она показала Библию: «В этой небольшой книге». Лондонская придворная жизнь благодаря стараниям хозяйки славилась в Европе религиозным фанатизмом, правда, достаточно прагматичным, если, конечно, фанатизм бывает таковым.

    На юные души сестёр Гессен-Дармштадских, поражённых к тому же особенной впечатлительностью и не лишённых художественных способностей, такой бабушкин уклад оказал особенное воздействие. Девочки росли склонными к мистицизму и экзальтации. В отличие от Виктории, внучки, несмотря на внешнюю приземлённость, душой улетали в небесные эмпиреи, а приспособленность к быту не помогала им приспособиться к светской суете, словом, бабушка не могла надеяться на них, как на продолжателей традиций. Девочки росли не королевами, хотя самим происхождением им предназначалось именно это поприще.

    Трагедии в семье — на глазах матери в 1873 году разбился трехлетний брат Елизаветы Фридрих, смерть от дифтерита сестры и, наконец, гибель самой великой герцогини Алисы, — усиливали мистицизм сестёр Гессен-Дармштадских. А если учесть и одиночество, в котором прозябали принцессы, и их увлечение живописью и классической музыкой, то получится законченный портрет экзальтированных, не слишком общительных особ, которые большую часть своего времени проводили в молитвах и занятиях творчеством. Бабушкино воспитание особенно отразилось на старшей Елизавете, которая после смерти герцогини заменила младшим мать и стала опорой отца.

    Однако царственное положение обязывало девиц подумать и о своём будущем. А оно тоже строилось по не нарушаемой никем схеме — особы королевских фамилий должны были из государственных соображений родниться с принцами других стран. Для ранимой и нелюдимой Елизаветы, не знавшей мужского влияния, подобная миссия — выбор жениха — стала нелёгким бременем. Предложения руки и сердца ослепительно красивой, завидной невесте одного из самых престижных царству