[Форум "Пикник на опушке"]  [Книги на опушке]  [Фантазия на опушке]  [Проект "Эссе на опушке"]


Александр Сергеевич Пушкин

Братья-разбойники


Содержание

Братья-разбойники
  • Александр Сергеевич Пушкин

  • Александр Сергеевич Пушкин

    БРАТЬЯ-РАЗБОЙНИКИ

        Не стая воронов слеталась
    На груды тлеющих костей,
    За Волгой, ночью, вкруг огней
    Удалых шайка собиралась.
    Какая смесь одежд и лиц,
    Племен, наречий, состояний!
    Из хат, из келий, из темниц
    Они стеклися для стяжаний!
    Здесь цель одна для всех сердец —
    Живут без власти, без закона.
    Меж ними зрится и беглец
    С брегов воинственного Дона,
    И в черных локонах еврей,
    И дикие сыны степей,
    Калмык, башкирец безобразный,
    И рыжий финн, и с ленью праздной
    Везде кочующий цыган!
    Опасность, кровь, разврат, обман —
    Суть узы страшного семейства;
    Тот их, кто с каменной душой
    Прошел все степени злодейства;
    Кто режет хладною рукой
    Вдовицу с бедной сиротой,
    Кому смешно детей стенанье,
    Кто не прощает, не щадит,
    Кого убийство веселит,
    Как юношу любви свиданье.

        Затихло всё, теперь луна
    Свой бледный свет на них наводит,
    И чарка пенного вина
    Из рук в другие переходит.
    Простерты на земле сырой,
    Иные чутко засыпают, —
    И сны зловещие летают
    Над их преступной головой.
    Другим рассказы сокращают
    Угрюмой ночи праздный час;
    Умолкли все — их занимает
    Пришельца нового рассказ,
    И всё вокруг его внимает:

        «Нас было двое: брат и я.
    Росли мы вместе; нашу младость
    Вскормила чуждая семья:
    Нам, детям, жизнь была не в радость;
    Уже мы знали нужды глас,
    Сносили горькое презренье,
    И рано волновало нас
    Жестокой зависти мученье.
    Не оставалось у сирот
    Ни бедной хижинки, ни поля;
    Мы жили в горе, средь забот,
    Наскучила нам эта доля,
    И согласились меж собой
    Мы жребий испытать иной:
    В товарищи себе мы взяли
    Булатный нож да темну ночь;
    Забыли робость и печали,
    А совесть отогнали прочь.

        Ах, юность, юность удалая!
    Житье в то время было нам,
    Когда, погибель презирая,
    Мы всё делили пополам.
    Бывало, только месяц ясный
    Взойдет и станет средь небес,
    Из подземелия мы в лес
    Идем на промысел опасный.
    За деревом сидим и ждем:
    Идет ли позднею дорогой
    Богатый жид иль поп убогой, —
    Всё наше! всё себе берем.
    Зимой, бывало, в ночь глухую
    Заложим тройку удалую,
    Поем и свищем и стрелой
    Летим над снежной глубиной.
    Кто не боялся нашей встречи?
    Завидели в харчевне свечи —
    Туда! к воротам, и стучим,
    Хозяйку громко вызываем,
    Вошли — всё даром: пьем, едим
    И красных девушек ласкаем!

        И что ж? попались молодцы;
    Не долго братья пировали;
    Поймали нас — и кузнецы
    Нас друг ко другу приковали,
    И стража отвела в острог.

        Я старший был пятью годами
    И вынесть больше брата мог.
    В цепях, за душными стенами
    Я уцелел — он изнемог.
    С трудом дыша, томим тоскою,
    В забвенье, жаркой головою
    Склоняясь к моему плечу,
    Он умирал, твердя всечасно:
    «Мне душно здесь… я в лес хочу…
    Воды, воды!..» — но я напрасно
    Страдальцу воду подавал:
    Он снова жаждою томился,
    И градом пот по нем катился.
    В нем кровь и мысли волновал
    Жар ядовитого недуга;
    Уж он меня не узнавал
    И поминутно призывал
    К себе товарища и друга.
    Он говорил: «Где скрылся ты?
    Куда свой тайный путь направил?
    Зачем мой брат меня оставил
    Средь этой смрадной темноты?
    Не он ли сам от мирных пашен
    Меня в дремучий лес сманил,
    И ночью там, могущ и страшен,
    Убийству первый научил?
    Теперь он без меня на воле
    Один гуляет в чистом поле,
    Тяжелым машет кистенем
    И позабыл в завидной доле
    Он о товарище своем!..»
    То снова разгорались в нем
    Докучной совести мученья:
    Пред ним толпились привиденья,
    Грозя перстом издалека.
    Всех чаще образ старика,
    Давно зарезанного нами,
    Ему на мысли приходил;
    Больной, зажав глаза руками,
    За старца так меня молил:
    «Брат! сжалься над его слезами!
    Не режь его на старость лет…
    Мне дряхлый крик его ужасен…
    Пусти его — он не опасен;
    В нем крови капли теплой нет…
    Не смейся, брат, над сединами,
    Не мучь его… авось мольбами
    Смягчит за нас он божий гнев!..»
    Я слушал, ужас одолев;
    Хотел унять больного слезы
    И удалить пустые грезы.
    Он видел пляски мертвецов,
    В тюрьму пришедших из лесов,
    То слышал их ужасный шепот,
    То вдруг погони близкий топот,
    И дико взгляд его сверкал,
    Стояли волосы горою,
    И весь как лист он трепетал.
    То мнил уж видеть пред собою
    На площадях толпы людей,
    И страшный xoд до места казни,
    И кнут, и грозных палачей…
    Без чувств, исполненный боязни,
    Брат упадал ко мне на грудь.
    Так проводил я дни и ночи,
    Не мог минуты отдохнуть,
    И сна не знали наши очи.

        Но молодость свое взяла:
    Вновь силы брата возвратились,
    Болезнь ужасная прошла,
    И с нею грезы удалились.
    Воскресли мы. Тогда сильней
    Взяла тоска по прежней доле;
    Душа рвалась к лесам и к воле,
    Алкала воздуха полей.
    Нам тошен был и мрак темницы,
    И сквозь решетки свет денницы,
    И стражи клик, и звон цепей,
    И легкий шум залетной птицы.

        По улицам однажды мы,
    В цепях, для городской тюрьмы
    Сбирали вместе подаянье,
    И согласились в тишине
    Исполнить давнее желанье;
    Река шумела в стороне,
    Мы к ней — и с берегов высоких
    Бух! поплыли в водах глубоких.
    Цепями общими гремим,
    Бьем волны дружными ногами,
    Песчаный видим островок
    И, рассекая быстрый ток,
    Туда стремимся. Вслед за нами
    Кричат: «Лови! лови! уйдут!»
    Два стража издали плывут,
    Но уж на остров мы ступаем,
    Оковы камнем разбиваем,
    Друг с друга рвем клочки одежд,
    Отягощенные водою…
    Погоню видим за собою;
    Но смело, полные надежд,
    Сидим и ждем. Один уж тонет,
    То захлебнется, то застонет
    И как свинец пошел ко дну.
    Другой проплыл уж глубину,
    С ружьем в руках, он вброд упрямо,
    Не внемля крику моему,
    Идет, но в голову ему
    Два камня полетели прямо —
    И хлынула на волны кровь;
    Он утонул — мы в воду вновь,
    За нами гнаться не посмели,
    Мы берегов достичь успели
    И в лес ушли. Но бедный брат…
    И труд и волн осенний хлад
    Недавних сил его лишили:
    Опять недуг его сломил,
    И злые грезы посетили.
    Три дня больной не говорил
    И не смыкал очей дремотой;
    В четвертый грустною заботой,
    Казалось, он исполнен был;
    Позвал меня, пожал мне руку,
    Потухший взор изобразил
    Одолевающую муку;
    Рука задрогла, он вздохнул
    И на груди моей уснул.

        Над хладным телом я остался,
    Три ночи с ним не расставался,
    Всё ждал, очнется ли мертвец?
    И горько плакал. Наконец
    Взял заступ; грешную молитву
    Над братней ямой совершил
    И тело в землю схоронил…
    Потом на прежнюю ловитву
    Пошел один… Но прежних лет
    Уж не дождусь: их нет, как нет!
    Пиры, веселые ночлеги
    И наши буйные набеги —
    Могила брата всё взяла.
    Влачусь угрюмый, одинокий,
    Окаменел мой дух жестокий,
    И в сердце жалость умерла.
    Но иногда щажу морщины:
    Мне страшно резать старика;
    На беззащитные седины
    Не подымается рука.
    Я помню, как в тюрьме жестокой
    Больной, в цепях, лишенный сил,
    Без памяти, в тоске глубокой
    За старца брат меня молил».

        1821—1822

    Примечания

        Написано в 1821—1822 гг., напечатано в 1825 г. Представляет собой отрывок — вступление к большой, уничтоженной самим Пушкиным поэме «Разбойники». Поэт писал 13 июня 1823 г. А. Бестужеву, издававшему вместе с Рылеевым альманах «Полярная звезда»: «Разбойников я сжег — и поделом. Один отрывок уцелел в руках Николая Раевского; если отечественные звуки: харчевня, кнут, острог — не испугают нежных ушей читательниц „Полярной звезды“, то напечатай его».[1] Сохранились два плана поэмы «Разбойники» (см. «Из ранних редакций»). Из них видно, что это была романтическая поэма (несколько напоминающая «Корсара» Байрона), в которой в качестве трагического, мрачного и разочарованного героя выступал атаман волжских разбойников. Действие поэмы, судя по первому плану, развивалось таким образом: атаман исчез, есаул тревожится. Любовница атамана плачет и подговаривает разбойников идти на поиски и на помощь ему. Они плывут по Волге и поют. По-видимому, находят его — об этом в плане не сказано. Под Астраханью разбивают купеческий корабль, атаман влюбляется в дочь купца и берет ее в плен. Прежняя любовница от ревности сходит с ума. Новая не любит его и скоро умирает (в плане не указано от чего). Ожесточенный этими несчастьями, атаман «пускается на все злодейства» и гибнет жертвой предательства есаула. В этом раннем плане еще не было эпизода о братьях-разбойниках. О его происхождении Пушкин сам писал Вяземскому 11 ноября 1823 г.: «Истинное происшествие подало мне повод написать этот отрывок. В 1820 году, в бытность мою в Екатеринославле, два разбойника, закованные вместе, переплыли через Днепр и спаслись. Их отдых на островке, потопление одного из стражей мною не выдуманы». Сначала Пушкин хотел сделать из этого небольшую балладу, «молдавскую песню» вроде «Черной шали»:
    Нас было два брата, мы вместо росли
    И жалкую младость в нужде провели…

        и т. д.
        Но он отказался от этого замысла и вставил эпизод о братьях-разбойниках в поэму «Разбойники», как вступление, еще до появления главного героя. Судя по второму плану поэмы, представляющему, по-видимому, перечисление уже написанных Пушкиным глав или разделов поэмы, Пушкин довел ее до момента, когда прежняя любовница атамана сходит с ума, а затем сжег написанное, за исключением начала, которое превратил в особую поэму — «Братья-разбойники».
        «Братья-разбойники» отличаются от других романтических поэм своим стилем и языком. Пушкин переходит от романтически приподнятого лирического стиля к живому просторечию, (недаром он шутил в письме к Бестужеву о «нежных ушах читательниц».) В некоторых местах поэмы Пушкин старается приблизиться к стилю народной песни (стихи «Ах юность, юность удалая» и след.), причем и это просторечие и народные выражения, в отличие от «Руслана и Людмилы», лишены комической окраски. О языке своей поэмы Пушкин писал Вяземскому 14 октября 1823 г.: «Замечания твои насчет моих „Разбойников“ несправедливы; как сюжет c'est un tour de force[2], это не похвала, — напротив; но как слог — я ничего лучше не написал».
        Кроме попытки приближения к народному языку и стилю, в «Братьях-разбойниках» существенно было и само содержание поэмы. Крестьяне, ставшие разбойниками от крайней бедности, — эта тема была в то время злободневной. Центральные эпизоды поэмы — тюрьма, жажда освобождения и побег из тюрьмы — находили горячий отклик в сердцах передовых читателей, которые видели даже в этом аллегорический смысл — см. шутливые слова Вяземского в письме к А. И. Тургеневу от 31 мая 1823 г.: «Я благодарил его (Пушкина. — С. Б.) и за то, что он не отнимает у нас, бедных заключенных, надежду плавать и с кандалами на ногах» («Остафьевский архив князей Вяземских», т. II, СПб, 1899, стр. 327).
        Уничтожив поэму «Разбойники», Пушкин перенес ее основное сюжетное положение в следующую поэму — «Бахчисарайский фонтан» (мрачный хан Гирей и две женщины — Зарема и Мария).

        С. М. Бонди

    Из ранних редакций

    I. Заключительные стихи, не введенные в печатный текст

    Умолк и буйной головою
    Разбойник в горести поник,
    И слез горючею рекою
    Свирепый оросился лик.
    Смеясь, товарищи сказали:
    «Ты плачешь! полно, брось печали,
    Зачем о мертвых вспоминать?
    Мы живы: станем пировать,
    Ну, потчевай сосед соседа!»
    И кружка вновь пошла кругом;
    На миг утихшая беседа
    Вновь оживляется вином;
    У всякого своя есть повесть,
    Всяк хвалит меткий свой кистень.
    Шум, крик. В их сердце дремлет совесть:
    Она проснется в черный день.

    II. Планы поэмы «Разбойники»

        1
        Вечером девица плачет, подговаривает, молодцы готовы отплыть; есаул — где-то наш атаман. Они плывут и поют………
        Под Астраханью разбивают корабль купеческий; он берет себе в наложницы другую — та сходит с ума, новая не любит и умирает — он пускается на все злодейства. Есаул предает его……
        2
        I. Разбойники, история двух братиев.
        II. Атаман и с ним дева; хлад его etc. — песнь на Волге —
        III. Купеческое судно, дочь купца
        IV. Сходит с ума

    III. Отрывок текста поэмы «Разбойники»

    На Волге в темноте ночной
    Ветрило бледное белеет,
    Бразда чернеет за кормой,
    Попутный ветер тихо веет.
    Недвижны волны, руль заснул,
    Плывут ребята удалые —
    И, стоя, [...] есаул
    [...] песню

    1

        «Братья-разбойники» были напечатаны в «Полярной звезде» за 1825 г.

    2

        это трюк, фокус (франц.).


    [Литблог "Эссе на опушке"] [Форум "Пикник на опушке"]  [Книги на опушке]  [Фантазия на опушке


    Рейтинг@Mail.ru
    Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика