[Форум "Пикник на опушке"]  [Книги на опушке]  [Фантазия на опушке]  [Проект "Эссе на опушке"]


Александр Сергеевич Пушкин

Езерский


Содержание

Езерский
  • Александр Сергеевич Пушкин ЕЗЕРСКИЙ
  • Примечания

  • Александр Сергеевич Пушкин
    ЕЗЕРСКИЙ

    * * *

    I

        Над омраченным Петроградом
    Осенний ветер тучи гнал,
    Дышало небо влажным хладом,
    Нева шумела. Бился вал
    О пристань набережной стройной,
    Как челобитчик беспокойный
    Об дверь судейской. Дождь в окно
    Стучал печально. Уж темно
    Все становилось. В это время
    Иван Езерский, мой сосед,
    Вошел в свой тесный кабинет...
    Однако ж род его, и племя,
    И чин, и службу, и года
    Вам знать не худо, господа.

    II

        Начнем ab ovo:[1] мой Езерский
    Происходил от тех вождей,
    Чей дух воинственный и зверский
    Был древле ужасом морей.
    Одульф, его начальник рода,
    Вельми бе грозен воевода,
    Гласит Софийский хронограф.
    При Ольге сын его Варлаф
    Приял крещенье в Цареграде
    С рукою греческой княжны;
    От них два сына рождены:
    Якуб и Дорофей. В засаде
    Убит Якуб; а Дорофей
    Родил двенадцать сыновей.

    III

        Ондрей, по прозвищу Езерский,
    Родил Ивана да Илью.
    Он в лавре схимился Печерской.
    Отсель фамилию свою
    Ведут Езерские. При Калке
    Один из них был схвачен в свалке,
    А там раздавлен, как комар,
    Задами тяжкими татар;
    Зато со славой, хоть с уроном,
    Другой Езерский, Елизар,
    Упился кровию татар
    Между Непрядвою и Доном,
    Ударя с тыла в табор их
    С дружиной суздальцев своих.

    IV

        В века старинной нашей славы,
    Как и в худые времена,
    Крамол и смуты в дни кровавы,
    Блестят Езерских имена.
    Они и в войске и в совете,
    На воеводстве и в ответе
    Служили князям и царям.
    Из них Езерский Варлаам
    Гордыней славился боярской:
    За спор то с тем он, то с другим
    С большим бесчестьем выводим
    Бывал из-за трапезы царской,
    Но снова шел под страшный гнев,
    И умер, Сицких пересев.

    V

        Когда ж от Думы величавой
    Приял Романов свой венец,
    Когда под мирною державой
    Русь отдохнула наконец,
    А наши вороги смирились,
    Тогда Езерские явились
    В великой силе при дворе.
    При императоре Петре...
    Но извините: статься может,
    Читатель, я вам досадил:
    Наш век вас верно просветил,
    Вас спесь дворянская не гложет,
    И нужды нет вам никакой
    До вашей книги родовой...

    VI

        Кто б ни был ваш родоначальник,
    Мстислав Удалый, иль Ермак,
    Или Митюшка целовальник,
    Вам все равно — конечно так,
    Вы презираете отцами,
    Их древней славою, правами
    Великодушно и умно,
    Вы отреклись от них давно,
    Прямого просвещенья ради,
    Гордясь, как общей пользы друг,
    Ценою собственных заслуг,
    Звездой двоюродного дяди,
    Иль приглашением на бал
    Туда, где дед ваш не бывал.

    VII

        Я сам — хоть в книжках и словесно
    Собратья надо мной трунят —
    Я мещанин, как вам известно,
    И в этом смысле демократ.
    Но каюсь: новый Ходаковский[2].
    Люблю от бабушки московской
    Я слушать толки о родне,
    Об отдаленной старине.
    Могучих предков правнук бедный,
    Люблю встречать их имена
    В двух-трех строках Карамзина.
    От этой слабости безвредной,
    Как ни старался, — видит бог, —
    Отвыкнуть я никак не мог.

    VIII

        Мне жаль, что сих родов боярских
    Бледнеет блеск и никнет дух.
    Мне жаль, что нет князей Пожарских,
    Что о других пропал и слух,
    Что их поносит шут Фиглярин[3],
    Что русский ветреный боярин
    Теряет грамоты царей,
    Как старый сбор календарей,
    Что исторические звуки
    Нам стали чужды, хоть спроста
    Из бар мы лезем в tiers-etat[4],
    Хоть нищи будут наши внуки,
    И что спасибо нам за то
    Не скажет, кажется, никто.

    IX

        Мне жаль, что мы, руке наемной
    Дозволя грабить свой доход,
    С трудом ярем заботы темной
    Влачим в столице круглый год,
    Что не живем семьею дружной
    В довольстве, в тишине досужной,
    Старея близ могил родных
    В своих поместьях родовых,
    Где в нашем тереме забытом
    Растет пустынная трава;
    Что геральдического льва
    Демократическим копытом
    У нас лягает и осел:
    Дух века вот куда зашел!

    Х

        Вот почему, архивы роя,
    Я разобрал в досужный час
    Всю родословную героя,
    О ком затеял свой рассказ,
    И здесь потомству заповедал.
    Езерский сам же твердо ведал,
    Что дед его, великий муж,
    Имел пятнадцать тысяч душ.
    Из них отцу его досталась
    Осьмая часть — и та сполна
    Была сперва заложена,
    Потом в ломбарде продавалась...
    А сам он жалованьем жил
    И регистратором служил.

    XI

        Допросом музу беспокоя,
    С усмешкой скажет критик мой:
    «Куда завидного героя
    Избрали вы! Кто ваш герой?»
    — А что? Коллежский регистратор.
    Какой вы строгий литератор!
    Его пою — зачем же нет?
    Он мой приятель и сосед.
    Державин двух своих соседов
    И смерть Мещерского воспел;
    Певец Фелицы быть умел
    Певцом их свадеб, их обедов
    И похорон, сменивших пир,
    Хоть этим не смущался мир.

    XII

        Заметят мне, что есть же разность
    Между Державиным и мной,
    Что красота и безобразность
    Разделены чертой одной,
    Что князь Мещерский был сенатор,
    А не коллежский регистратор —
    Что лучше, ежели поэт
    Возьмет возвышенный предмет,
    Что нет, к тому же, перевода
    Прямым героям; что они
    Совсем не чудо в наши дни;
    Иль я не этого прихода?
    Иль разве меж моих друзей
    Двух, трех великих нет людей?

    ХIII

        Зачем крутится ветр в овраге,
    Подъемлет лист и пыль несет,
    Когда корабль в недвижной влаге
    Его дыханья жадно ждет?
    Зачем от гор и мимо башен
    Летит орел, тяжел и страшен,
    На черный пень? Спроси его.
    Зачем арапа своего
    Младая любит Дездемона,
    Как месяц любит ночи мглу?
    Затем, что ветру и орлу
    И сердцу девы нет закона.
    Гордись: таков и ты, поэт,
    И для тебя условий нет.

    XIV

        Исполнен мыслями златыми,
    Не понимаемый никем,
    Перед распутьями земными
    Проходишь ты, уныл и нем.
    С толпой не делишь ты ни гнева,
    Ни нужд, ни хохота, ни рева,
    Ни удивленья, ни труда.
    Глупец кричит: куда? куда?
    Дорога здесь. Но ты не слышишь,
    Идешь, куда тебя влекут
    Мечтанья тайные; твой труд
    Тебе награда; им ты дышишь,
    А плод его бросаешь ты
    Толпе, рабыне суеты.

    XV

        Скажите: экой вздор, иль bravo,
    Иль не скажите ничего —
    Я в том стою — имел я право
    Избрать соседа моего
    В герои повести смиренной,
    Хоть человек он не военный,
    Не второклассный Дон-Жуан,
    Не демон — даже не цыган,
    А просто гражданин столичный,
    Каких встречаем всюду тьму,
    Ни по лицу, ни по уму
    От нашей братьи не отличный,
    Довольно смирный и простой,
    А впрочем, малый деловой.

        1832

    Из ранних редакций

    Варианты начальных строф романа

    Над Петербургом омраченным
    Осенний ветер тучи гнал;
    Нева в теченье возмущенном,
    Шумя, неслась. Упрямый вал,
    Как бы проситель беспокойный,
    Плескал в гранит ограды стройной
    Ее широких берегов.
    Среди бегущих облаков
    Вечерних звезд не видно было —
    Огонь светился в фонарях,
    По улицам взвивался прах
    И буйный вихорь выл уныло,
    Клубя капоты дев ночных
    И заглушая часовых.

    *

    В своем роскошном кабинете
    В то время Рулин молодой
    Сидел один при бледном свете
    Одной лампады; ветра вой,
    Волненье города глухое
    Да бой дождя в окно двойное,—
    Всё мысли усыпляло в нем.
    Согретый дремлющим огнем,
    Он у чугунного камина
    Дремал —
              Видений сонных перед ним
    Менялась тусклая картина...

    *

    Вбежав по ступеням отлогим
    Гранитной лестницы своей,
    В то время Волин с видом строгим
    Звонил у запертых дверей
    И трёс замком нетерпеливо.
    Дверь отворилась, он бранчиво
    Андрею выговор прочел
    И в кабинет, ворча, пошел.
    Андрей принес ему две свечи.
    Цербер, по долгу своему
    Залаяв, прибежал к нему
    И положил ему на плечи
    Свои две лапы — и потом
    Улегся тихо под столом.

    *

    Порой сей поздней и печальной
    (В том доме, где стоял и я)
    Один при свете свечки сальной
    В конурке пятого жилья[5]
    Писал чиновник — скоро, смело
    Перо привычное скрыпело —
    Как видно, малый был делец —
    Работу кончив наконец,
    Он стал тихонько раздеваться,
    Задул огарок — лег в постель
    Под заслуженную шинель —
    И стал мечтать...
              Но может статься
    Захочет знать читатель мой,
    Кто сей чиновник молодой.

    *

    Порой сей поздней и печальной
    В том доме, где стоял и я,
    Неся огарок свечки сальной,
    В конурку пятого жилья
    Вошел один чиновник бедный,
    Задумчивый, худой и бледный.
    Вздохнув, свой осмотрел чулан,
    Постелю, пыльный чемодан,
    И стол, бумагами покрытый,
    И шкап со всем его добром;
    Нашел в порядке все; потом,
    Дымком своей сигарки сытый,
    Разделся сам и лег в постель
    Под заслуженную шинель.

    Строфы, не вошедшие в последнюю редакцию (строфы IV и след.)

    *

    Во время смуты безначальной,
    Когда то лях, то гордый швед
    Одолевал наш край печальный,
    И гибла Русь от разных бед,
    Когда в Москве сидели воры,
    А с крулем вел переговоры
    Предатель умный Салтыков,
    И средь озлобленных врагов
    Посольство русское гадало,
    И за Москву стоял один
    Нижегородский мещанин, —
    В те дни Езерские немало
    Сменили мнений и друзей
    Для пользы общей (и своей).

    *

    Когда средь Думы величавой
    Приял Романов свой венец
    И под отеческой державой
    Русь отдохнула наконец,
    А наши вороги смирились,
    Тогда Езерские явились
    Опять в чинах и при дворе.
    При императоре Петре
    Один из них был четвертован
    За связь с царевичем, другой,
    Его племянник молодой,
    Прощен и милостью окован,
    Он на голландке был женат
    И умер знатен и богат.

    *

    Царя не стало; государство
    Шаталось, будто под грозой,
    И усмиренное боярство
    Его железною рукой
    Мятежной предалось надежде:
    «Пусть будет вновь, что было прежде,
    Долой кафтан кургузый. Нет!
    Примером нам да будет швед».
    Не тут-то было. Тень Петрова
    Стояла грозно средь бояр.
    Бессилен немощный удар,
    Что было, не восстало снова;
    Россию двинули вперед
    Ветрила те ж, средь тех же вод.

    *

    И тут Езерские возились
    В связи то с этим, то с другим,
    На счастье Меншикова злились,
    Шептали с хитрым Трубецким,
    И Бирон, деспот непреклонный,
    Смирял их род неугомонный,
    И Долгорукие князья
    Бывали втайне им друзья.
    Матвей Арсеньевич Езерский,
    Случайный, знатный человек,
    Был очень славен в прошлый век
    Своим умом и злобой зверской.
    Имел он сына одного
    (Отца героя моего).

    Варианты строф VI—IX (о дворянстве)

    *[6]

    К тому же это подражанье
    Поэту Байрону: наш лорд
    (Как говорит о нем преданье)
    Не только был отменно горд
    Высоким даром песнопенья,
    Но и [...] рожденья [...] Ламартин
    (Я слышал) также дворянин,
    Юго — не знаю В России же мы все дворяне,
    Все, кроме двух иль трех, зато
    Мы их не ставим ни во что.

    *

    Мне жаль, что домы наши новы,
    Что выставляют стены их
    Не льва c мечом, не щит гербовый,
    А ряд лишь вывесок цветных,
    Что наши бабушки и деды
    Для назидательной беседы
    С жезлами, с розами, в звездах,
    В роброндах, в латах, париках
    У нас не блещут в старых рамах
    В простенках светлых галерей;
    Мне жаль, что шайка торгашей
    Лягает в плоских эпиграммах
    Святую нашу старину

    Другая редакция конца строфы:

    Что мы в свободе беспечальной
    Не знаем жизни феодальной
    В своих поместьях родовых
    Среди подручников своих,
    Мне жаль, что мы, руке наемной
    Вверяя чистый свой доход,
    С трудом в столице круглый год
    Влачим ярмо неволи темной,
    И что спасибо нам за то
    Не скажет, кажется, никто.

    Варианты продолжения романа в черновых рукописях

    *

    Он одевался нерадиво,
    На нем сидело все не так,
    Всегда бывал застегнут криво
    Его зеленый узкий фрак.
    Но надо знать, что мой чиновник
    Был сочинитель и любовник,
    Не только малый деловой...

    *

    Во фраке очень устарелом
    Он молча, сидя у бюро,
    До трех часов в раздумье зрелом
    Чинил и пробовал перо.
    Вам должно знать, что мой чиновник
    Был сочинитель и любовник;
    Свои статьи печатал он
    В «Соревнователе». Влюблен
    Он был в Коломне по соседству
    В одну лифляндочку. Она
    С своею матерью одна
    Жила в домишке, по наследству
    Доставшемся недавно ей
    От дяди Франца. Дядя сей...

    Но от мещанской родословной
    Я вас избавлю — и займусь
    Моею повестью любовной,
    Покамест вновь не занесусь.

    Комментарий

        Сюжет этого произведения (не имеющего в рукописи заглавия и названного редакторами по имени главного героя) неизвестен, так как никаких планов его не сохранилось. Некоторую связь оно имеет с «Медным всадником», куда перенесен ряд стихов из «Езерского». Но отождествлять эти два различных замысла нельзя: «Медный всадник» — законченная небольшая поэма, меньше пятисот стихов, а «Езерский» — крупное произведение. Одна родословная его героя (еще до начала действия) занимает более двухсот стихов. По-видимому, закончив в 1831 г. «Евгения Онегина», Пушкин предполагал написать второй «роман в стихах». Об этом, помимо предполагавшихся обширных размеров произведения и примененной в нем той же «онегинской строфы», нигде более не использованной Пушкиным, говорит и прямое указание самого поэта в одном из черновиков «Езерского»:
            ...Имею право
    Избрать соседа моего
    В герои нового романа,

        и т. д.
        По рукописям видно, что Пушкин долго колебался, сделать ли своего героя бедным чиновником (к чему он и пришел в конце концов), или богатым барином[7] (см. эти очень интересные варианты в разделе «Из ранних редакций»). В написанное Пушкиным начало романа, кроме рассказа о предках его героя, включены его рассуждения о потомственном, родовитом дворянстве, о предпочтении «ничтожного героя», чиновника — «коллежского регистратора» — романтическим возвышенным героям и возвышенным предметам и о свободе поэтического творчества.
        В строфах о выборе в герои романа (или поэмы) обыкновенного человека, мелкого чиновника, Пушкин отстаивает перед критикой, разделяющей романтические представления о литературе, реалистическое направление с его интересом к обычной действительности, которому следовал он сам, начиная с середины 20-х гг. Наконец, спор о свободе поэтического выбора ведется против реакционной критики, усердно навязывавшей в эти годы Пушкину благонамеренные темы и морально-воспитательные задачи. Под «толпой» Пушкин разумел основную массу читателей 30-х гг. — реакционных обывателей, помещиков и чиновников.

        С. М. Бонди

    Примечания

    1

        С самого начала (лат.). 

    2

        Известный любитель древностей. (Прим. А. С. Пушкина.)

    3

        Фиглярин — Этим именем в журналистике пушкинского окружения называли Ф. В. Булгарина, популярнейшего романиста, издателя самой распространенной газеты «Северная пчела», беспринципного, реакционного публициста и тайного агента жандармского отделения. 

    4

        Третье сословие (франц.).

    5

        Пятого этажа. 

    6

        Набросок строфы иронического содержания, примыкавшей, по-видимому, к VII строфе «Езерского»: «От этой слабости безвредной (уважения к предкам. — Ред.) как ни старался, видит бог, отвыкнуть я никак не мог» 

    7

        Впрочем, возможно, что этот богач (Рулин или Волин, как он назван в рукописях) по ходу романа должен был разориться и превратиться в бедняка. 


    [Литблог "Эссе на опушке"] [Форум "Пикник на опушке"]  [Книги на опушке]  [Фантазия на опушке


    Рейтинг@Mail.ru
    Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика