[Форум "Пикник на опушке"]  [Книги на опушке]  [Фантазия на опушке]  [Проект "Эссе на опушке"]


Иосиф Флавий

Иудейская война

Аннотация

    В первом своем сочинении, «О войне иудейской», Иосиф Флавий по живым впечатлениям повествует о разрушении Иерусалима и о войне римлян с евреями, предпослав подробному рассказу об этом событии краткий очерк (1 и 2 книги) всего случившегося со времени взятия Иерусалима Антиохом Епифаном до отступления от Иерусалима Цестия Галла, правителя Сирии, и разгрома его войск иудеями.

Я. Л. Черток

Содержание

Иудейская война

  • Аннотация
  • Примечания

  • Предисловие

        Эта книга знакомит читателя с творчеством Иосифа Флавия, одного из немногих античных историков, чьи произведения дошли до нас почти в неизмененном виде. Своей сохранностью книги Иосифа Флавия обязаны прежде всего христианской традиции. Как это ни парадоксально, но труды римского историка, иудея по вероисповеданию, обладали огромным авторитетом среди идеологов христианской церкви и были чрезвычайно популярны в христианском мире. У одного из отцов церкви – Иеронима (340-420 гг.) Иосиф Флавий заслужил оценку «Тита Ливия греков». «Иудейская война» античного историка была широко известна образованным людям Киевской Руси, затем – Российского государства. Ее переводы обычно помещались в списках новозаветных сочинений следом за ними. В сборник «Еллинский и римский летописец», знакомивший читателя формировавшегося Российского государства с античной историей, наряду с повествованием о гибели Трои была включена и «Иудейская война». Эта книга была известна и в средневековой Белоруссии. О ее популярности в Западной Европе можно судить уже хотя бы по тому, что она была издана в Германии Яном Шусслером в 1470 году, вскоре после изобретения книгопечатания. С того времени книга издавалась многократно.

        Интерес христиан к сочинениям Иосифа Флавия вызывался главным образом тем, что в его трудах читатели видели свидетельства современника событий, непосредственно связанных с возникновением христианской религии. Где еще можно почерпнуть такие полные сведения об обстановке в Палестине времен жизни Иисуса, его апостолов? Новозаветные описания деятельности первых проповедников христианства обогащались отсутствующими в канонических сочинениях, историческими фактами, а многие детали повествований Нового завета подтверждались и дополнялись красочными картинами из исторических трудов Иосифа Флавия. И, пожалуй, не будет преувеличением сказать, что христианская традиция спасла и сохранила до наших дней уникальные сочинения этого античного историка.

        К сожалению, в нашей стране произведения Иосифа Флавия не издавались без малого столетие. Между тем интерес к ним специалистов [4] и широкого круга читателей все возрастает. И снова он связан прежде всего с историей первоначального христианства. Ныне, когда произошла определенная переоценка во взглядах исследователей на эти проблемы, стремление представить процесс возникновения христианства более объективно делает издание произведений Иосифа Флавия особенно актуальным. В них найдет много интересного для себя и верующий, и атеист, и специалист-антиковед, и любой читатель, интересующийся историей человеческой цивилизации.

        Итак, кто же он такой, этот малоизвестный для нас автор, о чем он писал в своих книгах?

        Уже сама судьба Иосифа Флавия необычна. Родился он в первый год правления римского императора Гая Калигулы (т. е в конце 37 или в начале 38 г. н. э.) в Иерусалиме, который, как и вся Иудея, находился тогда под римским владычеством. Настоящее имя Иосифа Флавия – Иосиф бен Маттафия (Йосеф бен Маттитйаху). Происходил он из знатной еврейской семьи, принадлежавшей к влиятельному иерусалимскому жречеству. По уверению самого Иосифа, его прадед Симон был иерусалимским первосвященником, родословная же матери восходила к ранее царствовавшему в Иудее роду Хасмонеев. Мальчик получил традиционное тогда религиозное образование, сводившееся главным образом к умению изучать и толковать священные тексты. Имел он и светское образование, правда, успехи в нем были скромнее: в зрелые годы Иосиф Флавий признавался в своем недостаточном владении греческим языком – основным языком населения восточной части Римской империи, языком интеллектуалов.

        В юности Иосиф посвятил несколько лет знакомству с учениями основных сект в тогдашнем иудаизме. Его интересовали взгляды саддукеев, фарисеев, ессеев. Увлекшись необычным образом жизни и учением ессеев, он три года прожил в пустыне, ведя аскетический образ жизни. Но Иосиф по каким-то причинам так и не примкнул к ессейской общине и, вернувшись в Иерусалим, стал приверженцем фарисеев. Вероятно, его уже тогда заинтересовала и греко-римская философия.

        В 60 г., когда Иосифу было 23 года, он был послан в составе делегации в Рим к императору Нерону, от которого следовало добиться разрешения на освобождение из заключения нескольких жрецов. Миссия завершилась успешно, ее благополучному исходу содействовала очередная жена Нерона, жестокая и развратная Поппея Сабина, благосклонности которой сумел добиться юный Иосиф.

        Иосиф пробыл в Риме несколько лет. За это время Нерон расправился со своей супругой Поппеей, убив ее в припадке гнева. По приказу Нерона принял яд его учитель философ Сенека. В 64 г. после страшного пожара в Риме император обвинил в нем христиан и подверг их массовым и чудовищным казням. Но не только эти ужасные события оставили след в душе Иосифа. Его поразил огромный и прекрасный Рим, в который стекались люди из разных уголков великой державы. Здесь вершились государственные дела, [5] зачарованные слушатели внимали речам философов, многочисленные и разнообразные зрелища собирали толпы зрителей, здесь совершались выгодные сделки, начинались и бесславно заканчивались карьеры, здесь поражали воображение невиданная роскошь и шедевры искусства. Оставшись верным своей иудейской религии в этом, по выражению Аммиана Марцеллина, «храме богов», Иосиф тем не менее стал поклонником римской культуры. Еще более его поразило могущество Рима, перед силой которого склонились многие народы. Позднее в своей «Жизни» он скажет: «И если тебя кто-либо спросит, где твое счастье, где твой Бог, ответь: в большом городе Риме». Но до этой фразы, произнесенной Иосифом на склоне лет, лежал еще долгий противоречивый жизненный путь.

        Возвратившись на родину, Иосиф оказался в самом центре восстания населения Палестины против римского владычества. Он был непосредственным участником Иудейской войны. Ему поручили возглавить повстанцев в Галилее – районе, имевшем чрезвычайно важное стратегическое значение для судьбы восстания. Потерпев ряд поражений, Иосиф сдался в плен римлянам. Некоторое время он пробыл в цепях как пленник, а затем провозглашенный императором римский полководец Веспасиан (которому Иосиф предсказал счастливую судьбу) освободил его. Вот тогда Иосиф бен Маттафия присоединил к своему имени, как это делали римские вольноотпущенники, родовое имя Веспасиана и стал именоваться Иосифом Флавием.

        С сыном Веспасиана Титом Иосиф был отправлен для покорения взбунтовавшейся Иудеи. Он служил при Тите советником и переводчиком. Во всех синагогах Иудеи его имя было предано Проклятию. Не раз изменник появлялся под стенами осажденных римлянами городов и уговаривая соотечественников покориться силе римлян, убеждая их в бесполезности сопротивления и упрекая в несоблюдении божьей воли. На его глазах пал и был уничтожен Иерусалим, на его глазах римские солдаты совершали кровавую резню, не щадя ни мала, ни велика. Что творилось в душе обеспечившего себе благополучную жизнь перебежчика? Невозможно без содрогания читать его строки из «Иудейской войны»: «В восьмой день месяца гарпея солнце взошло над дымившимися развалинами Иерусалима. За время осады город перенес столько тяжких бед, что если бы он от начала своего основания вкушал столько же счастья, то был бы поистине достоин зависти. Но ничем он не заслужил столько несчастья, как тем лишь, что воспитал такое поколение, которое его ниспровергло» (VI, 8,5).

        Что испытывал Иосиф Флавий, описывая леденящие душу сцены массового самоубийства защитников крепости Масады, закалывавших мечами своих детей, жен, а затем самих себя, желая избежать участи римских рабов? Вряд ли мы когда-нибудь узнаем это – в «Иудейской войне», одобренной императором Веспасианом, постоянно звучит лишь официальный мотив о неразумном упорстве иудеев перед силой непобедимого римского оружия.

        После победы римлян в Иудейской войне Иосиф Флавий отправился в Рим, где присутствовал на пышном триумфе Веспасиана [6] и Тита. Ни капли жалости к своему восставшему народу мы не найдем в его описании этого пышного торжества мощи Рима. За свои заслуги Иосиф Флавий получил от императора права римского гражданина, ежегодное содержание, земли в Иудее. Он жил в императорском дворце на Эсквилине. Отныне Иосиф Флавий стал влиятельнейшим человеком среда иудеев Рима. По его заверению, к нему благосклонно относились Веспасиан и его наследники Тит и Домициан. И это было немаловажно, так как на Иосифа неоднократно поступали доносы, в которых его обвиняли в предательстве интересов Рима. Императоры отвергали эти доносы, а Домициан даже казнил нескольких обвинителей. Приходилось Иосифу отбиваться и от обвинений соотечественников в измене своей родине. Особенно в этом плане показательна его «Жизнь», где он полемизирует с Юстом Тивериадским, также написавшим книгу об Иудейской войне. Иосиф старается отразить обвинения с обеих сторон, при этом подчеркивает и то обстоятельство, что по его просьбе Тит помиловал несколько десятков иудеев, в том числе и брата самого Иосифа.

        В Риме Иосиф Флавий и написал свои сочинения. Наибольшую известность ему принесло первое из них – «Иудейская война». Оно было закончено в 79 г. и прошло цензуру Веспасиана и Тита. В середине 90-х годов Иосиф Флавий завершил работу над обширным трудом «Иудейские древности». В 20 книгах этого сочинения излагается история Иудеи от древнейших ветхозаветных времен до начала Иудейской войны. При императоре Домициане (81-96 гг.) появилась и «Жизнь», где повествуется в основном о действиях Иосифа в качестве командующего войсками повстанцев в Галилее в начале войны против римлян. Примечательно, что в конце жизни Иосиф пишет еще одно небольшое произведение «Против Апиона», которое по содержанию выглядит иудейской апологией. И этот его труд, и, особенно, «Иудейские древности» были созданы с целью ознакомить языческий мир с историей и культурой еврейского народа. Преклонение перед Римом не привело его к нигилизму в отношении к культуре и традициям собственного народа. В его трудах уживались раболепие перед Римом и глубокое убеждение в богоизбранности иудеев. Иосиф Флавий оставался правоверным иудеем. Он строго придерживался ветхозаветной концепции бед еврейского народа от нарушений божьего закона. «Злу не избежать гнева божьего, его справедливость всемогуща, и рано или поздно постигает она грешных», – убеждает он в «Иудейской войне» (VII, 22). В духе фатализма он излагает и события самой войны, доказывая, что бог выступал на стороне римлян, наказавших иудеев за пренебрежение к нему. Не случайно Иосиф Флавий постоянно подчеркивает факты святотатственного отношения к Иерусалимскому храму со стороны зелотов и сикариев. В то же время его позиция по отношению к различным группировкам среди населения Иудеи во время восстания выдает и социальные интересы представителя иудейской знати. Такая тенденциозность сочинений Иосифа Флавия делает необходимым предпослать краткий исторический очерк истории Иудеи, которая освещается в «Иудейской войне». Это [7] произведение хронологически охватывает значительно больший период, чем восстание 66-73 гг., тематически оно разделяется на две части история Иудеи до восстания против римлян и сама Иудейская война. Первая из них базируется на исторических источниках, которым Иосиф Флавий дает собственную интерпретацию, вторая – главным образом на личном опыте автора, участвовавшего в войне.

        Значительную часть «Иудейской войны» Иосиф Флавий посвятил событиям, предшествовавшим восстанию 66-73 гг. Им он отводит почти половину этого труда. Свое повествование Иосиф Флавий начинает с изложения ситуации в Иудее накануне Маккавейской войны (167-142 гг. до н. э.).

        Иудея входила тогда в состав эллинистической державы Селевкидов, возникшей при распаде огромного государства, созданного в результате походов Александра Македонского. Селевкидский правитель Антиох III (223-187 гг. до н. э.) окончательно отвоевал Палестину у правителей соседней эллинистической державы Птолемеев.

        Еще со времен персидского владычества в Палестине существовала иудейская гражданско-храмовая община. В державе Ахеменидов она не была исключением, подобные общины существовали в Вавилонии, Малой Азии. Начало формированию иудейской общины вокруг храма в Иерусалиме было положено в 538 г. до н. э. распоряжением персидского царя Кира II, разрешившим выселенным еще вавилонянами евреям возвратиться в Палестину. Окончательно эта община сложилась к середине IV в. до н. э. Персидские цари покровительствовали восстановленному при них Иерусалимскому храму, разрушенному в 586 г. до н. э. вавилонским царем Навухудоносором II, не желая при этом восстанавливать в Иудее прежнюю местную царскую династию Давидидов. Храм в Иерусалиме становился центром консолидации иудейского населения Палестины. Во главе гражданско-храмовой общины стояли первосвященники. Общинники делились на две категории: жрецов и нежрецов. Жрецам принадлежала ведущая роль, с течением времени их численность даже превысила количество нежрецов. Конечно, не все жрецы выполняли культовые обязанности, в это своеобразное сословие входили и люди, далекие от такого рода дел. Нежреческое население общины делилось на «отцовские дома», которые включали в себя множество семей по признаку родства по мужской линии. Земля общины находилась в неотчуждаемой собственности «отцовских домов», внутри которых наследственные земельные наделы отдельных семей могли отчуждаться. Иерусалимский храм не имел собственной земли, жрецы жили за счет разнообразных налогов и податей с остального населения. Это – десятина от хлебов и плодов, первый приплод от скота и первые доли урожая, первая снятая с овец шерсть, первые плоды садов и виноградников, а также обильные дары храму от множества паломников.

        Кроме жрецов и нежрецов (свободных и полноправных общинников) на территории общины проживали пришельцы и поденщики, трудившиеся в хозяйствах общинников. Там же работали [8] и рабы, доля которых в иерусалимской общине, в сравнении с другими подобными ей, была невелика – рабы составляли около 1/5 населения общины.

        Основным занятием населения Иудеи было земледелие. Выращивались пшеница, ячмень и другие зерновые культуры. Местные жители культивировали оливковые деревья, финиковые пальмы, смоковницы, виноград. Ценился палестинский бальзам, добывавшийся из коры особого кустарника. Развито было и животноводство – разводили овец, коз, верблюдов и других животных. Поощрялось занятие ремеслами, из которых наиболее важное значений имели ткачество, сукноделие, покраска тканей, выделка кож. В эллинистическую эпоху новый импульс получило развитие торговли, благо Палестина располагалась на важных торговых путях.

        Эпоха эллинизма привела к серьезным изменениям в жизни населения Палестины. При Птолемеях и Селевкидах там увеличилась доля нееврейского населения, прежде всего за счет греков и сирийцев, населявших приморские города, полисы к востоку от Иордана. Эллинистические полисы находились и к северу от Иудеи, на юге же Иудея граничила с Идумеей, население которой было насильственно иудаизировано только в конце II в. до н. э. Иудеи составляли менее половины населения Палестины.

        Несомненно то, что Иудея была в течение долгого времени объектом раздора между державами Птолемеев и Селевкидов, отрицательно отразилось на развитии ее экономики и на положении основной массы населения. Однако в целом вовлечение Иудеи в эллинистический мир ускорило социально-экономические процессы в ней. Усилилась социальная дифференциация, росла крупная и мелкая частная собственность на землю, войны привели к увеличению числа рабов. Богатства знати, прежде всего связанной с эллинистическими правителями, росли, росло и число безземельных поденщиков и арендаторов, росли доходы ростовщиков и увеличивались случаи продажи разорявшимися земледельцами собственных детей в рабство.

        Существенные изменения произошли и в сфере идеологии, где также сказалось мощное влияние процесса эллинизации. Многие жители Палестины усваивали греческие обычаи и нравы, приобщались к греческой культуре, религии, распространялся греческий язык. Даже в самом Иерусалиме первосвященник Ясон предпринял попытку создать гимнасий по греческому образцу, а управление города реформировал на манер полиса. Неоднозначным было отношение различных слоев и групп населения Иудеи к этим изменениям. Здесь были связаны воедино и экономические, и социальные, иг религиозные интересы. В Иудее тогда возникли два движения: эллинистов и хасидеев. Эллинисты, к которым принадлежала значительная часть местной знати, а также торговцы и ремесленники, заинтересованные в новых рынках, выступали против замкнутости иудейской общины, не считая при этом свои действия и взгляды отступлением от иудаизма. Хасидеи же стремились сохранить прежнюю замкнутость, осуждали эллинистическое влияние как противоречащее основам иудаизма. [9]

        Толчком к восстанию против селевкидского владычества послужил ряд акций Антиоха IV Эпифана, который стремился подавить сопротивление эллинизации, видя в нем попытку противодействия своему режиму. В 170 г. до н. э. Антиох IV устроил страшную резню в Иерусалиме, ограбив при этом храм; через два года он снова послал большое войско в Иерусалим, стены которого были срыты, а в центре города в построенной крепости был размещен сильный сирийский гарнизон. Изданный им в 167 г. до н. э. указ, запретивший важнейшие культовые предписания иудейской религии и насильственно насаждавший греческую религию, послужил той последней каплей, которая привела к взрыву возмущения. Восстание Маккавеев не было просто религиозной войной. В нем переплелись и национально-освободительная борьба, и борьба народных масс против местной аристократии, связанной с греко-македонскими завоевателями, и религиозная борьба.

        В ходе длительной Маккавейской войны (167-142 гг. до н. э.) вожди повстанцев довольно умело использовали в своих интересах междоусобную борьбу за престол, которая развернулась в Селевкидской державе после смерти Антиоха IV. По сути дела уже тогда начался распад этого эллинистического государства. Определенную роль в успехе восстания сыграл и договор, заключенный в 161 г. до н. э. Иудой Маккавеем с Римом (договор был подтвержден и после гибели Иуды). Это соглашение хотя фактически и не предусматривало военной помощи Рима иудейским повстанцам, имело, однако, большое политическое значение: независимость Иудеи была признана сильнейшей тогда державой Средиземноморья. Маккавейская война закончилась обретением Иудеей независимости от Селевкидов.

        Маккавеи положили начало правлению в Иудее династии Хасмонеев. В 104 г. до н. э. правитель из этой династии Аристобул I принял царский титул, восстановив таким образом царскую власть в Иудее, не существовавшую там со времен вавилонского плена.

        Придя к власти на волне широкого народного восстания, Хасмонеи все более выступали выразителями интересов иудейской аристократии. Добившись независимости Иудеи, они тут же приступили к завоеванию соседних территорий, которое сопровождалось насильственным обращением местного населения в иудаизм. Агрессивная внешняя политика требовала все больших средств, которые выкачивались в виде налогов из населения Иудеи. При Хасмонеях страна превратилась из гражданско-храмовой общины в монархию эллинистического типа с огромным бюрократическим аппаратом, пышным двором, наемным войском, что также привело к значительному росту налогов. Все это вызвало ряд народных восстаний. О некоторых из них повествует (в своей интерпретации) Иосиф Флавий – например, о двух восстаниях, одно из которых, при Александре Яннае (103-76 гг. до н. э.), длилось шесть лет.

        Между тем римские войска, покоряя одно за другим государства в Малой Азии, приближались к границам Иудеи. Воспользовавшись борьбой за власть между сыновьями Александра Янная, римляне бесцеремонно и открыто вмешались во внутренние дела Иудеи. [10] Римский полководец Гней Помпей, выступивший арбитром в споре за иудейский престол, в 63 г до н. э. захватил Иерусалим. На Иудею была наложена дань, часть ее территории была включена в римскую провинцию Сирию. Назначенный Помпеем хасмонейский правитель Иудеи Гиркан II получил лишь титул первосвященника, но не царя. Отныне римляне стали распоряжаться судьбой Иудеи. И не случайно Иосиф Флавий излагает дальнейшие события иудейской истории в тесной связи с событиями политической истории Рима.

        Наместник Сирии, прокуратор Авл Габиний провел в 57 г. до н. э. реформу, по которой Иудея была разделена на пять округов со своими органами управления – синедрионами, и Иерусалим утратил значение столицы. Авл Габиний беспощадно подавлял всякие попытки сопротивления римскому диктату.

        Один из участников первого триумвирата Марк Лициний Красс, получивший под свое начало провинцию Сирию, по сути дела разорил Иудею, не остановившись и перед грабежом Иерусалимского храма. Во время гражданских войн в Риме (49-30 гг. до н. э.) из Иудеи продолжали выкачиваться все новые и новые средства, необходимые римским полководцам для борьбы за власть. Правящая верхушка Иудеи, как правило, ориентировалась на сильнейшего в Риме. Показательна в этом плане позиция Гиркана II, вначале всячески содействовавшего Помпею, а после его разгрома тут же переметнувшегося к Юлию Цезарю и оказавшего ему немало ценных услуг, особенно в трудной для Цезаря ситуации в Александрии. На это время приходится взлет карьеры соратника Гиркана уроженца Идумеи Антипатра, который был назначен Юлием Цезарем наместником Иудеи. Это время было и началом карьеры сына Антипатра Ирода, одним из первых шагов которого в качестве наместника Галилеи был разгром повстанцев во главе с Иезекией, боровшихся против римского владычества.

        В ходе усобиц в Римской державе после смерти Юлия Цезаря Ирод проявил невероятную изворотливость и коварство. Он сумел выслужиться при Кассии, беспощадно вымогая у населения Иудеи огромную контрибуцию в пользу римлян, за что был назначен наместником Келесирии. После разгрома Брута и Кассия Октавианом и Марком Антонием Ирод сумел убедить последнего в своей преданности. В 40 г. до н. э. Ирод прибыл в Рим, где с помощью триумвиров добился того, что сенат провозгласил его царем Иудеи. Действуя как римский ставленник и опираясь на помощь римлян, Ирод беспощадно подавлял антиримские выступления в Иудее. Совместно с римскими легионами он в 37 г. до н. э. взял Иерусалим и расправился со своим конкурентом Антигоном, который за антиримские действия пользовался поддержкой населения. В Иудее установилось правление Ирода (37-4 гг. до н. э.), династия Хасмонеев была отстранена от власти. Положение Ирода не смогли поколебать ни происки египетской царицы Клеопатры – любовницы, а затем и жены Марка Антония, ни даже разгром Антония Октавианом, которого Ирод также сумел убедить в своей преданности, несмотря на прежнее раболепие перед Марком Антонием.

        Ирод установил в Иудее режим кровавых репрессий. Он жестоко [11] расправлялся со знатью (например, он казнил почти всех членов иерусалимского синедриона), имущество которой конфисковывалось в его пользу. Захваченные земли Ирод раздавал своим родственникам и приближенным. Мнительный и подозрительный, он жестоко пресекал любые посягательства на свою власть и не остановился даже перед казнью трех сыновей. Ирод развернул бурную строительную деятельность, требовавшую огромных средств, которые беспощадно изымались у населения Иудеи. Немалые расходы потребовались я на его подарки греческим городам, на проведение различных игр, в том числе и Олимпийских. Тяжелый налоговый гнет, раболепие перед римлянами, чудовищный режим террора вызывали массовые и частые выступления против кровавого деспота, но Ирод беспощадно их подавлял. Антиримские выступления продолжались и после его смерти. Иосиф Флавий приводит немало тому примеров. Он повествует о восстании в Иерусалиме, о восстании в Галилее под предводительством сына Иезекии Иуды, о восстании в Перее, которое возглавил некий Симон, бывший раб Ирода, о чрезвычайно опасном для римлян и проримски настроенной местной знати восстании во главе с пастухом Афронгом. Впрочем, Иосиф Флавий обычно характеризует этих повстанцев как «разбойников».

        Долгими были споры о власти многочисленных наследников Ирода. Они были разрешены в Риме Октавианом Августом. Император разделил владения Ирода между тремя его сыновьями, несколько городов получила и сестра покойного Ирода Саломея. Примерно половина царства Ирода досталась Архелаю, Ирод-Антипа получил Галилею и Перею, остальное выпало на долю Филиппа.

        Жестокость, которой сопровождалось правление в Иудее Архелая (4 г. до н. э.-6 г. н. э.), привела к тому, что Октавиан Август, опасаясь новых волнений в Палестине, сместил его и отправил в ссылку.

        Отныне Иудея была превращена в римскую провинцию. Ее статус в римской провинциальной системе не совсем ясен. Скорее всего она была включена в провинцию Сирию, но управлялась своим прокуратором с весьма широкими полномочиями. Первым прокуратором Иудеи был Колоний (6-9 гг. н. э.). Одним из прокураторов были Понтий Пилат (26-36 гг.). Он «прославился» своим взяточничеством, многочисленными казнями без суда, издевательствами. Открыто пренебрегая религиозными чувствами местного населения, Понтий Пилат приказал внести в Иерусалим римские воинские знаки с изображением императора, хотя изображения людей были несовместимы с иудейскими религиозными традициями. Для постройки водопровода он ограбил казну Иерусалимского храма. После безжалостной резни повстанцев в Самарии на него последовала жалоба сирийскому наместнику. Опасаясь всеобщего восстания из-за произвола Понтия Пилата, тот отстранил его от поста и отправил в Рим.

        При римском господстве в Иудее скапливалось все больше «горючего материала», вспыхивавшего то тут, то там почти беспрерывно и приведшего, наконец, к мощному взрыву в 66-73 гг. н. э. [12] Основная масса населения Иудеи находилась под все усиливавшимся двойным гнетом Рима и местной аристократии. Наиболее плодородные земли находились в собственности крупных землевладельцев, которые эксплуатировали труд поденщиков, рабов, арендаторов. Все больше мелких собственников разорялось, лишалось земли. Страдали они и от ростовщиков. Немалая часть доходов населения отдавалась храму, что было особенно тяжело для мелких землевладельцев. Мощный налоговый пресс римлян безжалостно выжимал из местного населения огромные средства. Произвол наместников еще более обострял ситуацию. Сопротивление вызывал" и процесс романизации Палестины, население которой приверженностью к своей традиционной религии противодействовало влиянию официальной римской идеологии.

        Все это привело к тому восстанию, которое известно как Иудейская война (именно так называет его Иосиф Флавий). В нем тесно переплелись национально-освободительная борьба против римского гнета и социальные противоречия, существовавшие в самом иудейском обществе. Это можно проследить по «Иудейской войне», которая характеризует основные религиозно-философские и политические группировки в Иудее. Оценки автора субъективны, и поэтому следует искать объективные критерии подхода к этим движениям.

        В «Иудейской войне» (II, 8, 2-14) Иосиф Флавий дает краткую характеристику трем иудейским «философским школам», сложившимся после ликвидации селевкидского владычества в Иудее. Это ессеи, фарисеи, саддукеи. Иосиф называет их также сектами. Такое определение в большей мере следует отнести к ессеям. Фарисеи и саддукеи скорее составляли религиозно-политические группировки, не только проповедовавшие свои воззрения, но и активно участвовавшие в борьбе за власть. Если в «Иудейской войне» Иосиф Флавий не высказывает откровенно своих симпатий к какой-либо из них, то в «Иудейских древностях» (XVIII, 1, 2) и в «Жизни» (2) он заявляет о том, что фарисеи являются выразителями интересов народа, пользуются его поддержкой, а сам он примыкает к этой секте.

        В «Иудейской войне» и «Иудейских древностях» автор акцентирует внимание на отличительных чертах религиозных взглядов фарисеев, выделяя их учение о том, что все в мире совершается по воле бога и предопределению судьбы, но человеку предоставлена свобода выбора между добром и злом, хотя и сам этот выбор в значительной мере зависит от божьей воли. Фарисеи были убеждены в бессмертии душ, для которых «под землей» существует суд, где душам грешников будут определены вечные муки, а душам праведных будет предоставлена возможность воскреснуть.

        Иосиф Флавий отмечает строгий образ жизни фарисеев, их пренебрежение к жизненным благам и наслаждениям. Он сообщает о том, что их товарищества базируются на преданности друг другу.

        Среди фарисеев преобладали торговцы, ростовщики, землевладельцы, чиновники, служители культа. Но встречались и крупные землевладельцы, и представители низших слоев (пастухи, [13] поденщики). Своеобразную элиту составляли законоведы, занимавшиеся толкованием «закона Моисея». Они признавали и устную традицию, сложившуюся после составления Пятикнижия Моисея. Фарисеи своими истолкованиями приспосабливали нормы «закона» к новым условиям жизни. Достигалось это с помощью утонченных приемов.

        Простолюдинов (ам-гаарец) фарисеи считали невеждами в вопросах вероучения, культа, в знании «законов». В Талмуде повествуется и о ряде ограничений, установленных для них в отношениях с простонародьем (купля-продажа ряда продуктов, их приготовление и т. п.). В новозаветных сочинениях выражено весьма негативное отношение первохристиан к фарисеям. В евангелиях Иисус неоднократно называет фарисеев лицемерами (Мф., 15, 7; 23, 14, 23, 25, 27, 29; Лк., 11, 44). Он упрекает их в показном благочестии, в отступлении от заповедей (Мф., 15, 3-6; 23, 25-28; Лк., 18, 10-14). Более того, Иисус требует от своих учеников остерегаться «закваски фарисейской», подразумевая под этим учение фарисеев (Мф., 16, 6, 11, 12; Лк., 12, 1). В то же время в «Деяниях святых апостолов» (23, 6-9) Павел апеллирует к фарисеям, утверждая, что верит в воскресение мертвых, и получает поддержку фарисеев. Вполне вероятно, что этот элемент учения фарисеев, так же как и их представления об ангелах и демонах, оказал определенное влияний на христианство.

        Участие фарисеев в политической жизни Иудеи не может быть оценено однозначно, тем более так, как у Иосифа Флавия. В правление Александра Янная фарисеи выступили во главе народных восстаний в 95, 94-89 гг. до н. э., вызванных резко возросшим налоговым гнетом. При правлении вдовы Александра Янная фарисеи получили господство в синедрионе. Во времена Ирода «Великого» б тысяч фарисеев отказались принести ему присягу, за что были подвергнуты штрафам. Впрочем, Иосиф Флавий в «Иудейских древностях» (XVII, 2, 4) резко осуждает их. В период Иудейской войны фарисеи в общем придерживались линии на примирение с Римом, для чего пошли и на союз с саддукеями, хотя рядовые фарисеи участвовали в подготовке и в ходе восстания.

        Характеризуя саддукеев, Иосиф Флавий в «Иудейской войне» также кратко излагает лишь отличительные черты их вероучения. Он отмечает, что саддукеи отрицают влияние бога на человеческие поступки, утверждая в этом свободу воли человека. В «Иудейских древностях» (XVIII, 1,4) он добавляет, что саддукеи отрицали бессмертие души (душа уничтожается вместе с телом), а следовательно, и загробное воздаяние, признавали только «закон Моисея», отрицая последующую устную традицию. Иосиф прямо заявляет, что приверженцы этой секты немногочисленны и принадлежат они к высшей знати. Речь идет, конечно, прежде всего о жреческой аристократии, а также о крупных землевладельцах. Именно саддукеи занимали посты первосвященников, при Хасмонейской династии они обладали огромным весом в Иудее. При римском господстве саддукеи служили его опорой. Отношение к ним в раннехристианской литературе также крайне отрицательное. [14]

        Однако наиболее подробно Иосиф Флавий описывает секту ессеев, резко отличавшуюся и от фарисеев, и от саддукеев. Интерес к его данным о ессеях резко возрос после открытия в 1947 г. в районе Мертвого моря кумранских рукописей и последовавших затем раскопок. Кумранские находки дали гораздо более обильный материал о ессействе, чем тот, который был изложен Иосифом Флавием, но тем не менее следует подчеркнуть, что сама идентификация кумранской секты с ессейством была осуществлена главным образом по сведениям автора «Иудейской войны». Правда, многие исследователи отрицают предположение, что Иосиф Флавий описал именно кумранитов. Ныне господствует точка зрения, что ессейство не было однородным течением, а представляло собой конгломерат группировок и сект, имевших не только общие черты, но и заметные отличия. К ессеям стали относить помимо секты, изображенной Иосифом Флавием, кумранских сектантов, общину, описанную в «Дамасском документе», и живших в Египте терапевтов, о которых подробно повествует Филон Александрийский в своем трактате «О созерцательной жизни».

        Ессеи жили общинами, в которых существовала общность имущества. Каждый вступавший в секту должен был отдать свое имущество общине. У них не было рабов – они осуждали рабовладение, так же как и богатство. Все ессеи занимались физическим трудом. Помимо этого они много внимания уделяли изучению священных текстов.

        Ессеи жили в условиях коллективного быта: трудились, питались, молились они совместно. Вступление в их общины осуществлялось через испытательный срок, который, по данным кумранских текстов, длился два года, а по сведениям Иосифа Флавия – три. Несмотря на демократическое устройство общин, в них существовала определенная иерархия. Иосиф Флавий говорит о четырех разрядах ессеев в зависимости от времени вступления в секту, причем это разделение выражалось даже в том, что при прикосновении старших к младшим первые должны были совершать обряд очищения. Кумранские тексты свидетельствуют о делении полноправных общинников на два разряда: «Аарон» (жрецы) и «Израиль» (остальные сектанты).

        Свое учение ессеи скрывали от непосвященных. Говоря об их идеологии, Иосиф Флавий уделил особое внимание их учению о душе. По его словам, они считали тело смертным, но признавали бессмертие души, верили в загробное воздаяние: души злых людей попадают в мрачную пещеру, где их ждут вечные муки, души же праведников оказываются в стране блаженства.

        Ессеи кумранской общины верили в приход мессий, они были убеждены, что скоро состоится спасительный для верующих приход двух мессий (из царского рода Давида и из жреческого рода Аарона), а также пророка. Возможно, мессианскими функциями наделялась кумранитами и персона их «праведного учителя», бывшего основателем и руководителем секты и казненного в результате интриг «нечестивого жреца». Кумраниты истово верили в скорый конец света, «божий суд», на котором «сыны света» (как называли [15] себя кумранские общинники) будут очищены «святым духом» от всех «нечестивых дел», все же остальные люда будут истреблены. После этого счастливая «община нищих» будет наслаждаться «всеми благами земли».

        В идеологических воззрениях кумранитов заметен значительный отход от официального иудаизма. Обнаруживается немало схожих черт с идеологией раннего христианства: ярко выраженное ожидание «конца света» и его сверхъестественное переустройство со спасением верой, учение о прирожденной греховности человечества, два «пути», отрицательное отношение к богатству, мессия из рода Давида и др. Но имеются и весьма важные различия. Например, христианство не знало трех мессианских персон, мессианизм в христианстве был связан с верой в искупление людских грехов, христианский мессия не считался происходящим из жреческого рода. Самое, пожалуй, существенное отличие состояло в том, что христиане верили в уже осуществившийся приход своего мессии – Иисуса.

        Несомненно, учение, культ и организация общин ессеев оказали большое влияние на первоначальное христианство, хотя ессейство было замкнутым движением. Христианство же взяло курс на широкую пропаганду своего вероучения среди людей любой этнической и социальной принадлежности.

        В идеологии ессеев под религиозной оболочкой нашли свое выражение идеи социального протеста. Кумраниты называли себя «общиной нищих». По-видимому, они принадлежали преимущественно к социальным низам. Все помыслы ессеев сводились к ожиданию сверхъестественного вмешательства, достижению праведности путем усердного выполнения религиозных предписаний.

        Ессеи отрицательно относились к войнам, они никогда не изготавливали оружия или доспехов. Вместе с тем Иосиф Флавий приводит факты их участия в Иудейской войне. Например, в качестве одного из полководцев повстанцев фигурирует ессей Иоанн. Иосиф повествует и о мужестве, с которым ессеи выдерживали пытки.

        Вообще «Иудейская война» является одним из важнейших источников по истории первоначального христианства. Из нее мы черпаем сведения (часто весьма подробные) о многих людях, фигурирующих в новозаветных сочинениях. Здесь идет речь и о коварном царе Иудеи Ироде «Великом», и об Ироде-Антипе, о пророке-мессии Февде, о некоем египтянине, также объявившем себя мессией, о жестоком прокураторе Понтии Пилате, о других прокураторах Иудеи – Феликсе, Порции Фесте... И хотя о христианах в «Иудейской войне» Иосиф Флавий не рассказывает ничего, без сведений из этой книги мы просто не поймем многое из событий, описанных в сочинениях первых христиан.

        Сведения о христианах Иосиф Флавий приводит в другой своей книге – «Иудейские древности». Особый интерес вызывает его рассказ об Иисусе (XVIII, 3, 3). Долгое время была известна лишь следующая версия этого повествования как часть сообщения. Иосифа Флавия о деяниях прокуратора Понтия Пилата: «Около [16] этого времени жил Иисус, человек мудрый, если его вообще можно назвать человеком. Он совершил изумительные деяния и стал наставником тех людей, которые охотно воспринимали истину. Он привлек к себе многих иудеев и эллинов. То был Христос. По настоянию наших влиятельных лиц Пилат приговорил его к распятию на кресте. Но те, кто раньше любили его, не прекращали этого и теперь. На третий день он вновь явился им живой, как об этом и о многих других его чудесных делах предсказывали боговдохновенные пророки. И до нынешнего дня существует еще секта христиан, которые от него получили свое имя». Этот рассказ Иосифа Флавия, где он по сути дела вопреки своим религиозным воззрениям признает Иисуса мессией (Христом), верит в его воскресение, вызывал немалые сомнения в его подлинности у многих исследователей, тем более что видный раннехристианский автор Ориген в своем сочинении «Против Цельса» прямо заявлял, что Иосиф Флавий не признавал Иисуса Христом. В дошедшем до нас греческом тексте «Иудейских древностей» явно чувствуется христианская редакция.

        Однако в начале нашего века была обнаружена иная версия этого повествования, которую процитировал по-арабски христианский епископ X века Агапий в своей «Всемирной истории»: «В это время был мудрый человек, которого звали Иисус. Весь его образ жизни был безупречным, и он был известен своей добродетелью, и многие люди среди евреев и других народов стали его учениками. Пилат осудил его на распятие и на смерть. Но те, кто стали его учениками, не отказались от его учения. Они рассказывали, что он им явился через три дня после распятия и что он был тогда живым; таким образом, он был, может быть, мессия, о чудесных деяниях которого возвестили пророки». Эта версия более соответствует фарисейским взглядам Иосифа Флавия. Здесь он не утверждает, что Иисус был мессией (ссылка следует лишь на слова его учеников), что он воскрес из мертвых и сотворил множество других чудес. Для Иосифа Иисус был одним из многих пророков и самозванных мессий, которые довольно часто появлялись в те времена в Палестине.

        Следует заметить, что в нашей литературе, посвященной истории первоначального христианства, долгое время господствовали выводы так называемой мифологической школы с ее отрицанием историчности Иисуса и с гиперкритическим отношением к новозаветным источникам, которые датировались II веком н. э. (за исключением «Откровения Иоанна»), Под эти выводы подгонялся и тезис о «молчании века», в соответствии с которым об Иисусе и христианах I века не имелось никаких сведений у нехристианских авторов I-II вв. н. э. Но такие сведения существуют – у Иосифа Флавия, у Тацита, у Светония, в переписке Плиния Младшего с императором Траяном. Однако их объявили позднейшими вставками, сделанными христианскими переписчиками. Ныне, когда Происходит критическая и объективная переоценка выводов мифологической школы, исследователи находят все больше доказательств подлинности сведений о христианах в сочинениях [17] античных авторов. Пример с «Иудейскими древностями» Иосифа Флавия в этом плане весьма показателен.

        В «Иудейских древностях» есть сведения об Иакове, брате Иисуса, казненном в Иерусалиме по приговору синедриона (XX, 9, 1). Любопытен рассказ Иосифа Флавия и об Иоанне Крестителе (XVIII, 5, 2), где излагается версия казни пророка, отличная от евангельской.

        В то же время следует соблюдать определенную осторожность при работе с текстами книг Иосифа Флавия, особенно если это переводы. Например, в древнерусском переводе «Иудейской войны» есть несколько мест, где упоминается Иисус, но это плод творчества древнего переводчика, греческий оригинал этих слов не содержит.

        Сведениями об участии христиан в восстании 66-73 гг. мы не располагаем. Главную роль в нем сыграли группировки зелотов и сикариев.

        Движение зелотов сложилось еще в начале I в. н. э. Одним из его вождей был Иуда Галилеянин, упоминаемый Иосифом Флавием. Приверженцы этого движения (а это были разорившиеся крестьяне, ремесленники, торговцы) с оружием в руках выступали против римского владычества, за восстановление независимости Иудеи, против местной аристократии, связанной с чужеземными поработителями.

        Еще более радикальной была группировка сикариев, выражавшая интересы социальных низов, в том числе и рабов. Они боролись как против римлян, так и против представителей местной социальной верхушки. Иосиф Флавий приводит много примеров расправ сикариев с иудейской знатью (первой их жертвой пал иерусалимский первосвященник), захвата ими имущества богачей, сожжения долговых записей и т., п.

        Возвратившись из Рима в Палестину, Иосиф сразу же оказался в гуще событий. Его описание Иудейской войны представляет собой наиболее тенденциозную часть сочинения, поскольку едва ли не главной целью автора было оправдание собственных действий в ходе восстания. Переход Иосифа Флавия на сторону римлян определил и те оценки, которые он дает вождям и участникам повстанческого движения.

        С самого начала восстание против римского господства разворачивалось в обстановке острой борьбы внутри самого иудейского общества. «Партия мира», выражавшая интересы крупных землевладельцев, ростовщиков, высшего жречества, сразу же попыталась успокоить стихийно вспыхнувшее антиримское движение, не останавливаясь перед использованием военной силы, в том числе и римской. Взгляды этой группировки подробно изложены Иосифом Флавием в речи, которую он вкладывает в уста Агриппы II, царя-марионетки, волею Рима назначенного управлять северной частью Палестины и осуществлять надзор над Иерусалимским храмом. Широкое возмущение призывами последнего покорно подчиняться власти Рима привело к изгнанию из Иерусалима этого лидера «миротворцев». [18]

        В последовавшем затем вооруженном столкновении между силами «партии мира» и зелотами, которых поддержали прибывшие из Масады сикарии, сторонники решительной борьбы с Римом взяли верх. Многие аристократы были убиты, был разгромлен и римский гарнизон. Однако среди победителей разгорелась вражда. Группировка умеренных зелотов во главе с Элеазаром, сыном Анания, во время богослужения в храме напала на сикариев. В бою погибло множество сикариев, пал и их вождь Менахем.

        Тем временем к Иерусалиму, беспощадно расправляясь на своем пути с населением Палестины, двигалось выступившее из Антиохии большое войско наместника Сирии Цестия Галла. В ходе боев за Иерусалим саддукеи и фарисеи снова призвали повстанцев покориться римской силе и попытались установить связь с Цестием. Повстанцы сурово расправлялись с изменниками. Цестию Галлу не удалось захватить Иерусалим. Его отступление превратилось в бегство, римское войско под ударами повстанцев бежало, бросая осадные и метательные машины и неся огромные потери.

        Плодами победы, одержанной, главным образом, силами зелотов и сикариев, воспользовалась иудейская аристократия. В своей «Жизни» Иосиф Флавий откровенно признавался в том, что знать вынуждена была возглавить антиримское движение, опасаясь потерять свою жизнь, имущество, власть. Приходу аристократии к руководству движением во многом способствовали раздоры среди радикального крыла повстанцев. На выборах в Иерусалиме к власти пришли сторонники «партии мира»; вожди зелотов и сикариев, игравшие главную роль в борьбе с римлянами, оказались на вторых ролях. Именно тогда Иосиф бен Маттафия был назначен военачальником Галилеи. Это было по меньшей мере странным, так как Иосиф не имел никакого опыта в военном деле. Но, с другой стороны, факт его назначения легко объяснялся тем обстоятельством, что он принадлежал к «партии мира», по-прежнему не верившей в успех восстания и рассчитывавшей на соглашательскую позицию своего ставленника. А ведь именно Галилея в силу своего географического положения должна была встретить и выдержать первый натиск противника, через нее проходил путь к сердцу Палестины. Однако Иосиф с самого начала был убежден, что воевать против римлян бесполезно. В организации военных сил он проявлял трудноскрываемую пассивность. Вскоре это нежелание вести вооруженную борьбу с Римом было замечено и стало предметом публичных разоблачений. Иерусалимский синедрион решил привлечь Иосифа к ответу и потребовал, чтобы он прибыл в Иерусалим. Иосиф игнорировал этот приказ, хитростью и обманом вышел из опасной игры. Не веря в успех борьбы и преклоняясь перед могуществом римлян, он все же крепко держался за свою руководящую роль в борьбе с открытыми и тайными врагами.

        С первых дней порабощения Галилея стала одним из главных очагов антиримского движения. Галилеяне были стойкими солдатами, и в них не было недостатка.

        Галилея – цветущий край, который сравним, по словам Иосифа, [19] только с раем. Среди ее многочисленных городов два соперничали между собою за первенство – Сепфорис и Тивериада. Сепфорис был заселен греко-сирийцами, сочувствовавшими римлянам и потребовавшими от них помощи римского гарнизона для защиты города. Тивериада стала на сторону восстания, хотя и среди ее населения происходила борьба различных группировок. Тивериада была родиной историка Юста, ставшего затем одним из оппонентов Иосифа Флавия. В дальнейшем они станут обвинять друг друга во всевозможных грехах во времена Иудейской войны, хотя и Юст оказался таким же перебежчиком, как и Иосиф. Большим влиянием в Тивериаде пользовался Иоанн Гисхальский, руководитель повстанцев в галилейском городе Гисхале, один из лидеров зелотов и один из наиболее выдающихся героев Иудейской войны. Он был решительным противником инертного военачальника Галилеи, и Иосиф Флавий в своих сочинениях изображает в самых черных красках деятельность этого руководителя радикального крыла восставших.

        Опасаясь захвата власти в Тивериаде сторонниками Иоанна Гисхальского, Иосиф потребовал от них сдачи оружия. Часть зелотов вынуждена была исполнить это требование. Ослаблением зелотов воспользовалась местная аристократия, которая, встав на путь измены, попросила помощи у Агриппы II. Повстанцы Галилеи требовали от Иосифа суровой расправы с изменниками. Но тот, заняв город, не собирался выполнять это требование, его в большей мере занимала борьба со сторонниками Иоанна.

        Подобные столкновения, за которыми стояли социальные противоречия, происходили и в других местах мятежной Палестины. Например, дело дошло до того, что в Акрабатский округ, где активно действовали сикарии, расправлявшиеся с богачами и захватывавшие их имущество, иерусалимские власти двинули крупные военные силы для защиты своих сторонников.

        Отсутствие единства среди военачальников и единого плана обороны, слабость армии, плохо обученной и вооруженной, сыграли пагубную роль в дальнейших событиях.

        Обеспокоенный поражением Цестия Галла в Палестине, римский император Нерон направил для подавления мятежа крупные силы во главе с опытным полководцем Веспасианом, одержавшим до того ряд блестящих побед, особенно в Германии и Британии. В Палестину двинулись три легиона, более двух десятков вспомогательных когорт, отдельные конные отряды. К ним присоединились войска союзных Риму царей Агриппы II, Антиоха IV из Коммагены, аравийского правителя и царя Эмесы Соема. Под началом Веспасиана оказалась 60-тысячная армия. Сосредоточивая в его руках такие огромные силы, Нерон исходил не только из необходимости подавления мятежа в важном регионе империи, но и из интересов борьбы за власть в самом Риме. Нерон не видел в Веспасиане опасного претендента на императорский престол «из-за его незнатного происхождения и негромкого имени», как сообщает Светоний (Весп., 4). Несмотря на продолжавшуюся борьбу с галлами и кельтами, Рим сумел отправить для подавления [20] опасного мятежа в Палестине, как считают исследователи, до половины всех своих войск.

        Из Антиохии Веспасиан двинулся в Птолемаиду, где к нему присоединился его сын Тит со своим легионом. Одним из первых шагов Веспасиана была военная помощь Сепфорису. Попытка Иосифа захватить город закончилась неудачей. Но неудачной была и попытка захвата Иотапаты военачальником Веспасиана Плацидом. Тогда Веспасиан выступил со своей армией в Галилею.

        Войско Иосифа находилось в это время неподалеку от Сепфориса. По его словам, при известии о наступлении огромной римской армии повстанческое воинство стало разбегаться, и единственным выходом для Иосифа было бегство в Тивериаду.

        Рассказ Иосифа об этом вызывает сомнения. Похоже, он стремится создать впечатление, что не он виноват в развале обороны Галилеи (а ее укрепление было его главной и непосредственной обязанностью), а повинна в этом трусость его воинов. Но в той же «Иудейской войне» он откровенно признается в собственном неверии в благополучный исход войны. Трудно поэтому было ожидать успеха в военных действиях, если военачальник был напуган мощью Рима и не верил в победу над противником. При наступлении Веспасиана не могли не разбежаться иудейские воины, когда их полководец со своими мыслями и убеждениями первый показал пример бегства.

        Появление военачальника-беглеца произвело крайне удручающее впечатление на жителей Тивериады. Отсюда Иосиф отправил послов в Иерусалим с целью прозондировать позицию столичных властей: не собираются ли они вступить в мирные переговоры. На случай отказа от этого Иосиф предусмотрел просьбу послать ему крупные дополнительные силы.

        Пока галилейский командующий решал мучительные для себя проблемы и не предпринимал никаких самостоятельных шагов к отражению римского наступления, Веспасиан захватил оставленную Иосифом Габару, сжег город и окрестные деревни, а население продал в рабство. Затем римская армия двинулась к Иотапате, где собрались многие повстанцы. Положение военачальника вынудило Иосифа отправиться туда же.

        Этот город был наиболее укрепленным из всех галилейских городов. Оставлять его в своем тылу для римлян было опасно. Оцепив Иотапату тройной линией, Веспасиан начал осаду, которая затянулась благодаря мужеству и упорству осажденных. Голод и жажда не сломили защитников города. Однако Иосиф, по своему собственному признанию, полагал, что Иотапата не сможет долго сопротивляться. Опасаясь за свою судьбу, он с горсткой знатных лиц обдумал план бегства из города. Конечно, невозможно по-другому оценить это действие как акт предательства по отношению к защитникам Иотапаты. Но план Иосифа не осуществился: дело приняло огласку, и ему ничего не оставалось, как заявить, что все делается не ради личного спасения, а в интересах города и его жителей. Напрасно старался Иосиф убедить воинов и жителей в том, что счастье на стороне римлян, а сопротивление равносильно [21] самоубийству. Все это могло закончиться расправой народа над ним.

        Только в результате измены римляне ворвались в Иотапату. Но каждый дом стал крепостью, и римским легионерам пришлось вести бой за каждый из них. Иосиф же с 40 товарищами скрылся на некоторое время в гроте. Вопреки всем своим заверениям умереть с ними, он остался жить. Иосиф добрался до римского лагеря и добровольно сдался в плен Веспасиану. С тех пор Веспасиан был неразлучен с Иосифом и принимал его советы.

        При первой встрече с Веспасианом Иосиф предсказал ему императорскую власть, что сразу благоприятствовало пленнику. Снисхождение и благосклонность римских властей повсеместно сопутствовали Иосифу.

        В покорении Галилеи римлянам содействовало то, что они находили здесь сильную опору в лице аристократических кругов, которые ради сохранения своего богатства, классовых привилегий и господства над народом готовы были идти на примирение с врагом. Они надеялись с помощью римского оружия подавить народное движение и сохранить свое положение. Веспасиан не спешил с походом на столицу. Он последовательно захватил Тивериаду, Тарихею, затем римская армия штурмом взяла считавшуюся неприступной крепость Гамалу в Гавланитиде. Римский отряд разгромил повстанцев, собравшихся на горе Табор. Последним очагом сопротивления в Галилее оставалась Гисхала, во главе обороны которой стоял ненавидимый Иосифом Иоанн. Понимая бессмысленность сопротивления, Иоанн при подходе римлян ночью вместе со своими воинами оставил Гисхалу и прибыл в Иерусалим. К концу 67 г. римляне подавили восстание в Галилее.

        Неспособность иерусалимского руководства, состоявшего из приверженцев «партии мира», организовать должным образом оборону страны вызвала массовое недовольство населения Иудеи. Стекавшимся из разных мест Палестины в Иерусалим зелотам удалось взять верх в столице. Они устранили прежнее руководство, расправились с теми, кого подозревали в проримских настроениях. Зелоты ликвидировали привилегированное положение первосвященников и установили новый порядок избрания на высшую жреческую должность. Если раньше этот пост находился только в распоряжении аристократии, то отныне первосвященник стал избираться по жребию. Первосвященником таким путем был избран некий простой крестьянин, что вызвало у Иосифа Флавия особое возмущение.

        Однако междоусобицы в Иерусалиме не прекратились, более того, они вылились в настоящую гражданскую войну. Иерусалимская аристократия, первосвященники и другие руководители жречества и фарисеев не смирились с утратой своих привилегий и подняли горожан против зелотов. В результате столкновения враждующих группировок погибло много людей. Зелотов осадили во внутреннем дворе храма. Однако на помощь им прибыли повстанцы из Идумеи, и ситуация кардинально изменилась. Зелоты и их союзники разгромили своих противников. Они казнили лидера «партии мира» первосвященника Анана. По мнению Иосифа Флавия, [22] характеризующего зелотов как «разбойников», смерть Анана явилась началом падения Иерусалима, так как мир с римлянами становился невозможным.

        Но победа радикального крыла повстанцев в столице не означала прекращения вражды между его приверженцами. В результате идумейские повстанцы покинули Иерусалим вместе с освобожденными ими из тюрем сикариями.

        Между тем Веспасиан планомерно смыкал кольцо римских гарнизонов вокруг Иерусалима. Пали Ямния, Лидда, Эммаде, Иерихон. Римляне разграбили Идумею и заняли Заиорданье. Веспасиан не торопился, выжидая удобного момента для решительной атаки, когда ослабленных в результате внутренних распрей повстанцев можно будет покорить без особых усилий и затрат. Правда, Тацит (Ист., V, 13) объясняет это тем, что у Веспасиана не были готовы осадные машины.

        Тем временем в Палестину прибыла весть о том, что 9 июня 68 г. император Нерон покончил с собой. Веспасиан, в распоряжении которого находилась значительная часть военных сил империи, стал выжидать дальнейшего хода событий. Приготовления к осаде Иерусалима были прерваны.

        На сей раз междоусобицы в Риме помогли повстанцам Иудеи. Однако они прекратились гораздо быстрее, чем распри среди восставших иудеев.

        За смертью Нерона последовала быстрая смена императоров (Гальба, Отон, Вителлий), а 1 июля 69 г. египетские легионы провозгласили императором Веспасиана. В конце декабря того же года сенат утвердил это избрание. Сбылось предсказание сдавшегося в плен галилейского военачальника. Император Веспасиан отправился в Александрию, ожидая там благоприятных условий для прибытия по морю в Италию. В главный город Египта отправился и Иосиф Флавий. Однако ему не было суждено вступить в Рим в свите Веспасиана, когда тот добрался туда летом 70 г. Поручив командование римскими войсками в Палестине своему сыну Титу, император отправил к нему и Иосифа. Вместо красот Рима объявленный иудейскими повстанцами изменником Иосиф Флавий увидел разорение своей родины, вместо боев гладиаторов перед его глазами развернулась кровавая вакханалия подавления восстания иудеев.

        Последний акт трагедии приближался, а ожесточенные распри между повстанцами Иерусалима не прекращались. Борьбу за власть с оружием в руках там вели три группировки: часть зелотов во главе с Иоанном Гисхальским, другая их часть, объединившаяся вокруг Элеазара, сына Симона, и сикарии во главе с Симоном, сыном Гиоры, провозгласившим свободу рабам и обещавшим улучшить положение бедноты. Сторонники группировок вели бои на улицах и в храме Иерусалима, уничтожены были многолетние запасы продовольствия, истреблено множество людей, в том числе и тех, кто прибывал в столицу в надежде спастись от расправы римлян.

        Тем временем в апреле 70 г. Тит со своей армией подошел к [23] Иерусалиму. Смертельная опасность ненадолго примирила враждовавшие партии восставших. Сторонники Иоанна Гисхальского в праздник Пасхи ворвались в храм, где устроили резню приверженцев Элеазара. После этого вожди двух оставшихся группировок под грохот мощных таранов римлян, потрясавших стены Иерусалима, сумели наконец-то прекратить вражду и объединить усилия для защиты города.

        Силы были неравными. В распоряжении Тита находились четыре легиона, ряд римских вспомогательных отрядов и многочисленные войска союзных царей. Объединенные же силы защитников Иерусалима, по данным Иосифа Флавия, не достигали и 25 тысяч воинов.

        Во время осады Иосиф Флавий, официально исполняя роль адъютанта Тита, неоднократно получал от него неприятные задания выходить к стенам Иерусалима и склонять своих соотечественников к сдаче на милость римлян. Это вызывало бурное негодование иерусалимцев, они пускали в Иосифа стрелы, бросали в него камни и однажды, свалив его ударом камня с ног, даже попытались захватить. Иосифа сумели спасти римские солдаты.

        Осажденные неоднократно осуществляли смелые вылазки, уничтожая осадные орудия и сооружения римлян. Римское же войско упорно продолжало осадные работы, постоянно обстреливая город из метательных машин. Разрушив две стены Иерусалима, Тит приостановил дальнейший штурм, рассчитывая, что ужасный голод и нехватка воды в городе заставят его защитников сдаться. Но ни голод, доводивший до людоедства, ни нестерпимая жажда, ни предательские уговоры Иосифа Флавия, ни демонстрация сил римлян во всем их великолепии не заставили осажденных просить милости у римского полководца. Они предпринимали отчаянные попытки уничтожить осадные сооружения римлян, возводимые перед последними очагами сопротивления. В целях обороны защитники Иерусалима использовали имущество и продукты, хранившиеся в храме, что дало повод Иосифу Флавию обвинить их еще раз в страшном святотатстве.

        Вскоре территория храма стала главным театром сражения. Тит созвал совет, чтобы обсудить вопрос о судьбе иудейской святыни. В рассказе Иосифа Флавия Тит представлен горячим сторонником спасения храма, а подожжен он был, по его уверению, римскими солдатами, не слышавшими приказа своего военачальника. Однако версия Иосифа Флавия не подтверждается другими источниками. Хроника Сульпиция Севера (II, 30) повествует, что именно Тит на военном совете настаивал на уничтожении храма. Это же подтверждают другой христианский историк V века Павел Орозий (Хрон., VII, 9, 5-6), римский историк начала III века Дион Кассий в своей «Римской истории» (66, 4), а также современник Веспасиана поэт Валерий Флакк (Арг., I, 12-14).

        Огонь полыхал не только в храме – Тит приказал поджечь и захваченные жилые районы города. Пожар сопровождался массовой резней населения. Последним оплотом отчаянно сопротивлявшихся изможденных повстанцев оставались укрепления Верхнего [24] города. Потратив большие усилия на разрушение сохранявшихся еще укреплений Иерусалима, ворвавшиеся через пробитые таранами бреши римские воины убивали всех, кто им попадался. Победители буквально сровняли Иерусалим с землей.

        Иосиф Флавий был свидетелем расправы римлян с его соотечественниками. Покидая разрушенный город, он видел вдоль дороги множество крестов с умиравшими на них в муках повстанцами, среди которых узнал и своих знакомых. Тысячи людей были проданы в рабство и сосланы в рудники. Несколько сот пленников было отправлено в Рим для участия в триумфе.

        Рим пышно отпраздновал победу Веспасиана и Тита. Но в Иудее еще горели очаги сопротивления. Города-крепости Иродион, Махерон и Масада продолжали оставаться у восставших, и для их захвата был отправлен императорский легат Луцилий Басс. Если Иродион был взят им без особых забот, то Махерон оказался для римского полководца крепким орешком. Расположенная на скалистом холме, окруженная со всех сторон пропастями крепость выглядела совершенно неприступной. Махерон был сдан его защитниками только после того, как Луцилий Басс гарантировал им сохранить жизнь.

        Последним оплотом повстанцев была труднодоступная горная крепость Масада, единственный путь к которой шел по узкой тропе, а по обеим ее сторонам лежали глубокие пропасти. Оборону Масады держали сикарии во главе с Элеазаром, сыном Иаира. Римлянам все же удалось добраться до стен крепости и пробить брешь в ее стене. Предпринятый утром штурм, к их изумлению, не встретил никакого сопротивления. Видя безысходность своего положения, защитники Масады по призыву Элеазара совершили массовое самоубийство. Ворвавшиеся воины Флавия Сильвы (он сменил умершего Луцилия Басса) увидели сотни мертвых тел. Так завершилось семилетнее покорение восставшей Палестины.

        В своем сочинении Иосиф Флавий постоянно выдвигает себя на первый план, стараясь предстать перед читателем мудрым советчиком римлян. Часто он связывает красочное описание происходящего с каким-нибудь эпизодом из собственной жизни.

        Характерная черта изложения хода войны – постоянное ее оправдание и восхваление римских полководцев Веспасиана и Тита. Так, Тит, творивший кровавые злодеяния в Палестине, в изображении Иосифа Флавия предстает благородным, мягким по характеру человеком, выступающим нередко в защиту пленных и уступающим только под настойчивыми уговорами двоих подчиненных. Показателен в этом отношении тенденциозный рассказ об уничтожении Иерусалимского храма. Благородство Тита придворный историк усматривает и в эпизоде, в котором военачальник возмущается тем, что его солдаты распарывали животы многим беглецам из Иерусалима в поисках проглоченного золота. Благородный порыв Тита наказать своих солдат, по уверению Иосифа, был остановлен лишь тем обстоятельством, что их оказалось слишком много.

        Трудную задачу пытался выполнить Иосиф Флавий в своей [25] «Иудейской войне». Он стремился и восславить военную силу Рима и мудрость его полководцев, и убедить в то же время читателя в своем патриотизме, снять с себя обвинение в измене. Выставляя себя в ореоле патриота Иудеи, он прилагает все усилия для того, чтобы показать в негативном свете вождей восставших, особенно тех, которые расправлялись и с местной знатью.

        В его сочинении встречается немало преувеличений, неточностей, невероятных случаев, других сомнительных мест. Трудно поверить, например, в то, что крики из горящего храма в Иерусалиме были слышны в городах Переи или что пущенный из римской катапульты камень срывал человеку голову и отбрасывал ее на расстояние в три стадии (1800 шагов). Если Иосиф Флавий утверждает, что в Иерусалиме жило 1 100 000 горожан, то, по сведениям Тацита, их было почти вдвое меньше (600 000). Не следует доверять длинным речам героев его сочинения – Иосиф Флавий пользовался приемом, известным еще от Фукидида, когда составленная самим автором речь вкладывалась в уста героя произведения.

        Главной задачей историка Иосиф Флавий считал «спасти от забвения то, что еще никем не написано, и сделать достоянием потомков события собственных времен». Весьма резко в своем предисловии к «Иудейской войне» он отзывался о тех современных ему историках, которые создавали свои труды как переработку сочинений прежних авторов, не внося при этом чего-либо нового, ранее неизвестного. Особое недовольство Иосифа Флавия вызывали труды греческих историков, которые, по его словам, избегали писать о важных современных им событиях, а снова и снова обращались к событиям далекой от них истории. Он не называет их имен, и трудно с достоверностью судить, кому именно адресовались его упреки. Возможно, они относились к Дионисию Галикарнасскому, чья «Римская археология», написанная в самом конце I в. до н. э., охватывала период римской истории с древнейших времен до первой Пунической войны. А может быть, Иосиф Флавий упрекал Диодора Сицилийского, который в своей «Исторической библиотеке» осветил историю ряда восточных стран (а это, по мнению автора «Иудейской войны», и так достаточно изложено древними историками), Греции и Рима до времен Цезаря, хотя был современником борьбы за власть не только Юлия Цезаря, но и Октавиана Августа.

        Впрочем, здесь следует учитывать одно немаловажное обстоятельство. Историография в эпоху Римской империи была весьма политизированной. И, понятное дело, объективности меньше всего следовало бы ожидать в описании историками современных им событий. Та или иная характеристика происходящего могла вызвать недовольство сильных мира сего. Не случайно, например, от I в. н. э. сохранилось совсем немного исторических сочинений, вышедших из среды сенаторской оппозиции, а такой известный римский историк, как Тацит (младший современник Иосифа Флавия), сумел опубликовать свои труды только после смерти императора Домициана, развернувшего настоящий террор против сенаторов (за что и [26] был проклят сенатом). «Смелый» вызов Иосифа Флавия своим коллегам-историкам, увлекавшимся описанием древностей, вытекал не только из его воззрений на задачи истории, а и из того факта, что его труд благополучно прошел императорскую цензуру и получил одобрение.

        Однако и сам Иосиф Флавий, как уже отмечалось, почти половину своего труда посвящает событиям, отстоящим на годы, десятилетия и века от восстания 66-73 гг.

        В предисловии к «Иудейской войне» ее автор старательно подчеркивает, что именно он дает наиболее объективное изложение событий, произошедших при нем в Иудее. Он обосновывает это тем, что, в отличие от других историков, не собирается превозносить ни силу римлян, ни отвагу его соотечественников. Но тут же, по сути дела, сам поясняет, что его сочинение будет не чем иным, как панегириком могуществу Рима – умаление силы иудеев и изображение легкости покорения римлянами Иудеи, по его словам, уменьшает подлинное величие римской победы.

        Иосиф Флавий был не чужд и такому приему античной историографии, как описание разного рода предзнаменований, вещих снов и т. п. (характерный пример – предсмертный сон Глафиры, увидевшей своего казненного супруга, который обещал забрать ее к себе).

        От греческих и латинских авторов Иосиф унаследовал и еще один литературный прием – он говорит о себе обычно в третьем лице.

        Описывая события» Иосиф Флавий часто указывает часы суток, однако читателю следует иметь в виду, что время древними измерялось относительно восхода и захода солнца.

        Автор «Иудейской войны» не замыкается в рамках описания истории одной Иудеи. Он часто переносит читателя из одной страны в другую, из одного города в другой, и мы можем познакомиться и с Иерусалимом, и с Римом, и с Сирией, и с Египтом, и с дунайскими провинциями, и с территорией, где жили племена германцев, и с Арменией... Положение Иудеи и происходящие в ней события показаны на фоне всего известного тогда Иосифу Флавию мира. Особое внимание автор «Иудейской войны» уделяет событиям римской истории. Он попутно приводит интересные сведения по географии и топографии многих мест и городов, привлекает элементы устного народного творчества, преданий.

        Иосиф Флавий сообщает в своей книге ряд уникальных сведений, которых мы не встретим в сочинениях других античных авторов. И это не только факты из истории Иудеи. Например, уникальны его сообщения о включении в Римскую империю Коммагены, описание современного ему Иерусалимского храма. Такое детальное и красочное описание организации, вооружения, боевых порядков и тактики римской армии исследователи находят только у Полибия.

        Источники, используемые Иосифом Флавием, – это многочисленные сведения от времен Антиоха IV Эпифана вплоть до конца войны за независимость. Книги Маккавеев послужили прологом [27] к истории иудеев до римских завоеваний. Сочинения Николая Дамасского, придворного историка Ирода, широко привлечены в первой половине «Иудейской войны». В этой части много материала из легенд, устных народных преданий о семье Хасмонеев: смерть Антигона и Аристобула, злоключения Фазаеля, брата Ирода, и первосвященника Гиркана в лагере парфян. Часть глав первой книги (1,13-21) восходят к какому-то не дошедшему до нашего времени героическому эпосу, прославлявшему юного Ирода, его силу, ловкость, выносливость, охотничьи подвиги и воинскую доблесть (I, 21, 13). Привлечена также «Всеобщая история» Полибия. В освещении же самой войны Иосифу не потребовались какие-то источники – он сам был свидетелем происходящих событий. Как очевидец он описал все, достойное его внимания. Личные наблюдения, записи, которые он вел регулярно, материалы допросов перебежчиков и пленников – вот главные источники Иосифа Флавия.

        Много, как уже было отмечено, Иосиф преувеличивал о многом умолчал, не договорил. Слишком тенденциозны его рассуждения и выводы. Его нельзя считать беспристрастным историком. Он – идеолог рабовладельческого строя, который для него извечен и установлен самим богом.

        Убежденный сторонник Римской империи, Иосиф Флавий не мог по-другому осветить происходящие события. В многочисленных речах он постоянно призывал соплеменников к покорности. Его кредо: «И диким зверям, и людям предпослан нерушимый закон, чтобы уступали сильнейшим и чтобы побеждали те, у кого вся сила оружия» (V, 9, 3). Руководствуясь такими рассуждениями, Иосиф Флавий исказил сущность социальных отношений в Иудее, а поэтому действительные причины и движущие силы классовой борьбы и восстания против Рима остались нераскрытыми. Зелотов и сикариев он представил читателю в самых мрачных тонах. По его мнению, все несчастья народа от них; падение Иерусалима и уничтожение храма, печальный исход войны также связаны с ними. В противовес им представлены великодушные римские рабовладельцы, добивающиеся только того, что им положено по праву и освящено традицией.

        И все же «Иудейская война» Иосифа Флавия для нас источник чрезвычайной ценности. Из введения к книге мы узнаем, что это произведение Иосиф написал «языком матери», т.е. арамейским, но потом перевел на греческий. Книга и сохранилась на этом языке. Она написана не ранее 75 г. н. э., так как автор (VII, 5, 7) говорит о постройке Веспасианом храма Мира в Риме. Позже 79 г. книга не могла быть написана, так как это год смерти Веспасиана, а он читал ее и одобрил. Книга была прочитана и Титом. Подтвердив точность описания фактов, императоры всячески способствовали распространению этого прославлявшего их произведения.

        Большое влияние оказало сочинение Иосифа Флавия на последующее развитие духовной культуры. Его сюжеты привлекали и деятелей христианской церкви, и историков, и писателей, и художников. Многие люди средневековья впервые знакомились через нее с античной историей. Еще в прошлом веке ряд русских ученых [28] обратил внимание на то, что выдающееся произведение древнерусской литературы «Слово о полку Игореве» одним из своих источников имело «Иудейскую войну» Иосифа Флавия, весьма популярную в Киевской Руси.

        Ныне известно более 30 списков древнерусских переводов «Иудейской войны». Они датируются XV-XVIII веками. Особое место среди них занимает Виленский список XV века. Но парадоксальным выглядит то обстоятельство, что до сих пор нет перевода «Иудейской войны» Иосифа Флавия на современный русский язык с языка ее оригинала. В конце XVIII века М. Алексеевым был сделан перевод с латинского текста, несовершенный и по точности, и по стилистике. Еще один перевод, на сей раз с немецкого языка, был осуществлен в самом конце прошлого века Я. Л. Чертком. Но и он, особенно его стиль, далек от оригинала. Остается только сожалеть, что один из важнейших памятников мировой культуры до сих пор не имеет полноценного русского перевода, Предлагаемый же читателю перевод Я. Л. Чертка мы попытались по возможности приблизить к современному языку, сохранив, правда, его стилевые особенности. Для уточнения была проведена сверка с новейшими переводами на немецкий язык и с древнегреческим текстом оригинала.

        Необходимые пояснения читатель может найти в комментариях и указателях. При подготовке их были использованы работы многих советских историков-античников{1}, и прежде всего профессора Г. М. Лившица, чьи труды по истории античной Иудеи до сих пор не имеют себе равных в нашей исторической науке.

        К. А. Ревяко, В. А. Федосик

    Предисловие автора

        1. Иудейская война с римлянами‚ превосходящая не только нами пережитые‚ но почти все известные в истории войны между государствами и государствами и между народами и народами‚ до сих пор описана была в духе софистов и такими людьми‚ из которых одни‚ не будучи сами свидетелями событий‚ пользовались неточными‚ противоречивыми слухами‚ другие же‚ хотя и были очевидцами‚ искажали факты либо из лести к римлянам‚ либо из ненависти к евреям‚ вследствие чего их сочинения заключают в себе то порицание‚ то похвалу‚ но отнюдь не действительную и точную историю. А потому я‚ Иосиф‚ сын Маттафии‚ еврей из Иерусалима и из священнического рода‚ сам воевавший сначала против римлян и служивший невольным свидетелем всех позднейших событий‚ принял решение дать народам Римского государства на греческом языке такое же описание войны‚ какое я раньше составил для варваров внутренней Азии на нашем родном языке{1}.

        2. Римское государство изнемогало от внутренних неурядиц{2}‚ когда началось это‚ как уже было замечено‚ в высшей степени знаменательное движение. Иудеи же‚ стремясь тогда к созданию нового положения вещей‚ воспользовались тогдашними беспорядками для восстания; они были так богаты боевыми силами и денежными средствами‚ что надеялись даже завладеть частью Востока‚ которую римляне вследствие многочисленных смут считали для себя чуть ли не потерянной. Иудеев‚ кроме того‚ окрыляла надежда‚ что их соплеменники из-за Евфрата примкнут массами к их восстанию; римляне же‚ напротив‚ были заняты усмирением соседних галлов‚ да и кельты заставляли беспокоиться. Наконец‚ после смерти Нерона все пришло в волнение; многие‚ пользуясь благоприятным случаем‚ пытались завладеть [31] престолом; войско в то же время в надежде на добычу жаждало перемены в правлении. Я считаю недостойным умолчать о таких важных событиях и в то время‚ когда парфяне‚ вавилоняне‚ отдаленные арады‚ наши соплеменники по ту сторону Евфрата и адиавины‚ благодаря моим трудам‚ подробно ознакомились с причинами‚ многочисленными превратностями и конечным исходом той войны‚ – чтоб рядом с ними оставить в неведении тех греков и римлян‚ которые в войне не участвовали‚ и предоставить им довольствоваться чтением лицемерных и лживых описаний.

        3. Писатели берут на себя смелость называть эти описания историей‚ хотя последние‚ кроме того что не дают ничего здравого для ума‚ но‚ на мой взгляд‚ не достигают даже своей цели. Желая рельефнее выставить величие римлян‚ они стараются на каждом шагу унизить и умалить иудеев; и они даже не спрашивают себя – каким образом победители ничтожных противников могут казаться великими. С другой стороны‚ они не принимают во внимание ни долгой продолжительности войны‚ ни многочисленных потерь римского войска‚ ни‚ наконец‚ величия полководцев‚ которые‚ по моему мнению‚ теряют свою славу‚ если завоевание Иерусалима‚ доставшееся им в поте лица‚ не было вовсе таким особенным геройским подвигом.

        4. Мое намерение‚ однако‚ ни в коем случае не состоит в том‚ чтобы в противоположность тем‚ которые превозносят римлян‚ преувеличить деяния моих соотечественников; нет‚ я хочу в точности рассказать обо всем‚ что действительно происходило в обоих лагерях. Вспоминая о происшедшем и давая скорбное выражение чувствам‚ возбуждаемым во мне бедствиями‚ постигшими мою отчизну‚ я этим удовлетворяю только внутреннюю потребность моей наболевшей души. Что именно только внутренние раздоры ввергли отечество в несчастье‚ что сами иудейские тираны были те‚ которые заставили римлян против собственной воли дотронуться руками до священного храма и бросить головню в него‚ – этому свидетель разрушитель его‚ император Тит‚ который во все время войны обнаруживал жалость к народу‚ подстрекаемому бунтовщиками‚ несколько раз откладывал наступление на город и нарочно продлил осаду‚ дабы дать виновникам время одуматься. Если кто-либо захочет упрекнуть меня в том‚ что я выступаю в тоне обвинителя против тиранов и их разбойничьей шайки или что я изливаю свое горе над несчастьем моей отчизны‚ то да простит он мне это отступление от законов историографии‚ являющееся следствием моего душевного настроения; ибо из всех городов‚ [31] покоренных римлянами‚ ни один не достиг такой высокой степени благосостояния‚ как наш город; но ни один также не упал так глубоко в бездну несчастья; да никакое несчастье от начала мира‚ кажется мне‚ не может быть сравнимо с тем‚ которое постигло иудеев; и виновником его не был кто-либо из чужеземцев. Как же после этого можно подавить мои вопли и сетования! Если же найдется такой суровый критик‚ в сердце которого не зашевелится ни малейшее чувство сожаления‚ то пусть он факты отнесет к истории‚ а жалобные вздохи – на счет автора.

        5. Скорее‚ однако‚я бы мог предпослать укор эллинским историкам. Они‚ ввиду таких важных‚ лично пережитых событий‚ рядом с которыми войны прежних времен должны казаться весьма незначительными‚ не перестают все-таки высказывать свои суждения об этих последних‚ перетолковывая на всякие лады прежних писателей‚ которых хотя и превосходят красноречием‚ но никак не достигают по серьезности задачи.

        Так‚ например‚ они пишут историю ассирийцев или мидян‚ как будто она древними историками еще недостаточно изложена; а между тем как уступают они последним и в силе изложения и по отношению к цели‚ ими руководившей.

        Каждый из этих последних старался описывать события‚ происходившие как бы перед глазами‚ когда современность автора с описанными им фактами могла служить гарантией достоверности изложения‚ а ложные сообщения могли быть всенародно опровергнуты очевидцами. Спасти от забвения то‚ что еще никем не рассказано‚ и сделать достоянием потомства события собственных времен – вот что похвально и достославно; нельзя‚ однако‚ называть истым тружеником того‚ который изменяет план и порядок чужого труда; а того‚ который‚ воспроизводя новое‚ дотоле неизвестное‚ самостоятельно воздвигает памятник исторический. Я‚ хотя чужестранец‚ не щадил никаких трудов и затрат‚ чтобы быть в состоянии предложить эллинам‚ а также варварам историю совершившихся событий; между тем как чистокровные эллины там‚ где дело касается наживы или какого-нибудь судебного процесса‚ сейчас делаются удивительно разговорчивыми и развязными‚ но лишь только потребуется от них написать историю‚ где приходится сказать правду и с большим трудом собрать фактические данные‚ – уста их вдруг замыкаются‚ и они предоставляют это делать другим‚ менее способным и незнакомым с делами полководцев. У нас-то высоко почитается историческая [33] правда‚ между тем как у эллинов к ней относятся с пренебрежением.

        6. Описать древнюю историю иудеев и рассказать‚ какого они происхождения‚ каким образом они вышли из Египта‚ через какие страны они прошли на пути странствования‚ каким образом они потом рассеялись‚ я считаю теперь несвоевременным и‚ кроме того‚ излишним‚ так как еще до меня многие иудеи написали точную историю своих предков‚ а некоторые эллины‚ переводя их сочинения на свой родной язык‚ дали нам об этой истории в общем довольно верное представление.

        Мой рассказ я хочу начать с того‚ на чем остановились те историки и наши пророки. Но и здесь я имею в виду более обстоятельно и со всевозможной точностью рассказать собственно о той войне‚ которую лично пережил‚ а событиям предшествовавших мне времен сделать лишь сжатый и беглый обзор.

        7. Таким образом‚ я расскажу‚ как Антиох‚ по прозванию Светлейший (Эпифан)‚ завоевал Иерусалим и после трех лет и шести месяцев владычества был изгнан из страны сынами Хасмоная; как потомки последних‚ разъединившись между собой из-за господства‚ дали повод ко вмешательству римлян и Помпея в дела страны; как затем Ирод‚ сын Антипатра‚ при помощи Сосия положил конец их господству; как после смерти Ирода‚ в царствование Августа и при правителе страны Квинтилии Варе‚ восстал народ; как на 12-м году царствования Нерона началась война‚ что произошло при Цестии и на какие места иудеи в начале войны нападали с оружием в руках.

        8. После будет сообщено‚ как они укрепляли пограничные города; как Нерон после поражения Цестия‚ считая государство в опасности‚ поручил Веспасиану руководительство над войной; как этот со своим старшим сыном вторглись в страну иудеев; как велико было римское войско; сколько из пришедших ему на помощь союзников было перебито по всей Галилее и как он частью силой‚ частью благодаря добровольной сдаче привел под свою власть города этой области.

        Затем я изображу образцовый порядок у римлян во время войны и дисциплину легионов; дальше – величину и природу обеих частей Галилеи‚ границы Иудеи‚ особенности страны‚ ее озера и источники; наконец‚ судьбу каждого покоренного города в отдельности – все это я тщательно изображу так‚ как я это знаю из собственных наблюдений или сообщенных сведений. Даже о собственных [34] своих приключениях я не умолчу‚ имея в виду‚ что обращаюсь со своим рассказом к таким лицам‚ которые знакомы с обстоятельствами дела.

        9. Дальше следует рассказ о том‚ как в то время‚ когда положение иудеев сделалось уже критическим‚ умер Нерон‚ а Веспасиана‚ выступившего было тогда против Иерусалима‚ отвлекло от поля военных действий полученное им царское достоинство; о предзнаменованиях‚ предвещавших ему это; о переменах‚ происшедших в Риме‚ и о том‚ как Веспасиан при всем своем сопротивлении был провозглашен солдатами императором; как тогда‚ после его отъезда в Египет‚где он хотел привести в порядок государственные дела‚ начались раздоры между иудеями‚ возвысились над ними тираны и как последние взаимно враждовали между собой.

        10. Затем я расскажу‚ как вернулся Тит из Египта и вновь напал на страну; каким путем‚ где и в каком количестве он собрал свое войско; какие внутренние распри господствовали в городе‚ когда Тит к нему подступил; сколько раз он штурмовал его‚ сколько валов он соорудил. Дальше я опишу объем и величину трех иерусалимских стен‚ сильные укрепления города‚ план святилища и храма‚ размер строений и алтаря – все с величайшей точностью; также – некоторые праздничные обычаи‚ семь очищений и богослужение когенов{3}; кроме того‚ я опишу еще облачения последних и первосвященника‚ внутреннее устройство Святая Святых в храме‚ ничего не скрывая и ничего не прибавляя к тому‚ что лично изучал.

        11. Вслед за тем я расскажу‚ как жестоко обращались тираны со своими же соотечественниками; с другой же стороны – как снисходительны были к чужеземцам римляне и как часто Тит‚ желавший спасти город и храм‚ вызывал бунтовщиков на миролюбивое соглашение; также я последовательно изложу все те бедствия и страдания‚ которые до окончательного покорения города переносил народ от войны‚ внутренних сумятиц и голода. При этом я не умолчу ни о несчастной судьбе перебежчиков‚ ни о казни пленников и дальше сообщу‚ как храм‚ против воли и желания императора{4}‚ сделался добычей пламени; какие из храмовых сокровищ были спасены от огня; об окончательном покорении города и о предшествовавших ему знамениях и чудесах; после следует описание пленения тиранов‚ количества проданных в рабство людей‚ их различных судеб‚ как после всего этого римляне подавили последние остатки вооруженного [35] сопротивления в стране и разрушили все укрепления и‚ наконец‚ как Тит‚ объехав всю страну и умиротворив ее‚ возвратился в Италию и отпраздновал свою победу.

        12. Все это‚ избегая основательного повода к порицаниям и обвинениям со стороны лиц‚ фактически знакомых с делом и бывших очевидцами войны‚ я описал в семи книгах для ищущих правды‚ а не только одного развлечения. Итак‚ начну свой рассказ‚ предпосылая каждой главе указание ее содержания.

    Первая книга

    Глава первая

        Взятие Иерусалима Антиохом Эпифаном. – О Маккавеях: Маттафии и Иуде.

        1. Во время войны Антиоха{1}‚ прозванного Светлейшим (Эпифаном)‚ с Птолемеем VI{2} за обладание Келесирией{3} возникли распри между иудейскими начальниками: спорили же они о власти‚ так как ни один из них не хотел подчиниться другому‚ равному себе по рангу. Хоний‚ один из первосвященников{4}‚ одержав верх‚ выгнал из города сыновей Товия‚ которые тогда отправились к Антиоху и просили его напасть на Иудею‚ предложив ему свои услуги в качестве военачальников. Царь‚ давно уже жаждавший овладеть страной‚ поспешил дать свое согласие. Став сам во главе могущественной армии‚ он вторгся в Иудею‚ взял Иерусалим приступом{5}‚ убил множество приверженцев Птолемея‚ предоставил солдатам беспрепятственно грабить‚ самолично ограбил храм и остановил обычные ежедневные жертвоприношения на три года и шесть месяцев{6}. Первосвященник Хоний спасся‚ однако‚ бегством к Птолемею‚ с изволения которого он в Гелиопольском округе выстроил городок‚ похожий на Иерусалим‚ и в этом городке – храм наподобие Иерусалимского. К этому событию мы еще вернемся в своем месте.

        2. Антиох‚ однако‚ не довольствовался ни неожиданным покорением города‚ ни грабежом‚ ни великой резней; обуреваемый своими необузданными страстями и воспоминанием о трудностях иерусалимской осады{7}‚ он принуждал иудеев‚ вопреки их отечественным законам‚ оставлять детей необрезанными и приносить на алтарь в жертву свиней. Никто не повиновался этому приказу; знатнейшие были казнены{8}. Наконец‚ Бакхид‚ принявший от Антиоха начальство над гарнизоном‚ присоединил к безбожным распоряжениям [37] царя еще и собственную природную свирепость; он перешел всякую меру беззакония: самые видные граждане одни за другими были замучены в пытках‚ и глазам всего народа ежедневно представлялась картина покорения Иерусалима. Своими неслыханными жестокостями Бакхид‚ наконец‚ довел угнетенный народ до восстания{9}.

        3. Началось оно с того‚что Маттафия‚ сын Хасмоная‚ один из когенов селения Модин{10}‚ вооружился сам‚ а также вооружил пять своих сыновей и кинжалом заколол Бакхида{11}. В первое мгновение он‚ из боязни перед многочисленным гарнизоном‚ бежал в горы{12}; но когда к нему присоединилось много народа‚ он воспрянул духом‚ спустился вниз‚ победил в решительном сражении военачальников Антиоха и изгнал их из пределов Иудеи. Боевые успехи доставили ему власть. Как освободитель отчизны от чужеземного ига он всенародно был избран главою, после чего умер‚ оставив власть своему старшему сыну‚ Иуде{13}.

        4. Зная‚ что Антиох не вынесет переворота спокойно‚ Иуда набрал войско из своих соплеменников‚ заключил (первый‚ кто это сделал) союз с римлянами{14} и при вторичном вторжении Эпифана{15} отбил его назад со значительным уроном. Одушевленный новой победой Иуда бросился на находившийся в городе гарнизон (последний все еще не был уничтожен)‚ выгнал солдат из Верхнего города в Нижний‚ называемый Акрой‚ овладел храмом‚ очистил весь двор‚ окружил его стеной‚ заменил прежнюю оскверненную утварь новой‚ воздвигнул новый алтарь и‚ по окончании всех этих работ‚ возобновил в храме порядок жертвоприношений{16}. Едва только город принял прежний вид‚ как Антиох умер. Его престол и ненависть к иудеям унаследовал сын его‚ Антиох{17}.

        5. Этот набрал войско‚ состоявшее из 50 000 человек пехоты‚ около 5000 всадников и 80 слонов{18}‚ и‚ проникнув через Иудею в гористую область‚ покорил здесь маленький городок Бет-Цуру{19} и при ущелье Бет-3ахария{20} столкнулся лицом к лицу с полчищами Иуды{21}. Прежде чем войска подступили друг к другу‚ брат его‚ Элеазар‚ отыскал глазами в лагере неприятеля самого высокого слона с огромной башней‚ украшенной позолоченным щитом. Предполагая‚ что на этом слоне сидит Антиох‚ Элеазар ускакал вперед‚ врубился в ряды неприятеля и налетел на намеченного слона. Но седок‚ которого он принял за царя‚ сидел слишком высоко – он только мог ранить животное‚ которое упало и тяжестью своего тучного тела задушило его. Не совершив никаких других великих подвигов‚ он‚ однако‚ заслужил вечную славу. [38] Впрочем‚ вожак слона был простой воин; да если он случайно и был бы Антиохом‚ то отважный юноша тоже‚ кажется‚ ничего другого своим подвигом достичь не мог бы‚ как смерти героя. Для Иуды этот печальный эпизод служил дурным предзнаменованием. И действительно‚ иудеи хотя долго и упорно отстаивали поле битвы‚ но царские войска‚ превосходившие их своей численностью и покровительствуемые счастьем‚ одержали победу. С остатками своей разбитой армии Иуда бежал в Гофну{22}‚ а Антиох двинулся к Иерусалиму. Недостаток в продовольствии принудил его‚ однако‚ после кратковременной стоянки в городе двинуться в обратный путь; оставив на месте гарнизон‚ казавшийся ему достаточно сильным‚ он остальную часть армии повел в Сирию на зимние квартиры{23}.

        6. По удалении царя Иуда не остался праздным. Рассеявшиеся в последней битве солдаты к нему снова вернулись‚ а вместе с ними нахлынули свежие народные массы. С этими обновленными силами он при деревне Адасе{24} дал военачальникам Антиоха новую битву‚ в которой‚ геройски сражаясь и истребив массу неприятелей‚ сам пал в бою{25}. Вскоре после этого погиб и его брат Иоханан{26}‚ сделавшись жертвой измены со стороны приверженцев Антиоха.

    Глава вторая

        Преемники Иуды: Ионатан, Симон и Иоханан Гиркан.

        1. Преемником Иуды сделался его брат‚ Ионатан{27}. Всегда предусмотрительный к интересам своего народа‚ он укрепил свое правление союзом с римлянами{28} и‚ кроме того‚ заключил мир с юным Антиохом{29}. Все это‚ однако‚ не доставило ему личной безопасности. Тиран Трифон‚ регент молодого Антиоха‚ желая завлечь его в засаду‚ старался прежде всего устранить всех друзей его{30}. Удобный случай представился в Птолемаиде‚ куда Ионатан в сопровождении незначительной свиты прибыл погостить у Антиоха. Трифон схватил его тогда хитростью‚ заковал в кандалы и выступил войной против иудеев; но‚ встретив сильный отпор в лице Симона‚ брата Ионатана‚ и потерпев поражение‚Трифон умертвил пленника{31}.

        2. Симон правил счастливо{32}‚ он покорил пограничные [39] города: Газару‚ Иоппию‚ Ямнию{33} – и срыл до основания замок Акру‚ овладев предварительно находившимся в нем гарнизоном{34}. Впоследствии он оказал помощь Антиоху против Трифона‚ которого тот перед своим походом в Мидию осаждал в Доре{35}. Но этой помощью‚ способствовавшей гибели Трифона‚ он все-таки не мог утолить жадность царя. Последний‚ сразу по окончании осады‚ послал своего полководца‚ Кендебая‚ во главе войска для разгрома Иудеи и подчинения Симона. Состарившийся уже Симон вел эту войну со всем пылом и отвагой юноши: своих сыновей он послал с отборным войском в одном направлении‚ а сам‚ во главе другой части войска‚ выступил против неприятеля по другому пути. Оставляя во многих местах‚ а также в горах сильные засады‚ он занял все проходы. Одержав‚ наконец‚ блистательную победу‚ Симон был избран первосвященником{36}‚ и таким образом Иудея освободилась от стасемидесятилетнего македонского владычества{37}.

        3. И Симон пал жертвой измены и насилия‚ совершенного над ним во время пира его же собственным зятем‚ Птолемеем{38}. Одновременно с убийством тестя Птолемей заключил в темницу его жену и двух сыновей и послал палачей для умерщвления еще третьего сына‚ Иоханана‚ прозванного Гирканом. Но юноша был предупрежден о грозящей ему опасности и поспешил в Иерусалим в полной уверенности‚что народ из благодарности к подвигам его отца с презрением отшатнется от преступного Птолемея. С другой стороны‚ через другие ворота пытался проникнуть в город также и Птолемей; но народ‚ успев уже принять Гиркана‚ оттолкнул его от себя. Последний немедленно отступил к Дагону – одной из тех крепостей‚ которые возвышаются над Иерихоном; Гиркан же‚ возведенный в сан первосвященника‚ совершил жертвоприношение и спешил догнать Птолемея с целью освободить из его рук свою мать и братьев.

        4. При наступлении на крепость он был хотя сильнее осажденного‚ но понятная сердечная боль делала его слабым; каждый раз‚ когда Птолемей видел себя в опасности‚ он приказывал выводить на стену мать и братьев Гиркана и бичевать их на его глазах‚ грозя при этом сбросить их со стены‚ если он тотчас не отступит. При виде этого Гирканом овладевал не столько гнев‚ сколько жалость и страх. Тщетно мать‚ хладнокровно вынося удары и не робея пред угрожающей смертью‚ простирала руки к сыну‚ умоляя его не щадить злодея из жалости к ее пыткам, тщетно она уверяла сына‚ что она предпочтет жизни смерть из рук Птолемея‚ если только последний понесет заслуженную кару за преступления‚ [40] совершенные им против их дома; каждый раз‚ когда Гиркан‚ изумляясь твердости своей матери‚ слышал ее мольбы‚ он с неудержимою яростью возобновлял атаку; но как только на стене начиналась ужасная сцена истязания старухи‚его сердце охватывала боязнь и жалость и он делался мягким и чувствовал невыносимую боль. Так осада затянулась и продлилась до наступления субботнего года{39}‚ который празднуется иудеями через каждые семь лет‚ точно так же‚ как суббота – в седьмой день недели. Освобожденный вследствие этого от осады‚ Птолемей умертвил братьев Иоханана вместе с его матерью и бежал к филадельфийскому тирану Зенону‚ прозванному Котилой{40}.

        5. Между тем Антиох‚ все еще пышавший гневом за неудачи‚ испытанные им в борьбе с Симоном‚ проник опять во главе войска в Иудею и осадил Гиркана в Иерусалиме. Тогда Гиркан открыл склеп Давида‚ бывшего самым богатым царем‚взял оттуда 3000 талантов и подарком в 300 талантов склонил Антиоха снять осаду и удалиться{41}; остальную сумму он употребил на содержание чужеземных наемных войск. Он был первый иудей‚ который это сделал{42}.

        6. Для отмщения Антиоху Иоханан воспользовался походом его в Мидию{43}. В том оправдавшемся впоследствии предположении‚ что главные силы выступили из сирийских крепостей‚ он бросился на эти последние и взял Медаву{44}‚ Самею с окрестными городами‚ затем – Сиким{45} и Гаризин{46}; дальше он покорил хутеян{47}‚ живших вокруг храма‚ выстроенного по образцу иерусалимского‚ а также и немало идумейских городов, в том числе Адореон и Мариссу{48}.

        7. Затем он пошел на Самарию‚ где теперь расположен город Себаста{49}‚ построенный царем Иродом‚ обвел ее валом и поручил осаду двум своим сыновьям‚ Аристобулу и Антигону. Так как последние тесно обложили город со всех сторон‚ то среди жителей его настал такой страшный голод‚ что они вынуждены были питаться самым необыкновенным. В своей нужде они обратились за помощью к Антиоху Кизикену{50}‚ который охотно откликнулся на их зов‚ но был побежден Аристобулом и Антигоном. Преследуемый братьями до Скифополиса‚ Антиох спасся бегством; победители же вернулись обратно к Самарии‚ снова заперли в ней жителей‚ покорили‚ наконец‚ город‚ срыли крепость до основания и жителей взяли в плен. Переходя от победы к победе и не давая охладеть охватившему их воинскому пылу‚ они двинулись со своим войском вперед до Скифополиса‚ разрушили этот город и опустошили всю страну по эту сторону Кармильского хребта. [41]

        8. Зависть к счастью Иоханана и его сыновей вызвала внутренние беспорядки{51}. Многие соединились для борьбы с ними и не успокоились до тех пор‚ пока не вспыхнуло открытое восстание‚ в котором‚ однако‚ заговорщики потерпели поражение. Остаток своих лет Иоханан провел счастливо. Он умер после полного тридцатитрехлетнего правления{52}‚ оставив после себя пятерых сыновей. И был он в самом деле счастлив во всех отношениях. Весь ход его жизни не дает никакого повода в чем-либо попрекать его судьбу. Иоханану достались все три высших блага: главенство над народом‚ первосвященство и пророческий дар. Божественное откровение так часто снисходило на него‚ что ничто из будущего не было от него скрыто. Так‚ он предвидел и предвещал‚ что оба его старших сына не останутся долго у кормила правления. Стоит рассказать трагическую историю этих сыновей‚ тем более что она так резко расходится со счастливой жизнью их отца.

    Глава третья

        Аристобул, первый возложивший на себя царскую диадему, умерщвляет свою мать и своих братьев и сам умирает после одногодичного правления.

        1. После смерти отца‚ по прошествии 471 года и 3 месяцев после возвращения из вавилонского пленения‚ старший из сыновей‚ Аристобул‚ возложив на себя корону‚ первый принял царский титул{53}. Первого из своих младших братьев‚ Антигона‚ к которому питал сильную привязанность‚ он почитал‚ как равного себе; остальных же братьев он бросил в темницу закованными в кандалах; даже родную мать‚ оспаривавшую у него власть‚ вследствие того что по завещанию Иоханана она‚ собственно‚ и была названа главной руководительницей государственными делами‚ Аристобул подвергнул заточению и так далеко зашел в своей жестокости‚ что заставил ее умереть в темнице голодной смертью.

        2. Однако вскоре последовало отмщение‚ и связано это было с братом его‚ Антигоном‚ которого он так нежно любил‚ что даже возвысил на степень соправителя. Он убил и этого своего любимца вследствие гнусной интриги‚ сплетенной злыми придворцами. Вначале Аристобул не доверял злым языкам: он слишком любил Антигона и [42] разные толки и пересуды о нем приписывал больше зависти. Но однажды‚ когда Антигон с триумфом возвратился из похода к празднику‚ в который иудеи по издревле сохранившемуся обычаю для чествования Бога устраивают шатры‚ Аристобул как раз в те дни заболел; Антигон к концу праздника в сопровождении своего тяжело вооруженного войска со всевозможной пышностью отправился в храм‚ чтобы тем усерднее помолиться за брата{54}. Этим воспользовались придворные интриганы‚ которые явились к царю‚ нарисовали ему живую картину торжественного шествия и гордого поведения Антигона‚ совсем-де не подобающего ему как честному человеку; с таким сильным отрядом‚ говорили они‚ он прибыл не иначе как с целью низвержения царя; ему мало одной чести быть соправителем‚ он думает еще завладеть и самим царством.

        3. Почти против воли поверил этому Аристобул. Желая замаскировать свои подозрения‚а с другой стороны – обезопасить себя на всякий случай‚ он поставил своих телохранителей в один из темных подземных ходов замка‚ раньше называвшегося Варисом‚ но впоследствии прозванного Антонией‚ и приказал им свободно пропустить Антигона‚ если он придет без оружия‚ но убить его тотчас‚ как только он явится вооруженным. Самому Антигону он заранее послал сказать‚ чтобы он пришел к нему невооруженным. Воспользовавшись этим случаем‚ смертельные враги Антигона совместно с царицей составили очень коварный план. Они уговорили царских послов умолчать о настоящем повелении царя и вместо этого передать Антигону‚ что брат слышал о пышных доспехах‚ которые он приготовил себе в Галилее; прикованный же к постели‚ он до сих пор не мог принять его; теперь‚ однако‚ ввиду его скорого отбытия‚ царь охотно видел бы его в этом блестящем наряде.

        4. Услышав это и не подозревая ничего дурного‚ Антигон‚ в полном вооружении‚ как к параду‚ отправился к назначенному месту; но как только приблизился к темному проходу называвшемуся Стратоновой башней‚ он был умерщвлен телохранителями. Факт этот служит явным доказательством силы клеветы‚ разрывающей все узы благоволения и родства; никакое благородное и возвышенное чувство не достаточно сильно, чтобы оказать противодействие низкому чувству зависти.

        5. Известную сенсацию произвел тогда некто Иуда из ессеев‚ отличавшийся всегда меткостью и верностью своих прорицаний. Увидев в тот день Антигона удаляющимся из храма‚ он обратился к своим ученикам‚ окружавшим его всегда [43] в большом количестве‚ и воскликнул: «Ах! Теперь мне бы умереть‚ после того как правда умерла на моих глазах и одно из моих пророчеств оказалось ложным: Антигон жив! Он‚ который сегодня должен был умереть! Местом погибели предназначена ему судьбой Стратонова Башня; но до этого места 600 стадий‚ а уже четвертый час дня! Время изобличает пророчество во лжи!» Старец умолк‚ погрузившись в тяжелое раздумье. Скоро сделалось известным убийство Антигона у подземного прохода‚ который так же‚ как и город Кесария‚ на берегу моря‚ назывался Стратоновой башней. Это-то обстоятельство и спутало предвещателя.

        6. Раскаяние в совершенном преступлении усугубляло между тем болезнь Аристобула: терзаемый угрызениями совести‚ он начал быстро чахнуть‚ болезненные припадки все больше учащались‚ и‚ наконец‚ во время одного такого припадка с ним случилось сильное кровоизлияние. Слуга‚ унесший кровь‚ по какому-то удивительному божественному предопределению поскользнулся на том самом месте‚ где Антигон был умерщвлен‚ и кровь убийцы вылилась на видневшиеся еще кровяные брызги от убитого. Очевидцы этого происшествия думали‚ что слуга нарочно вылил туда кровь‚ и подняли неистовый крик. Царь‚ услышав шум‚ спрашивал о причинах – никто не хотел ему объяснить; когда же он начал настойчиво требовать и грозить‚ то ему сказали всю правду. Тогда глаза его наполнились слезами‚ вздыхая еле слышно‚ насколько позволяли ему ослабевшие силы‚ он произнес: «Не мог же я с моими злодействами укрыться от великого ока Божия! Быстро постигла меня кара за братоубийство! Проклятое тело‚ доколе ты будешь удерживать от матери и брата мою погибшую душу? Доколе я должен каплю за каплей жертвовать им свою кровь? Пусть берут сразу. Пусть божество не глумится больше над жертвоизлиянием‚ приносимым покойникам моими внутренностями!» Тотчас после этих слов он испустил дух‚ процарствовав не больше одного года{55}.

    Глава четвертая

        Деяния Александра Янная, царствовавшего 27 лет

        1. Вдова Аристобула освободила его братьев из заточения и сделала царем Александра‚ который и по летам‚ и по [44] превосходству нрава имел‚ как казалось‚ на это все преимущества. Достигнув же власти‚ он лишил жизни одного из своих братьев‚ домогавшегося престола; другому же брату‚ довольствовавшемуся частной и спокойной жизнью‚ он оказывал полное уважение.

        2. Ему пришлось вступить в войну с Птолемеем Лафуром‚ покорившим город Асохис{56}. Хотя он и наносил чувствительные удары неприятельскому войску‚ но победа все-таки клонилась на сторону Птолемея. Но когда последний‚ преследуемый своею матерью‚ Клеопатрой‚ удалился в Египет{57}‚ Александр‚ после успешной осады‚ захватил в свои руки Гадару{58}‚ а также сильнейшую из всех прииорданских крепостей Амаф‚ в которой хранились‚ между прочим‚ сокровища Теодора‚ сына Зенона. Совершенно неожиданно появился вслед за этим Теодор‚ который возвратил себе похищенные сокровища и овладел еще царским обозом‚ убив при этом столкновении до 10 000 иудеев. Александр‚ однако‚ оправившись после этого поражения‚ обратился в приморскую область и завоевал Рафию‚ Газу и Анфедон{59}‚ названный потом царем Иродом Агриппиадой.

        3. Вслед за покорением этих городов против Александра вспыхнуло восстание иудеев; дело разразилось в праздничный день. Вообще у иудеев волнения вспыхивали большей частью во время праздников. Он не так легко справился бы с этим восстанием‚ если бы ему не помогли чужеземные наемники; это были писидийцы и киликийцы – сирийцев он никогда не принимал на службу вследствие их врожденной национальной вражды к евреям. Убив больше 6000 человек из восставших{60}‚ он вторгся в Аравию‚ подчинил себе эту страну‚ равно как галаадитян и моавитян‚ которых он обложил данью‚ и на обратном пути двинулся опять на Амаф. Теодор‚ убоясь военного счастья своего противника‚ покинул крепость. Александр нашел ее незащищенной и срыл ее до основания.

        4. В последовавшем за этим столкновении с аравийским царем Обедой он потерял всю свою армию. Арабы заманили его на устроенную при Гавлане{61} засаду‚ где иудейское войско‚ стиснутое в глубоком ущелье‚ было раздавлено массой верблюдов. Сам Александр спасся в Иерусалиме; но ужас этого несчастья‚ разжигая старую ненависть к нему народа‚ вызвал в стране новое восстание. И на этот раз он одержал верх; в длинном ряду последовавших одна за другой битв он в течение шести лет истребил не менее 50 000 иудеев. Эти победы‚ достававшиеся ему ценой опустошения своего собственного царства‚ так мало‚ однако‚ радовали его‚ что он [45] положил оружие и старался словами склонить своих подданных к примирению. Но высказанная им уступчивость и изменчивость характера сделали его в глазах народа еще более ненавистным; когда он‚ добиваясь причины‚ спрашивал‚ что ему делать для того‚ чтобы умилостивить народ‚ ему ответили: «Умереть‚ ибо и смерть после таких злодейств едва ли может примирить их с ним!» В то же время противники его призвали на помощь Деметрия Эвкера{62}‚ который‚ в надежде на более отдаленные последствия‚ охотно откликнулся на зов и явился со своим войском. При Сикиме (Сихеме) иудеи соединились с союзниками.

        5. Александр пошел навстречу союзным силам: против их трехтысячной конницы и 40 000 пехоты он выставил 1000 всадников и 8000 наемной пехоты‚ кроме того‚ еще 10 000 иудеев из своих сторонников. До начала битвы цари пытались через герольдов переманить друг у друга отдельные отряды. Деметрий старался привлечь к себе наемников Александра‚ последний надеялся склонить на свою сторону ставших под знамя Деметрия иудеев. Но так как иудеи сохранили свою злобу‚ а эллины – верность‚ то решение дела должно было быть предоставлено оружию. Хотя наемные войска Александра выказывали в сражении немало храбрости и мужества‚ победа все-таки осталась за Деметрием; конечный же результат этой битвы оказался‚ однако‚ одинаково неожиданным для обеих сторон: у победителя не остались те‚ которые его призвали‚ так как к побежденному‚ бежавшему в горы‚ перешли из жалости к его несчастью 6000 иудеев. Такой оборот дела до того обескуражил Деметрия‚ что он немедленно удалился‚ полагая‚ что теперь весь народ перейдет на сторону Александра и последний сделается опять сильным и способным к сопротивлению.

        6. Однако и после удаления союзников остальные иудеи не прекратили враждебных действий против Александра и продолжали беспрерывную борьбу с ним до тех пор‚ пока большая часть из них не погибла‚ а другая‚ загнанная в город Бемеселис‚ после разрушения последнего‚была взята в плен и приведена в Иерусалим. Александр в своем яростном гневе покончил с ними самым безбожным образом: восемьсот пленников были распяты в центре города в то время‚ когда жены и дети казненных были изрублены на их же глазах.

        Сам Александр созерцал эту кровавую резню‚ пиршествуя в сообществе своих наложниц. Народ охватил такой панический страх‚ что в следующую же ночь 8000 граждан из среды противников царя поспешили перебраться через [46] границу Иудеи‚ и только смерть Александра положила конец их вынужденному изгнанию. Доставив‚ наконец‚ своему государству такими мероприятиями поздний и с трудом добытый покой‚ Александр сложил оружие.

        7. Новые беспокойства причинил ему Антиох‚ прозванный Дионисом‚ брат Деметрия‚ последний из Селевкидов{63}. Когда Антиох Дионис выступил в поход против арабов‚ Александр‚ опасаясь вторжения его в Иудею‚ велел выкопать глубокий ров на всем протяжении от подошвы горы при Антипатрисе{64} до прибрежья Иоппии‚ построить вдоль рва высокую стену с деревянными башнями наверху‚ чтобы этими сооружениями загородить легкодоступные места. Он‚ однако‚ не мог остановить Антиоха: последний сжег башни‚ засыпал ров‚ перешагнул со своим войском через укрепленную линию и продолжил свой поход в Аравию‚ решившись отомстить впоследствии тому‚ кто пытался создать ему препятствия. Аравийский же царь‚ отступив назад в более благоприятную для борьбы местность‚ быстро повернул свою десятитысячную конницу и неожиданно напал на Антиоха‚ прежде чем его войска успели выстроиться в боевой порядок. В последовавшем затем ожесточенном сражении войска Антиоха‚ несмотря на чувствительные удары‚ нанесенные им арабами‚ храбро держались все время‚ пока Антиох сам мужественно дрался впереди них; но когда он пал (с целью поддержать мужество солдат он всегда подвергал себя величайшим опасностям)‚ они все отступили назад; большая часть их была смята или в самом сражении‚ или на пути бегства; остаток же армии‚ спасшийся в деревню Кану‚ за немногими единичными исключениями‚ сделался жертвой голода.

        8. Жители Дамаска из ненависти к Птолемею‚ сыну Менная‚ призвали к себе Арету и назначили его царем Келесирии{65}. Последний пошел против Иудеи‚ разбил Александра в одном сражении‚ но после состоявшегося мирного соглашения отступил. Александр же завоевал после этого Пеллу и из жадности к сокровищам Теодора отправился на Геразу{66}‚ обвел ее тройным валом и взял город штурмом. Вслед за этим он опустошил Гавлан‚ Селевкию и так называемую Антиохову долину; дальше он взял сильную крепость Гамалу{67}‚ устранил местного начальника Деметрия‚ вследствие многочисленных на него жалоб населения‚ и по окончании этого похода‚ длившегося целых три года‚ возвратился в Иудею‚ где за свои военные подвиги был радушно встречен народом. Отдых после войн породил в нем болезнь‚ выразившуюся в лихорадке‚ которая возвращалась к нему через [47] каждые четыре дня. Полагая‚ что кипучая военная деятельность избавит его от болезни‚ он предпринял преждевременный поход; но‚ напрягая через меру свои силы‚ он в этом новом походе нашел свою смерть. Он умер в самом разгаре военной сутолоки‚ после 27-летнего царствования{68}.

    Глава пятая

        Девятилетнее царствование Александры и возвращение власти к фарисеям.

        1. Правление он оставил своей жене Александре‚ в том убеждении‚ что ей народ будет повиноваться охотнее‚ так как она никакого участия не принимала в зверских расправах мужа‚ а‚ напротив‚ постоянно противодействовала его беззакониям‚ чем и приобрела себе доверие иудеев. Надежда его не обманула. Слава благочестия‚ которой эта женщина пользовалась‚ доставила ей господство. Она строго соблюдала старинные народные обычаи и устранила от дел нарушителей священных законов. Из двух сыновей‚ прижитых ею с Александром‚ она произвела в первосвященники Гиркана‚ так как он был старший и притом слишком вял для того‚ чтобы участие его в делах правления могло сделаться для нее опасным. Младшего же‚ Аристобула‚ отличавшегося пылким характером‚ она заставила удалиться в частную жизнь.

        2. Ближайшее участие в правлении приняли при ней фарисеи – иудейская партия‚ последователи которой почитаются наиболее благочестивыми и компетентнейшими толкователями законов. Богобоязненная Александра была им очень преданна; они же‚ пользуясь ее простотой и вкрадываясь мало-помалу в ее доверие‚ вскоре сделались фактическими правителями‚ изгоняя и милуя‚ освобождая и заточая всех‚ кого им заблагорассудилось. Одним словом‚ они наслаждались всеми выгодами правления‚ а Александра носила его тяжести и расходы. Впрочем‚ она сама была занята более важными делами. Набирая все больше и больше войска внутри страны и вербуя немало наемников извне‚ она вдвое увеличила вооруженные силы своего государства и сделалась страшной даже для соседних князей. Так она господствовала над другими‚ а над нею самой – фарисеи.

        3. Эти последние были виновниками смерти одного знатного гражданина‚ Диогена‚ друга Александра‚ которого они обвинили в том‚ что распятие восьмисот совершено было [48] Александром по его наущению; они также довели Александру до того‚ что она лишила жизни и других лиц‚ подстрекавших Александра на это дело. Из религиозного страха она уступала‚ а фарисеи сметали с пути‚ кого только хотели. Знатнейшие из опальных прибегли к заступничеству Аристобула‚ которому удалось уговорить свою мать пощадить этих людей‚ во внимание к их высокому положению‚ и если уже признать их виновными‚ то ограничить наказание изгнанием их из столицы. Их освободили от смертной казни‚ и они рассеялись по стране. В это же время Александра послала войско в Дамаск (поводом послужил Птолемей‚ притеснявший всегда этот город) и взяла его без особенных усилий. Армянского царя‚ Тиграна‚ осаждавшего Клеопатру в Птолемаиде‚ она старалась склонить к отступлению путем мирных переговоров и подарков; но встревоженный вдруг беспорядками‚ возникшими в его собственной стране‚ вследствие вторжения в Армению Лукулла‚ Тигран сам вынужден был удалиться{69}.

        4. Александра между тем заболела. Младший сын ее Аристобул тотчас воспользовался представившимся случаем. При помощи многочисленных горячих приверженцев‚ очарованных его юношеским пылом‚ он овладел всеми крепостями; на добытые там деньги он набрал наемное войско и объявил себя царем. Из жалости к воплям Гиркана Александра приказала заключить жену и детей Аристобула в Антонию. Это была крепость‚ примыкавшая к северу от храма и называвшаяся раньше‚ как выше было сказано‚ Варисом‚ но впоследствии‚ при Антонии‚ получившая его имя‚ подобно тому как Себаста и Агриппиада и другие города вместо прежних своих имен получили названия от Себаста (Августа) и Агриппы. Однако прежде чем Александра успела наказать Аристобула за похищение престола у брата‚ она умерла‚ процарствовав девять лет{70}.

    Глава шестая

        Гиркан, наследник Александры, отказывается от престола в пользу Аристобула. – Стараниями Антипатра и с помощью Ареты снова возвращается к власти. – В загоревшемся затем между братьями споре Помпей выступает в качестве судьи.

        1. Хотя законным наследником престола был Гиркан‚ которому мать перед смертью передала правление‚ но [49] превосходство силы и ума было на стороне Аристобула. Поэтому при первом же столкновении братьев у Иерихона большинство войска покинуло Гиркана и перешло к Аристобулу. Первый бежал с немногими оставшимися ему верными людьми и достиг Антонии‚ где он овладел женой и детьми Аристобула как залогом своего спасения. И действительно‚ прежде чем дело дошло до окончательного разрыва‚ достигнуто было миролюбивое соглашение‚ по которому Аристобулу досталось царство‚ а лишенному короны Гиркану обещаны были все почести‚ подобающие брату государя. На этих условиях братья помирились в храме‚ дружески обнялись на глазах окружавшего их народа и обменялись жилищами: Аристобул отправился в царский дворец‚ Гиркан – в дом Аристобула.

        2. Противникам так неожиданно воцарившегося Аристобула сделалось жутко; больше всех имел основание опасаться издавна и глубоко ненавистный ему Антипатр. Родом идумеянин{71}‚ он по знатному своему происхождению‚ богатству и могуществу сделался первым человеком в своем народе. Этот Антипатр‚ с одной стороны‚ убедил Гиркана бежать к аравийскому царю Арете‚ чтобы при его помощи возвратить себе царское достоинство‚ а с другой – уговорил Арету принять у себя Гиркана и содействовать его возвращению к власти. При этом он в глазах аравийского царя в такой же степени очернил Аристобула‚ в какой превознес Гиркана‚ побуждая его таким образом оказать последнему гостеприимство. Вместе с тем он ему поставил на вид‚ как это приличествует повелителю такого могущественного государства‚ простирать свое покровительствующее крыло над угнетенными‚ а в данном случае угнетенным является Гиркан‚ у которого похитили корону‚ принадлежащую ему по праву старшинства. Подготовив таким образом обе стороны‚ он ночью в сообществе Гиркана тайно оставил Иерусалим и вместе с ним благополучно добрался до Петры‚ столицы Аравии. Здесь он передал его в руки Ареты; льстивыми речами и богатыми подарками выпросил у него в свое распоряжение войско‚ которое должно было возвратить Гиркану отнятый трон; войско это состояло из 50 000 человек пехоты и конницы. Противиться такой силе Аристобул был не в состоянии; в первой же схватке он был побежден и‚ оставленный своими приверженцами‚ поспешно отступил к Иерусалиму. Тут он‚ наверное‚ попал бы в руки осаждавшего его врага‚ если бы римский полководец Скавр‚ используя междоусобицу‚ не нагрянул как раз в это время в город и не заставил снять осаду. Он‚ собственно‚ был послан [50] Помпеем‚ покорителем Тиграна‚ из Армении в Сирию; но‚ прибыв в Дамаск‚ незадолго перед тем завоеванный Метеллом и Лоллием‚ и сменив последних‚ он узнал о положении вещей в Иудее и поспешил туда‚как к счастливой находке{72}.

        3. Едва только он вступил в страну‚ как уже явились к нему послы от обоих братьев с просьбой о помощи одному против другого. 300 талантов Аристобула оказались более тяжеловесными‚ нежели все права Гиркана. За эту плату Скавр послал герольда к Гиркану и арабам с приказанием от имени римлян и Помпея немедленно снять осаду. Устрашенный Арета выступил из Иудеи в Филадельфию‚ а Скавр возвратился обратно в Дамаск. Аристобул‚ однако‚ не удовлетворился одним лишь избавлением от грозившего ему плена: погнавшись за неприятелем‚ он его настиг у так называемого Папирона‚ дал ему здесь сражение‚ в котором убил свыше 6000 человек‚ в том числе и брата Антипатра‚ Фалиона.

        4. Лишившись поддержки союзников‚ Гиркан и Антипатр возложили теперь все свои надежды на своих противников‚ и так как Помпей‚ по прибытии в Сирию‚ остановился в Дамаске{73}‚ то они поспешили туда. Без подарков{74}‚ опираясь лишь на представленные ими уже Арете мотивы и доводы‚ они умоляли его положить конец насильственным действиям Аристобула и посадить на престол того‚ который заслуживает его как по старшинству‚ так и по нравственным качествам. Аристобул также не бездействовал: рассчитывая на подкупленного Скавра‚ он представился Помпею во всем блеске своего царского величия. Но‚ считая ниже своего достоинства играть роль покорного слуги‚ не желая‚ хотя бы и для защиты своих интересов‚ опуститься на одну степень ниже‚ чем позволяло ему его высокое положение‚ он‚ сопроводив Помпея до города Диона{75}‚ ушел обратно{76}.

        5. Оскорбленный таким поведением‚ осажденный‚ кроме того‚ неотступными просьбами Гиркана и его друзей‚ Помпей выступил с римскими легионами и многими союзными войсками из Сирии против Аристобула; он уже минул Пеллу и Скифополис и достиг Кореи – пограничного города Иудеи‚ – как узнал вдруг‚ что Аристобул бежал в Александрион (богатый и укрепленный замок на высокой горной вершине){77}. Тогда он послал ему приказание немедленно явиться к нему; Аристобул же‚ задетый строгим повелительным тоном Помпея‚ готов был предпочесть крайнюю опасность рабскому повиновению; но‚ заметив упадок духа среди своих людей и уступив советам друзей‚ представивших ему всю трудность сопротивления римскому войску‚ он сошел к Помпею. Подробно изложив ему свои права на [51] престол‚ он возвратился обратно в замок. Еще раз он сошел с горы по приглашению брата‚ спорил с ним о своих правах и снова‚ не встречая препятствий со стороны Помпея‚ вернулся к себе. Так он‚ между страхом и надеждой‚ несколько раз сходил с горы‚ чтобы просьбами склонить в свою пользу Помпея‚ и каждый раз восходил обратно‚ чтобы не казаться малодушным и заранее уже готовым сдаться. Но когда Помпей потребовал от него сдачи крепостей и принудил его собственноручно написать об этом комендантам‚ ибо последние были снабжены инструкцией действовать лишь по его письменным приказам‚ то‚ исполнив все это по принуждению‚ он вслед за тем с негодованием отступил к Иерусалиму и начал готовиться к войне с Помпеем.

        6. Этот же поспешил вслед за ним‚ не давая ему времени на военные приготовления. Известие о смерти Митридата‚ полученное им в Иерихоне‚ придало ему еще больше энергии к борьбе. Земля Иерихонская – самая плодородная в Иудее‚ производящая в огромном изобилии пальмовые деревья и бальзамовые кустарники. Нижние части стволов этих кустов надрезывают заостренными камнями и капающие из надрезов слезы собирают‚ как бальзам. В этой местности Помпей отдохнул ночь и на следующий день‚ рано утром‚ скорым маршем двинулся к Иерусалиму. Устрашенный его появлением‚ Аристобул вышел к нему навстречу с мольбой о пощаде. Обещанием денег‚ добровольной сдачей города и предоставлением самого себя в его распоряжение он смягчил его гнев; но ни одно из этих обещаний не было исполнено: Габиния‚ посланного Помпеем за получением денег‚ приверженцы Аристобула не впустили даже в город.

    Глава седьмая

        Помпей, взяв Иерусалим и храм, входит в Святая Святых. – Дальнейшие его действия в Иудее.

        1. Раздраженный Помпей приказал взять под стражу Аристобула и‚ приблизившись к городу‚ стал высматривать удобное место для нападения. Он нашел‚ что городские стены сами по себе настолько крепки‚ что штурмовать их будет чрезвычайно трудно‚ что эти стены окружены еще страшным рвом‚ а площадь храма‚ находящаяся по ту сторону [52] рва‚ снабжена такими сильными укреплениями‚ которые после взятия города могут служить убежищем для осажденных.

        2. Так размышляя‚ Помпей долгое время оставался в нерешительности; а между тем среди жителей города вспыхнул раздор: партия Аристобула требовала вооруженного сопротивления и освобождения царя; сторонники же Гиркана склонялись к тому‚ чтобы открыть ворота перед Помпеем. Страх перед находящимся на виду хорошо организованным римским войском все больше и больше увеличивал число сторонников последнего мнения. Наконец приверженцы Аристобула‚ увидев себя в меньшинстве‚ отступили К храму‚ уничтожили мост‚ служивший сообщением между последним и городом‚ и стали готовиться к отчаянному сопротивлению. Остальные же приняли в город римлян и предоставили в их распоряжение царский дворец. Тогда Помпей отрядил туда войско под предводительством Пизона. Последний занял весь город, и так как ему не удалось переманить ни одного из укрывшихся в храме, то он начал приспособлять все кругом к атаке; приверженцы Гиркана усердно помогали ему в этом деле и словом, и делом.

        3. Сам Помпей, расположившись на северной стороне, велел заполнить овраг и все углубление долины, для чего солдаты собирали разные материалы. Уравнивание этого места, не говоря уже о значительной его глубине, встречало чрезвычайные затруднения со стороны осажденных иудеев, которые всеми средствами и силами мешали успешному ходу работы. И все усилия римлян остались бы тщетными, если б Помпей не воспользовался субботним днем, когда евреи, в силу своих религиозных запретов, удерживаются от всякой работы. В этот день Помпей приказал возвысить насыпь, запретив вместе с тем солдатам вступать в схватку с иудеями, так как для личной обороны они могут сопротивляться и в субботу. Когда ложбина была таким образом заполнена, он построил высокие башни, поставил на них привезенные из Тира машины, которые и привел в действие; в то же время солдаты метали камни, сбивая со стены ее защитников, которые всеми силами мешали римлянам в их разрушительной работе. Больше всего устояли воздвигнутые здесь башни, отличавшиеся громадностью и изящной отделкой.

        4. Сколько ни терпели римляне при этой осаде, они все-таки должны были удивляться стойкости иудеев вообще и в особенности тому, что они под самым жестоким градом камней и стрел не упускали ни одного малейшего обряда их [53] богослужения, точно глубокий мир царил вокруг них, – совершались со всей пунктуальностью ежедневные жертвоприношения, омовения и вообще весь порядок богослужения. Даже после взятия храма, когда кровь их лилась ежедневно вокруг алтаря, они не переставали совершать обычное богослужение. На третий месяц осады, после того как римляне с большим трудом разрушили одну из башен, они проникли в храмовый двор. Первый, который отважился перескочить через стену, был Фауст Корнелий, сын Суллы; за ним последовали два предводителя, Фурий и Фабий, – каждый со своим отрядом; они оцепили иудеев со всех сторон и убивали одних после краткого сопротивления, других на пути бегства в храм.

        5. Здесь-то многие священники при виде неприятелей, устремившихся на них с обнаженными мечами, неустрашимо оставались на своих постах, продолжая свое служение; они совершали жертвоприношения с возлиянием и курением, думая только о своих богослужебных обязанностях и нисколько не заботясь о своем личном спасении.

        Большая часть была умерщвлена противниками из их же соплеменников. Многие находили смерть в глубоких ущельях, куда они бросались со стены, иные, приведенные с отчаяния в бешенство, подожгли постройки, примыкавшие к стенам, и вместе с ними погибли в пламени. Двенадцать тысяч иудеев погибло тогда; римляне имели весьма немного мертвых, но больше раненых{78}.

        6. Ничто, однако, так глубоко не сокрушало народ в тогдашнем его несчастье, как то, что незримая до тех пор Святая Святых{79} была открыта чужеземцами. Помпей, в сопровождении своей свиты, вошел в то помещение храма, куда доступ был дозволен одному лишь первосвященнику, и осмотрел все его содержимое: подсвечник с лампадами, стол, жертвенные чаши и кадильную посуду – все из чистого золота, – массу сложенного фимиама и храмовый клад, состоявший из 2000 талантов. Однако он не коснулся ни тех, ни других драгоценных вещей. Более того, на следующий же день после штурма он дозволил очистить храм и возобновить обычное жертвоприношение. Гиркана он утвердил в должности первосвященника, так как во время осады он показал себя чрезвычайно преданным, а главное, потому, что умел удержать сельское население, поднявшееся на помощь Аристобулу. Точно так же он, как подобает доброму полководцу, старался успокоить народ больше милостью, чем строгостью. В числе военнопленных находился также тесть Аристобула, который вместе с тем был и его дядей{80}. [54] Главных зачинщиков войны он казнил топором; Фауста и других бойцов, храбро боровшихся вместе с ним, он наградил ценными подарками. На Иудею и Иерусалим он наложил дань.

        7. Все города, которые иудеи завоевали в Келесирии, он отнял назад, поставив их в зависимость от тогдашнего римского легата; иудейское же царство он ограничил его собственными границами. В угоду одному своему вольноотпущеннику Дмитрию, родом из Гадары, он вновь отстроил этот город, раньше разрушенный иудеями. Кроме того, он освободил от их владычества все те города внутри страны, которые не были ими разрушены, а именно: Ипп{81}, Скифополис, Пеллу, Самарию, Мариссу вместе с Азотом{82}, Ямнией и Арефузой, равно как и приморские города: Газу, Иоппию, Дору и Стратонову Башню, которая впоследствии была с необыкновенным великолепием перестроена царем Иродом и названа им Кесарией. Все эти города он возвратил коренным жителям и присоединил их к Сирийскому наместничеству. Поручив Скавру начальство как над этими городами, так и над Иудеей и всей страной между Египтом и Евфратом, оставив ему также два легиона, Помпей сам поспешно отправился через Киликию в Рим, куда, в качестве пленных, повел Аристобула со всем его семейством, состоявшим из двух дочерей и двух сыновей. Один из последних, Александр, бежал в дороге, младший же, Антигон, и его сестры были доставлены в Рим.

    Глава восьмая

        Александр, сын Аристобула, бежавший от Помпея, воюет с Гирканом, но, побежденный Габинием, передает ему крепости. – Аристобул бежит из Рима и собирает войско, но, разбитый римлянами, снова попадает в плен. – Дальнейшие события при Габинии, Крассе и Кассии.

        1. Между тем Скавр предпринял поход в Аравию. Дикая природа местности воспрепятствовала ему достичь Петры, зато он разорил окрестности Пеллы, хотя и здесь переносил много тяжких испытаний, так как солдаты его страдали от голода. Гиркан подсылал ему через Антипатра съестные припасы; последнего, как друга Ареты, Скавр отправил к [55] аравийскому царю с предложением купить себе мир за известную денежную плату. Араб действительно согласился дать 300 талантов, по получении которых римляне очистили Аравию.

        2. Теперь над Гирканом стряслась новая беда в лице бежавшего от Помпея Александра, сына Аристобула, который мало-помалу набрал сильное войско и, опустошая все на пути, вторгся в Иудею. Можно было ожидать, что он в скорости свергнет Гиркана, так как он устремился в Иерусалим и отважился даже на попытку обновить стену, уничтоженную Помпеем; но ему на пути стал Габиний, преемник Скавра{83} в Сирии, храбрый, испытанный во многих битвах воин. Испуганный его приближением, Александр набрал еще больше войска, так что он имел уже 10 000 тяжеловооруженных и 1500 всадников, и укрепил подходящие места, как Александрион, Гирканион и Махерон, близ Аравийских гор.

        3. Габиний послал Марка Антония с частью войска вперед, а сам последовал за ним, предводительствуя главной армией. Отборные дружины Антипатра и остальное иудейское войско под предводительством Малиха и Пифолая соединились с Марком Антонием и его военачальниками и двигались навстречу Александру. Вскоре прибыл также Габиний со своей фалангой. Александр понял, что не в силах померяться с союзными войсками и отступил назад; но уже близ Иерусалима он был вынужден сражаться. Здесь он потерял 6000 человек: 3000 пало мертвыми, а 3000 взято в плен. С уцелевшим остатком войск он бежал в Александрион.

        4. Когда Габиний прибыл в Александрион и нашел массу расположенных лагерем иудеев, он попытался овладеть ими без сражения, обещав им полное прощение за все свершившееся. Но так как те и знать не хотели о миролюбивом соглашении, то он многих убил, а других загнал в крепость. В этой битве особенно выделился Марк Антоний{84}, который хотя везде показывал себя храбрым, но нигде не отличался так, как здесь. Габиний оставил часть войска для взятия крепости, а сам отправился в путь и занялся приведением в лучший вид уцелевших городов и восстановлением разрушенных. Так, по его приказанию, снова были заселены Скифополис, Самария, Анфедон, Аполлония{85}, Ямния, Рафия, Марисса, Адореон, Гамала и Азот и еще многие другие города, в которые жители радостно возвращались обратно.

        5. Покончив со всеми этими делами, он возвратился опять в Александрион и так настойчиво подвинул осаду [56] вперед, что Александр, придя совсем в отчаяние, послал к нему герольдов с просьбой простить ему ошибки, передал ему находившиеся еще в его руках обе крепости, Гирканион и Махерон, и вслед за тем сдал также и Александрион. По совету матери Александра Габиний срыл эти крепости для того, чтобы они не сделались опорными пунктами новой войны. Эта женщина, озабоченная судьбой мужа и остальных своих детей, находившихся в плену в Риме, прибыла к Габинию с целью умилостивить и смягчить его.

        После этого Габиний повел Гиркана в Иерусалим и передал ему заведывание храмом; государственное правление он устроил таким образом, что во главе его стали знатнейшие граждане. Всю страну он разделил на пять округов с общественным управлением в каждом, а главными окружными городами были: Иерусалим, Гадара, Амаф, Иерихон и Сепфорис в Галилее. Народ с радостью увидел себя освобожденным от единовластия, которое уступило место аристократическому правлению{86}.

        6. Вскоре, впрочем, поднялись новые волнения, причиной которых был Аристобул, бежавший из Рима и увлекший за собой опять массу иудеев, К нему стекались, с одной стороны, искатели приключений, с другой – действительно преданные ему люди. Сперва он попытался было вторично укрепить занятый им Александрион, но, узнав, что Габиний послал против него войско под начальством Сизенны, Антония и Сервилия, он отступил назад в Махерон. При этом он отпустил обременявшую его беспорядочную толпу и оставил у себя только тяжеловооруженных воинов около 8000, в числе которых находился также Пифолай{87} – иерусалимский легат, перешедший к нему с 1000 солдат, Но римляне преследовали их по пятам, и немного времени прошло, как оба войска стояли уже лицом к лицу. Люди Аристобула, храбро сражаясь, хотя и долго удерживали за собой поле битвы, но затем были побеждены римлянами: 5000 человек полегло на месте, до 2000 спаслось на одной из возвышенностей, остальные 1000 с Аристобулом пробились через неприятельские ряды и, преследуемые римлянами, собрались в Махероне. Отдохнув в первый вечер в развалинах Махерона, царь укрепил, как мог, свой лагерь и надеялся, что если военные действия на некоторое время прекратятся, то он будет в состоянии укомплектовать новое войско; но римляне не замедлили напасть на него вторично. Целых два дня сопротивлялся Аристобул, употребляя для своей защиты почти сверхъестественные усилия; но, наконец, он был взят в плен и, закованный в цепи вместе с сыном Антигоном, также бежавшим [57] из Рима, был доставлен к Габинию, который вторично отправил их в Рим. Сенат заключил Аристобула в тюрьму, а его детей отпустил обратно в Иудею, так как Габиний письменно сообщил, что он обещал жене Аристобула свободу ее детям взамен выданных ему крепостей.

        7. После этого Габиний отправился в поход против парфян, но, достигнув уже Евфрата, он вернулся, чтобы защитить интересы Птолемея в Египте{88}. Гиркан и Антипатр оказывали ему в этом деле существенные услуги: последний снабдил его деньгами, оружием, провиантом и вспомогательными отрядами, а первый уговорил египетских иудеев, занимавших проходы к Пелузию{89}, беспрепятственно пропустить Габиния. В отсутствие же Габиния остальную часть Сирии охватило сильное волнение, и в то же время сын Аристобула, Александр, побудил иудеев к восстанию. Он собрал несметное количество войска и поставил себе задачей истребить всех римлян в пределах иудейского государства. Озабоченный этим движением Габиний (которого сирийские беспорядки призвали обратно из Египта) послал Антипатра к некоторым вожакам восстания, которых удалось действительно отвлечь от участия в нем; тем не менее у Александра осталось еще 30 000 человек; он горел желанием померяться силами с неприятелем и выступил для борьбы во главе иудеев, шедших навстречу неприятелю. У горы Итавирион{90} обе армии столкнулись: 10 000 иудеев пало мертвыми, остальная масса была рассеяна. Габиний вступил в Иерусалим и изменил государственное правление по воле и желанию Антипатра. Отсюда он пошел на набатеев, разбил их наголову и помог бежавшим из Парфии Митридату и Орсану спастись бегством{91}, объявив своим солдатам, что они скрылись.

        8. После Габиния в управление Сирией вступил Красс{92}. Для своего похода против парфян он взял из Иерусалимского храма, кроме других находившихся там золотых вещей, и те 2000 талантов, которые были оставлены нетронутыми Помпеем. Перейдя через Евфрат, он сам погиб вместе со своей армией{93}. Впрочем, здесь не место об этом распространяться.

        9. После смерти Красса парфяне пытались напасть на Сирию; но Кассий{94}, бежавший в эту провинцию, отбил их. Утвердившись в Сирии, он поспешил в Иудею, взял Тарихею{95}, обратил около 30 000 иудеев в рабство и убил Пифолая, который вербовал инсургентов в пользу Аристобула, Совершить это убийство советовал ему Антипатр. Последний имел от своей жены, знатной аравитянки по имени Кипра, [58] четырех сыновей: Фазаеля, Ирода (впоследствии царь), Иосифа и Ферора, да еще одну дочь Саломею. Связанный дружбой со всеми сильными тогдашнего мира, расположив их всех своим широким гостеприимством, он в особенно тесных отношениях находился с аравийским царем, с которым сроднился посредством брака. К нему на попечение он послал своих детей во время войны с Аристобулом. Кассий, вынудив у Александра обещание держать себя спокойно, отправился обратно к Евфрату, чтобы воспрепятствовать парфянам переход через него. Но об этом в другой раз.

    Глава девятая

        Смерть Аристобула от рук друзей Помпея и умерщвление сына его Александра Сципионом. – Антипатр, после смерти Помпея, переходит под покровительство Цезаря и оказывает помощь Митридату.

        1. После того как Помпей вместе с сенатом бежал через Ионийское море, Цезарь, сделавшись властелином Рима и всего государства{96}, освободил Аристобула из тюрьмы, дал ему два легиона и поспешно послал его в Сирию, в надежде подчинить себе через него эту провинцию и всю Иудею{97}. Но зависть разрушила доброе желание Аристобула и надежды Цезаря. Приверженцы Помпея отравили ядом Аристобула{98}. Долгое время он даже был лишен погребения в отечественной земле: тело его сохранялось в меду до тех пор, покуда оно не было отослано Антонием иудеям для того, чтобы похоронить его в царских гробницах.

        2. И сын его, Александр, также погиб: его казнил топором Сципион в Антиохии. Свершилась эта казнь по письменному приказанию Помпея после того, как против него возбуждено было формальное обвинение во враждебных действиях по отношению к римлянам. Его братьев принял у себя Птолемей, сын Менная, владетель Халкиды у подножия Ливана, послав за ними в Аскалон своего сына Филиппиона. Последнему удалось разлучить Антигона и его сестер с их матерью, вдовой Аристобула, и привести их к своему отцу Он влюбился в младшую сестру и женился на ней; но из-за нее же был лишен жизни своим собственным отцом, который, умертвив сына, сам женился на Александре [59] и вследствие этой женитьбы относился с большой предупредительностью к братьям.

        3. После смерти Помпея{99} Антипатр переменил свою личину и начал ухаживать за Цезарем. Когда Митридат из Пергама, стремившийся со своим войском в Египет{100}, вынужден был остановиться возле Аскалона, вследствие того что ему загородили проходы в Пелузий, Антипатр склонил тогда своих друзей арабов поспешить ему на помощь и сам прибыл к нему во главе трехтысячного иудейского войска; кроме того, он поднял на ноги сирийских владетелей, а также проживавших на Ливане Птолемея и Ямблиха{101}, под влиянием которых и тамошние города охотно присоединились к начатой кампании. Ободренный таким приращением сил, которым он обязан был всецело Антипатру, Митридат двинулся к Пелузию, и так как ему отказано было в свободном проходе, то он осадил этот город. И при взятии последнего больше всех отличился Антипатр, который, пробив отведенную ему часть стены, первый со своим отрядом ворвался в город.

        4. Хотя Пелузий был уже взят, но войско в своем дальнейшем наступательном движении вновь подвергалось задержкам со стороны египетских евреев, занимавших так называемый Онийский округ. Антипатр, однако, убедил их не только прекратить сопротивление, но еще доставить войску необходимое продовольствие. Вот почему и жившие около Мемфиса не оказывали тогда никакого сопротивления, а добровольно примкнули к Митридату. Последний обогнул Дельту и дал остальным египтянам сражение в местности, называемой Иудейским лагерем. Здесь он вместе со всем правым крылом и очутился в большой опасности, из которой спас его Антипатр, прискакавший к нему по берегу реки, а в то же время левое крыло одолело противника. Затем он накинулся на преследовавших Митридата неприятелей, значительную часть уничтожил, а остальных загнал так далеко, что мог завладеть их лагерем. Он потерял из своих людей только 80, Митридат же в бегстве своем – 800. Спасенный сверх чаяния, Митридат сделал Цезарю вполне правдивое донесение о подвигах Антипатра, не обнаруживая при этом ни малейшей зависти.

        5. Цезарь льстил его самолюбию похвалами и, подавая ему надежды, поощрял его на дальнейшие подвиги. И действительно, Антипатр всегда проявлял себя очень отважным бойцом; почти все тело его было покрыто множеством ран, свидетельствовавших о его храбрости. После, когда Цезарь, упрочив дела в Египте, вернулся в Сирию, он [60] наградил его римским гражданством, освободил от податей и, оказывая ему все знаки благоволения и дружелюбия, этим самым сделал его предметом зависти. Ему в угоду он утвердил Гиркана в должности первосвященника.

    Глава десятая

        Цезарь назначает Антипатра наместником Иудеи. – Антипатр назначает Фазаеля начальником Иерусалима, а Ирода – в Галилее. – Последний скоро после этого привлекается к суду, но освобождается. – За Секстом Цезарем, коварно убитым Бассом, следует Мурк.

        1. В это же время, по странному стечению обстоятельств, сын Аристобула Антигон, явившись к Цезарю, способствовал еще большему возвышению Антипатра. Вместо того чтобы оплакивать своего отца, отравленного, по всеобщему мнению, за отпадение его от Помпея; вместо того чтобы жаловаться на Сципиона против его брата и, не враждуя с кем бы то ни было, возбуждать одно только чистое сострадание, он выступил формальным обвинителем Гиркана и Антипатра. Вопреки всем правам – жаловался он Цезарю – они изгнали его и братьев из их отечества, высокомерно и жестоко обращались с их народом, да и к египетскому походу они не из преданности к особе Цезаря посылали вспомогательные отряды, а из боязни за прежнее свое враждебное отношение к нему и из желания только умыть себе руки от прежней дружбы с Помпеем.

        2. Тогда Антипатр сорвал с себя одежду, указал на множество своих ран и сказал, чтобы доказать свою верность Цезарю, он не должен прибегать к словам, – если он даже будет молчать, то его тело достаточно громко говорит за него; но что его поражает, так это смелость Антигона: он, сын врага Рима и римского дезертира, он, которому беспокойный характер и мятежный дух достались в наследие от отца, – он осмеливается жаловаться на других перед римским правителем, он думает еще получить у Цезаря какую-нибудь подачку в то время, когда должен был бы быть рад тому, что еще находится в живых. Да и теперь он стремится к власти не потому, что он в ней так сильно нуждался, а только для того, чтобы иметь возможность [61] опять взволновать иудеев и употребить свою власть во зло против тех, которые ему дадут ее.

        3. Когда Цезарь это выслушал, он тем более признал за Гирканом право и преимущество на сан первосвященника, а Антипатру предложил избрать себе по собственному желанию высокий пост. Когда же Антипатр предоставил меру награды самому награждающему, то он назначил его правителем (прокуратором) над всей Иудеей и разрешил ему, кроме того, отстроить срытые стены своего родного города{102}. Акт о дарованных им милостях Цезарь послал в Рим для того, чтобы вырезать его на доске и поставить ее в Капитолии в память его правосудия и заслуг Антипатра.

        4. Вслед за этим Антипатр проводил Цезаря из Сирии и возвратился обратно в Иудею. Первым его делом было обновление иерусалимской стены, разрушенной Помпеем. Затем он объехал всю страну с целью успокоить волнения Угрожая, но сохраняя вместе с тем тон доброго советника, он объявлял повсюду, что «люди, преданные Гиркану, будут жить счастливо и спокойно, наслаждаясь благами мира и своим благоприобретенным имуществом; но тот, кто даст себя обольстить несбыточными мечтами преследующих свою личную выгоду мятежников, тот найдет в нем деспота вместо заботливого друга, в Гиркане – вместо отца страны – тирана, а в римлянах и Цезаре – вместо руководителей и друзей – врагов, так как римляне не потерпят унижений того, кого они сами возвысили». Таковы были его внушения народу. Но одновременно с тем он устроил государственные дела по личному усмотрению, видя, что Гиркан крайне вял и для царя слишком бессилен. Старшего сына своего, Фазаеля, он назначил начальником Иерусалима и окрестностей; второго сына, Ирода, который был тогда еще очень молод{103}, он послал с такими же полномочиями в Галилею.

        5. Ирод, как деятельная натура, скоро нашел случай выказать свои дарования. Атамана разбойников Иезекию, опустошавшего окраины Сирии, он поймал и казнил; а также истребил многих из его шайки – подвиг, который снискал ему великую признательность сирийцев. В селах и городах прославлено было имя Ирода как спасителя страны и водворителя мира и порядка{104}. Благодаря этому он также сделался известным и родственнику великого Цезаря Сексту Цезарю, наместнику Сирии. Благородно состязаясь со своим знаменитым братом, Фазаель направил все свои усилия к тому, чтобы расположить к себе иерусалимских жителей, и, хотя уже независимый властитель [62] города, он удерживался, однако, от всякого злоупотребления своей властью. А потому и служил народ верно Антипатру, как царю, и каждый человек почитал его, как верховного главу государства. Он же сам по-прежнему оставался верным Гиркану, ни в чем ему не изменяя.

        6. Но нельзя никаким образом в счастье избегнуть зависти. Гиркана давно уже втайне раздражала слава юношей; но больше всего беспокоили его подвиги Ирода и та толпа глашатаев, которые трубили о них на всех перекрестках. К тому еще его возбуждали некоторые завистливые царедворцы, которым благоразумие Антипатра и его сыновей стояло как камень преткновения на их пути и которые говорили Гиркану: он, в сущности, уступил правление Антипатру и его сыновьям, а сам остался только титулованным царем без всякой власти. Доколе он будет пребывать в заблуждении, вскармливая себя на гибель царей? Они уже больше не довольствуются сохранением за собой лишь наружного вида правителей, а в действительности распоряжаются как полноправные властелины, устраняя совершенно отдел настоящего царя. Ведь истребил же Ирод множество иудеев противозаконно и без всякого письменного или устного приказания от него, Гиркана. Если Ирод еще не царь, а только частное лицо, так он же должен быть привлечен к суду и дать ответ перед ним и отечественными законами, не допускающими казни без права суда.

        7. Такие представления все больше возбуждали Гиркана, и наконец гнев его разразился привлечением Ирода к суду. По увещеванию отца и опираясь на благоприятное для него положение дел, Ирод прибыл в Иудею, расставив предварительно по всей Галилее военные посты. Он шел туда хотя без сформированного войска, дабы избегнуть подозрений в желании свергнуть Гиркана, но окружил себя внушительным конвоем, чтобы на всякий случай не очутиться совсем беззащитным в руках завистников. Но Секст Цезарь{105}, озабоченный судьбой юноши и опасаясь козней против него врагов, послал Гиркану приказание освободить Ирода от дела по обвинению его в убийстве. Гиркан, склонный было это сделать по собственной инициативе из любви к Ироду, признал его свободным от суда.

        8. Ирод, считая себя освобожденным против воли царя, отправился к Сексту Цезарю в Дамаск с решением не явиться больше на суд, если он вторично будет вызван{106}. Опять злонамеренные люди начали подстрекать Гиркана, пугая его на этот раз тем, что Ирод ушел озлобленный и теперь вооружается против него. Царь этому поверил и, сознавая [63] превосходство противника, сам не знал, что предпринять. Но когда впоследствии Секст Цезарь назначил Ирода правителем Келесирии и Самарии, тогда Гиркан начал бояться не только за любовь народа к нему, но и увеличивавшегося ныне его могущества и в страхе ожидал, что тот вскоре нагрянет на него с войском.

        9. Предчувствие его не обмануло. Ирод, полный негодования за грозивший ему приговор, набрал войско и двинулся к Иерусалиму с целью низвергнуть Гиркана. И он, наверно, исполнил бы свое намерение, если бы его отец и брат, поспешившие ему навстречу, не смягчили его гнева, заклиная его, чтобы он свою месть ограничил тем, что пригрозил Гиркану и навел на него страх; он должен пощадить царя, при котором он достиг такого могущества. Если предание суду, прибавили они, его ожесточило, то, с другой стороны, он должен быть признателен за сложение с него вины, иначе он только воздаст за зло, а за свое освобождение будет платить неблагодарностью. Нужно также подумать, что решение войны в руках Бога, а потому в неправом деле и войско бессильно. Исходя из этой точки зрения, он не должен быть так уверен в победе, так как он поднимает руку против царя, с которым он вместе вырос, который часто благодетельствовал ему, никогда не относился к нему враждебно и если теперь выказал по отношению к нему тень несправедливости, то только вследствие внушений злых советников. Ирод дал себя уговорить и удовлетворился тем, что, показав народу свою силу, он ближе подошел к конечной цели своих стремлений.

        10. В это время у Апамеи{107} среди римлян возникли беспорядки и междоусобицы, вследствие того что Цецилий Басс, сторонник Помпея, коварным образом умертвил Секста Цезаря и овладел его армией; но другие полководцы Цезаря, мстя за это убийство, соединенными силами напали на Басса. Последним Антипатр послал вспомогательные отряды через своих сыновей, отдав этим дань дружбы обоим Цезарям, как убитому, так и жившему еще. Война все еще продолжалась, когда из Италии, в качестве преемника Секста, прибыл Мурк{108}. [64]

    Глава одиннадцатая

        Ирод делается наместником всей Сирии. – Из страха перед ним Малих отправляет Антипатра, но сам вследствие этого лишается жизни.

        1. В это самое время среди римлян вспыхнула та великая война, в которой Кассий и Брут внезапно и коварным образом умертвили Цезаря, после того как он властвовал три года и семь месяцев{109}. Это убийство вызвало страшные волнения и раскол среди знатных людей; личные цели побуждали каждого примыкать к той или другой партии, которая сулила больше выгод. Тогда Кассий прибыл в Сирию{110}, чтобы привлечь на свою сторону войско, находившееся при Апамее. Помирив здесь Мурка с Бассом, равно как и враждовавшие между собой легионы, он освободил Апамею из осады и во главе соединенной армии сам объезжал города, взимая повсюду дань и непомерные поборы.

        2. Дошла очередь до иудеев – на них возложена была уплата 700 талантов. Антипатр, устрашенный угрозами Кассия, поручил немедленно собрать эту сумму своим сыновьям и некоторым своим родственникам, в том числе даже Малиху{111}, находившемуся с ним в личной вражде, – так велика была нужда его. Первым умилостивил Кассия Ирод, немедленно и лично доставивший ему свою долю с Галилеи в размере 100 талантов. Этим он снискал себе дружбу Кассия в то время, когда последний всех других порицал за нерадение и простирал свой гнев даже на самые города. Жителей Гофны, Эммауса и двух других второстепенных городов{112} он даже обратил в рабство и зашел так далеко, что Малиху грозил смертной казнью за медленное собирание податей. Антипатр, однако, отвратил гибель его и некоторых городов тем, что со всей поспешностью умилостивил Кассия 100 талантами.

        3. После удаления Кассия Малих вовсе не показал себя благодарным по отношению к Антипатру; он, напротив, задумал посягнуть на жизнь того, который не раз был его спасителем, и старался удалить того, который всегда был ему помехой в его преступлениях. Антипатр, которому сила и храбрость врага внушали подозрения, перешел через Иордан с целью собрать войско и готовиться к сопротивлению. Увидев, что замыслы его открыты, Малих сумел своей наглостью ввести в заблуждение сыновей Антипатра, как [65] Фазаеля, начальствовавшего над Иерусалимом, так и Ирода, командовавшего над всеми войсками; он до того ослепил их своими неоднократными извинениями и клятвами, что они приняли на себя посредничество между ним и их отцом. Еще раз Антипатр сделался его спасителем, уговорив тогдашнего правителя Сирии Мурка пощадить Малиха, которого он намеревался убить за его мятежный характер.

        4. Когда в то время возгорелась борьба молодого Цезаря и Антония против Брута и Кассия{113}, последний вместе с Мурком собрали войско в Сирии, и так как значительная часть средств, требовавшихся для этой кампании, была доставлена им Иродом, то они назначили его правителем всей Сирии и снабдили его пехотой и конницей. Кассий даже обещал ему по окончании войны назначить царем над Иудеей. Это могущество и блестящие виды Ирода навлекли гибель на его отца. Из боязни перед все более возрастающим величием этого человека Малих подкупил одного из царских виночерпиев, чтобы тот отравил Антипатра. Так, среди великих дел умер этот столь могучий человек, которому Гиркан был обязан получением и сохранением власти, – он умер во время пира, став жертвой злодейства Малиха.

        5. Последний сумел смягчить негодование народа, подозревавшего его в этом отравлении, тем, что отрицал всякое свое участие в нем. Предвидя же, что Ирод не останется равнодушным, он одновременно с тем увеличил свое войско тяжеловооруженными воинами. И действительно, Ирод немедленно появился во главе войска с целью отомстить за своего отца. Но, по совету брата его, Фазаеля, поставившего ему на вид, что в случае открытого преследования Малих может возмутить народ, Ирод выслушал пока его оправдания, наружно сложил с него подозрения и устроил своему отцу блестящее погребение.

        6. После этого он направился в Самарию, потрясенную тогда народными волнениями, и вновь водворил там порядок; затем к ближайшему празднику он во главе своего тяжеловооруженного войска прибыл опять в Иерусалим. По совету Малиха, боявшегося приближения Ирода, Гиркан послал ему навстречу приказ не вводить чужестранцев в город, жители которого освящают себя для предстоящего праздника. Но Ирод, не обращая внимания ни на этот мотив, ни на лицо, от которого последовал приказ, в ночное время вступил в город. Малих опять пришел в нему и стал горько оплакивать Антипатра. Ирод тоже притворялся перед ним, хотя с трудом мог преодолеть свой гнев, но тут [66] же донес об убийстве отца в письме к Кассию, которому Малих и без того был ненавистен. Кассий в своем ответном письме призвал Ирода отомстить за отца и одновременно с тем отдал тайное приказание своим военным трибунам оказать содействие Ироду в этом акте правосудия.

        7. Лишь только Кассий покорил Лаодикею, как отовсюду стали прибывать к нему вельможи с подарками и венками. Этот момент Ирод назначил для своей мести. Малих, находившийся тогда в Тире, разгадал его намерение и решил тайно услать своего сына из Тира, где тот находился в качестве заложника, а самому бежать в Иудею. Отчаянное положение внушало ему еще более широкие планы: зная, что Кассий занят войной с Антонием, он надеялся склонить народ к отпадению от римлян, низвергнуть с легким трудом Гиркана и самому сделаться царем в Иудее.

        8. Но судьба разрушила его надежды. Ирод предвидел его план и пригласил его вместе с Гирканом к себе на пир. Когда гости прибыли, Ирод призвал одного из своих слуг и отправил его с поручением будто приготовить все к пиру, в действительности же, чтобы приказать трибунам засесть в засаду. Помня приказ Кассия, трибуны, вооруженные мечами, вышли за город к берегу. Здесь они окружили Малиха и, нанесши ему множество ран, убили его. Гиркан, объятый ужасом, без чувств упал и, с трудом придя затем в себя, спрашивал Ирода, кто убил Малиха. Когда же один из трибунов ответил: «Приказ Кассия», он произнес: «В таком случае Кассий спас меня и мое отечество, ибо он устранил человека, бывшего опасным для нас обоих». Нельзя было решить: искренно ли высказался Гиркан, или он говорил из страха, сообразуясь с совершившимся фактом. Но Малиxу таким путем отомстил Ирод.

    Глава двенадцатая

        Фазаель побеждает Феликса, а Ирод – Антигона. – Иудеи выступают с обвинениями против Ирода и Фазаеля, но Антоний их оправдывает и возводит в тетрархи.

        1. После того как Кассий оставил Сирию, в Иерусалиме опять поднялось волнение. Феликс{114} выступил с войском против Фазаеля, чтобы наказать Ирода в лице его брата [67] за месть, совершенную над Малихом. Ирод, который в то время находился у начальника Фабия в Дамаске, поднялся было на помощь брату; но болезнь задержала его. Между тем Фазаель сам справился с Феликсом и упрекнул тогда в неблагодарности Гиркана, который поддерживал Феликса и позволил брату Малиха завладеть крепостями; в числе последних в руках брата Малиха находилась уже и сильнейшая из всех крепостей Масада{115}.

        2. Но против значительных сил Ирода он все-таки устоять не мог. Ирод, как только выздоровел, отнял опять у него все крепости и, только уступая его мольбам, дал ему свободно выступить из Масады. Затем он изгнал из Галилеи тирского тирана Мариона, овладевшего перед тем тремя тамошними крепостями; пленных тирян он всех оставил в живых; некоторых даже отпустил с подарками на родину, расположив к себе таким образом город и возбудив в нем ненависть против тирана. Хотя Марион и получил свое владение от Кассия, разделившего всю Сирию на подобные же мелкие владения, но из ненависти к Ироду оказывал все-таки помощь сыну Аристобула Антигону, – и это он делал тем охотнее, что последний посредством денег склонил также и Фабия содействовать ему в возвращении себе власти. Средства ко всему этому доставлял Антигону породнившийся с ним Птолемей.

        3. Выступив против этих врагов, Ирод разбил их на границе Иудеи, прогнал Антигона и, при своем возвращении в Иерусалим, был радушно встречен за эту победу. Даже те, которые раньше не были расположены к нему, стали теперь склоняться на его сторону по причине того, что он сделался родственником Гиркана. Прежде он был женат на своей соотечественнице благородного происхождения по имени Дорида, родившей ему сына, Антипатра; ныне же, женившись на Мариамме, дочери Александра, сына Аристобула, внучке Гиркана от дочери, он вступил в родственные отношения с царем{116}.

        4 Когда после поражения Кассия при Филиппах{117} Цезарь отправился в Италию, а Антоний в Азию, тогда между другими посольствами, прибывшими от разных городов к Антонию в Вифинию, явились также от иудеев знатные лица с жалобами на то, что Фазаель и Ирод насильно захватили в свои руки правление, оставив Гиркану один лишь почетный титул. Но туда явился также и Ирод, который щедрыми подарками так обворожил Антония, что он даже не пожелал выслушать его противников. Так они и вынуждены были возвратиться назад без всякого результата. [68]

        5. Но еще раз прибыли знатнейшие из иудеев, в числе 100 человек, в Дафну, возле Антиохии, к Антонию, который был уже тогда порабощен своей любовью к Клеопатре. Они выставили наиболее красноречивых и почтенных из своей среды, чтобы обвинить обоих братьев. Защитником последних выступил Мессала{118}, поддерживаемый Гирканом, как их родственником. Выслушав обе стороны, Антоний спросил Гиркана, кто из них в действительности более способен к правлению. И, когда этот признал преимущество за Иродом и его домом, он возрадовался, ибо он у их отца, во время своего пребывания в Иудее вместе с Габинием, пользовался самым широким гостеприимством{119}: он назначил братьев тетрархами{120} и передал им правление над всей Иудеей.

        6. Когда посланники возроптали против этого, он приказал пятнадцать из них заключить в тюрьму, имея также в виду их казнить, а остальных он прогнал с позором. Возбуждение умов в Иерусалиме из-за этого только усилилось; вновь снарядили послов, и даже целую тысячу, в Тир, где Антоний остановился по пути в Иерусалим. Когда те подняли шум, Антоний выслал к ним начальника Тира с приказанием казнить всех и каждого, кто только попадется ему в руки, и этим самым укрепить власть назначенных им тетрархов.

        7. Предварительно, однако, вышли к делегатам на берег Ирод с Гирканом и убеждали их прекратить бесполезное и неразумное сопротивление, дабы не навлечь гибель на себя и на свое отечество. Но от этих увещеваний недовольствие возросло еще больше. Тогда Антоний послал тяжеловооруженных воинов, которые многих умертвили и многих ранили. Гиркан позаботился о погребении павших и об уходе за ранеными. Спасавшиеся бегством все-таки не унимались: они привели еще и окрестности города в такое волнение, что Антоний в своей ярости приказал убить даже тех, которых он раньше взял в плен{121}.

    Глава тринадцатая

        Парфяне, при помощи которых Антигон снова возвращается в Иудею, берут в плен Гиркана и Фазаеля. – Бегство Ирода, разграбление Иерусалима, судьба Фазаеля и Гиркана.

        1. По истечении двух лет, когда Барцафарн, сатрап парфян, и Пакор, сын парфянского царя{122}, владели Сирией, Лизаний, унаследовавший власть своего отца Птолемея, сына Менная, уговорил сатрапа обещанием 1000 талантов и 500 жен низложить Гиркана и возвратить правление Антигону. Подкупленный таким образом Пакор отправился сам по морскому берегу и приказал Барцафарну двинуться внутрь страны. Из жителей побережья только тиряне не приняли Пакора в то время, когда Птолемаида и Сидон открыли перед ним ворота. Царскому виночерпию, носившему его же имя, он передал часть своей конницы с поручением вторгнуться в Иудею и там на месте собирать сведения о неприятеле и оказывать Антигону в случае надобности всяческое содействие.

        2. В то время, когда парфяне, грабя на пути, проходили через Кармил, вокруг Антигона собралось много иудеев, готовых принять участие в нападении. Он отправил их в так называемую Дубовую рощу (Дрим) для занятия этой местности. В завязавшейся здесь битве они отбросили назад неприятеля, преследовали его, затем поспешно направились в Иерусалим и, еще больше увеличившись в числе на пути, подступили к царскому дворцу. Гиркан и Фазаель встретили их с сильным отрядом, и посреди площади завязался бой. Ирод же со своим отрядом принудил врагов к отступлению и запер их в храме под охраной 60 солдат, расположенных в близлежащих домах. Но враждебная обоим братьям часть населения протеснилась к этим домам и сожгла их вместе с находившейся там стражей. Разъяренный этой потерей, Ирод обрушился на жителей города и многих из них умертвил; ежедневно они толпами нападали друг на друга, и было беспрестанное избиение.

        3. Так как тогда приближался как раз праздник Пятидесятницы{123}, то вся окрестность храма и город вообще наполнялись массами поселян, большей частью хорошо вооруженных. Фазаель охранял стену, Ирод с меньшими [70] силами – царский дворец. Отсюда он делал вылазки в северную сторону против неорганизованных неприятельских полчищ, многих убивая, всех же обращая в бегство; одних он запер в городе, других в храме, а третьих загнал на огороженную со всех сторон внешнюю площадь. Тогда Антигон предложил впустить Пакора в город в качестве посредника. Фазаель дал себя уговорить, принял парфянина с его 500 всадниками в город, пригласил его даже к себе как гостя; хотя Пакор явился как будто для того, чтобы уладить спор, но в действительности имел в виду оказать помощь Антигону Так он, под видом прекращения раздора, лукаво советовал Фазаелю отправиться для переговоров к Барцафарну; тщетно предостерегал его Ирод и предлагал ему вместо того, чтобы предать себя в руки измены, лучше убить ехидного человека, так как варвары по натуре своей вероломны. Пакор вышел из города и, дабы возбудить как можно меньше подозрения, взял с собой Гиркана; у Ирода он оставил небольшое число так называемых вольных всадников, а с остальными он провожал Фазаеля.

        4. Прибыв в Галилею, они застали там жителей готовыми к вооруженному восстанию. И действительно, галилеяне еще раньше соединились с сатрапом и теперь, при прибытии Фазаеля и Гиркана, советовали ему под видом дружбы завлечь их в засаду Барцафарн встретил своих гостей подарками, но по их удалении он расставил им сети. Они, однако, узнали об измене, когда их привели в прибрежный город Экдиппон{124}: здесь они услышали об обещании парфянам 1000 талантов и 500 женщин, в число которых Антигон назначил и их жен; они узнали далее, что варвары каждую ночь устраивали им засады на пути и давно уже взяли бы их в плен, если бы не сочли необходимым выждать ареста Ирода в Иерусалиме для того, чтобы тот, разведавши об их участи, не принял бы мер предосторожности лично для себя. И все это нельзя было принять за простую молву – издали им виднелись уже расставленные караулы.

        5. Хотя Офелий (узнавший весь этот план от Сарамаллы – тогдашнего первого богача в Сирии) настоятельно советовал Фазаелю бежать, он все-таки не согласился оставить Гиркана на произвол судьбы, а отправился тотчас к сатрапу, бросил ему в лицо укор в предательстве, а главное в том, что он решился на такое дело из-за денег, и в заключение предложил ему за свое спасение больше, чем Антигон за престол. Хитрый парфянин свалил с себя подозрение клятвами и оправданиями и поспешил к Пакору. [71] Но вслед за этим некоторые из оставшихся на месте парфян, получившие на то надлежащую инструкцию, взяли в плен Фазаеля и Гиркана, которые осыпали их проклятиями за их вероломство и клятвопреступление.

        6. В одно и то же время посланный парфянами виночерпий усиленно хлопотал о том, как бы захватить в свои руки Ирода, для чего ему необходимо было, согласно данной ему инструкции, заманить его за городскую стену. Ирод же, с самого начала не доверявший варварам, узнал как раз, что письмо, открывавшее ему замыслы против его личности, попало в руки врагов. Он поэтому отказался выйти из города, несмотря на самое невинное, по-видимому, предложение Пакора, которое гласило: пусть только он выйдет навстречу курьеру, потому что ни враги не завладели письмом, ни самое письмо не содержит в себе известия о каких-либо коварных замыслах, а сообщает только о результатах, достигнутых Фазаелем. Случайным образом Ирод узнал из других источников о пленении его брата; к тому еще дочь Гиркана, Мариамма{125}, чрезвычайно умная женщина, пришла к нему и заклинала его не трогаться с места и не доверяться варварам, злые намерения которых были уже ясны как день.

        7. В то время, когда Пакор все еще обдумывал со своими советниками план тайного нападения (открыто нельзя было, конечно, схватить такого хитрого и предусмотрительного человека), Ирод предупредил их, бежав ночью, незаметно для врагов, с близкими ему людьми по направлению к Идумее. Как только узнали об этом парфяне, они пустились за ним в погоню. Тогда Ирод отправил вперед свою мать, сестру, невесту{126} с ее матерью и самого младшего своего брата; сам же он, следуя за ними со своей дружиной, задерживал варваров, убивал многих из них при каждом столкновении и таким образом благополучно достиг крепости Масады.

        8. Больше, чем парфяне, тревожили его, впрочем, на пути бегства иудеи, которые беспрестанно беспокоили его и на расстоянии 60 стадий от города дали ему даже довольно продолжительное сражение. На месте, где Ирод их победил и многих из них уничтожил, он в память этой победы основал впоследствии город, который украсил великолепными дворцами, укрепил сильным замком и назвал его по своему имени, Иродионом. Во время его тогдашнего бегства к нему каждый день стекалось много людей. Когда он прибыл в Орессу, в Идумею, к нему навстречу вышел его брат Иосиф и советовал ему освободиться от большой части [72] спутников, так как Масада не может вместить такое множество людей (их было свыше 9000). Ирод принял совет, отпустил тех, которые были ему больше в тягость, чем в помощь, в Идумею, снабдив их средствами для пути, и с оставленной при себе лучшей частью войска, самой отборной и преданной, благополучно прибыл в крепость. Здесь он для защиты женщин оставил 800 человек со всеми припасами на случай осады, а сам поспешно отправился в Петру, в Аравию.

        9. Парфяне предались теперь в Иерусалиме грабежу; они вторгались в дома бежавших и в царский дворец, где пощадили лишь сокровища Гиркана, состоявшие, впрочем, только из трехсот талантов. В общем, они не нашли столь много, сколько рассчитывали, потому что Ирод, предвидев измену со стороны варваров, еще раньше препроводил свои наиболее ценные сокровища в Идумею; то же самое сделали и его приверженцы. По окончании грабежа в Иерусалиме парфяне зашли так далеко в своем высокомерии, что, не объявляя войны, враждебно прошли через всю страну, опустошили город Мариссу{127} и не только возвели Антигона на престол, но и передали в его руки для расправы с ними как военнопленников Фазаеля и Гиркана. Последнему, павшему перед ним на колени, Антигон сам откусил уши{128} для того, чтобы он при каком-либо новом перевороте никогда больше не мог принять сан первосвященника, ибо только беспорочные (и в физическом отношении) могут занять этот пост.

        10. Мужественная гордость Фазаеля предупредила Антигона: не имея у себя меча и не пользуясь свободой рук, он разбил себе голову о скалу. Этой мужественной смертью, которая еще ярче осветила трусость Гиркана, он показал себя истинным братом Ирода: он избрал себе конец, достойный его подвигов при жизни. Впрочем, по поводу его кончины существует и другой рассказ. Фазаель, как говорят, только что исцелился от старой раны; но врач, присланный Антигоном будто для лечения, наполнил рану ядовитым веществом и таким образом лишил его жизни. Верно ли одно или другое, но первый рассказ о его смерти действительно славен.

        Говорят еще, что он, уже испуская дух, узнав от одной женщины о счастливом бегстве Ирода, произнес: «Теперь я умираю спокойно, так как я мстителя моих врагов оставляю в живых».

        11. Так погиб Фазаель. А парфяне, хотя видели себя обманутыми в своих надеждах на добычу жен, к которым [73] они были особенно похотливы, все-таки утвердили за Антигоном полную власть, а Гиркана они повели с собой пленным в Парфию{129}.

    Глава четырнадцатая

        Изгнанный из Аравии Ирод спешит в Рим, где он благодаря содействию Антония и Цезаря назначается царем иудеев.

        1. Предполагая, что брат находится еще в живых, Ирод ускорил свою поездку в Аравию И спешил получить у царя денег, этим он думал обратить жадность парфян в пользу Фазаеля. На тот случай, если араб забыл дружбу его отца и окажется настолько мелочным, что не захочет подарить ему сумму, требуемую для выкупа, он рассчитывал просить ее у него взаймы и оставить ему заложником сына пленника (с этой целью он взял с собой своего семилетнего племянника). Он был готов дать 300 талантов и хотел было воспользоваться содействием в этом деле тирян. Но решение судьбы предупредило его: Фазаель был мертв и братская любовь Ирода бесполезна. К тому же ему пришлось убедиться, что и старая дружба арабов больше не существует. Их царь Малих{130} послал даже ему через гонцов навстречу приказ очистить страну; предлогом ему служило то, будто парфяне потребовали от него изгнания Ирода из Аравии; но, в сущности, Малихом руководил простой расчет сохранить в целости то, что он должен был Антипатру, и избегнуть такого положения, при котором он был бы вынужден за подарки отца платить тем же находящимся в нужде его сыновьям. На этот бесчестный поступок подстрекали его люди, которые наравне с ним нашли более удобным утаить деньги, подаренные Антипатром, – и те люди были именно сильнейшие при дворе.

        2. Ирод увидел, что вследствие тех же причин, по которым он надеялся встретить в арабах лучших друзей, они сделались его врагами; ответив курьерам то, что подсказало ему его наболевшее сердце, он направился в Египет. В первый вечер он отдохнул в одном деревенском храме, где вновь встретился с оставленной им свитой. На следующий день, по его прибытии в Ринокоруру, ему было доложено о кончине брата. Пораженный столь страшным горем, но [74] освобожденный зато от забот, поглощавших его в последние дни, он продолжал свой путь. Араб между тем одумался и поспешно отправил гонцов, которые должны были воротить назад обиженного. Но уже было поздно: Ирод был уже впереди и прибыл в Пелузий. Находившиеся здесь в гавани шкипера хотели отказать ему в переезде; он обратился поэтому к тамошним судьям, которые, во внимание к его громкому имени и высокому положению, предоставили ему возможность продолжать свой путь до Александрии. Прибыв в этот город, он встретил блестящий прием со стороны Клеопатры, надеявшейся приобрести в нем полководца для начатой ею войны. Но он отклонил предложение царицы и, не боясь ни суровой зимней погоды, ни беспорядков в Италии, поплыл в Рим.

        3. У памфилийского берега он подвергся такой опасности, что большая часть груза должна была быть выброшена за борт; с большим трудом он спасся в Родосе, крайне истощившимся в войне с Кассием. Здесь он был принят своими друзьями Птолемеем и Саппинием и, терпя хотя нужду в деньгах, выстроил трехвесельное судно высшего калибра, на котором он вместе со своими друзьями отплыл в Брентесион{131}. Отсюда он поспешил в Рим и, полагаясь на отцовскую дружбу, предстал прежде всего перед Антонием, рассказал ему о несчастьи, постигшем его и все его семейство, и как он, оставив самых близких ему людей в осажденной крепости, сам в бурное время года отправился к нему искать помощи.

        4. Такая превратность судьбы вызвала сострадание в Антонии. Вспоминая с благодарностью гостеприимство, оказанное ему Антипатром, и принимая, главным образом, во внимание дарования Ирода, он тут же решил того, которого он раньше произвел в тетрархи, назначить теперь царем иудеев. В одинаковой мере, как благосклонность к Ироду, повлияло на это решение враждебное чувство против Антигона, в котором он усмотрел бунтовщика и врага римлян. Цезарь шел ему навстречу своим согласием: он живо припомнил египетский поход, совершенный Антипатром вместе с его отцом, его гостеприимство, равно как его всесторонне испытанную преданность и благонамеренность; с другой стороны, он признавал также энергичную и мощную натуру Ирода. Вследствие этого он созвал сенат, которому Мессала, а за ним Атратин представили Ирода, изображали заслуги его отца и личную его преданность римлянам; рядом же с ним они выставили Антигона как врага римлян не только на основании прежних его действий, [75] но и потому также, что, обойдя римлян, он принял корону из рук парфян. Уже одно это произвело впечатление на сенат; но только после того, когда выступил еще Антоний и разъяснил, насколько восшествие Ирода на престол будет полезно для войны с парфянами, все согласились. По окончании заседания Ирод вышел из сената, имея, с одной стороны, Антония и с другой – Октавиана{132}. Консулы и другие государственные сановники провожали их для приношения жертвы богам и возложения сенатского решения на Капитолий. В первый же день назначения Ирода царем Антоний дал в честь его торжественный обед.

    Глава пятнадцатая

        Антигон осаждает запертых в Масаде, которых возвратившийся из Рима Ирод освобождает. – Отправляясь вслед за тем в Иерусалим, он там застает подкупленного Антигоном Силона.

        1. Антигон в это время осаждал оставшихся в Масаде, которые хотя были в изобилии снабжены всеми съестными припасами, но терпели недостаток в воде. По этой причине Иосиф, брат Ирода, хотел бежать с 200 из своих людей к арабам, так как он слышал, что Малих раскаивается в своем неучтивом обращении с Иродом. И он действительно покинул бы цитадель, если бы как раз в ночь, назначенную для бегства, не выпал сильный дождь; теперь цистерны вновь наполнились водой и в бегстве больше не было необходимости; теперь, напротив, они делали вылазки против Антигона и частью в открытых рукопашных схватках, частью посредством засады лишали его многих людей. Не всегда, однако, дело шло так хорошо: случалось нередко, что они сами возвращались назад с уроном.

        2. Между тем римский полководец Вентидий, посланный для изгнания парфян из Сирии, после ухода последних прибыл в Иудею{133}. Явившись под предлогом выручить Иосифа из осады, в действительности же с целью наложить контрибуцию на Антигона, он раскинул свой лагерь вблизи Иерусалима, но как только был насыщен деньгами{134}, он сам с большей частью войска отступил и оставил на месте один только отряд под начальством Силона, дабы полное отступление не разоблачало корыстной цели его прихода. Антигон надеялся еще, что парфяне опять придут ему на помощь; [76] тем не менее он поддерживал связь с Силоном, чтобы сделать его безвредным для своих целей.

        3. Но уже Ирод возвратился из Италии и высадился в Птолемаиде{135}, набрав внушительное войско из иностранцев и туземцев, он быстро двинулся оттуда через Галилею против Антигона. Его поддерживали Вентидий и Силон, которых посланный Антонием Деллий упросил помочь Ироду в его предприятии. Вентидий был тогда занят усмирением волнений, возбужденных в разных городах парфянами, а Силон, подкупленный Антигоном, оставался в Иудее. Ирод, впрочем, вовсе не нуждался в подкреплении: войско его с каждым днем увеличивалось на пути, и вся Галилея, за немногими исключениями, присоединилась к нему. Первой и неотложной задачей Ирода было взятие Масады и освобождение его родных из осады. Одна Иоппия стояла ему камнем преткновения на пути: этот враждебный ему город он должен был взять непременно для того, чтобы, подвигаясь дальше к Иерусалиму, не оставить в тылу крепость в руках врагов. Силон с удовольствием примкнул к нему, найдя, наконец, повод к выступлению. Когда же иудеи начали преследовать его, Ирод бросился на них с легким отрядом, быстро рассеял их и спас таким образом Силона, который плохо защищался.

        4. После взятия Иоппии он поспешил к Масаде для освобождения своего семейства. Добрая память о его отце, его личная слава, признательность за оказанные ими обоими благодеяния – все это привлекало к нему местных жителей, но большая часть людей присоединялась к нему вследствие сложившегося у них убеждения в том, что престол достанется Ироду; таким образом вокруг него образовалось отборное войско. Антигон хотя и преследовал его, устраивая засады в удобных местах, но вреда не причинял ему никакого, или самый незначительный. Как только Ирод освободил своих людей из Масады, что ему удалось очень легко, и взял крепость Рессу{136}, он двинулся к Иерусалиму. Войско Силона и многие из жителей города из страха перед его силами примкнули к нему.

        5. Едва Ирод раскинул свой лагерь на западной стороне города, как расставленные там караулы стали отражать его войско стрелами и дротиками; другие делали вылазки толпами и схватывались с передовыми постами. Тогда Ирод прежде всего послал герольдов к городской стене объявить во всеуслышание, что он явился для блага народа и спасения города, что он даже не думает мстить врагам, а, напротив, самых отъявленных противников готов простить. Но партия [77] Антигона приводила со своей стороны возражения и не допускала никого ни перейти к Ироду, ни даже выслушать его глашатаев. Антигон даже приказал оттолкнуть врагов от стены; и быстро они были прогнаны стрелами, посылавшимися на них из башен.

        6. Тут и Силон явно показал, что он подкуплен. По его подстрекательству солдаты начали громко жаловаться на недостаток провианта, требовать денег на содержание и хороших зимних квартир, так как окрестности города были совершенно опустошены солдатами Антигона. Опираясь затем на эти требования, Силон стал уже готовиться к отступлению. Но Ирод обратился к его офицерам и солдатам и стал их упрашивать не оставлять его одного, так как он послан сюда Октавианом, Антонием и сенатом; что же касается их жалоб на недостаток провианта, то он готов их сейчас же удовлетворить. И, действительно, в тот же день он сделал набег на окрестные селения и доставил им оттуда такой богатый запас съестных продуктов, что этим отнял у Силона всякий предлог к отступлению. Чтобы и на будущее время солдаты не терпели недостатка, он поручил самаритянам, столица которых была на его стороне, доставлять в Иерихон достаточно хлеба в зерне, вина, масла и убойного скота. Антигон, узнав об этом, разослал партизанские отряды по всем направлениям с целью задержать подвозы и отрезать их от лагеря. Возле самого Иерихона собралась также большая масса тяжеловооруженных воинов, которые расположились на горах для выслеживания обозов с провиантом. Но и Ирод не бездействовал: он появился перед Иерихоном с десятью отрядами (пять римских и пять иудейских с разноплеменными наемниками) и, кроме того, еще с немногими всадниками. Город оказался покинутым его жителями; только в крепости нашли 500 человек с их женами и детьми. Он взял их в плен, но сейчас же отпустил опять на свободу; в остальные части города ворвались римляне и ограбили дома, оказавшиеся переполненными разными богатствами. Царь оставил в Иерихоне гарнизон и возвратился назад; римское войско он отправил на зимние квартиры в перешедшие на его сторону города Идумеи, Галилеи и Самарии. И Антигону, вследствие подкупа Силона, предоставлено было часть войска принять на квартиры в Лидду, чем он хотел хорошо зарекомендовать себя перед Антонием. [78]

    Глава шестнадцатая

        Ирод берет Сепфорис и заставляет сдаться ему спрятавшихся в пещерах разбойников. – Затем он наказывает враждебного ему Махера и отправляется к Антонию в Самосату.

        1. Римляне во время перерыва войны предались блаженному отдыху; только Ирод не отдыхал; своему брату Иосифу он дал 2000 пеших и 400 конных солдат, поручил ему занять Идумею для того, чтобы партия Антигона не подняла там восстание. Сам же он, доставив свою мать и остальных освобожденных из Масады родственников в безопасное место в Самарию, отправился в Галилею для покорения оставшихся еще вне его власти городов и изгнания оттуда гарнизонов Антигона.

        2. Сепфориса{137} он достиг в сильную вьюгу и взял этот город без труда, так как при его приближении гарнизон бежал оттуда. Здесь он дал своим солдатам отдохнуть после перенесенной непогоды (жизненных продуктов было найдено в городе в большом запасе) и выступил против разбойников в пещерах, которые ввиду частых набегов сделались для жителей страны таким же страшным бичом, как и настоящая война{138}. Три отряда пехоты и один эскадрон конницы царь отправил вперед к деревне Арбеле{139}, а сорок дней спустя он выступил сам с остатком войска. Неприятели, однако, не устрашились его наступления, а встретили его с оружием в руках, ибо они обладали опытностью воинов и смелостью разбойников. В начале сражения они своим правым крылом заставили левое крыло Ирода податься назад. Но быстрым поворотом своего правого крыла Ирод пришел на помощь своим, остановил бегущих и, устремившись навстречу преследовавшему неприятелю, остановил его яростное нападение, пока неприятель, во избежание решительного боя строем против строя, не обратился в бегство.

        3. Он их преследовал до Иордана с безостановочной резней и значительную часть их уничтожил; уцелевшие остатки рассеялись по ту сторону реки. Галилея таким образом избавилась от этого бича; остались еще те, которые скрывались в пещерах, и для начала борьбы с ними потребовался продолжительный отдых для войска. Вследствие этого он, наградив солдат за трудности похода (каждый солдат получил 150 серебряных драхм, а командиры были наделены еще более щедрыми подарками), отпустил их на зимние квартиры. [79] Самому младшему брату своему, Ферору, он поручил обеспечить их провиантом, а также укрепить Александрион; и то и другое было исполнено.

        4. В это время Антоний находился в Афинах, Вентидий же призвал Силона и Ирода к войне против парфян с тем, однако, условием, чтобы раньше восстановить порядок в Иудее. Ирод охотно предоставил Силону возможность уйти к Вентидию, а сам выступил против разбойников в пещерах. Эти пещеры, находясь в отлогих горах, были неприступны ни с какой стороны; только очень узкие, извилистые тропинки вели вверх к ним, а скалы, на которых находились их отверстия, отвесно ниспадали вниз в зияющие пропасти. Эта недоступная местность делала царя долгое время беспомощным. Но, наконец, он придумал чрезвычайно действенное средство. Он приказал сильнейших своих воинов опускать вниз в ящиках на канатах для того, чтобы они могли проникать в отверстия, здесь они рубили разбойников вместе с их семействами и бросали пылающие головни в тех, которые сопротивлялись. Охотно Ирод захватил бы в свои руки некоторых из них живыми, он с этой целью предложил им через герольда самим выйти к нему Но никто не сдавался добровольно и даже из побежденных многие предпочитали смерть плену. Один старик, отец семерых детей, следующим образом убил последних вместе с их матерью за то, что они, доверяясь царским обещаниям, упрашивали его выйти из пещеры. Он стал у входа пещеры, приказал им выходить по одиночке и заколол каждого отдельно появлявшегося сына. Ирод, потрясенный этой сценой, за которой он издали наблюдал, простирал свою правую руку к старику и умолял его пощадить своих собственных детей. Но старик и слышать его не хотел: резкой бранью он напомнил Ироду о его низком происхождении, умертвил еще свою жену над трупами детей и, швырнув их вниз по отвесной стене, сам вслед за ними бросился в бездну.

        5. Таким образом Ирод овладел пещерами и их обитателями. После этого он часть войска, казавшуюся ему достаточной для подавления могущих возникнуть волнений, оставил под предводительством Птолемея, а сам с 3000 тяжеловооруженных воинов и 600 всадников отправился в Самарию против Антигона. Его отъезд опять ободрил виновников обычных беспорядков в Галилее: неожиданным нападением они умертвили полководца Птолемея, опустошили страну и ушли в болота и другие малодоступные местности. Извещенный о восстании Ирод быстро явился на помощь, истребил огромную массу зачинщиков, освободил все осажденные [80] крепости и взыскал со своих врагов в наказание за поднятое ими восстание 100 талантов.

        6. После того как парфяне были изгнаны из страны и Пакор был убит{140}, Вентидий, по приказанию Антония, послал Ироду 1000 всадников и два легиона в помощь против Антигона. К начальнику этого войска, Махеру, Антигон письменно обратился с просьбою перейти на его сторону; обещая ему за это деньги, он вместе с тем жаловался ему на насильственный образ действия Ирода и на его презрительное отношение к царской фамилии. Махер не мог, однако, игнорировать того, кто его послал, к тому же Ирод платил еще лучше. Он поэтому не склонялся на измену, но заигрывал с Антигоном и, вопреки предостережению Ирода, отправился выведать положение первого. Антигон же разгадал его намерение, запер перед ним город и оборонялся против него со стен города, как против врага, пока Махер не был вынужден возвратиться назад к Ироду в Эммаус. Раздраженный неудачным исходом своего похода, он истреблял всех попадавшихся ему на пути иудеев, не щадя также и иродианцев, а поступая со всеми, как со сторонниками Антигона.

        7. Такое поведение Махера до того ожесточило Ирода, что он готов был поднять против него оружие и мстить ему, как врагу; но он все-таки поборол свой гнев и отправился к Антонию жаловаться на преступные действия Махера. Последний же, осознав свою ошибку, поспешил вслед за царем и горячими просьбами вымолил у него прощение. От поездки к Антонию Ирод все-таки не отказался, а, напротив, узнав, что Антоний с сильной армией ведет атаку на Самосату{141} (сильный город на Евфрате), он ускорил свой путь, так как здесь ему представился удобный случай показать свою храбрость и этим еще больше обязать Антония. И действительно, его прибытие положило конец осаде: он истребил много варваров и собрал много добычи. Антоний, давний обожатель его храбрости, сделался им теперь еще в более высокой степени; к прежним знакам отличия он прибавил ему еще новые и укрепил его надежды на престол. Царь Антиох должен был, однако, сдать Самосату{142}. [81]

    Глава семнадцатая

        Иосиф, брат Ирода, убит. – Казнь убийцы. – Ирод осаждает Иерусалим и женится на Мариамме.

        1. Между тем дело Ирода в самой Иудее потерпело чувствительный удар. Он оставил здесь командующим над войсками своего брата Иосифа и дал ему инструкцию до его возвращения не затевать никаких враждебных действий против Антигона, так как на Махера, судя по его прежнему поведению, нельзя было рассчитывать как на надежного союзника. Но как только Ирод удалился, Иосиф, не придерживаясь его инструкций, с пятью добавочными манипулами{143}, полученными от Махера, двинулся к Иерихону, чтобы грабить с тамошних полей вполне уже созревший хлеб. В горах и непроходимых местах он был настигнут неприятелем. После храброго сопротивления Иосиф сам пал в этой битве и вместе с ним погиб весь римский корпус; последний состоял из новичков, недавно набранных в Сирии, к ним не был приставлен ни один из римлян, из так называемых ветеранов{144}, которые могли бы поддержать неопытных воинов.

        2. Антигон, не удовлетворяясь одной победой, так далеко зашел в своем ожесточении, что наглумился даже над трупом Иосифа: он велел собрать павших, а Иосифу отрезать голову, хотя брат убитого, Ферор, предлагал ему 50 талантов с целью выкупа. После этой победы Антигона в Галилее опять поднялось бурное восстание, которое на этот раз достигло ужасающих размеров: назначенные Иродом сановники были приволочены приверженцами Антигона к морю и там утоплены{145}. И в Идумее, где Махер вновь укрепил замок Гитру, многое также переменилось. Обо всем этом Ирод ничего еще не знал. После взятия Самосаты Антоний назначил правителем Сирии Сосия и поручил ему поддержать Ирода в борьбе с Антигоном. Он сам возвратился опять в Египет{146}; Сосия же выслал вперед два легиона в Иудею для Ирода и с остальной своей армией последовал за ними.

        3. В Дафне, возле Антиохии, где Ирод остановился по дороге в Иудею, сновидения прямо предвещали ему смерть брата. Очнувшись однажды после такого мучительного сна, он к ужасу своему увидел перед собой зловещих гонцов. Только недолго он плакал над этим несчастьем, скорее даже, гнал от себя скорбь и поспешил против врага. Он ехал с невероятной быстротой и, прибыв в Ливан, принял к себе [82] на службу 800 тамошних жителей; там же с ним соединился один легион римлян. Не выждав ни одного дня, он вторгся с ними в Галилею и ставших против него врагов отбросил назад. Вслед за тем он немедля приступил к осаждению крепости; но, прежде чем успел овладеть ею, он вследствие наставшей сильной бури был вынужден перейти в соседние деревни. Через несколько дней прибыл к нему второй легион, присланный Антонием; тогда неприятель в страхе перед превосходством его сил в ночное время сам очистил крепость.

        4. После этого он поспешил через Иерихон, чтобы как можно скорее отомстить убийцам его брата. Здесь он пережил чудесное знамение, которое прославило его как особенного любимца божества. В тот вечер у него пировали многие знатные лица. Как только пир окончился и гости разошлись, дом, в котором они все находились, вдруг рухнул. Этот удивительный случай послужил Ироду знаком, предвещающим опасности, но также и спасение в предстоящей войне. Утренней зарей он выступил в поход. Около 6000 неприятелей бросились вниз с гор и беспокоили его авангард, и если они не осмеливались вступать в рукопашную с римлянами, то издали они все-таки бросали в них камни и дротики, которыми многих ранили. Сам Ирод, проехав верхом, также был задет дротиком в бок.

        5. Желая показать, будто его люди превосходят не только отвагой, но и количеством, Антигон послал одного из своих друзей, Паппу, во главе отряда в Самарию. Они должны были померяться силой с Махером. Ирод же между тем прошел враждебную ему страну, разрушил на пути пять небольших городов, убил 2000 жителей и, предав огню их жилища, возвратился к себе в лагерь, который был разбит возле селения Каны.

        6. Каждый день к нему стекались массы иудеев с разных сторон, и даже из Иерихона; одни, увлеченные его подвигами, другие – из ненависти к Антигону; большинство, однако, толкало смутное стремление к государственному перевороту, в котором они сами не могли дать себе отчета. Ирод торопился к бою; люди Паппы также шли ему бодро навстречу, не страшась ни численного превосходства врага, ни его жажды сражения. Но ряды неприятеля недолго держались в том сражении. Ирод в пылу гнева за убийство брата, ставя свою жизнь на карту, как будто он должен был здесь наказать виновников этого убийства, быстро опрокинул сопротивлявшихся ему врагов, бросился затем на остальных, которые еще не уступали поля битвы, всех обратил в бегство и погнался вслед за ними. Кровь лилась потоками: [83] задние ряды преследуемых, будучи местами оттеснены назад передовыми, попадали прямо в руки Ирода и падали бесчисленными массами. Он вместе с неприятелем втиснулся в деревню{147}, где все дома были битком набиты тяжеловооруженными воинами, да и крыши наверху были заняты защитниками. Едва только были преодолены стоявшие извне, как он стал ломать дома, дабы вынудить находившихся внутри к выходу. Так они целыми группами были похоронены живыми под крышами. Спасавшиеся из-под развалин падали под мечами солдат, и груды трупов до того росли, что загромождали собой дорогу победителям. Такую огромную потерю людей не мог перенести неприятель; если бы ему даже удалось собраться и вновь сомкнуться в ряды, то один вид павших обратил бы его опять в беспорядочное бегство. Поощренный этой победой, Ирод тотчас бы поспешил в Иерусалим, если бы ему не препятствовала чересчур суровая зима. Полное торжество Ирода и окончательное падение Антигона, который уже подумывал об оставлении города, задержано было только этим обстоятельством.

        7. Под вечер, когда Ирод уже отпустил своих утомленных воинов на отдых, он, по солдатскому обычаю, разгоряченный еще от боя, отправился в баню. Его провожал только один слуга. Не успел он еще войти в помещение бани, как мимо него пробежал неприятельский солдат, вооруженный мечом, за этим появился другой, третий и за ними еще некоторые. Они спрятались в бане, спасаясь от побоища, и, объятые ужасом, лежали здесь; вид царя вывел их из оцепенения: трепеща от страха, они пробежали мимо него безоружного в поисках выхода. Случайно здесь не было никого, кто мог бы их задержать, а Ирод был уже рад тому, что так счастливо отделался. Таким образом они все разбежались.

        8. На следующий день он приказал отрубить голову полководцу Антигона Паппе, павшему в битве, и послал эту голову своему брату Ферору как искупительную жертву за их убитого брата, ибо Паппа был именно тот, который лишил жизни Иосифа. Лишь только зима ослабла, Ирод двинулся к Иерусалиму{148}, повел войско до городских стен и как раз при окончании третьего года своего назначения в Риме царем расположился лагерем против храма. С этой стороны именно город был доступен, с этой стороны он раньше был взят Помпеем.

        Распределив работы между войском и вырубив растительность ближайших окрестностей города, он велел сделать три вала и возвести на них башни. Для этих работ [84] он оставил на месте самых способных и надежных людей, а сам отправился в Самарию, чтобы отпраздновать свой брак с дочерью Александра, сына Аристобула, с которой, как выше было сказано, он был помолвлен{149}. Так он свою женитьбу превратил в эпизод иерусалимской осады, ибо давно уже он начал презирать своих врагов.

        9. По окончании свадебного торжества он возвратился в Иерусалим с еще более значительной армией, так как и Сосий примкнул к нему с сильным войском, состоявшим из конницы и пехоты. Вся соединенная армия, около одиннадцати легионов{150} пехоты и шести тысяч конницы (не считая огромного числа союзников из Сирии), расположилась лагерем близ северной стены города. Сам Ирод опирался на заключение римского сената, которым он был назначен царем, а Сосий на Антония, который все войско, находившееся под его командой, предоставил к услугам Ирода.

    Глава восемнадцатая

        Взятие Иерусалима Иродом и Сосием. – Смерть Антигона. – Отношение Ирода к Клеопатре.

        1. Население осажденного города переживало самые разнообразные волнения. Слабые толпились вокруг храма и почитали счастливым и блаженным того, который в то время умирал; более смелые, образовавшие шайки, занимались разбоем и особенно усердно грабили окрестности города, так как чувствовалась нужда в жизненных припасах для лошадей и людей{151}; лучшая дисциплинированная часть ратного люда отдавалась защите осажденных: они отгоняли от стен строителей шанцев и каждый раз изобретали новые защитные средства против осадных орудий. Но ни в чем они так бойко не превосходили врагов, как в проведении подкопов.

        2. Для прекращения разбойничьих вылазок царь прибег к засадам, которыми действительно положил им конец; для пополнения недостатка в съестных припасах он организовал подвоз продуктов из более отдаленных местностей. Военная опытность римлян давала ему некоторый перевес над иудеями, но в смелости он их не мог превзойти. В открытом поле они хотя не дрались с римлянами, так как тут они видели перед собою верную смерть, но через свои подземные ходы они [85] внезапно появлялись в их среде, и, прежде чем те успевали разрушить одну часть стены, они возводили другую. Короче говоря, ни руки у них не уставали, ни их творческая сила не исчерпывалась, они были готовы на самое крайнее сопротивление. Несмотря на чудовищные силы осадного войска, они выдержали осаду в течение пяти месяцев, пока, наконец, некоторые избранные воины Ирода не собрались с духом и не влезли на стену; вслед за ними вторглись в город центурионы{152} Сосия. Прежде всего было взято место храма. Когда войско ворвалось, началась везде страшная резня, ибо римляне были ожесточены долгой продолжительностью осады, а преданные Ироду иудеи ревностно старались не оставлять в живых никого из противной партии. Целые толпы людей были уничтожены в тесных улицах, в домах, где они были стиснуты, и на пути бегства в храм; не было сострадания ни к бессловесным малюткам, ни к старцам, ни к беззащитным женщинам. Хотя царь разослал людей и призывал к пощаде, но ни один солдат не остановился; как бешеные, они неистовствовали против людей всякого возраста. Тут и Антигон, забыв свой прежний сан и настоящее положение, вышел из своего замка и припал к ногам Сосия. Не тронутый такой превратностью судьбы, Сосий разразился неудержимым хохотом и назвал его Антигоной{153}. Однако он не отпустил его, как женщину, а, напротив, приказал заключить его в кандалы и приставить к нему стражу.

        3. Ирод, который превозмог своих врагов, должен был теперь позаботиться о том, чтобы обуздать своих иностранных союзников, потому что чужеземцы массами устремились в храм С целью рассмотреть его святыни. Просьбами, угрозами, а отчасти даже силой оружия царь оттеснял их назад; он слишком хорошо понимал, что его победа превратится в самое гибельное поражение, если они узрят кое-что из того, что должно остаться скрытым от человеческих глаз{154}. Вместе с тем он должен был позаботиться теперь о прекращении грабежа в городе. Он настоятельно спрашивал Сосия: намерены ли римляне прежде опустошить город, очистить его совершенно от денег и людей, а затем уже оставить его царствовать над пустыней? За такую массу пролитой крови граждан и владычество над всем миром казалось ему недостаточным возмездием. Когда же Сосий возразил, что поневоле приходится предоставить солдатам грабить город, как награду за трудности осады, то он вызвался наградить всех из своей собственной казны. Этим он хотел выкупить все, что еще уцелело в его столице, и тотчас же исполнил свое обещание. Он блестяще вознаградил каждого [85] солдата, предводителей – в соответствующем размере, но самого Сосия, действительно, по-царски. Никто не покинул Иерусалима без денег. Сосий посвятил божеству золотой венок и выступил из Иерусалима, увозя с собой Антигона скованным в цепях для Антония. Топор, как он того заслужил{155}, положил конец его жизни, которую он до последнего, мгновения провел в тщеславных надеждах{156}.

        4. Царь Ирод предпринял теперь чистку иерусалимского населения. Своих единомышленников он еще больше привязал к себе пожалованием им почетных должностей; приверженцев же Антигона он приказал казнить. Вследствие недостатка в наличных деньгах он все свои драгоценности перечеканил в монеты и послал их Антонию и его приближенным{157}. Этим одним он все-таки не мог купить себе продолжительный покой, потому что Антоний давно уже пылал любовью к Клеопатре и всецело был порабощен своей страстью{158}. После того как Клеопатра покончила с собственным своим семейством и никого больше не осталось из ее кровных родственников, она обратила свою кровожадность на чужие страны. Интригами и клеветой против сирийских правителей она старалась склонить Антония на их казнь, надеясь тем скорее унаследовать их владения. Она уже бросала жадные взоры также на Иудею и Аравию и исподтишка принимала меры к низвержению правителей обеих этих стран, Ирода и Малиха.

        5. До этих пор Антоний беспрекословно исполнял все ее требования; но убийство храбрых людей и выдающихся царей он считал преступлением. Зато он уклонялся от близкой дружбы с ними и отнял у них для Клеопатры обширные местности. Так были отняты и уступлены Клеопатре пальмовый лес возле Иерихона, где добывается бальзам, и все города, лежавшие по ту сторону реки Элевтера, за исключением Тира и Сидона. Сделавшись владетельницей этих последних, она сопровождала Антония в его походе против парфян до Евфрата и прибыла через Апамею и Дамаск в Иудею. Богатыми подарками Ирод смягчил ее враждебное расположение и взял у нее на аренду оторванные от его царства владения за 200 талантов в год, после чего он со всевозможными почестями проводил ее до Пелузия. Спустя некоторое время появился Антоний из парфянского похода, он вез с собой пленным сына Тиграна, Артавазда, как подарок Клеопатре, так что вместе со всеми сокровищами и всей добычей ей предоставлен был также парфянин{159}. [87]

    Глава девятнадцатая

        Антоний, уступая требованию Клеопатры, отправляет Ирода войной против арабов, над которыми он после многих усилий наконец одерживает победу. – Большое землетрясение.

        1. В начале войны при Акции Ирод вместе с Антонием приготовились к походу{160}, так как теперь волнения в Иудее были вообще подавлены и даже Гиркания, где до тех пор держалась еще сестра Антигона, была также в его руках. Клеопатра сумела, однако, помешать Ироду разделить опасности войны вместе с Антонием. Она, как уже было замечено, имела свои корыстные виды на Ирода и аравийского царя, а потому уговорила Антония поручить Ироду войну с аравитянами{161}, рассчитывая на то, что, если Ирод победит, она получит Аравию, а если он потерпит поражение, ей достанется Иудея и таким образом она одному из этих двух владетелей приготовит гибель через другого.

        2. Дело закончилось, однако, к выгоде Ирода. Сперва он взял у них заложников, а затем напал на них у Диосполиса с собранным им большим отрядом конницы и выиграл сражение, несмотря на храброе сопротивление врага. Это поражение вызвало сильное волнение среди арабов: они собрали опять большие силы у Канафы в Келесирии и ожидали здесь иудеев. Прибыв туда со своим войском, Ирод намеревался вести войну со всей осторожностью и приказал прежде всего устроить укрепленный лагерь. Но его солдаты не хотели повиноваться. Поощренные первой победой, они напали на арабов и при первом наступлении обратили их в бегство. Но при преследовании неприятеля Ироду уготовлена была ловушка: Афенион, один из полководцев Клеопатры, его всегдашний враг, велел жителям Канафы напасть на него с тыла; это неожиданное нападение возвратило также бодрость арабам: они обернулись лицом, выстроились опять в ряды и на неудобопроходимой, усеянной камнями равнине обратили войско Ирода в бегство и устроили здесь страшное побоище. Спасшиеся от смерти в сражении бежали в Ормизу; но и там они были застигнуты арабами, оцепившими их со всех сторон, и вместе со своим лагерем попали в их руки.

        3. Хотя Ирод вскоре после этого поражения и поспешил [88] к ним на помощь со своими отрядами, но было уже поздно. Только неповиновение офицеров причинило ему эту неудачу: если бы бой не начался так поспешно, тогда Афенион не нашел бы случая для измены. Впрочем, арабам приходилось горько расплачиваться за свою однократную победу, ибо Ирод мстил им частыми опустошительными набегами на их владения. Но в то время, когда он мстил своим врагам, его постигло на седьмом году царствования{162}, в самом разгаре войны при Акции, другое, высшей рукой ниспосланное несчастье. Это было землетрясение, произошедшее в начале весны, погубившее бесчисленное множество скота и тридцать тысяч человек{163}, одно только войско осталось невредимым благодаря тому, что оно стояло лагерем в открытом поле. Молва, всегда преувеличивающая ужасы всякого бедствия и кричавшая чуть ли не о повальном опустошении всей Иудеи, подняла на ноги арабов; им казалось, что они легко овладеют теперь безлюдной страной, и с этой целью вторглись в последнюю, умертвив предварительно прибывших тогда к ним иудейских послов. Это вторжение навело панику на народ: удрученный бедствиями, обрушившимися на него одно за другим, он потерял всякое самообладание. Ирод поэтому назначил народное собрание и следующей речью пытался воодушевить его на сопротивление.

        4. Страх, охвативший всех нас, кажется мне далеко не основательным. Что кары небес повергли вас в уныние – было естественно, но если человеческие гонения производят то же самое действие, так это обличает отсутствие мужества. Я так далек от мысли после землетрясения бояться неприятеля, что, напротив, более склонен верить, что Бог хотел этим бросить арабам приманку, дабы дать нам возможность мстить им. Ведь они напали на нас, надеясь не столько на собственные свои руки и оружие, сколько на те случайные бедствия, которые нас постигли. Но та надежда обманчива, которая опирается не на собственные силы, а на чужое несчастье, потому что несчастье или счастье не представляет собой нечто устойчивое в жизни; напротив, счастье меняется попеременно. Это вы можете видеть из имеющихся перед нами свежих примеров. Нас, победителей в предыдущих битвах, неприятель теперь победил, и, по всей вероятности, он, убаюканный мыслью о победе, теперь уже потерпит поражение; ибо слишком большая самоуверенность ведет к неосторожности, боязнь же учит быть предусмотрительным; оттуда и бодрость духа, которая внушается мне нашей [89] боязливостью. Когда вы были чересчур смелы и напали на неприятеля против моего желания, Афенион получил возможность осуществить свою измену. Но нынешняя ваша робость и кажущееся малодушие гарантируют мне победу. Оставайтесь в этом настроении вплоть до начала боя; но в самом сражении вы должны возгореться всем пылом вашего мужества и показать этому безбожному племени, что никакое несчастье, будь оно от Бога или от людей, не в состоянии сокрушить храбрость иудеев, пока еще искорка жизни тлеет в них, и что никто из вас не даст тем арабам, которых вы так часто чуть ли не пленными уводили с поля сражения, сделаться господами над вашим имуществом. Не поддавайтесь только влиянию безжизненной природы и не смотрите на землетрясение как на предвестник дальнейших бедствий! То, что происходит в стихиях, совершается по законам природы, и, кроме присущего им вреда, они ничего больше не приносят человеку. Голод, мор и землетрясение еще могут быть предвещаемы менее важными знамениями; но сами эти бедствия имеют свои собственные ужасы своим пределом, ибо какой еще больший вред может нам нанести самый победоносный враг, чем тот, который мы уже потерпели от землетрясения? С другой стороны, неприятель получил великое предзнаменование своего поражения – знамение, данное ему ни природой, ни другой какой-либо силой: они, против всех человеческих законов, жестоким образом умертвили наших послов и такие жертвы посвятили божеству за исход войны! Да, они не уйдут от великого ока Божия и не избегнут его победной десницы. Они немедленно должны будут дать нам удовлетворение, если только в нас еще живет дух наших предков и если мы подымемся на месть изменникам. Пусть каждый идет в бой не за свою жену и детей, даже не за угрожаемое отечество, а в отмщение за убитых послов. Они лучше, чем мы, живые, будут направлять войну. Я, если вы будете лучше, чем прежде, повиноваться мне, буду предшествовать вам в опасности! Вы знаете хорошо, что ваша храбрость непоборима, если сами не повредите себе необдуманной поспешностью»{164}.

        5. По окончании этой ободряющей речи, заметив одушевление солдат, Ирод совершил жертвоприношение и перешел со своим войском через Иордан. Возле Филадельфии, невдалеке от неприятеля, он разбил лагерь и начал подстреливать неприятеля с целью выиграть находившуюся посреди поля крепость, а затем по возможности скорее дать ему настоящее сражение. Арабы также выдвинули вперед часть войска для занятия укрепления. Но царские отряды быстро отбросили [90] ее назад и завладели возвышением. Ирод сам каждый день выступал со своим войском в боевом порядке и вызывал арабов на битву; но так как никто не шел ему навстречу (панический страх овладел арабами, а их предводитель Элфем, при виде иудейского войска, пришел в какое-то оцепенение от испуга), то он первый напал на них и прорвал возведенные ими шанцы. Принужденные таким образом к самообороне, они вступили в сражение без всякого порядка, пешие и конные вместе. Численностью они превосходили иудеев, но уступали им в храбрости, хотя от отчаяния они бились, как безумные.

        6. До тех пор, пока они еще держались, они не имели много мертвых; но как только показали тыл, многие из них пали от рук иудеев, а другие были растоптаны своими же бежавшими товарищами. Пять тысяч человек легло на пути бегства; остальная масса спаслась за шанцы. Ирод оцепил и осадил их; но прежде чем они были вынуждены к сдаче силой оружия, их принудила к этому жажда, так как запас воды у них истощился. Их послов царь принял очень гордо, и так как они предложили ему 50 талантов выкупа, то он еще настойчивее подвинул осаду. Мучимые все более и более усиливавшейся жаждой, арабы толпами выходили из-за укреплений и добровольно сдавались иудеям; в пять дней было взято в плен 4000 человек На шестой день оставшееся войско с отчаяния бросилось в сражение. Ирод принял его и опять истребил около 7000 человек. Такими кровавыми побоищами он мстил арабам и до такой степени подавил их гордость, что этот народ избрал его своим верховным главой.

    Глава двадцатая

        Ирод утверждается Августом в царствовании и щедро награждается милостями. – Ему возвращается часть царства, отнятая Клеопатрой, с присоединением области Зенодора.

        1. Вскоре после этого Цезарь (Октавиан) одержал свою победу при Акции{165}. Ирод, связанный дружбой с Антонием, начал тогда опасаться за свое собственное положение. Но его опасения, как это показали последствия, были слишком преувеличены, ибо Октавиан не считал еще Антония побежденным, [91] пока Ирод оставался верен последнему. Царь тогда принял решение идти навстречу опасности: он отправился в Родос, где находился Октавиан, и предстал перед ним без царской диадемы и без всяких знаков своего сана как частное лицо, но с царским достоинством. Чистосердечно, не скрывая правды ни в чем, он начал: «Я, Цезарь, возведенный Антонием в цари над иудеями, делал, откровенно сознаюсь, все от меня зависящее для того, чтобы быть ему полезным. Не скрою и того, что ты, во всяком случае, видел бы меня вооруженным на его стороне, если бы мне не помешали арабы. Но я, по мере моих сил, послал ему подкрепления и большое количество хлеба. Еще больше, даже после его поражения при Акции. я не оставил моего благодетеля: не имея уже возможности быть ему полезным в качестве соратника, я был ему лучшим советником и указывал ему на смерть Клеопатры как на единственное средство возвратить себе потерянное; если бы он решился пожертвовать ею, то я обещал ему деньги, надежные крепости, войско и мое личное участие в войне против тебя. Но страстная его любовь к Клеопатре и сам Бог, осчастлививший тебя победой, затмили его ум. Так я побежден вместе с Антонием, и после его падения я снял с себя венец. К тебе же я пришел в той надежде, что мужество достойно милости, и в том предположении, что будет принято во внимание то, какой я друг, а не чей я был друг».

        2. На это император ответил: «Тебя никто не тронет! Ты можешь отныне еще с большей уверенностью править твоим царством! Ты достоин властвовать над многими за то, что так твердо хранил дружбу! Старайся же теперь быть верным и более счастливому другу и оправдать те блестящие надежды, которые вселяет мне твой благородный характер. Антоний хорошо сделал, что больше слушался Клеопатры, чем тебя, ибо благодаря его безумию мы приобрели тебя. Ты, впрочем, кажется, уже начал оказывать нам услугу; Квинт Дидий пишет мне, что ты ему послал помощь против гладиаторов{166}. Я не замедлю официальным декретом утвердить тебя в царском звании и постараюсь также в будущем быть милостивым к тебе, дабы ты не имел причины горевать об Антонии».

        3. После этих дружелюбных слов Октавиан возложил диадему на царя и о дарованном ему царском достоинстве объявил в декрете, в котором великодушно превознес славу Ирода. Последний, еще больше расположив к себе Октавиана подарками, попытался выпросить у него прощение одному из друзей Антония, Александру, прибегшему к его [92] заступничеству, но, сильно раздраженный против тяжело провинившегося перед ним Александра, Цезарь отклонил просьбу Ирода. Впоследствии, когда император отправился через Сирию в Египет, Ирод встретил его со всей царской пышностью, ехал рядом с ним во время смотра войска около Птолемаиды, устроил в честь его и всех его друзей торжественный пир и угостил обедом также и все его войско. Далее он позаботился, чтобы солдаты в своем переходе через безводную местность до Пелузия и на обратном пути были в достаточном количестве снабжены водой, и принял вообще все меры к тому, чтобы императорское войско ни в чем не нуждалось{167}. Таким образом, у императора и у солдат сложилось убеждение, что доставшиеся Ироду владения ничтожны в сравнении с оказанными им услугами. Вследствие этого Цезарь, прибыв в Египет, где он застал Клеопатру и Антония уже мертвыми, осыпал Ирода еще большими почестями и расширил пределы его государства, возвратив ему отобранную Клеопатрой провинцию и прибавив ему, кроме того, еще Гадару, Гиппос, Самарию и приморские города: Газу, Анфедон, Иоппию и Стратонову Башню. Ко всему этому Октавиан подарил ему придворную стражу Клеопатры, состоявшую из 400 галатов{168}.

        4. По истечении первой акциады{169} он присоединил еще к его царству страну, известную под именем Трахонеи, равно и граничащие с последней другие области, Батанею и Авранитиду Повод к тому был следующим. Зенодор, державший на откупе владения Лизания{170}, беспрестанно натравливал трахонитские разбойничьи банды на дамаскинцев. Последние обратились к начальнику Сирии, Варрону, с просьбой донести об этом несчастьи императору. Когда же был получен приказ об искоренении разбойничьего гнезда, Варрон с войском отправился в Трахонею и, очистив ее от разбойников, отнял ее у Зенодора. Император же, для того чтобы эта страна опять не сделалась притоном разбойников для нападения на Дамос, отдал ее Ироду. Десять лет спустя, когда Август опять прибыл в восточные провинции, он назначил его наместником всей Сирии, так что никто из начальников не мог предпринять что-либо без его ведома. После смерти Зенодора он отдал ему также всю область между Трахонеей и Галилеей. Но что для Ирода было всего важнее, так это то, что он мог считать себя первым любимцем Августа после Агриппы{171} и любимцем Агриппы после Августа. Достигнув апогея внешнего счастья, Ирод возвысился также духовно и направил свои заботы главным образом на дела благочестия. [93]

    Глава двадцать первая

        Города, восстановленные и вновь построенные, и другие строения, возведенные Иродом. – Его щедрость и великодушие по отношению к другим народам. – Успех, которым он пользовался во всем.

        1. На пятнадцатом году своего царствования Ирод заново отстроил храм{172}, расширил место храма вдвое против прежнего и окружил его стеной – все с неимоверными затратами, с беспримерной роскошью и великолепием. Об этой роскоши свидетельствовали в особенности большие галереи вокруг храма и цитадель, возвышавшаяся на север от него. Первые он построил от самого основания, а цитадель он с огромными затратами перестроил наподобие дворца и назвал ее в честь Антония Антонией{173}. Свой собственный дворец он построил в верхнем городе, и два громаднейших, красивейших здания, с которыми даже храм не выдерживал сравнения, он назвал по имени своих друзей: Цезарионом и Агриппином.

        2. Но не одними только единичными зданиями он запечатлевал их память и имена: он строил в их честь целые города. В стране самаритян он построил город, который обвел очень красивой стеной, имевшей до двадцати стадий в окружности, поселил в нем 6000 жителей, наделил последних самой плодородной землей, выстроил в середине нового города большой храм в честь Цезаря, обсадил его рощей на протяжении трех с половиной стадий и назвал город Себастой{174}. Населению он дал образцовое общественное управление.

        3. Когда Август подарил ему новые области, Ирод и там выстроил ему храм из белого мрамора у истоков Иордана, в местности, называемой Панионом. Здесь находится гора с чрезвычайно высокой вершиной; под этой горой, в ложбине, открывается густо оттененная пещера, ниспадающая в глубокую пропасть и наполненная стоячей водой неизмеримой глубины; на краю пещеры бьют ключи. Здесь, по мнению некоторых, начало Иордана. Более обстоятельно мы поговорим об этом ниже.

        4. И в Иерихоне, между крепостью Кипрон и старым дворцом, царь приказал воздвигнуть новое, лучшее и более удобное здание, назвав его именем своего друга. Словом, не было во всем государстве ни одного подходящего места, [94] которое бы он оставил без памятника в честь императора. Наполнив храмами свою собственную страну, он украсил зданиями также и вверенную ему провинцию и во многих городах воздвигал Кесарии{175}.

        5. Заметив, что Стратонова Башня – город в прибрежной полосе – клонится к упадку, он ввиду плодородной местности, в которой она была расположена, уделил ей особое свое внимание. Он заново построил этот город из белого камня и украсил его пышными дворцами; здесь в особенности он проявил свою врожденную склонность к великим предприятиям. Между Дорой и Иоппией, на одинаковом расстоянии от которых лежал посередине названный город, на всем протяжении этого берега не было гавани. Плавание по Финикийскому берегу в Египет совершалось, по необходимости, в открытом море ввиду опасности, грозившей со стороны африканского прибережья: самый легкий ветер подымал в прибрежных скалах сильнейшее волнение, которое распространялось на далекое расстояние от берега. Но честолюбие царя не знало препятствий: он победил природу – создал гавань большую, чем Пирей{176}, и превосходившую его многочисленностью и обширностью якорных мест.

        6. Местность ни в каком отношении не благоприятствовала ему; но именно препятствия возбуждали рвение царя. Он хотел воздвигнуть сооружение, которое по силе своей могло противостоять морю и которое своей красотой не давало бы возможности даже подозревать перенесенные трудности. Прежде всего он приказал измерить пространство, назначенное для гавани; затем он велел погружать в море на глубину двадцати сажен камни, большая часть которых имела пятьдесят футов длины, девять футов высоты и десять – ширины, а другие достигали еще больших размеров. После того как глубина была выполнена, построена была надводная часть плотины шириной в двести футов: на сто футов ширины плотина была выдвинута в море для сопротивления волнам – эта часть называлась волноломом; другая же часть шириной в сто футов служила основанием для каменной стены, окружавшей самую гавань. Эта стена местами была снабжена чрезвычайно высокими башнями, самая красивая из которых была названа Друзионом, по имени пасынка императора Друза{177}.

        7. Масса помещений была построена для приема прибывавших на судах грузов. Находившаяся против них кругообразная площадь доставляла много простора для гулянья высадившимся на сушу мореплавателям. Вход в гавань был [95] на севере, потому что северный ветер там наиболее умеренный. У входа на каждой стороне его находятся три колоссальные статуи, подпираемые колоннами: на левой стороне входа статуи стоят на массивной башне, а на правой стороне – их поддерживают два крепко связанных между собой камня, превышающих своей величиной башню на противоположном берегу. Примыкающие к гавани здания построены из белого камня. До гавани простираются городские улицы, отстоящие друг от друга в равномерных расстояниях{178}. Напротив входа в гавань стоял на кургане замечательный по красоте и величине храм Августа, а в этом последнем – его колоссальная статуя, не уступавшая по своему образцу олимпийскому Зевсу, равно как и статуя Рима, сделанная по образцу Аргосской Юноны{179}. Город он посвятил всей области, гавань – мореплавателям, а часть всего этого творения – кесарю и дал ему имя Кесарии (Цезареи){180}.

        8. И остальные возведенные им постройки: амфитеатр, театр и рынок – были также достойны имени императора, которое они носили{181}. Дальше он учредил пятилетние состязательные игры, которые он также назвал именем Цезаря. Открытие этих игр последовало в 192-й олимпиаде: Ирод сам назначил тогда богатые призы не только для первых победителей, но и второстепенных и третьестепенных из них{182}. Разрушенный в войнах приморский город Анфедон он также отстроил и назвал его Агриппиадой. От избытка любви к этому своему другу он даже приказал вырезать его имя на построенных им храмовых воротах (в Иерусалиме).

        9. И в сыновней любви никто его не превосходил, ибо он отцу своему соорудил памятник. В прекраснейшей долине{183}, в местности, орошаемой водными потоками и покрытой деревьями, он основал новый город и назвал его в память о своем отце Антипатридой. По имени матери своей он назвал Кипроном новоукрепленную им крепость, чрезвычайно сильную и красивую, возвышавшуюся над Иерихоном. Брату своему, Фазаелю, он посвятил Фазаелеву башню в Иерусалиме, вид и великолепие которой мы опишем ниже. Имя Фазаелиды он дал также и городу, основанному им близ глубокой долины, тянущейся к северу от Иерихона.

        10. Увековечив таким образом своих родных и друзей, он позаботился также о собственной своей памяти. На горе, против Аравии, он построил крепость, которую назвал по своему собственному имени Иродионом. Тем же именем он назвал сводообразный холм в 60 стадиях от Иерусалима{184}, сделанный руками человеческими и украшенный роскошными [96] зданиями: верхнюю часть этого холма он обвел круглыми башнями, а замкнутую внутри площадь он застроил столь величественными дворцами, что не только внутренность их, но и наружные стены, зубцы и крыши отличались необыкновенно богатыми украшениями. С грандиозными затратами он провел туда из отдаленного места обильные запасы воды. Двести ослепительно белых мраморных ступеней вели вверх к замку, потому что холм был довольно высок и целиком составлял творение человеческих рук. У подошвы его Ирод выстроил другие здания для помещения утвари и для приема друзей. Изобилие во всем придало замку вид города, а занимаемое им пространство – вид царского дворца.

        11. После всех этих многочисленных строений Ирод начал простирать свою княжескую щедрость также и на заграничные города. В Триполисе, Дамаске и Птолемаиде он устроил гимнасии; Библ получил городскую стену; Берит и Тир – колоннады, галереи, храмы и рынки; Сидон и Дамаск – театры; морской город Лаодикея – водопровод, Аскалон – прекрасные купальни, колодцы и, кроме того, колоннады, вызывавшие удивление своей величиной и отделкой; другам он подарил священные рощи и луга. Многие города получили от него даже поля и нивы, как будто они принадлежали его царству. В пользу гимнасиев{185} иных городов он отпускал годовые или постоянные суммы, обусловливая их, как, например, в Косе, назначением в этих гимнасиях на вечные времена состязательных игр с призами. Сверх всего этого он всем нуждающимся раздавал даром хлеба. Родосцам он неоднократно и при различных обстоятельствах давал деньги на вооружение их флота. Сгоревший пифийский храм он еще роскошнее отстроил на собственные средства. Должно ли еще упомянуть о подарках, сделанных им ликийцам или самосцам, или о той расточительной щедрости, с которой он удовлетворял самые разнообразные нужды всей Иоппии? Разве Афины и Лакедемония, Никополис и Мизийский Пергам не переполнены дарами Ирода? Не он ли вымостил в Сирийской Антиохии болотистую улицу, длиной в 20 стадий, гладким мрамором, украсив ее для защиты от дождя столь же длинной колоннадой?

        12. Можно, однако, возразить, что все эти дары имели значение лишь для тех народов, которые ими воспользовались. Но то, что он сделал для жителей Элиды, было благодеянием не для одной Эллады, а для всего мира, куда только проникала слава Олимпийских игр. Когда он увидел, что эти игры, вследствие недостатка в деньгах, пришли в [97] упадок и вместе с ними исчезал последний памятник древней Эллады, Ирод в год олимпиады, с которым совпала его поездка в Рим, сам выступил судьей на играх и указал для них источники дохода на будущие времена, чем и увековечил свою память как судьи на состязаниях{186}. Я никогда не приду к концу, если захочу рассказать о всех случаях сложения им долгов и податей; примером могут служить Фазаелида и Валанея, а также города на киликийской границе, которым он доставлял облегчение в ежегодных податях. В большинстве случаев его щедрость не допускала даже подозрения в том, что, оказывая чужим городам больше благодеяний, чем их собственные властители, он преследует этим какие-либо задние цели{187}.

        13. Телосложение его соответствовало его духу. Он с ранней молодости был превосходным охотником, и этим он в особенности был обязан своей ловкости в верховой езде. Однажды он в один день убил сорок животных (тамошняя сторона воспитывает, между прочим, диких свиней; но особенно изобилует она оленями и дикими ослами). Как воин Ирод был непобедим; также и на турнирах многие страшились его, потому что они видели, как ровно он бросает свое копье и как метко попадает его стрела. При всех этих телесных и душевных качествах ему покровительствовало и счастье: редко когда он имел неудачу в войне, а самые поражения его являлись всегда следствием или измены известных лиц, или необдуманности его солдат.

    Глава двадцать вторая

        О смерти первосвященника Аристобула и Гиркана, а также жены Ирода, Мариаммы.

        1. Внешнее счастье Ирода было, однако, омрачено горькими испытаниями в собственной семье, и виновницей его несчастья была жена, которую он так нежно любил. Вступив на престол, он удалил свою прежнюю жену Дориду, которая была родом из Иерусалима и на которой он женился, когда еще вел жизнь частного человека, и женился на Мариамме, дочери Александра, сына Аристобула. Этот союз сделался для него источником семейных раздоров еще раньше; но неурядицы увеличились еще больше после его [98] возвращения из Рима. Сперва он из-за сыновей, прижитых им с Мариаммой, изгнал из Иерусалима своего сына от Дориды Антипатра, позволив ему являться в город только в праздники. После этого он лишил жизни деда своей жены, Гиркана, прибывшего к нему из Парфии и навлекшего на себя его подозрение в заговоре. Барцафарн, при своем вторжении в Сирию, взял Гиркана в плен, но соплеменники его по ту сторону Евфрата{188}, тронутые его печальной судьбой, выпросили ему свободу. Если бы он слушался их предостережений и не ехал к Ироду, то он бы не потерял жизни; но брак его внучки был для него приманкой, принесшей ему смерть.

        Надеясь на родственные узы с Иродом и преследуемый гнетущей тоской по родине, он отправился туда. Впрочем, Ирода он восстановил против себя не потому, что действительно стремился к царству, а потому, что тот сознавал, что корона принадлежит Гиркану{189}.

        2. Из пятерых детей, которых родила ему Мариамма, были две дочери и три сына{190}. Младший из них воспитывался в Риме и там умер; старшие два сына, частью вследствие высокого происхождения их матери, частью потому, что они родились, когда их отец носил царский титул, были воспитаны по-царски; главным же образом это заботливое воспитание было вызвано любовью Ирода к Мариамме – любовью, которая с каждым днем все сильнее разгоралась и до того поглощала его существо, что он даже не чувствовал тех огорчений, которые он испытал из-за любимой им женщины. Ибо как велика была его любовь к ней, так же велика была ее ненависть к нему; а так как ее отвращение к нему было основано на совершенных им поступках, а сознание, что она любима, придавало ей смелость, то она открыто укоряла его в том, что он сделал с ее дедом Гирканом, а также братом ее Аристобулом. И последнего, невзирая на его юность, Ирод не пощадил, а убил после того, как он этого семнадцатилетнего юношу возвел в сан первосвященника. Когда Аристобул в день праздника, одетый в священное облачение, выступил перед алтарем, заплакал весь собравшийся народ. Это одно уже решило судьбу юноши: в ту же ночь он был отослан в Иерихон и там, по приказанию Ирода, был утоплен галатами в пруду.

        3. В этом Мариамма упрекала Ирода и осыпала жестокой бранью также его мать и сестру. Царь сам, покоряясь своей страстной любви, спокойно выслушивал ее упреки; но в сердцах женщин поселилась глубокая вражда, и они обвинили ее (что, по их расчету, должно было произвести на Ирода [99] самое сильное впечатление) в супружеской измене. К числу многих интриг, сплетенных ими с целью подтверждения обвинения, принадлежал рассказ о том, что она послала свой портрет Антонию в Египет и так в своей непомерной похотливости заочно показала себя человеку, который всем известен был как сластолюбец и который мог прибегнуть к насилию. Эта весть как громом поразила царя. Любовь и без того сделала его в высшей степени ревнивым; но тут он вспомнил еще об ужасах Клеопатры, погубившей царя Лизания и араба Малиха. Ему казалось, что не только обладание женой, но собственная жизнь его подвержена опасности.

        4. Собравшись в путь, он вверил свою жену Иосифу, мужу своей сестры Саломеи, – человеку вполне надежному и вследствие близкого родства преданному ему – и приказал ему втайне лишить жизни Мариамму, если его убьет Антоний{191}. Иосиф же открыл эту тайну царице – отнюдь не со злым умыслом, а только для того, чтобы показать царице, как сильна любовь царя, который и в смерти не может остаться в разлуке с нею. Когда Ирод, по своем возвращении, в интимной беседе клялся ей в своей любви и уверял ее, что никогда другая женщина не может сделаться ему так дорога, царица возразила: «О да, ты дал мне сильное доказательство твоей любви тем, что ты приказал Иосифу убить меня!»

        5. Едва только Ирод услышал эту тайну, он, как взбешенный, воскликнул: «Никогда Иосиф не открыл бы ей этого приказания, если бы не имел преступных сношений с нею!». Свирепый от гнева, он вскочил со своего ложа и бегал взад и вперед в своем дворце. Этот момент, столь удобный для инсинуаций, подстерегла его сестра Саломея и еще больше усилила подозрение против Иосифа. Обуреваемый ревностью, он отдал приказ немедленно убить их обоих{192}. Но вслед за страстной вспышкой вскоре настало раскаяние; когда гнев улегся, в нем вновь воспламенилась любовь. Так сильно пылала в нем страсть, что он даже не хотел верить ее смерти, а, мучимый любовью, взывал к ней, как к живой, пока, наконец, приученный временем, он также горестно оплакивал мертвую, как горячо любил живую{193}. [100]

    Глава двадцать третья

        Оклеветание сыновей Мариаммы. – Предпочтение, оказанное Антипатру. – Ирод обвиняет их перед Цезарем, но затем опять примиряется с ними.

        1. Сыновья унаследовали ненависть своей матери. Злодейство отца заставило смотреть на него, как на врага. Так они смотрели на него еще будучи в Риме, где они оканчивали свое образование; по возвращении же в Иерусалим они еще больше укрепились в этом мнении. Неприязнь их росла с годами и проявилась, наконец, наружу в откровенных речах и беседах, когда они достигли брачного возраста и женились: один – на дочери своей тетки, Саломеи, оклеветавшей его мать, а другой – на дочери каппадокийского царя, Архелая{194}. Их смелостью воспользовались интриганы, и вскоре царю донесено было в довольно ясной форме, что оба его сына затевают против него недоброе; что один из них, зять Архелая, полагаясь на содействие тестя, готовится бежать с целью обвинить его (Ирода) перед Цезарем. Под влиянием этих более чем достаточных науськивании Ирод возвратил к себе своего сына от Дориды Антипатра, которого он избрал как защиту против других своих сыновей, и стал всячески отличать его перед этими последними.

        2. Эта перемена была для них невыносима. Видя, как сын, рожденный от матери простого происхождения, все больше возвышается над ними – потомками благородного и славного дома, они не могли скрывать свое неудовольствие и при каждой новой нанесенной им обиде давали волю своему гневу. Так они с каждым днем все больше проникались злобой; Антипатр же между тем старался скорее достигнуть своей цели: льстя с большим умением своему отцу, он в то же время изобретал всевозможные интриги против братьев, клеветал на них лично и посредством других, пока, наконец, не лишил их всяких надежд на престол. Он не только значился уже в завещании и в общественном мнении престолонаследником, но был даже послан к Цезарю как будущий царь, со всей свитой и пышностью царя; только короны ему недоставало. Мало-помалу его влияние возросло до того, что он ввел свою мать в покои Мариаммы. Двумя орудиями, которыми он действовал против братьев, – лестью и клеветой он довел отца до того, что он даже задумал казнить их. [101]

        3. Одного из них, Александра, он поволок в Рим и обвинил его перед Цезарем в том, что он хотел отравить его ядом. Сначала Александр едва мог выразить словами свое возмущение. Но, увидев перед собой судью более опытного, чем Антипатр, и более разумного, чем Ирод, он опомнился и, умалчивая, из почтения к отцу, о поступках последнего, он тем решительнее отвергал его обвинения. Доказав также невинность своего брата, находившегося в одинаковой с ним опасности, он начал горько жаловаться императору на коварство Антипатра и на испытываемые ими обиды и унижения. Кроме чистоты совести ему в этом случае помогла еще сила красноречия, ибо он был выдающийся оратор. Когда он в заключение прибавил еще: «Пусть отец, если он желает, умертвит своих детей, но пусть не возводит на них такого тяжкого обвинения», тогда все присутствующие были тронуты до слез, а на самого императора это произвело такое глубокое впечатление, что он отверг обвинение и тут же помирил с ним Ирода. Условия мира были таковы, что они должны во всем повиноваться отцу, а последний может завещать корону кому пожелает.

        4. После этого царь возвратился из Рима к себе домой. Хотя с виду он отказался от обвинения, но внутренне он еще не был свободен от подозрения. Провожал его Антипатр – виновник раздора. Открыто он, конечно, из боязни перед посредником мира, не осмеливался обнаружить свою вражду. Плывя мимо Киликии, они высадились на Элеузу{195}, где Архелай их очень радушно принял, благодарил за спасение зятя и от всей души приветствовал состоявшийся мир, тем более что он сам обращался раньше к своим друзьям в Риме с письменными просьбами содействовать Александру в его процессе с отцом. Он провожал их до Зефириона и дал им подарки, стоимость которых оценивалась тридцатью талантами.

        5. По прибытии в Иерусалим Ирод собрал народ, представил ему своих трех сыновей, отдал отчет о своей поездке, вознес благодарность Богу, а также императору, положившему конец раздорам в его семье и восстановившему между сыновьями согласие, имеющее большее значения, чем власть.

         «Это согласие, – продолжал он, – я желаю укрепить еще больше. Император предоставил мне полную власть в государстве и выбор преемника. Стремясь теперь без ущерба для моих интересов действовать в духе его начертаний, я назначаю царями этих трех сыновей и молю прежде Бога, а затем вас присоединиться к этому решению. Одному старшинство, [102] другим высокое происхождение дают право на престолонаследие, а обширность государства могла бы дать место еще для некоторых. Император помирил их, отец вводит их во власть. Примите же этих моих сыновей, даруйте каждому из них, как повелевает долг и обычай, должное уважение по старшинству; ибо торжество того, который почитается выше своих лет, не может быть так велико, как скорбь другого, возрастом которого пренебрегают. Кто бы из родственников и друзей ни состоял в свите каждого из них, я всех утвержу, но эти должны ручаться мне за сохранение солидарности между ними; ибо я слишком хорошо знаю, что ссоры и дрязги происходят от злонамеренности окружающих; когда же последние действуют честно, тогда они сохранят любовь. При этом я объявляю мою волю, чтобы не только мои сыновья, но и начальники моего войска пока еще повиновались исключительно мне, потому что не царство, а только честь царства я передаю моим сыновьям: они будут наслаждаться положением царей, но тяжесть государственных дел будет лежать на мне, хотя я и неохотно ношу ее. Пусть каждый подумает о моих годах, моем образе жизни и благочестии. Я еще не так стар, чтобы на меня уже можно было махнуть рукой, не предаюсь я роскоши, которая губит и молодых людей, а божество я всегда так чтил, что могу надеяться на самую долговечную жизнь. Кто с мыслью о моей смерти будет льстить моим сыновьям, тот в интересах же последних будет наказан мною. Ведь не из зависти к ним, выхоленным мною, я урезываю у них излишние почести, а потому, что я знаю, что лесть делает молодых людей надменными и самоуверенными. Если поэтому каждый из их окружающих будет знать, что за честное служение он получит мою личную благодарность, а за сеяние раздора он не будет вознагражден даже тем, к кому будет отнесена его лесть, тогда, я надеюсь, все будут стремиться к одной цели со мною, которая вместе с тем и есть цель моих сыновей. И для этих последних полезно, чтобы я остался их владыкой и в добром согласии с ними. Вы же, мои добрые дети, помните прежде всего священный союз природы, сохраняющий любовь даже у животных; помните затем императора, зиждителя нашего мира, и, наконец, меня, вашего родителя, который просит вас там, где он может приказывать, – оставайтесь братьями! Я даю вам царские порфиры и царское содержание и взываю к Богу, чтобы он охранял мое решение до тех пор, пока вы сохраните согласие между собою». После этих слов он нежно обнял каждого из своих сыновей и распустил собрание. Одни искренно присоединились [103] к выраженным Иродом пожеланиям, другие же, падкие к переворотам, не обратили на них ни малейшего внимания.

    Глава двадцать четвертая

        Злокозненность Антипатра и Дориды. – Глафира – виновница ненависти к Александру. – Помилование Ферора, заподозренного, и Саломеи, уличенной в заговоре. – Евнухи Ирода подвергаются пытке, Александр заключается в тюрьму.

        1. Сами братья, расставшись друг с другом, унесли с собой свою вражду. Их взаимное недоверие увеличилось еще больше против прежнего. Александр и Аристобул увидели себя уничтоженными тем, что за Антипатром действительно утверждены права старшинства; Антипатр не мог простить братьям уже одно то, что они были поставлены ближайшими после него. Но в то время, когда последний умел хранить свои мысли при себе и весьма искусно скрывать свою ненависть к братьям, те, как люди благородного происхождения, высказывали все вслух. Многие усердно старались разжигать их неудовольствие, но еще больше, чем действительные друзья, вкрадывались в их доверие шпионы. Каждое слово Александра переносилось к Антипатру и препровождалось от него с прибавками к Ироду. Даже самые невинные выражения не проходили для него безнаказанно: его слова преднамеренно искажались; а когда он позволял себе какую-нибудь откровенность, то к простодушным и ничего не значащим выражениям прибавлялись самые ужасные небылицы. К тому еще Антипатр исподтишка подсылал к нему людей, которые всегда подзадоривали его для того, чтобы ложь могла быть подтверждена хоть какими-нибудь ссылками; а если удавалось доказать хоть кое-что из того, что распространялось молвой, то уже и все остальное считалось заслуживающим веры. Его же собственные друзья были или по натуре своей очень молчаливы, или приведены в молчание подарками. Жизнь Антипатра не без справедливости можно назвать таинственным служением злу, ибо и приближенных Александра он или подкупами, или коварной лестью, которой он все побеждал, сделал изменниками, и они воровским [104] образом передавали ему обо всем, что там говорилось или происходило. Действуя осторожно и с ловкостью актера прокладывая всякой клевете дорогу к Ироду, он пользовался услугами подставных доносчиков, а сам оставался под личиной добродетельного брата. Если царю что-нибудь доносилось против Александра, то Антипатр, как будто случайно, являлся к Ироду и опровергал сначала ложные слухи, но тут же своими объяснениями мало-помалу делал их опять вероятными и таким образом снова возбуждал негодование царя. Все интриги были направлены к одной цели: возбудить против Александра подозрение в том, что он намеревается убить своего отца. И ничто не придавало этим клеветам большего вероятия, как то, что Антипатр принимал на себя роль защитника.

        2. Раздраженный всем этим Ирод, по мере того как отстранял от себя обоих юношей, все более и более сближался с Антипатром. Вместе с царем отвратились от двух братьев все придворные: одни добровольно, другие по приказанию, как, например, Птолемей – ближайший друг царя{196}, братья царя и вся его фамилия; Антипатр значил теперь все; и, что больше всего оскорбляло Александра, мать Антипатра также сделалась всемогущей{197}. Ее наветы всегда были направлены против них; она ненавидела их не только как злая мачеха, преследующая своих пасынков, но как рожденных от царицы. Все теперь раболепствовало перед Антипатром, виды которого сделались столь блестящи, а Александра покинули все его друзья до последнего, так как царь обратился ко всем вельможам с приказом прекратить всякие сношения как лично с Александром, так и с его окружающими. Этот приказ напугал не только внутренних друзей, но и внешних, так как император предоставил царю никому еще не дарованное право преследовать бегущих от него людей даже в чужих, не принадлежащих ему странах. А между тем юноши не знали даже, какая опасность им грозила, вследствие чего они, по неосторожности своей, тем скорее приближались к ней. Никогда отец не порицал их открыто в глаза, только холодное его обращение и постоянная раздражительность заставляли их догадываться о причинах. Антипатр настроил враждебно против братьев также и их дядю Ферора, равно и тетку, Саломею, с которой он для того, чтобы направить ее на них, обходился так интимно, как будто она была бы ему женой. Ее вражду разжигала еще жена Александра, Глафира, которая с гордостью перебирала своих благородных предков и, возведя свое происхождение до Темена{198} по отцовской линии и до Дария{199}, сына Гистаспа, по [105] материнской, возомнила себя владычицей всех женщин в царском доме. Сестру Ирода она часто дразнила ее низким происхождением; точно так же она поступала с его женами, которых он выбирал себе единственно из-за их красоты, нисколько не заботясь об их происхождении (Ирод имел много жен, так как законы иудеев разрешают им многоженство, а Ироду это пришлось по вкусу). Хвастовство и оскорбительные речи Глафиры сделали их всех врагами Александра.

        3. Аристобул также восстановил против себя и без того уже ожесточенную Саломею, несмотря на то, что она приходилась ему тещей. Аристобул всегда стыдил свою жену за ее низкое происхождение; в то время когда его брат женился на царице, он получил в жены простую мещанскую дочь. Со слезами рассказывала об этом его жена своей матери Саломее, прибавив еще, будто Александр и его брат грозили, что, как только они сделаются царями, они матерей остальных братьев посадят за ткацким станком вместе с чернью, а самих братьев обратят в сельских старост, так как они, как те презрительно выражались, так превосходно вышколены. Саломея не могла преодолеть свою злобу и донесла обо всем Ироду; а так как она жаловалась на собственного своего зятя, то ей поверили. Еще одна сплетня возбуждала гнев царя: ему говорили, что братья часто взывают к имени своей матери, сквозь стоны проклиная отца; а если он то или другое платье Мариаммы дарит остальным своим женам, то они грозили каждый раз, что вместо царских одеяний им вскоре придется напялить на себя власяницы.

        4. Как ни боялся царь гордости юношей, он тем не менее не терял надежды на их исправление. Готовясь к поездке в Рим, он пригласил их даже к себе, проронил несколько угроз как царь, но в общем говорил с ними как отец, увещевал их любить братьев и обещал простить прошлые их ошибки, если они исправятся в будущем. Они опровергли возведенные на них обвинения, называя их вымышленными, и сказали: их поведение может вполне подтвердить их защиту, но и царь, со своей стороны, должен положить предел этим наушничаньям и не доверять им так легко, ибо никогда не будет недостатка в ложных наветах против них, пока ложь будет находить себе веру.

        5. Такими речами они хотя скоро успокоили отца и устранили временную опасность, но тем печальнее сделались их виды на будущее. Они только теперь узнали о вражде Саломеи и своего дяди Ферора. Оба были опасны и бессердечны, а Ферор к тому был еще могущественный противник, [106] ибо он состоял сорегентом Ирода, только без короны, имел 100 талантов собственных доходов, пользовался также доходом всего заиорданского края как подарком от своего брата, который с разрешения императора сделал его еще тетрархом и удостоил браком с царской принцессой, женив его на сестре своей жены. По смерти этой жены он назначил ему свою старшую дочь{200} и 300 талантов приданого. Правда, Ферор из любви к одной рабыне уклонился от женитьбы на царской дочери, и Ирод, отдав свою дочь за своего племянника{201}, павшего впоследствии в войне с парфянами, остался очень недоволен отказом Ферора. Но вскоре, однако, он, снисходя к его любовной страсти, забыл эту обиду.

        6. Уже раньше, когда жила еще царица{202}, Ферор обвинялся в покушении на отравление царя. Теперь же выступило такое множество обвинителей, что Ирод, как ни любил он искренне брата, все-таки должен был поверить показаниям и стал его опасаться. Подвергая пыткам многих из заподозренных, он добрался, наконец, и до друзей Ферора. На допросе никто из них не сознался в формальном заговоре против жизни царя; но было указано на то, что Ферор собирался увести свою возлюбленную и вместе с ней бежать к парфянам и что муж Саломеи, Костобар{203} (за него царь выдал свою сестру после того, как первый ее муж, обвиненный в супружеской измене, был казнен), готов был способствовать плану бегства. Сама Саломея тоже не осталась свободной от обвинений: брат ее Ферор обвинял ее в том, что она тайно обручилась с Силлаем, наместником аравийского царя Обода{204}, смертным врагом Ирода. Хотя она была вполне уличена в этом и многих других проступках, раскрытых Ферором, она тем не менее была помилована; да и самого Ферора царь объявил свободным от всех тяготевших над ним обвинений.

        7. Так надвигалась семейная буря на Александра и разразилась всецело над его головой. Между царскими евнухами были три, пользовавшиеся особенным доверием Ирода, как это видно было из тех обязанностей, которые им вверялись: один был его виночерпием, другой – хлебодаром, а третий приготовлял его ложе и сам спал в его близости. Этих трех евнухов Александр посредством больших подарков сделал орудиями своей похотливости. Царь узнал об этом и приказал допросить их под пытками. В развратных похождениях они тотчас же признались, но, кроме того, они рассказали еще, какими обещаниями они были обольщены. От Ирода, говорил Александр, им нечего ожидать многого; он старый повеса, красящий себе волосы, [107] но через это он же не может казаться им молодым; пусть только они слушаются его, Александра: скоро он силой отнимет власть у Ирода, отомстит своим врагам, а друзей сделает богатыми и счастливыми, и прежде всего их самих. Знатнейшие люди давно уже присягнули ему втихомолку и обещали ему свое содействие, а высшие и низшие офицеры в армии имеют с ним тайные совещания.

        8. Эти показания до такой степени устрашили Ирода, что в первое время он даже не осмеливался действовать открыто; он разослал тайных разведчиков, которые шныряли по городу денно и нощно и должны были докладывать ему обо всем, что они замечали, видели и слышали; кто только навлекал на себя подозрение, немедленно лишался жизни. Двор переполнился самыми ужаснейшими преступлениями. Каждый измышлял обвинения, каждый клеветал, руководствуясь личной или партийной враждой, и многие злоупотребляли кровожадным гневом царя, обращая его против своих противников. Ложь мгновенно находила себе веру, и едва только произнесено было обвинение, как уже совершалась казнь. Случалось часто, что только что обвинявший сам был обвинен и вместе со своей жертвой шел на казнь, ибо царь, из опасений за свою собственную жизнь, осуждал без следствия и без суда. Его дух был до того помрачен, что он не мог ласково глядеть на людей совершенно невинных, даже к друзьям своим он относился в высшей степени недружелюбно. Многим из них он прекратил доступ ко двору, а кого не постигла его рука, того он уничтожал жестокими словами.

        9. Антипатр пользовался несчастьем Александра. Теснее сплотил он вокруг себя всю ораву своих родственников и вместе с ними пускал в ход всевозможную клевету. Ложными доносами и наветами он вместе со своими друзьями нагнал на царя такой страх, что последнему всегда мерещился Александр, и не иначе как с поднятым над ним кинжалом. Он приказал, наконец, схватить его внезапно и заковать в кандалы. Вслед за тем он начал подвергать пыткам его друзей. Большинство из них умирало молча, не выдавая больше того, что они в действительности знали, но те, которые были доведены пытками до лжесвидетельства, показали, что Александр и брат его Аристобул посягали на жизнь царя; они будто выжидали только случая, чтобы убить отца на охоте и тогда бежать в Рим. Как ни были невероятны эти признания, исторгнутые под страхом смерти, но царь охотно им поверил, оправдывая, таким образом, заточение сына мнимой справедливостью этой суровой меры. [108]

    Глава двадцать пятая

        Архелай мирит вновь Ирода с Александром и Ферором.

        1. Увидав всю невозможность разубедить своего отца, Александр решил идти смело навстречу опасности. Он сочинил четыре книги, направленные против его врагов. Сознавшись в заговоре, в котором его обвиняли, он вместе с тем большую часть своих врагов, и во главе их Ферора и Саломею, выставил своими единомышленниками. Последняя даже раз вторглась к нему в дом и против его воли провела с ним ночь. Эти книги, полные многочисленных и тяжких разоблачений против могущественнейших в государстве{205}, находились уже в руках Ирода, когда Архелай, озабоченный судьбой своего зятя и дочери, примчался в Иудею. Они нашли в нем очень умного заступника, который хитростью отвратил грозные намерения царя. При первой же встрече с последним он воскликнул: «Где этот мой преступный зять? Где мне найти голову этого отцеубийцы, чтобы собственными руками размозжить ее? И мою дочь я хочу присоединить к ее драгоценному супругу – будь даже она не причастна в его заговоре, но одним союзом с таким человеком она уже обесчещена. Я должен только удивляться тому долготерпению, которое ты, несмотря на направленный против тебя заговор, проявляешь по отношению к Александру, все еще находящемуся в живых. Я спешил сюда из Каппадокии в полной уверенности, что найду его давно уже казненным, и имел в виду вместе с тобой судить и мою дочь, которую я ему дал лишь из высокого уважения к тебе и твоему сану. Теперь же мы должны решить участь их обоих, и, если ты чересчур уже подчиняешься отцовскому чувству и слишком мягкосердечен для того, чтобы карать сына, восставшего на твою жизнь, так давай обменяемся судейскими обязанностями, и пусть каждый из нас проникается гневом другого!».

        2. Как ни сдержан был Ирод, но этой патетической речью Архелай сделал его доверчивым. Последний дал ему прочитать записки Александра, останавливался над отдельными пунктами, обсуждая их вместе с ним. Архелай не упускал случая, чтобы с самого начала чтения преследовать свой хитро задуманный план; незаметно для царя он взвалил всю вину на поименованных в книге лиц, преимущественно же на Ферора. Заметив, что его соображения производят [109] впечатление, он сказал: «Мы должны расследовать, не замышляли ли кое-чего эти злодеи против юноши вместо того, чтобы он замышлял против тебя. У нас нет пока никакого объяснения тому, что могло побудить его к такому возмутительному преступлению в то время, когда он уже пользовался царскими почестями и имел все виды на престолонаследие. Здесь должны быть обольстители, которые стремятся направить легкомыслие молодости на путь преступления; такими людьми бывают обмануты не только юноши, но и старики, благодаря им часто потрясаются знатнейшие фамилии и даже целые царства».

        3. Ирод соглашался со всеми этими увещаниями. По мере того как утихал его гнев против Александра, он все больше ожесточался против Ферора, о котором, главным образом, трактовали те четыре книги. Ферор же, заметив раздраженное состояние царя и всесильное влияние Архелая, не видел никакой возможности выйти с честью из своего опасного положения и только своему бесстыдству он обязан был спасением своей жизни; не думая больше об Александре, он прибег к Архелаю. Последний заявил ему, что он не знает, как выпросить для него помилования, так как из массы улик, имеющихся против него, явствует до очевидности, что он помышлял убить царя и что он виновник всех тех бедствий, которые постигли юношу (Александра), – он должен поэтому решиться, откладывая в сторону всякие увертки и укрывательства, признать все пункты обвинения и обратиться к любящему сердцу брата с мольбой о прощении. При таком условии он, со своей стороны, готов сделать все от него зависящее.

        4. Ферор последовал этому совету. С подавленным видом, рассчитанным на возбуждение жалости, одетый в черное, он предстал перед Иродом, с плачем упал к его ногам, умоляя, как уже неоднократно это делал, о прощении, объявил себя преступником, сознался в совершении всего, что ему приписывалось, но каялся в своем безрассудстве и умопомрачении, которое нашло на него под влиянием любви к своей жене{206}. Архелаю удалось, таким образом, заставить Ферора свидетельствовать против себя и самого себя обвинять. Тогда лишь он начал действовать в умиротворяющем духе: гнев Ирода он старался переложить на милость примерами из своей собственной семейной жизни. «И я, – сказал он, – претерпевши от моего брата еще больше обид, покорился все-таки голосу природы, заглушающему в нас призывы к мести. Да и в государствах, подобно тому как и на огромных телах вследствие их тяжести образовываются вредные [110] наросты, которые нельзя отрезать, а необходимо лечить умеренными средствами».

        5. Подобными увещаниями он настроил Ирода несколько мягче к Ферору Но он сам остался при своем прежнем негодовании против Александра и высказывал твердое намерение разлучить с ним свою дочь и увезти последнюю домой. Так он довел Ирода до того, что тот сам выступил ходатаем за своего сына и упрашивал его снова доверить ему свою дочь. Но Архелай с искусным притворством заметил, что он предоставляет царю выдать его дочь за кого он пожелает, только не за Александра: ему, уверял он Ирода, важнее всего сохранить с ним фамильную связь. Тогда Ирод сказал, что он, как подарок, примет из его рук сына, если он не расторгнет брака; они ведь имеют уже детей, и юноша так нежно любит свою жену; если последняя останется при нем, то она может удержать его от дальнейших ошибок, но раз она будет оторвана от него, то это может повести его к отчаянным поступкам; бурные порывы молодости, заключил он, смягчаются именно под влиянием семейных ощущений. Медля и нерешительно Архелай уступал и, наконец, помирился с юношей, помирив его вместе с тем и с отцом. Но, прибавил он, необходимо во всяком случае послать его в Рим для того, чтобы он оправдался перед императором, так как Ирод уже успел написать ему обо всем происшедшем.

        6. Таким образом Архелай довел до конца свой ловкий маневр, при помощи которого спас своего зятя. Веселье и пиршества последовали за заключением мира. Ирод подарил Архелаю перед его отъездом семьдесят талантов, золотой трон, осыпанный драгоценными камнями, евнухов и наложницу по имени Паннихия. И свита его щедро была наделена, всякий по достоинству своему, подарками. По приказанию Ирода и родственники его поднесли Архелаю великолепные подарки. Ирод и его сановники провожали его до Антиохии.

    Глава двадцать шестая

        Интриги Эврикла против сыновей Мариаммы. – Напрасная защита их коянином Эваратом.

        1. Недолго спустя в Иудее высадился человек, который в искусстве хитрить далеко превосходил Архелая и который не только поколебал примирение, достигнутое последним для [111] Александра, но сделался виновником его окончательной гибели. Это был спартанец по имени Эврикл, которого жадность к наживе пригнала в иудейское царство. Эллада не могла больше удовлетворить его расточительности. Он привез Ироду блестящие подарки с целью выжать у него более богатые, и он действительно с лихвой был награжден царем. Но подарки одни не имели в его глазах никакой цены он добивался власти и решился приобрести ее кровью. Лестью, подкупающим красноречием и лицемерными похвалами он прежде всего вкрался в доверие Ирода, а затем, изучив его характер, начал говорить и делать все в угоду ему и таким образом сделался одним из интимнейших его друзей. Уже из-за одной принадлежности к спартанцам{207} царь и весь двор обращались с ним с особым уважением.

        2. Сей муж вскоре постиг слабое место семьи, раздоры между братьями и неравные отношения отца к сыновьям. Он прежде всего сблизился с Антипатром, пользуясь его гостеприимством, но в то же время притворно поддерживал дружескую связь с Александром, выдавая себя ложно за старого приятеля Архелая. По этой причине он был принят Александром как надежный друг. И брату его Аристобулу он также успел понравиться. Опытный во всех ролях, он к каждому отдельно умел подступить иным манером. По преимуществу же он был наемником Антипатра и предателем Александра. Первого он укорял в том, что он, будучи старшим, терпит возле себя людей, выжидающих только первого удобного случая для того, чтобы уничтожить все его виды на престол; последнего он порицал за то, что он, сын царицы, муж царской дочери, имея, кроме того, такую превосходную опору, как Архелай, допускает, чтобы сын простой мещанки был престолонаследником. Вымышленная им дружба с Архелаем заставила молодого принца считать его своим добрым советником. Он поэтому откровенно изливал перед ним все, что он имел на сердце против Антипатра, и высказывал опасение, что Ирод, убийца их матери, способен также отнять у них корону, на которую они как сыновья царицы имеют неотъемлемые права. Эврикл лицемерно выражал ему свое сочувствие и соболезнование. Но после того как ему удалось выжать такие же откровенности и у Аристобула и обоих вместе вызвать на свободное выражение своего неудовольствия против отца, он поспешно передал эту тайну Антипатру. К этому он прибавил свой собственный вымысел, будто братья посягают на его жизнь и уже готовятся обнажить меч против него. Богато вознагражденный за эту услужливость, он начал с того, что при каждом удобном случае [112] расхваливал Антипатра перед Иродом; но кончил тем, что нанялся формально в убийцы Аристобула и Александра и выступил их обвинителем перед царем. «В благодарность за твои милости ко мне, – так начал Эврикл, – я дарю тебе, Ирод, жизнь; как воздаяние за твое гостеприимство я приношу тебе свет. Уже давно выточен меч и рука Александра простерта над тобой. Ближайшее осуществление заговора я предотвратил тем, что притворялся сообщником его». Александр сказал, что Ирод не довольствуется тем, что сидит на не принадлежащем ему троне, что после убийства их матери раздробил ее царство, он еще возвел в престолонаследники бастарда – этого проклятого Антипатра, которому предназначил их родовое царство, но он решил принести искупительную жертву памяти Гиркана и Мариаммы, ибо из рук такого отца он не должен принять скипетр без кровопролития. Каждый день его всяческим образом раздражают, ни единого слова, срывающегося с его языка, не оставляют без извращения. Заходит ли речь о чьем-либо благородном происхождении, то без всякого повода приплетают его имя. Ирод говорит: «Есть один только благородный, это Александр, который и отца своего презирает за его простое происхождение». На охоте он вызывает негодование, если молчит, а если хвалит, то в этом усматривают насмешку. Отец всегда сурово с ним обращается, только с Антипатром он умеет быть ласковым. Он поэтому охотно умрет, если его заговор не удастся. Если же ему удастся убить отца, то он надеется найти убежище прежде у своего тестя Архелая, к которому легко может бежать, а затем также у императора, который до сих пор совсем не знает настоящего Ирода; ибо тогда он не так, как прежде, будет стоять перед ним, трепеща перед присутствовавшим отцом, и не будет только докладывать об обвинениях, которые он лично возводит на него. Он прежде всего изобразит императору бедственное положение всей нации, он расскажет ему, как у этого народа высасывали кровь поборами, на какие роскоши и злодейства были растрачены эти кровавые деньги, что за люди те, которые обогащались вашим добром и которым дарили целые города; затем он еще будет взывать о мести за его деда и мать и сорвет завесу, скрывающую все ужасы и гнусные дела нынешнего царствования{208}, – тогда, надеется он, его не будут судить как отцеубийцу.

        3. Очернив этой хитро сплетенной ложью Александра, Эврикл рассыпался в похвалах об Антипатре: только он один и любит своего отца, только благодаря его энергичным мерам заговор до сих пор не мог быть осуществлен. Царь, [113] в котором не изгладились еще прежние подозрения, этими новыми открытиями был приведен в бешеную ярость. Антипатр воспользовался новым благоприятным моментом для того, чтобы выставить еще других обвинителей, которые донесли, что оба брата имели тайные совещания с двумя бывшими кавалерийскими офицерами, Юкундом и Тиранном, уволенными незадолго перед этим за упущения по службе. Рассвирепев еще больше от этого известия, Ирод приказал подвергнуть обоих офицеров пытке. Но они ничего не признали из того, что им ложно было приписано. Тут представлено было еще письмо Александра, в котором он просил коменданта одной из царских крепостей принять его и Аристобула после убийства ими своего отца и предоставить в его распоряжение оружие и другие военные принадлежности. Александр объявил это письмо плутовской проделкой Диофанта царского секретаря, дерзкого малого, изощрявшегося всегда в подделке почерков и поплатившегося, наконец, жизнью за свое искусство. И начальник крепости был подвергнут пытке, но и от него Ирод не мог добиться того, в чем его обвиняли.

        4. Сознавая сам бездоказательность улик, он тем не менее велел арестовать своих сыновей, не заключая их, впрочем, в цепи. Губителя же его семейства, изобретателя всего этого злодейского плана он назвал своим спасителем и благодетелем и наградил его пятьюдесятью талантами. Прежде чем весть об истинном положении братьев могла распространиться, Эврикл поспешил в Каппадокию и выманил денежный подарок также у Архелая, нагло уверив его в том, что он помирил Ирода с Александром. Прибыв в Грецию, он употребил эти грешные деньги на такие же плутовские дела. Обвиненный два раза перед императором в возмущении Ахайи и обкрадывании общественных касс, он, наконец, был осужден на изгнание. Так ему было воздано за его согрешение перед Аристобулом и Александром.

        5. Этому спартанцу по справедливости должен быть противопоставлен коянин Эварат. Он был один из ближайших друзей Александра и прибыл в Иудею одновременно с Эвриклом. Когда царь допытывался у него относительно показаний последнего, он клятвенно уверял, что ничего подобного не слышал от молодых людей. Но это свидетельство, конечно, не помогло несчастным. Только злое и худое Ирод был склонен выслушивать, и только тот снискал его милость, который вместе с ним верил и вместе с ним злобствовал. [114]

    Глава двадцать седьмая

        Ирод, с разрешения императора, выступает в Берите обвинителем своих сыновей, которые, не будучи представлены собранию, осуждаются. – Вслед за тем их отправляют в Себасту для совершения над ними казни.

        1. Саломея тоже подстрекала царя на самые крайние меры против его сыновей. Дело сложилось таким образом: Аристобул, желая связать со своей собственной судьбой эту тещу свою и тетку, велел передать ей, чтобы она позаботилась о своем спасении, так как царь намеревается казнить ее за прежние ее грешки, за то именно, что она, желая сделаться женой араба Силлая, передала ему, врагу царя, тайны последнего. Еще грознее разразилась тогда буря, которая должна была уничтожить обоих юношей. Саломея прибежала к царю и сообщила ему о полученном предостережении. Это привело Ирода в такую ярость, что он приказал заковать сыновей в кандалы, разъединить их между собой и немедленно отправил начальника Волумния вместе со своим другом Олимпом с письменным донесением к императору. Получив через этих послов в Риме бумаги от царя{209}, император очень пожалел юношей; но, с другой стороны, ему казалось несправедливым лишить царя отцовской власти над его сыновьями. Он ответил поэтому, что признает за ним полную свободу действий, но что «он поступит благоразумно, если предоставит расследование заговора полному собранию его же родственников и высших чинов провинции{210}. Будет установлена виновность юношей, тогда они достойны смерти; если же окажется, что они только помышляли о тайном бегстве{211}, то их можно подвергнуть более мягкому наказанию».

        2. Ирод последовал этому совету и отправился в город Берит{212}, указанный ему императором, и созвал собрание. Председательствовали, по назначению императора, наместники: Сатурнин{213} и Педаний с их легатами; возле них заседали: прокуратор Волумний{214}, затем родственники и друзья царя, в том числе Саломея и Ферор, и, кроме них, все владетели Сирии, за исключением царя Архелая{215}, ибо ему, как тестю Александра, Ирод не доверял. Самих сыновей он, по ранее принятому решению, не представил собранию: он очень хорошо знал, что один только вид их вызовет сострадание у всех, а если еще им предоставлено будет слово защиты, [115] то Александр очень легко сумеет поколебать обвинение. Они, содержались под стражей в одной сидонской деревне Платане{216}.

        5. Царь поднялся и стал громить своих сыновей, точно они тут же стояли перед его глазами. Обвинение в покушении на его жизнь он поддерживал слабо, как будто он сам чувствовал несостоятельность улик; тем энергичнее он обвинял их в поношении его имени, насмешках и оскорблении его личности, и таких фактов он исчислил такое множество, что сама смерть казалась заседающим слишком ничтожным наказанием. Так как никто ему не возражал, то он стал оплакивать самого себя: приговор против его сыновей постигнет его самого, победа над детьми – это горькая победа. Вслед за этим он стал собирать голоса. Первым высказался Сатурнин: он признал юношей виновными, но не заслуживающими смертной казни; он не вправе, сказал он, решить гибель детей другого в то время, когда у него сбоку стоят его собственные три сына{217}. К его заключению присоединились оба легата и еще несколько лиц. Волумний был первый, произнесший ужасный приговор, и вслед за ним уже все осудили юношей на смерть – одни из лести, другие из ненависти к Ироду, но никто из негодования против обвиненных. Вся Сирия и Иудея с напряженным вниманием следили за ходом этой трагедии; никто, однако, не допускал, что Ирод доведет свою жестокость до детоубийства. Но он поволок своих сыновей в Тир{218}, а оттуда поплыл в Кесарию, чтобы обдумать род казни для юношей.

        4. Один из ветеранов царя по имени Терон, сын которого был интимным другом Александра и который сам тоже очень любил юношей, от избытка скорби об их участи лишился рассудка. Сначала он бегал по улицам и кричал: «Правосудие попрано, правда исчезла, природа извращена, и вся жизнь полна преступлений» и многое другое, что может внушить душевное горе человеку, решившемуся рискнуть своею жизнью{219}. Наконец, он осмелился выступить лично перед царем и, обращаясь к нему, воскликнул: «В тебе, кажется, злой демон засел, что ты худшим из людей веришь больше, чем твоим любимейшим детям! Ферору и Саломее, которых ты уже неоднократно признавал достойными казни, ты веришь, когда они клевещут на твоих детей. Они только хотят похитить у тебя настоящего престолонаследника и никого больше не оставить тебе, кроме Антипатра, для того чтобы в будущем иметь такого царя, с которым они бы могли сделать все, что пожелают. Подумай только о том, не привлечет ли ему смерть братьев ненависть солдат! [116] Ведь нет ни одного человека в армии, который бы не сочувствовал юношам, а из командиров иные публично выражают свое негодование». При этом он назвал имена недовольных. Но царь тут же отдал приказание арестовать последних вместе с Тероном и сыном его.

        5. Тут выступил еще придворный цирюльник по имени Трифон и по какому-то умопомраченью сам выдал себя. «И меня, – сказал он, – хотел этот Терон уговорить зарезать тебя во время стрижки, обещав мне за это большое вознаграждение от Александра». Вследствие этого доноса Ирод приказал и Терона, и его сына вместе с цирюльником подвергнуть пытке. Так как первые все отрицали, а последний не высказывал больше того, что он уже говорил, то он велел усилить истязания Терона. Сын, тронутый муками отца, вызвался все открыть царю, если только он простит отца. Царь обещал помилование; тогда сын сказал, что отец, по наущению Александра, хотел лишить его жизни. Это заявление одни считали выдумкой, к которой сын прибег для освобождения отца от пыток, другие же приняли это за чистую правду.

        6. Теперь Ирод обвинил в народном собрании своих полководцев и Терона и направил на них чернь, которая забросала их камнями и бревнами и умертвила на месте всех, не исключая и цирюльника. Своих сыновей он отправил в Себасту, невдалеке от Кесарии, и приказал их задушить. Его приказ был быстро приведен в исполнение. Тела их он велел перенести в крепость Александрион, где они должны были быть положены рядом с их дедом по материнской линии Александром{220}. Таков был конец Александра и Аристобула.

    Глава двадцать восьмая

        Антипатр повсюду ненавидим. – Царь обручает детей умерщвленных сыновей со своими родными; Антипатр же помышляет о других браках для них. – Жены и дети Ирода.

        1. Антипатр остался теперь неоспоримым наследником престола. Но над ним тяготела тяжелая ненависть народа, ибо все и каждый знали, что это он был инициатором всех ложных обвинений против братьев. Вскоре также в его душу закрался большой страх при виде подрастающего потомства [117] умерщвленных. Александр имел от Глафиры двух сыновей – Тиграна и Александра{221}, а Аристобул от Береники, дочери Саломеи, – трех сыновей: Ирода, Агриппу и Аристобула и двух дочерей: Иродиаду и Мариамму. После казни отцов этих семейств Ирод отослал Глафиру с ее приданым обратно в Каппадокию; жену же Аристобула, Беренику, он выдал замуж за дядю Антипатра по его матери{222}; брак этот затеян был самим Антипатром с целью расположить к себе Саломею, с которой он находился в натянутых отношениях. Подарками и всякого рода любезностями он искал также дружбы Ферора; не забывал он и приближенных императора в Риме, Сатурнина и его свиту в Сирии – все получали от него значительные суммы и щедрые подарки. Но чем больше он сорил деньгами, тем больше его презирали, ибо знали хорошо, что он не щедр по натуре, а расточителен по трусости своей. Награжденные поэтому не стали более склонны к нему, а обойденные им делались еще более ожесточенными врагами. Все значительнее делались его затраты по мере того, как он против всякого ожидания стал замечать, что царь озабочен судьбой сирот и что в его попечениях об отпрысках своих сыновей ясно проглядывает раскаяние в казни последних.

        2. Однажды Ирод созвал к себе своих родственников и друзей, представил им сирот и с глазами, полными слез, произнес: «Страшный рок похитил у меня отцов этих детей; они же предоставлены теперь моим попечениям: к этому призывает меня голос природы и чувство жалости, возбуждаемое их осиротением. Если я оказался столь несчастным отцом, то я хочу попытаться быть, по крайней мере, более любящим дедом и лучших моих друзей оставить им покровителями. Твою дочь, Ферор, я обручаю со старшим сыном Александра для того, чтобы тебя как опекуна скрепляла бы с ним вместе с тем и ближайшая родственная связь. С твоим сыном, Антипатр, я обручаю дочь Аристобула, и будь ты отцом этой сироты! Ее сестру{223} пусть возьмет себе в жены мой Ирод{224}, имеющий по материнской линии дедом первосвященника. Кто теперь любит меня, тот пусть присоединится к моему решению, и пусть никто из преданных мне не нарушит его. Я молю также Бога, чтобы он благословил эти союзы на благо моего царства и моих внуков, и да взирает он на этих детей более милосердным оком, чем на их отцов».

        3. Говоря таким образом, Ирод заплакал и соединил руки детей; затем он нежно обнял каждого из них и распустил собрание. Антипатр был в высшей степени смущен, и каждый [118] мог это прочесть на его лице. Он подозревал, что отец в лице сирот готовит ему гибель, и уже боялся, что вся его карьера вновь будет подвержена опасности, если дети Александра кроме Архелая приобретут естественного защитника еще и в тетрархе Фероре. К тому же он принял во внимание ненависть народа к его личности и сочувствие этого народа к сиротам, горячую любовь иудеев к погибшим из-за него братьям еще при жизни последних и благоговейную память о них после смерти. Все это побудило его принять решение во что бы то ни стало расторгнуть обручение.

        4. Действовать опять хитростью ему казалось неблагоразумным: он боялся строгости отца и его чуткой подозрительности. Зато он отважился открыто приступить к отцу с мольбой о том, чтобы тот не лишил его опять той чести, которой раз уже удостоил, и не оставил бы его при одном только царском титуле в то время, когда действительная власть достанется другим. Он, наверное, никогда не достигнет этой власти, коль скоро сын Александра, который всегда может найти опору в Архелае, сделался еще зятем Ферора. А потому он убедительно просил, ввиду обширности царской фамилии, изменить брачный план. Царь имел девять жен{225}, принесших ему семеро детей{226}. Сам Антипатр был рожден от Дориды, Ирод – от дочери первосвященника Мариаммы, Антипа и Архелай – от самаритянки Малтаки, от нее же родилась дочь Олимпиада, вышедшая замуж за племянника его, Иосифа{227}; от Клеопатры из Иерусалима родились Ирод и Филипп, от Паллады – Фазаель; кроме того, у него были еще другие дочери, как Роксана и Саломея – первая от Федры, вторая от Эльпиды. Две жены – обе его племянницы{228} – были бездетны; двух дочерей{229} он имел еще от Мариаммы – это были сестры Александра и Аристобула. На этом многочисленном потомстве Антипатр основывал свою просьбу об изменении помолвок.

        5. Царь, поняв из этого предложения отношение Антипатра к сиротам, пришел в сильное негодование; в нем уже зарождалось подозрение, что и отцы этих сирот пали жертвой козней Антипатра; он поэтому отверг его просьбу и осыпал его самого самыми жестокими упреками. Но впоследствии он все-таки поддался обольстительным речам Антипатра и дал ему в жены дочь Аристобула, а его сыну – дочь Ферора.

        6. Насколько в данном случае была неотразима лесть Антипатра, можно судить по тому, что даже Саломея с подобными просьбами ничего не могла добиться у него. Эта его родная сестра, поддерживаемая всесильным заступничеством [119] императрицы Юлии{230}, хлопотала о разрешении ей выйти замуж за араба Силлая; но царь клялся, что будет ее считать своим злейшим врагом, если она не откажется от этой мысли. Против ее воли он выдал ее за своего друга Алексу, а ее дочерей он выдал: одну за сына Алексы{231}, другую – за дядю Антипатра по материнской линии. Из дочерей Мариаммы одна была замужем за сыном его сестры, Антипатром, другая – за его братом, Фазаелем.

    Глава двадцать девятая

        Антипатр становится невыносимым; он едет в Рим с завещанием Ирода. – Ферор оставляет брата, чтобы не быть вынужденным покинуть свою жену.

        1. Уничтожив таким образом виды сирот и устроив брачные союзы в своих личных интересах, Антипатр думал, что благополучно достиг уже гавани. К врожденной его злости прибавилась теперь самоуверенность, которая сделала его еще более невыносимым. Не будучи в состоянии свалить с себя всеобщую ненависть, он успокаивал себя тем, что сделался для всех страшным. Даже Ферор, видевший в нем будущего царя, усердно его поддерживал. Но в это же время женщины при дворе сплотились вместе и вызвали новые распри. Во главе их партии стояла жена Ферора, к которой, кроме ее матери и сестры, примкнула также мать Антипатра. Она вела себя во дворце так высокомерно, что дерзнула даже раз оскорбить двух дочерей царя. Последнему она вследствие этого сделалась в высшей степени ненавистной. Но хотя царь ее сильно ненавидел, она тем не менее при помощи своих союзниц могла властвовать над другими. Саломея была единственная, которая нарушала их гармонию: она донесла царю об их собраниях и внушила ему подозрение, что там злоумышляют против него. Как только те узнали об этом доносе и о негодовании царя, они прекратили открытые собрания и дружеские отношения между собой, а в присутствии царя притворялись даже враждебно настроенными друг против друга. В этой фальшивой игре участвовал также Антипатр, нанесший раз Ферору публичное оскорбление. Зато они отныне стали устраивать тайные собрания и ночные пирушки, а сознание, что они находятся под надзором, только укрепило их солидарность. Но от Саломеи [120] ничто не осталось скрытым, и она обо всем доносила Ироду.

        2. Тогда возгорелся его гнев, и прежде всего на жену Ферора, которую Саломея преимущественно очернила. Он созвал собрание родственников и друзей и, жалуясь перед ними на эту женщину, вспомнил, между прочим, ее оскорбительное обхождение с его дочерьми; дальше, что она денежными подарками подстрекнула к сопротивлению фарисеев{232} и колдовством отвратила от него сердце брата. В заключение он в своей речи обратился к Ферору и предложил ему на выбор: отречься или от своего брата, или от своей жены. Когда же Ферор заявил, что охотнее он расстанется со своей жизнью, чем с женой, Ирод, не зная, что делать, обратился к Антипатру и приказал ему прекратить всякие отношения с женой Ферора, с этим последним и со всеми его приближенными. Этот запрет Антипатр не смел преступить открыто, но тайно он целые ночи проводил в их обществе; а так как его пугал надзор Саломеи, то он посредством своих римских друзей затеял поездку в Рим. Последние написали, что следовало бы Антипатра через некоторое время командировать в качестве посла к императору Ввиду этого Ирод немедля снарядил его в путь с блестящей свитой и большой суммой денег, поручив ему представить императору его завещание, в котором царем назначен был Антипатр, преемником же последнего – Ирод, сын Мариаммы, дочери первосвященника.

        3. Одновременно с ним ехал в Рим аравитянин Силлай, не исполнивший приказов императора, ввиду того что Антипатру поручено было возобновить против него то самое обвинение, которое раньше еще было возбуждено Николаем{233}. Кроме вражды с Иродом, Силлай находился еще в не менее сильном разладе со своим же царем Аретой{234}, многих друзей которого, в том числе Соема – могущественнейшего человека в Петре, – он лишил жизни. Большими суммами он пытался привлечь к себе императорского домоправителя Фабата и надеялся найти в нем поддержку также против Ирода. Но последний предложил еще большую плату и отвлек от Силлая Фабата, которому также поручил взыскать с Силлая присужденную ему императором сумму. Но Силлай отказался от уплаты денег; он шея еще дальше и жаловался на Фабата императору: Фабат, доносил он, не преследует интересов своего повелителя, а служит только целям Ирода. Тогда Фабат, все еще состоя в высокой милости у Ирода, до того озлобился, что выдал тайны Силлая и открыл, между прочим, царю, что тот подкупил одного из его телохранителей, Коринфа. «Пусть только, – сказал [121] он, – арестуют его»{235}. Царь поверил этому доносу, потому что Коринф вырос во дворце и был араб по происхождению. Он немедленно распорядился о задержании не одного только Коринфа, но и двух арабов, из коих один был другом Силлая, а другой – предводителем одного из аравийских племен. Последние, будучи подвергнуты пыткам, сознались, что обещанием Коринфу большой суммы денег они уговорили его убить Ирода. Таким образом, и они после вторичного их допроса сирийским правителем Сатурнином были отправлены в Рим.

        4. Ирод все еще продолжал настаивать на разлуке Ферора с его женой; ибо сколько бы он ни ненавидел ее, он все-таки не мог придумать другого средства, чем отомстить ей, пока, наконец, в порыве гнева он не прогнал из дворца их обоих. Ферор смирился с этой обидой, удалился в свою тетрархию{236}, но поклялся при этом, что только смерть Ирода положит конец его изгнанию, а доколе тот будет жив, он никогда не возвратится назад. И он не пришел даже тогда, когда брат заболел, несмотря на то что тот настойчиво звал его к себе и послал ему сказать, что он перед скоро ожидаемой смертью своей хочет оставить ему некоторые поручения. Сверх ожидания, он опять выздоровел, но вслед затем заболел Ферор. Тогда Ирод показал себя более великодушным: он приехал к нему и участливо за ним ухаживал. Но Ферор не перенес болезни и умер через несколько дней. Хотя Ирод любил брата до конца его дней, молва все-таки и эту смерть приписывала ему: говорили, что он отравил его ядом. Его тело Ирод велел перевезти в Иерусалим, предписал всему народу самый глубокий траур и устроил ему блестящие похороны. Так постигла смерть одного из убийц Александра и Аристобула.

    Глава тридцатая

        Производя следствие по поводу смерти Ферора, Ирод узнает о попытке Антипатра отравить его. – Он прогоняет Дориду и Мариамму, замешанных в этом деле, и лишает наследства сына последней, Ирода.

        1. Месть подвигалась вперед и приближалась к главному виновнику того убийства – Антипатру. Смерть Ферора послужила как бы сигналом. Некоторые из его вольноотпущенников{237}[122] явились глубоко сокрушенными к царю и сказали ему, что его брат Ферор умер от яда: его жена будто подала ему какое-то необыкновенное снадобье, по съедении которого он сейчас заболел; помимо того, за два дня до его смерти мать и сестра его жены привезли из Аравии женщину, сведущую в травах, для того чтобы приготовить Ферору зелье любви; но вместо этого арабка, по уговору с Силлаем, с которым она знакома, поднесла ему смертельный напиток.

        2. Ошеломленный массой нахлынувших самых мрачных подозрений, царь приказал подвергнуть пыткам рабынь и некоторых свободных служанок. Одна из них в своих мучениях воскликнула: «Господь Бог, Царь небес и земли, да покарает он виновницу наших страданий – мать Антипатра!» Эти слова послужили для Ирода исходным пунктом, с которого он начал дальнейшее следствие. Та же личность открыла дружеские отношения матери Антипатра к Ферору и его семейству, их тайные собрания и как Ферор и Антипатр по приходе от царя кутили и бражничали целые ночи вместе с женами, не допуская к себе ни одного слуги или прислужницы. Вот почему все это показала одна из свободных служанок.

        3. Тогда Ирод велел пытать отдельно каждую рабыню. Все показания последних в общем согласовывались между собой и выяснили еще то обстоятельство, что поездка Антипатра в Рим и отъезд Ферора в Перею были заранее обдуманы и предприняты по взаимному соглашению. Часто они выражались таким образом: раз Ирод справился уже с Александром и Аристобулом, то он еще доберется к ним и их женам; после того как он задушил Мариамму и ее детей, то никто не может ждать от него пощады; лучше всего поэтому по возможности не встречаться с этим кровожадным зверем. Часто Антипатр жаловался своей матери: он уже поседел, а отец с каждым днем становится все моложе, и он, вероятно, еще должен будет умереть, прежде чем вступить в правление. Но пускай даже отец опередит его смертью, – когда же это будет? – то во всяком случае царствование принесет ему кратковременную радость. Головы гидры – дети Аристобула и Александра – растут, а виды для его собственных детей отец у него похитил, потому что в завещании он преемником его (Антипатра) не назначил ни одного из его сыновей, а Ирода, сына Мариаммы. Впрочем, в этом отношении он не более как старый простофиля, если воображает, что его завещание после смерти его останется в силе: он уже позаботится о том, чтобы никто из его потомков не остался в живых. Никогда еще отец так не [123] ненавидел своих детей, как Ирод, но его братская ненависть простирается еще выше; недавно только он дал ему 100 талантов за то лишь, чтобы он ни слова не вымолвил с Ферором. На вопрос последнего: «Что я ему сделал худого?» – Антипатр ответил: «Мы должны почитать себя счастливыми, что он, отняв у нас все, дарует нам хоть жизнь. Но невозможно спастись от такого кровожадного чудовища, которое даже не терпит, чтобы открыто любили других. Теперь, конечно, мы вынуждены скрывать наши свидания; но вскоре мы это будем делать открыто, если только мы будем мужественны и смело подымем руку».

        4. Так показали служанки, подвергавшиеся пытке; дальше они сообщили, что Ферор имел в виду бежать вместе с ними в Перею. Упоминание о 100 талантах придало в глазах Ирода достоверность всем прочим их показаниям, потому что об этом он ни с кем не говорил, кроме Антипатра. Прежде всего его гнев разразился над Доридой – матерью Антипатра: он отнял у нее подаренные ей раньше драгоценности, стоившие много талантов, и прогнал ее во второй раз. Женщин Ферора он помиловал и велел вылечить их от ран, причиненных им пытками. Сам же он был повергнут в такое отчаяние, которое лишило его всякого самообладания: самое ничтожное подозрение подымало бурю в его душе; массу невинных он поволок к пыткам только для того, чтобы не обойти ни одного виновного.

        5. Так он добрался к самаритянину Антипатру, управлявшему домом Антипатра. Подвергнутый пыткам, он признался в следующем: Антипатр поручил одному из своих близких друзей, Антифилу, доставить из Египта смертельный яд для царя; Антифил вручил яд дяде Антипатра, Феодиону; этот передал его в руки Ферору, которому Антипатр предложил отравить Ирода в то время, когда он сам будет находиться вне пределов подозрения – в Риме, а Ферор отдал яд на сохранение своей жене. Царь сейчас же послал за нею и приказал ей выдать полученное. Она вышла как будто с намерением принести яд, но тут же бросилась с крыши, чтобы избежать следствия и жестокого обращения царя. Но по явному предопределению провидения, которое хотело наказать Антипатра, она не упала на голову, а на другие части тела и осталась живой. Когда ее внесли во дворец, царь приказал подать ей подкрепляющие средства (потому что она была ошеломлена падением) и спрашивал ее затем о причине, побудившей ее броситься с крыши. Если она скажет правду, то он клянется освободить ее от всякого наказания; в противном случае, если она что-нибудь скроет, он [124] прикажет так обработать ее тело пытками, что ничего от нее не останется для погребения.

        6. После краткой паузы женщина начала: «Зачем мне хранить еще тайну, когда Ферор уже мертв? Или должна я щадить Антипатра, который всех нас погубил? Слушай же, царь и Бог, которого обмануть нельзя, да будет он вместе с тобою моим свидетелем, что я говорю истину. Когда ты в слезах сидел у смертного одра Ферора, он призвал меня к себе и сказал: «Да, жена, я жестоко ошибался в моем брате! Тяжело я провинился перед ним! Его, который так искренно любит меня, я ненавидел! Того, который так глубоко сокрушается моей смертью даже до наступления ее, я хотел убить! Я теперь получаю возмездие за мое бессердечие; ты же принеси сюда яд, оставленный нам Антипатром для его отравления и хранящийся у тебя, и уничтожь его сейчас на моих глазах для того, чтобы я не уносил с собою духа мщения в подземное царство»{238}. Я повиновалась ему, принесла яд и большую часть высыпала перед его глазами в огонь; но немного я сохранила для себя на случай нужды и из боязни перед тобою».

        7. С этими словами она протянула баночку, содержащую незначительную дозу яда. Тогда царь подверг пытке мать и брата Антифила; они сознались, что эту баночку Антифил привез из Египта, получив ее от своего брата, александрийского врача. Духи Александра и Аристобула, витавшие над дворцом, вывели, таким образом, на свет самые сокровенные преступления и привели к суду таких лиц, которые больше кого-либо другого были далеки от подозрения. Так открыто было, что в заговор была посвящена также дочь первосвященника, Мариамма; братья выдали ее под пыткой. Царь наказал также сына за дерзость матери: он вычеркнул Ирода из завещания, в котором последний назначен был преемником Антипатра.

    Глава тридцать первая

        Антипатра выдает Бафилл. Тот, ничего не подозревая, возвращается из Рима. – Ирод привлекает его к суду.

        1. Все предыдущие доказательства были еще подкреплены Бафиллом, свидетельство которого имело решающее значение. Он, вольноотпущенник Антипатра, предъявил другое [125] смертельное средство – змеиный яд и соки других пресмыкающихся, которыми Ферор и его жена должны были вооружиться против царя на тот случай, если первый яд окажется слишком слабым. Вместе с тем, как бы в дополнение к отцеубийственным планам, он представил еще письма, сочиненные Антипатром с целью погубить своих братьев. Сыновья царя, Архелай и Филипп{239}, оба уже в юношеском возрасте и полные благородных стремлений, находились в Риме для получения образования. Чтобы заблаговременно избавиться от этих юношей, стоявших ему поперек дороги, Антипатр частью сам сочинял ложные письма от имени своих друзей в Риме, частью подкупал других писать такие письма, в коих сообщалось, что юноши часто поносят отца, совершенно открыто оплакивают Александра и Аристобула и очень недовольны вызовом их обратно на родину. (Отец их только что вызвал из Рима, что очень беспокоило Антипатра. )

        2. Подобные письма, впрочем, он за деньги заказывал в Риме еще до своего отъезда из Иудеи; но тогда его ни в чем нельзя было подозревать, так как перед отцом он разыгрывал роль защитника братьев, объявляя одни обвинения против них ложными доносами и оправдывая другие ошибками молодости. Так как он затрачивал большие суммы денег на подкуп авторов этих доносов, то он старался скрыть их под разными другими легальными расходами. С этой целью он закупил дорогие ткани, пестрые ковры, серебряную и золотую утварь и многие другие драгоценности, дабы преувеличенными затратами на эти предметы прикрыть издержки на вознаграждение фальсификаторов писем. Итог его расходов простирался таким образом на 200 талантов, большую часть которых он отнес на счет процесса с Силлаем. Так как совокупные показания свидетелей, допрошенных под пыткой, до очевидности выяснили план отцеубийства, а письма обличали попытку на вторичное братоубийство, то все злодеяния Антипатра, начиная от легких до самых тяжких, были вполне раскрыты. При всем том никто из приезжавших в Рим не сообщил ему о перемене вещей в Иудее, несмотря на то что от расследования дела до его возвращения из Рима протекло семь месяцев. Так велика и всеобща была ненависть к нему. Быть может, и духи умерщвленных братьев замыкали рты тем, которые хотели открыть ему положение вещей. Так он сообщил в письме о своем скором возвращении из Рима и какие торжественные проводы устроил ему император.

        3. Царь, сгорая от нетерпения иметь в своих руках [126] изменника и боясь, чтобы он как-нибудь не узнал о происшедшем и не стал бы принимать меры предосторожности, разыгрывал также лицемера в письмах, говорил ему учтивости и напоминал ему в особенности о необходимости поторопиться с приездом: если он ускорит свое прибытие, то он, царь, будет иметь также возможность сложить обвинение с его матери. Изгнание матери не осталось для него безызвестным. Еще до этого в Таренте Антипатр получил такое известие о смерти Ферора, по которому он устроил великий траур; многие приняли это за признак любви к дяде и очень хвалили, хотя, как кажется, скорбь его относилась к неудачному исходу заговора, а оплакивал он в Фероре собственно только орудие убийства. Его уже начала мучить мысль, как бы там не открыли яд; но, получив в Киликии упомянутое письмо отца, он поспешно продолжал свой путь. Вскоре он высадился в Келендерисе, где мысль о несчастье своей матери заставила его вновь встревожиться, не предвещая ему лично ничего хорошего. Более осторожные из его друзей советовали ему не являться к отцу до тех пор, пока он не узнает достоверно о причинах удаления его матери; они предвидели, что и он может быть замешан в обвинениях против нее. Но менее рассудительные, которые, впрочем, не столько пеклись о благе Антипатра, сколько сами стремились к своему домашнему очагу, гнали его вперед. «Он не должен, – говорили они, – своей медлительностью дать повод своему отцу к подозрению и развязать языки клеветникам; если до сих пор что-нибудь уже затеяно против него, так и это было вызвано только его отсутствием. Было бы неблагоразумно из-за сомнительного подозрения лишить себя верного блага и не спешить в объятия отца, чтобы тем скорее перенять корону, которая в его отсутствие уже колеблется на голове Ирода». Он последовал последнему совету. Его злой гений внушил ему это. Переплыв море, он вступил в кесарийскую гавань, Себасту.

        4. Против всякого своего ожидания, он увидел себя здесь одиноким и покинутым. Все и каждый сторонились его, и никто не осмелился приблизиться к нему. Ибо он был одинаково презираем всеми, а тогда презрение могло уже открыто заявлять о себе. Многие избегали его также из боязни перед царем, так как весь город был уже полон зловещих слухов об Антипатре. Никогда ни один человек не был торжественнее провожаем, чем он при своем отъезде в Рим, и никогда кто-либо не был встречаем с меньшим радушием, чем он. Он уже чуял несчастье, которое ожидает его дома; но он был достаточно тверд для того, чтобы скрыть свои [127] чувства. Еле живой от страха, он силился принять вид гордой самоуверенности. Бежать или вырваться из окружавшей его сети было невозможно; к тому же он и здесь не узнал ничего положительного о том, что происходило у него дома, ибо царь строго запретил сообщение ему каких-либо сведений. Только одна надежда ободряла его: быть может, ничего еще не раскрыто, или же если кое-что и обнаружено, то он наглостью своей и обманом сумеет рассеять подозрения. Это были его единственные средства спасения.

        5. Опираясь на них, он прибыл во дворец, однако, без своих друзей, так как последние еще у первых ворот с презрительными насмешками были оттолкнуты назад. Во внутренних покоях находился как раз сирийский наместник Вар{240}. Антипатр вошел к отцу и, собрав все свое бесстыдство, приблизился к нему, чтобы заключить его в свои объятия. Но Ирод простирает руки вперед, отворачивает голову и кричит:»Это совершенно похоже на отцеубийцу! Меня обнять, когда имеешь на совести такую вину! Провались сквозь землю, злодей! Не прикасайся ко мне, пока ты не очистился от вины! Я даю тебе суд и судью в лице Вара, прибывшего как раз кстати. Прочь отсюда и обдумай твою защиту до завтра; я хочу еще дать тебе время для твоих уверток!». Обеспамятев от страха, Антипатр безмолвно попятился назад. Мать и жена, находившаяся у него, ознакомили его со многими показаниями. Придя опять в себя, он начал обдумывать свою защиту.

    Глава тридцать вторая

        Антипатр перед судом Вара. – Несомненные улики подтверждают возведенное на него обвинение. – Ирод откладывает казнь до своего выздоровления, а между тем изменяет свое завещание.

        1. На следующий день царь созвал собрание своих родственников и друзей, на которое он пригласил также друзей Антипатра. Председательствовал он сам вместе с Варом. Были приведены все свидетели, между которыми находились также недавно задержанные некоторые слуги матери Антипатра, представившие письмо от нее к Антипатру. Письмо гласило: «Все раскрыто твоим отцом. Но предстань перед ним, разве только заручившись покровительством императора». Когда эти и остальные свидетели были введены, [128] вышел также Антипатр и, бросившись лицом к ногам отца, произнес: «Я умоляю тебя, отец, не осуждай меня заранее, а выслушай беспристрастно мою защиту; если ты только позволишь, то я докажу свою невиновность».

        2. Ирод приказал ему замолчать и, обращаясь к Вару, сказал: «Я уверен, что ты, Вар, как и каждый другой добросовестный судья, признаешь Антипатра отвратительным злодеем. Я только боюсь, что ты будешь считать мою ужасную судьбу заслуженной, если я воспитал таких сыновей. Но именно вследствие этого я скорее заслуживаю сожаления, ибо столь преступным сыновьям я был, однако, таким любящим отцом. Моих прежних сыновей я еще в юношеском возрасте назначил царями, дал им образование в Риме, императора я сделал их другом и их самих вследствие этого предметом зависти для других царей. Но я находил, что они посягают на мою жизнь, и они должны были, главным образом Антипатру в угоду, умереть, потому что его – еще юношу и престолонаследника – я хотел обезопасить от всех. Но это ужасное чудовище, злоупотребляя моим долготерпением, обратило свое высокомерие против меня самого; я слишком долго жил для него, моя старость была ему в тягость, – и он уже иначе не мог сделаться царем, как только через отцеубийство. Мне суждено теперь принять заслуженную кару за то, что я пренебрег сыновьями, рожденными мне царицей, приютил отверженца и его назначил наследником престола. Признаюсь тебе, Вар, в моем заблуждении; я сам восстановил против себя тех сыновей; Антипатра ради я разбил их законные надежды. Когда я тем оказывал столько благодеяний, сколько ему? Еще при жизни я уступил ему всю почти власть, всенародно в завещании назначил его моим преемником, предоставил ему 50 талантов собственного дохода и щедро поддерживал его из моей казны; еще недавно я дал ему на поездку в Рим 300 талантов и отличил его перед всей моей семьей тем, что представил его императору как спасителя отца. Что те мои сыновья учинили такое, которое можно было сравнить с преступлениями Антипатра? И какие улики выставлены были против них в сравнении с теми, которыми доказывается виновность этого? Однако отцеубийца имеет дерзость что-то сказать в свою защиту; он надеется еще раз окутать правду ложью. Вар, будь осторожен! Я знаю это чудовище; я знаю наперед, какую личину он напялит на себя для внушения доверия, какую коварную визготню он подымет здесь перед нами. Знай, что это тот, который все время, когда жил Александр, предупреждал меня беречься от него и не доверять своей особы кому [129] бы то ни было. Это тот, который имел доступ даже в мою спальню, который оглядывался всегда, чтобы кто-либо не подкараулил меня. Это тот, который охранял мой сон, который заботился о моей безопасности, который утешал меня в моей скорби по убитым, который должен был наблюдать за настроением умов своих живых братьев, – мой защитник, мой хранитель! Когда я вспоминаю это воплощенное коварство и лицемерие, о Вар, тогда я не могу постичь, как это я еще живу на свете, как это я спасся из рук такого предателя! Но раз злой демон опустошает мой дом и тех, которые дороже моему сердцу, превращает всегда в моих врагов, то я могу только оплакивать несправедливость моей судьбы и стонать над своим одиночеством. Но пусть никто из жаждущих моей крови не избегнет кары, если бы даже обвинение охватило всех моих детей кругом!».

        3. Сказав это, царь, вследствие сильного волнения, оборвал речь и приказал одному из своих друзей, Николаю, доложить доказательства. В эту минуту Антипатр, лежавший все время распростертым у ног отца, поднял голову и воскликнул:»Ты сам, о отец, защищал меня. Как я могу быть отцеубийцей, когда ты, как сам сознаешься, во все времена находил во мне стражника. Моя сыновняя любовь, сказал ты, была одна только ложь и лицемерие. Но как это я, по-твоему, такой хитрый и опытный во всем, мог быть настолько безрассуден, чтоб не подумать, что тот, который берет на свою совесть такие преступления, не может укрыться даже от людей, а тем больше от всевидящего и вездесущего судьи на небесах! Или мне было неизвестно, какой конец постиг моих братьев, которых Бог так наказал за их злые замыслы против тебя? И что могло меня восстановить против тебя? Притязание на царское достоинство? Я же был царем. Боязнь перед твоей ненавистью? Но не был ли я любим? Или я из-за тебя должен был опасаться других? Но ведь я, охраняя тебя, был страшен всем другим. Быть может, нужда в деньгах? Но кто имел возможность жить роскошнее меня? И будь я отщепенец рода человеческого, обладай я душой необузданного зверя – не должны ли были победить меня благодеяния твои, отец ты мой! Ты, который, как сам говоришь, принял меня во дворец, избрал из всех своих сыновей, еще при жизни твоей возвел меня в царский сан и многими другими чрезмерными благодеяниями сделал меня предметом зависти! О, каким несчастным сделала меня эта проклятая поездка! Сколько простора я дал зависти! Сколько времени – клеветникам! Но для тебя же, отец, и в твоих интересах я предпринял это путешествие, – для того, чтобы [130] Силлай не насмеялся над твоей старостью. Рим свидетель моей сыновней любви и властитель земли – император, который часто называл меня отцелюбцем. Возьми, отец, это письмо от него: оно заслуживает больше доверия, чем все клеветы, произнесенные здесь против меня; это письмо – мой единственный защитник; на него я ссылаюсь как на свидетельство моей нежной любви к тебе. Вспомни, отец, как неохотно я выехал, ведь я хорошо знал скрытую вражду против меня в государстве. Ты, отец, сам того не желая, погубил меня тем, что заставил меня дать время зависти злословить. Теперь я опять здесь, я здесь, чтобы смотреть обвинению в лицо. На суше и на море меня, отцеубийцу, не постигло никакое несчастье, Но это доказательство мне не поможет, потому что я проклят Богом и тобою, отец! Если так, то я прошу не верить показаниям, исторгнутым пыткой у других, а для меня пусть принесут сюда огонь, в моих внутренностях пусть копаются орудия смерти! Пусть ничье сердце не смягчится воем негодяя! Раз я отцеубийца, то я не должен умереть без мучений!» Эти слова, произнесенные со слезами и рыданиями, тронули всех присутствовавших, а также и Вара. Только Ирод в своем гневе остался неумолим. Он слишком хорошо знал основательность обвинений.

        4. По приказанию царя стал говорить свою речь Николай{241}. Подробно охарактеризовав коварство Антипатра и рассеяв опять возбужденное последним сострадание, Николай перешел к существу обвинения. Он взвалил на него все ужасы, произошедшие в последнее время в царской фамилии, а именно: казнь братьев, которых, как он доказал, погубили исключительно интриги Антипатра. Так, продолжал Николай, он подкапывался и под оставшихся в живых братьев, которые, по его мнению, угрожали престолонаследию. И не удивительно: кто своему отцу готовит яд, тот братьев подавно щадить не будет. Перейдя затем к доказательствам задуманного отравления, он по порядку анализировал все показания свидетелей и, коснувшись в своей речи Ферора, выразил свое негодование по поводу того, что и его Антипатр чуть не сделал братоубийцей, что, совращая с пути любимейших царю особ, он весь царский дом наполнил преступлениями. Сделав еще много других разоблачений и подкрепив их соответствующими доказательствами, он закончил свою речь.

        5. Вар спрашивал Антипатра, что он имеет возразить против этого. Он ответил только: «Бог свидетель моей невинности», – и молча остался лежать. Тогда Вар велел [131] принести яд и дать его выпить одному осужденному на смерть пленнику. Последний умер тут же на месте. Вар имел еще тайное совещание с Иродом, сообщил императору о происшедшем в собрании и на следующий день уехал. Царь же приказал заключить Антипатра в кандалы и отправил в Рим посольство для донесения о своем несчастье императору.

        6. По заключении процесса открылся заговор Антипатра также против Саломеи. Один из слуг Антипатра привез из Рима письма от одной из служанок Юлии{242} по имени Акма. Последняя писала царю, что из сочувствия к нему она препровождает ему, по секрету, письма Саломеи, найденные ею между бумагами Юлии. Эти письма были полны самых сильных поношений имени Ирода и тяжелых обвинений против него. Антипатр их подделал и подкупил Акму переслать их царю. Эта хитрость была обнаружена другим письмом, адресованным той же женщиной на имя самого Антипатра и гласившим следующее: «Согласно твоему указанию, я писала твоему отцу и препроводила ему те письма. Я убеждена, что, прочитав их, царь не пощадит своей сестры. Когда все удастся, ты, я надеюсь, не забудешь своих обещаний».

        7. Когда это письмо вместе с теми, которые были подделаны с целью скомпрометировать Саломею, были представлены царю, последнему тогда только запало подозрение, что и против Александра могли фабриковаться поддельные письма. Глубоко потрясенный мыслью о том, что Антипатр чуть ли не сделал его также убийцей сестры, он хотел было сейчас же отомстить Антипатру за все. Но тяжелый недуг мешал ему в осуществлении этого решения. Он, однако, написал императору относительно Акмы и заговора против Саломеи; затем он велел принести себе завещание и изменил его таким образом, что, обойдя старших своих сыновей, Архелая и Филиппа, скомпрометированных в его глазах тоже происками Антипатра, назначил престолонаследником Антипу{243}. Императору он, кроме ценных вещей, завещал наличными деньгами тысячу талантов, его жене, детям, друзьям и отпущенникам – около 500 талантов. Многих других он наделил землями и денежными суммами, но самыми блестящими подарками он наградил свою сестру Саломею. Вот те изменения, которые он ввел в свое завещание.

    Глава тридцать третья

        Низвержение золотого орла. – Жестокость Ирода в последние минуты жизни. – Его попытка наложить на себя руки. – Он приказывает совершить казнь над Антипатром. Через пять дней после этого сам умирает.

        1. Болезнь Ирода все более и более ухудшалась, так как она застигла его в старости и горе. Он был уже близок к семидесятилетнему возрасту, а семейные несчастья до того омрачили его дух, что и в здоровом состоянии он ни в чем не находил для себя отрады. Сознание, что Антипатр еще жив, усугубляло его болезнь; однако он не хотел разделаться с ним на скорую руку, а решил подо ждать до своего выздоровления для того, чтобы казнить его самым формальным образом.

        2. В эти тяжелые дни он должен был еще пережить народное восстание. В Иерусалиме жили два вероучителя, почитавшиеся особенно глубокими знатоками отечественных законов и пользовавшиеся поэтому высоким авторитетом в глазах всего народа. Один из них был Иуда, сын Сепфорея, а другой – Матфий, сын Маргала. Много юношей стекалось к ним, чтобы слушать их учение, образовывая вокруг них каждый день целые полчища. Когда те узнали, как болезнь и горе снедают царя, они в кругу своих учеников проронили слово о том, что теперь настало удобное время спасти славу Господню и уничтожить поставленные изображения, нетерпимые законами предков; ибо закон запрещает внесение в храм статуй, бюстов и иных изображений, носящих имя живого существа. А между тем царь поставил над главными воротами храма золотого орла. Вот этого орла законоучители предлагали сорвать{244} и прибавили, что хотя с этим связана опасность, но что может быть почетнее и славнее, как умереть за заветы отцов; кто так кончает, душа того остается бессмертной и вкушает вечное блаженство; только дюжинные люди, чуждые истинной мудрости и не понимающие, как любить свою душу, предпочитают смерть от болезни смерти подвижнической.

        3. Одновременно с этими проповедями распространился слух, что царь лежит при смерти. Тем смелее молодежь принялась за дело. Среди белого дня, когда множество народа толпилось вокруг храма, юноши спустились на канатах с [133] храмовой кровли и разрубили золотого орла топорами. Немедленно дано было знать об этом царскому начальнику, который быстро прибыл на место с сильным отрядом, арестовал до сорока молодых людей и доставил их к царю. На первый его вопрос: «Они ли это дерзнули разрубить золотого орла?» – они сейчас же сознались. На второй вопрос: «Кто им это внушил?» – они ответили: «Завет отцов!» На третий вопрос: «Почему они так веселы, когда их ждет смерть?» – они ответили: «После смерти их ждет лучшее счастье».

        4. Непомерный гнев, овладевший тогда Иродом, вселил в него новые силы и помог ему побороть болезнь. Он лично отправился в народное собрание{245}, изобразил в пространной речи молодых людей как осквернителей храма, которые под покровом закона преследовали более отдаленные цели, и потребовал, чтобы судили их как богохульников. Боясь, как бы не было привлечено к следствию множество людей, народ просил его наказать сперва только зачинщиков, затем лишь тех, которые были пойманы на месте преступления, а всех остальных простить. Весьма неохотно царь уступил этим просьбам. Он приказал тех, которые спустились с храмовой крыши вместе с законоучителями, сжечь живыми, остальных арестованных он отдал в руки палачей для совершения над ними казни{246}.

        5. После этого случая болезнь охватила все его тело и в отдельных частях его причиняла ему самые разнообразные страдания. Лихорадка не была так сильна, но на всей поверхности кожи он испытывал невыносимый зуд, а в заднепроходной кишке – постоянные боли; на ногах у него образовались отеки, как у людей, одержимых водобоязнью, на животе – воспаление, а в срамной области – гниющая язва, которая плодила червей. Ко всему этому наступали припадки одышки, лишавшие его возможности лежать, и судороги во всех членах. Мудрецы объясняли его болезнь небесной карой за смерть законоучителей. Он же сам, несмотря на отчаянную борьбу с такой массой страданий, цепко держался за жизнь: он надеялся на выздоровление и думал о средствах лечения. Он отправился на ту сторону Иордана для того, чтобы воспользоваться теплыми купаниями в Каллирое, вода которой течет в Асфальтовое озеро{247} и до того пресна, что ее можно также и пить{248}. Врачи предполагали здесь согревать все его тело теплым маслом. Но когда его опустили в наполненную маслом ванну, в глазах у него помутилось и лицо у него искривилось, как у умирающего. Крик, поднятый слугами, привел его, однако, опять в сознание. [134] Но с тех пор он уже сам больше не верил в свое исцеление и велел раздать солдатам по 50 драхм каждому, а офицерам и друзьям его более значительные суммы.

        6. Прибыв на обратном пути в Иерихон, он в своем мрачном настроении, желая как будто бросить угрозу самой смерти, предпринял безбожное дело. Он приказал собрать знатнейших мужей со всех мест Иудеи и запереть их в так называемом ипподроме (ристалище); затем он призвал к себе свою сестру Саломею и мужа ее Алексу и сказал им: «Я знаю, что иудеи будут праздновать мою смерть, как юбилейное торжество; однако мне могут устроить и траур, и блестящую погребальную процессию, если только вы пожелаете исполнить мою волю. Как только я умру, тогда вы оцепите солдатами тех заточенных и прикажите как можно скорее изрубить их, дабы вся Иудея и каждая фамилия, против своей воли, плакала бы над моей смертью».

        7. Как только отдано было это приказание, получены были письма от послов из Рима, которые извещали, что Акма, по приказу императора, казнена, а Антипатр осужден им на смерть; однако, гласило письмо, если отец предпочтет изгнание смертной казни, то император против этого ничего не имеет. Царь опять поправился немного, по крайней мере настолько, что в нем вновь пробудилась жажда жизни; но вскоре затем страдания его, усилившиеся недостаточным питанием и мучившим его постоянно судорожным кашлем, до того его одолели, что он решился предупредить свою судьбу. Он взял яблоко и потребовал себе нож, чтобы разрезать его, по своему обыкновению, на куски, – тогда он оглянулся кругом, не будет ли ему кто-нибудь мешать, и поднял свою руку, чтобы заколоть себя. Но племянник его Ахиаб очутился возле него, схватил его руку и не дал ему покончить с собою. Тогда в замке поднялся громкий плач, точно царь уже скончался. И Антипатр услышал этот крик; он опять ободрился; полный радостных надежд, он начал упрашивать стражу расковать его и дать ему ускакать, обещав ей за это деньги. Но начальник караула приказал солдатам зорко следить за ним, а сам поспешил донести царю об этом покушении на побег. Почти со сверхъестественной в его положении силой голоса он отдал приказание своим телохранителям немедленно же убить Антипатра{249}. Его тело он велел похоронить в Гирканионе. После этого он опять изменил завещание и назначил своего старшего сына Архелая, брата Антипы, наследником престола, а самого Антипу – тетрархом{250}.

        8. Казнь своего сына Ирод пережил еще пять дней{251}. [135] С того времени, как он убийством Антигона достиг высшей верховной власти, протекли тридцать четыре, а со времени назначения его царем римлянами – тридцать семь лет. Прежде чем войско узнало о его смерти, сестра его Саломея вместе с ее мужем освободили всех пленных, которых царь приказал убить, заявив, что он изменил свое решение и теперь отпускает каждого на свою родину. А уже после того как те удалились, она объявила солдатам о кончине царя и созвала их и остальной народ в амфитеатр в Иерихоне. Здесь выступил Птолемей{252}, которому царь вверил свой перстень с печатью, прославил имя царя, утешил народ и прочел царский рескрипт на имя солдат, заключавший в себе неоднократные напоминания о верности его преемникам. По прочтении рескрипта он открыл завещание и огласил его содержание. Филипп был в нем назначен наследственным владетелем Трахонитиды и пограничных областей; Антипа, как уже выше было упомянуто, – тетрархом, а Архелай – царем. Последнему вместе с тем было поручено препроводить императору перстень с печатью Ирода и запечатанные акты, касающиеся государственного правления, ибо императору представлено было утверждение всех его распоряжений, и он должен был еще санкционировать завещание. Все прочее должно было остаться без изменений, согласно первоначальному завещанию.

        9. После этого раздались громкие, ликующие крики, приветствовавшие Архелая. Солдаты вместе с народом проходили мимо него группами, присягая в верности и испрашивая на него благословение Божие. Затем приступлено было к погребению царя. Архелай не остановился ни перед какими затратами; для большего блеска похоронной процессии он выставил перед народом все царские украшения. Парадная кровать была из массивного золота и украшена ценными камнями; покрывало – из чистого пурпура и пестрило узорами; тело, лежавшее на нем, было покрыто алым сукном; голову царя обвивала диадема, а над нею лежала золотая корона; правая рука держала скипетр. Парадную кровать окружали сыновья и многочисленная толпа родственников; непосредственно за ними шли телохранители, отряд фракийцев, затем германцы и галлы все в военных доспехах. Впереди шло остальное войско, предводительствуемое полководцами и командирами, в полном вооружении; за ними следовали пятьсот рабов и вольноотпущенников с благовонными травами в руках. Тело перенесено было на расстояние двухсот стадий в Иродион, где оно, согласно завещанию, было предано земле. Таков был конец Ирода. [136]

    Вторая книга

    Глава первая

        Архелай дает народу траурный пир по поводу смерти Ирода. – Скоро после этого происходит восстание, и он отправляет против восставших войско, которое убивает около 3000 человек.

        1. Поездка в Рим, которую должен был совершить Архелай, дала повод к новым волнениям. Оплакав своего отца семь дней и дав народу богатый траурный пир (обычай иудеев, вследствие которого многие разорялись; наследники бывают почти вынуждены угостить участников в похоронах, в противном случае они рискуют прослыть неблагодарными к умершему), он в белом одеянии отправился в храм, где был восторженно встречен народом. Он приветствовал народ, сидя на золотом троне, воздвигнутом на высокой трибуне, благодарил его за усердное участие в похоронах его отца и за выражение ему верноподданнических чувств, точно он уже в действительности был царем; но, прибавил он, он удерживается пока не только от проявления власти, но и от принятия титула, пока не будет утвержден в престолонаследии императором, которому завещанием предоставлен решающий голос во всем. Он и в Иерихоне не принял диадемы, которую солдаты хотели возложить на него. Но когда он высшей властью будет утвержден царем, тогда он отблагодарит народ и войско за их добрые чувства к нему. Все его стремления будут направлены к тому, чтобы быть к ним во всех отношениях милостивее, чем его отец.

        2. Обрадованный этим обещанием, народ тут же пожелал испытать его истинное намерение высокими требованиями. Одни желали облегчения податей, другие – упразднения пошлины{1}, а третьи требовали освобождения заключенных. Чтобы снискать расположение народа, он обещал все. Вслед за этим он совершил жертвоприношение [137] и вместе со своей свитой предался пиршеству Под вечер же собралась немалочисленная толпа домогавшихся нового порядка, которые по окончании официального траура по государю открыли свой особенный траур. Они оплакивали тех, которых Ирод казнил за уничтожение висевшего над храмовыми воротами золотого орла. Этот Траур не был тихий и сдержанный; душу раздирающие стоны, искусственно возбужденные крики и плач и громкие вопли огласили весь город. Таким образом они оплакивали тех, которые, по их словам, пали за веру отцов и святыню. Тут же раздался крик: «Будем мстить за них Иродовым избранникам! Прежде всего должен быть устранен назначенный им первосвященник – долг и обязанность требует избрать более благочестивого и непорочного!»

        3. Как ни досадовал на это Архелай, но ввиду своей неотложной поездки он на первое время удержался от казней. Он боялся, что если восстановить против себя народ, тогда волнения могут усилиться и сделают его поездку совершенно невозможной. Он пытался поэтому успокаивать недовольных больше добрым словом, нежели силой, и отрядил начальника, который должен был призвать народ к порядку. Но как только тот явился в храм, мятежники прогнали его каменьями, не давая ему начать говорить, и других, которых Архелай посылал для их вразумления, они также с негодованием оттолкнули от себя. Было ясно: если они получат еще подкрепление, тогда их совсем нельзя будет унять. Так как предстоял тогда праздник опресноков (который именуется у иудеев Пасхой), когда совершается много жертвоприношений{2}, то со всей страны стекалась в Иерусалим несметная масса народа. Те, которые оплакивали законоучителей, оставались сплоченными в храме и здесь раздували пламя восстания. Все это внушало Архелаю серьезные опасения. Боясь, чтобы мятежная горячка не охватила весь народ, он втихомолку послал трибуна во главе одной когорты{3} с приказанием схватить зачинщиков. Но вся толпа бросилась на нее; большая часть солдат была истреблена каменьями; сам трибун был тяжело ранен и обратился в бегство. Как ни в чем не бывало, они вслед за этим приступили к жертвоприношениям. Но Архелай убедился, что без кровопролития толпа не даст обуздать себя. Он приказал поэтому выдвинуть против нее все свои военные силы; пехота густыми рядами вступила в город, а всадники высыпали в поле. Эти войска внезапно напали на жертвоприносителей, убили около трех тысяч из них, а остальную массу загнали в ближайшие горы. [138] Недолго спустя явились герольды Архелая, возвестившие приказ о том, чтобы каждый возвратился к себе на родину. Так все разошлись, не продолжая празднования.

    Глава вторая

        Архелай едет в Рим в сопровождении своей многочисленной родни. – Обвиняемый Антипатром перед императором, он благодаря защите Николая выходит победителем из затеянного против него дела.

        1. Он сам в сопровождении своей матери и друзей – Поплы, Птолемея и Николая отправился морем, оставив Филиппа в качестве регента и опекуна над его домом. Вместе с ним ехали также Саломея с ее детьми, равно как и братья и зятья царя, с целью, поддержать притязания Архелая на престол, на самом же деле – чтобы обвинять его перед императором за его бесчинства в храме.

        2. В Кесарии они встретились с сирийским прокуратором Сабином, собравшимся как раз в Иудею с целью принять под свою охрану сокровища Ирода. Архелай поручил Птолемею убедительно просить Вара{4} удержать его от дальнейшей поездки. Из любезности к Вару Сабин действительно отказался от прежнего своего намерения поспешить в крепость и запереть перед Архелаем казнохранилища его отца; он даже обещал ничего не предпринимать до решения императора и остался один в Кесарии. Но как только из удерживающих его один отправился в Антиохию, а другой, Архелай, отплыл в Рим, он быстро двинулся в Иерусалим, завладел царским дворцом и потребовал к себе комендантов и казначеев, желая от первых перенять власть над крепостями и выведать от других о состоянии запасных фондов. Начальники, однако, остались верными инструкциям Архелая: они не покидали своих постов, охраняя их, собственно, не именем Архелая, а больше от имени императора.

        3. Между тем Антипа также отправился в путь с целью защищать и свои права на престол. Он полагал, что само завещание, в котором он назначен царем, должно иметь больше силы и значения, чем приложение к нему. Саломея и многие из его родственников, которые отплыли вместе [139] с Архелаем, еще раньше обещали ему содействие; и мать свою, и брата Николая, Птолемея, он взял с собой. Влияние последнего, думал он, будет иметь большое значение, так как он был высоко поставлен у Ирода и пользовался его доверием{5}. Но самые большие надежды он возлагал на хваленое красноречие ритора Иринея. В надежде на него он отклонил всякие увещевания о том, что ему следует уступить Архелаю как старшему и назначенному по завещанию. В Риме все родственники окончательно перешли на его сторону, потому что Архелай был ненавистен. Собственно говоря, каждому из них хотелось больше всего обладать независимым положением под верховной властью римского наместника. На тот случай, если бы эта цель оказалась недостижимой, они все предпочитали иметь царем Антипу.

        4. И Сабин способствовал их целям своими письмами, в которых он во многом обвинял перед императором Архелая и высоко хвалил Антипу. Когда Саломея и ее партия изложили в письме свои обвинения и подали их императору, тогда Архелай также письменно изложил главные основания своих притязаний и вместе с перстнем отца и его счетами вручил их через Птолемея императору. Император обсудил про себя права обеих партий, величину государства, размеры его доходов и многочисленность семейства Ирода; затем он прочитал также письма Вара и Сабина по спорному вопросу и после всего собрал совет из знатнейших римлян, в котором он в первый раз предоставил право участия и голоса усыновленному им сыну Агриппы и дочери его Юлии, Гаю. По открытии собрания он предоставил слово соперничающим партиям.

        5. Поднялся Антипатр, сын Саломеи, наиболее красноречивый между противниками Архелая, и начал читать свою обвинительную речь. «На словах, – сказал он, – Архелай как будто теперь только домогается царства, но в действительности он уже давно состоит царем и только для насмешки утруждает теперь уши императора своими просьбами. Он не счел нужным выждать решающего слова императора, но сам после кончины Ирода тайно подставил людей, которые бы увенчали его диадемой. Он сел на трон, отдавал распоряжения, точно царь, изменил организацию войска, раздавал чины, обещал народу все, чего последний просил у него как у царя, освободил тех, которых его отец за серьезнейшие преступления держал в заточении, и после всего этого он является теперь, чтобы испросить у своего властителя только тень того царства, которое он, в сущности, давно [140] уже присвоил себе, и делает таким образом императора судьей не над предметами, а лишь над одними именами». Далее он упрекнул его в том, что «и траур его по отцу был только лицемерный: днем, бывало, он собирал угрюмые складки на лице, а ночью предавался кутежам и в пьяном виде чинил самые скверные проказы. Уже одно поведение его служило поводом к народному восстанию». Но центр тяжести всей его речи лежал в кровавой резне, произведенной во дворе храма: «Люди прибыли на праздник и тут же возле их собственных жертв самым жестоким образом были заколоты. В храме собрана была такая огромная куча трупов, которая не могла бы остаться даже после внезапного нападения внешнего неприятеля. Предвидя жестокость Архелая, его отец не думал предоставить ему даже самые отдаленные виды на престол; лишь только впоследствии, когда он, страдая душевно более, чем телесно, не был уже способен к здравому обсуждению вещей, он в приложении к завещанию назначил своим преемником того, которого раньше и знать не хотел, и даже без того, чтобы фигурировавший в первоначальном завещании, которого он наметил престолонаследником в здравом состоянии и совершенно бодром духе, подал ему хотя бы малейший повод к неудовольствию. Но если захотят непременно придать больше значения решению человека, лежавшего на смертном одре, то Архелай, во всяком случае, за его многочисленные преступления против страны должен быть лишен власти над ней. Каков же будет он царь после утверждения его императором, если он еще до своего утверждения убил такую массу людей?»

        6. Сказав еще многое в этом духе и ссылаясь при каждом обвинительном пункте на свидетельства большинства из родственников, Антипатр закончил свою речь. Тогда со стороны Архелая выступил Николай, старавшийся объяснить резню во храме необходимостью: «Убитые, – сказал он, – были враги не только государства, но и императора – судьи по настоящему делу». Относительно других пунктов обвинения он заметил, что сами жалобщики советовали Архелаю действовать так, а не иначе. Прибавлению к завещанию, по его мнению, следует придать особенное значение ввиду того, что именно в этом прибавлении императору предоставлено утверждение престолонаследника. «Тот, – сказал он в заключение, который был настолько разумен, что предал свою власть в руки владыки мира, тот, наверное, и о своем преемнике не имел ложного мнения. Нет! В здравом уме представил он его к утверждению, – он, [141] который так хорошо знал, от кого зависит это утверждение».

        7. Когда Николай закончил, Архелай приблизился к императору и безмолвно опустился к его ногам. Император очень благосклонно поднял его и этим дал понять, что он его считает достойным унаследовать трон отца. Окончательной резолюции он все-таки еще не объявил, а распустил на тот день собрание и обдумывал про себя все заслушанное, не решаясь – признать ли престолонаследие за одним из значившихся в завещании, или же разделить государство между всеми членами семьи. Их было столь много, и надо было подумать об обеспечении всех их.

    Глава третья

        Ожесточенная борьба иудеев с солдатами Сабина и страшное кровопролитие в Иерусалиме.

        1. Прежде чем император принял определенное решение, заболела мать Архелая, Малтака, и умерла. Одновременно с этим получены были от Вара из Сирии письма, известившие о восстании иудеев. Вар, собственно, это предвидел; чтобы предупредить могущие произойти волнения (так как было ясно, что народ не останется в покое), он вслед за отъездом Архелая прибыл в Иерусалим и, оставив один из взятых им в Сирии трех легионов, возвратился обратно в Антиохию. Но вторжение Сабина вызвало взрыв неудовольствия и дало иудеям повод к восстанию. Сабин вынудил гарнизоны цитаделей к сдаче последних и с беспощадной суровостью требовал выдачи ему царских сокровищ. При этом он опирался не только на оставленных Варом солдат, но и на многочисленную толпу своих собственных рабов, которых он вооружил и превратил в орудие своей алчности. Так как приближался праздник пятидесятницы (так иудеи называют один из своих праздников, совершаемый по истечении семи недель и носящий свое название по числу дней), то не только обычное богослужение, но еще более всеобщее ожесточение привлекало народ в Иерусалим. Несметные массы людей устремились в столицу из Галилеи, Идумеи, Иерихона и Переи Заиорданской. В числе и решительности жители собственно Иудеи превосходили, впрочем, всех других. Они разделились на три части и разбили тройной стан: один на северной стороне храма, [142] другой на южной стороне, у ристалища, а третьи на западе, близ царского дворца. Таким образом они оцепили римлян со всех сторон и держали их в осадном положении.

        2. Сабин, устрашенный многочисленностью и грозной решимостью неприятеля, посылал к Вару одного гонца за другим с просьбой о скорейшей помощи: если он будет медлить, говорили послы, то весь легион будет истреблен. Он сам взошел на высочайшую из башен крепости – Башню Фазаелеву, названную по имени погибшего в парфянской войне брата Ирода, и оттуда дал знак легиону к наступлению; испытывая сильный страх, он даже боялся сойти к своим. Солдаты, повинуясь его приказу, протеснились к храму и дали иудеям жаркое сражение, в котором они благодаря своей военной опытности до тех пор имели перевес над неопытной толпой, пока никто не затрагивал их сверху. Когда же многие иудеи взобрались на галереи и направили свои стрелы на головы римлян, то они падали массами; ибо защищаться против сражавшихся сверху они не могли так легко, да и против тех, которые бились в упор, они с трудом могли дальше держаться.

        3. Стесненные с двух сторон солдаты подожгли снизу колоннады – это удивительное произведение по великолепию и величине. Многие из находившихся наверху были тотчас охвачены огнем и погибли в нем, другие падали от рук неприятеля, когда соскакивали вниз, некоторые бросались со стены в противоположную сторону, иные, приведенные в отчаяние, своими собственными мечами предупреждали смерть от огня; те же, наконец, которые слезали со стены и схватывались с римлянами, находились в таком смущении, что их легко было обессилить. После того как одна часть таким образом погибла, а другая от страха рассеялась, солдаты набросились на неохраняемую храмовую казну и похитили оттуда около 400 талантов. Все, что не было украдено тайно, собрал для себя Сабин.

        4. Гибель колоннад и огромной массы людей до такой степени возмутила иудеев, что они противопоставили римлянам еще более многочисленное и более храброе войско. Они оцепили дворец и грозили римлянам поголовным истреблением, если они тотчас не отступят, если Сабин уйдет с легионом, то они обещали ему безопасность. Большинство царских солдат перешло также на сторону восставших; но к римлянам примкнула храбрейшая часть войска в числе 3000 человек, так называемые себастийцы{6}, и во главе их Руф и Грат, один – предводитель всадников, другой – царской пехоты, оба – люди, которые, независимо от [143] подчиненных им частей войск, личной своей энергией и осмотрительностью должны были иметь большое влияние на исход борьбы. Иудеи усердно продолжали осаду, производя вместе с тем нападения на стены цитадели и приглашая людей Сабина удалиться и не мешать им, когда они после долгого терпения хотят наконец возвратить себе свободу их предков. Охотно бы Сабин отступил втихомолку, но он не верил их обещаниям и боялся, что их великодушие только заманит его в западню; вместе с тем он надеялся на скорую помощь Вара. Он решился поэтому выдержать осаду.

    Глава четвертая

        Бунт прежних солдат Ирода. – Разбойничьи набеги Иуды. – Симон и Афронг присваивают себе царский титул.

        1. В это же самое время в разных местах страны также произошли беспорядки. Положение дел подстрекало многих протянуть руку к царской короне. В Идумее взялись за оружие две тысячи ветеранов Ирода и открыли войну с приверженцами царя. Ахиаб, двоюродный брат царя, боролся с ними, скрываясь за сильнейшими крепостями, но избегая всякого столкновения с ними в открытом поле. Дальше, в Сепфорисе, в Галилее, Иуда – сын того Иезекии, который некогда во главе разбойничьей шайки разорял страну, но был побежден царем Иродом, – поднял на ноги довольно многочисленную толпу, ворвался в царские арсеналы, вооружил своих людей и нападал на тех, которые стремились к господству{7}.

        2. В Перее нашелся некто Симон, один из царских рабов, который, надеясь на свою красоту и высокий рост, напялил на себя корону. Собрав вокруг себя разбойников, он рыскал по открытым дорогам, сжег царский дворец в Иерихоне, многие великолепные виллы и легко наживался на этих пожарах. Еще немного – и он бы опустошил огнем все пышные здания, если бы против него не выступил начальник царской пехоты Грат со стрелками из Трахонеи и самой отборной частью себастийцев. В завязавшейся между ними схватке легло значительное число пехоты, но сам Симон был отрезан Гратом в тесной ложбине, через которую он хотел бежать, и, получив удар в затылок, упал мертвым. В другом восстании, вспыхнувшем в Перее, были обращены [144] в пепел царские дворцы возле Вифарамата{8}, у Иордана.

        3. Даже простой пастух, по имени Афронг, дерзал в ту минуту посягать на корону. Его телесная сила, отчаянная храбрость, презрение к смерти и поддержка четырех ему подобных братьев внушали ему эту надежду. Каждому из этих братьев он дал вооруженную толпу, во главе которых они служили ему как бы полководцами и сатрапами во время его набегов. Он сам, как царь, был занят более важными делами. Надев на себя диадему, он затем вместе с братьями еще долго опустошал страну. Преимущественно они убивали римлян и царских солдат, но не щадили они и иудеев, если последние попадались к ним в руки вместе с добычей. Раз, возле Эммауса, они даже осмелились оцепить целую когорту римлян, подвозивших легиону провиант и оружие. Центурион Арий и сорок наиболее храбрых солдат пали под стрелами. Та же участь угрожала остальным, как вдруг примчался Грат с себастийцами и спас их. После многих подобных насилий, совершенных ими в течение всей этой войны над коренными жителями и иноземцами, трое из них были, наконец, схвачены в плен; самый старший – Архелаем, два следующих – Гратом и Птолемеем, четвертый сдался Архелаю после миролюбивого соглашения. Этот конец постиг их уже впоследствии; но тогда они исполосовали всю Иудею своей хищнической войной.

    Глава пятая

        Вар подавляет мятеж иудеев; из восставших он около двух тысяч приказывает распять.

        1. Получив письма Сабина и других начальников, Вар, беспокоясь о судьбе всего легиона, решился поспешить ему на помощь. Он поэтому выступил в Птолемаиду с оставшимися у него двумя легионами и принадлежавшими к последним четырьмя конными эскадронами; туда же он назначил собраться вспомогательным отрядам царей и князей. Проходя мимо Берита, он и оттуда взял с собою 1500 тяжеловооруженных воинов. Когда в Птолемаиде, кроме других союзных войск, присоединился к нему еще аравийский царь Арета, который из вражды к Ироду прибыл с многочисленными отрядами пехоты и всадников, он одну часть армий немедленно отправил под начальством своего друга Гая в ближайшую [145] к Птолемаиде часть Галилеи. Гай отбил назад всех вставших против него, покорил город Сепфорис{9}, предал его огню, а жителей продал в рабство. Сам Вар со всем своим войском вторгся в Самарию, не трогая, однако, ее главного города{10}, так как он нашел, что последний не принимал участия в волнении других городов. Он раскинул свой стан у деревни Ар, принадлежавшей Птолемею и разграбленной поэтому арабами, которые свою злобу против Ирода вымещали и на его друзьях. Затем он двинулся вперед и остановился у другой укрепленной деревни Самфон; и ее разгромили арабы точно так же, как они разграбили все попадавшиеся им в руки государственные запасы. Смерть и огонь царили повсюду, и ничто не могло укрыться от хищнической алчности арабов. И Эммаус, жители которого заблаговременно спаслись бегством, Вар также приказал уничтожить огнем в наказание за то, что последние убили Ария и его людей.

        2. Отсюда он отправился на Иерусалим. Один только вид римских сил рассеял иудейское войско; оно поспешно отступило и разбрелось внутри страны. Городские же жители, приняв римлян, старались отказаться от участия в восстании, объявляя, что они лично ни в чем не нарушали спокойствия; ради праздника они были вынуждены впустить в город народную массу, но не только ничего общего не имели с мятежниками, а, напротив, вместе с римлянами были осаждены последними. Еще до них вышли навстречу Вару Иосиф (троюродный брат Архелая), Руф и Грат во главе царского войска и себастийцев, а также оставшейся части римского легиона в обычных воинских доспехах. Сабин же не смел даже показаться ему на глаза и заранее еще ушел из города к приморью. Вар отрядил часть своего войска вовнутрь страны против мятежников; многие из них были схвачены; менее опасных из них он велел заключить в тюрьму, а более виновных в числе около двух тысяч человек он велел распять.

        3. Тогда ему было донесено, что около Идумеи десять тысяч воинов стоят еще под оружием. Так как он на опыте мог убедиться, что арабы не ведут себя как союзники, а ведут войну довольно своенравно и из ненависти к Ироду разоряют страну больше, чем ему самому было желательно, то он распустил их и поспешил навстречу мятежникам только со своими собственными легионами. По совету Ахиаба те сдались добровольно, не доведя дело до сражения. Большей массе из них Вар даровал прощение; предводителей же он отослал к императору для дальнейшего расследования. [146] Император помиловал всех, за исключением только некоторых родственников царя Ирода, тоже примкнувших к мятежникам, которых он велел казнить, так как они поднимали оружие против родственного им царя. Потушив таким образом восстание в Иерусалиме, Вар возвратился в Антиохию. Легион, еще раньше находившийся в Иерусалиме, он там же оставил.

    Глава шестая

        Иудеи, возводя на Архелая целый ряд обвинений, заявляют, что предпочитали бы жить под римским владычеством. – Август их выслушивает, но затеи разделяет царство Ирода между детьми по собственному желанию.

        1. Архелаю в Риме предстояло между тем выдержать также борьбу с иудеями, которые еще до начала восстания прибыли с разрешения Вара в Рим в качестве делегатов с целью хлопотать перед Августом о дарования народу автономии. Посольство состояло из пятидесяти иудеев, к которым присоединилось свыше 8000 из живших в Риме иудеев. Император назначил собрание знатнейших римлян и своих друзей в палатинском храме Аполлона – одном из воздвигнутых им самим зданий, блиставшем удивительной роскошью. Здесь стояло множество иудеев с их делегатами, против них поместился Архелай с его друзьями. Друзья же его родственников занимали нейтральное положение; ненависть и зависть к Архелаю не дозволили им стать на его сторону; робость перед императором удерживала их от того, чтобы пристать к обвинителям Архелая. Явился, кроме того, еще и Филипп, брат Архелая, которого благоволивший к нему Вар послал с двойной целью: во-первых, для того, чтобы он поддерживал интересы Архелая, а во-вторых, – чтобы и он получил свою долю, в случае если император разделит царство Ирода между всеми его потомками.

        2. Получив позволение говорить‚ обвинители прежде всего изобразили беззаконие Ирода. «Не царя они имели в нем‚ а лютейшего тирана‚ какой когда-либо сидел на троне. Бесчисленное множество подданных он убил‚ но участь тех‚ которых он оставил в живых‚ была такова‚ что они завидовали погибавшим. Он не только поодиночке пытал своих подданных‚ [147] но мучил целые города. Иностранные города он украшал‚ а свои собственные – разорял; чужие народы он одарял кровью иудеев. На месте прежнего благосостояния и добрых старых нравов наступила‚ таким образом‚ полнейшая нищета и деморализация. Вообще иудеи за немногие годы терпели от Ирода больше гнета‚ чем их предки за весь период времени от выхода из Вавилонии и возвращения на родину в царствование Ксеркса{11}. Привычка‚ к несчастью‚ до того подавила дух народа‚ что он даже был готов терпеть жестокое рабство под властью того‚ которого Ирод назначил после сея преемником: сына тирана‚ Архелая‚ он сейчас же после смерти его отца добровольно приветствовал как царя‚ вместе с ним оплакивал смерть Ирода и молился Богу за благополучное царствование его. Архелай же для того‚ вероятно‚ чтобы показать себя настоящим сыном Ирода‚ открыл свое царствование закланием трех тысяч граждан. Вот сколько жертв он принес Богу‚ чтобы испрашивать у него благоденствия своему царствованию‚ – и вот какой массой трудов он наполнил храм в праздничный день. И поэтому-то те‚ которые уцелели от стольких бедствий‚ задумались‚ наконец‚ о своем печальном положении и хотят стать на военную ногу и открыто выставлять свои лица неприятельским ударам. Они просят римлян сжалиться над развалинами Иудеи и не бросить остаток народа на съедение жестокому тирану‚ а соединить страну вместе с Сирией и властвовать над нею собственными правителями. Тогда можно будет видеть‚ что те иудеи‚ о которых прокричали как о неукротимых мятежниках‚ прекрасно умеют ладить со справедливыми правителями». Этой просьбой иудеи заключили свою жалобу. После них поднялся Николай и старался обессилить обвинение против обоих царей. С другой стороны‚ он изобразил иудеев народом по природе своей трудно управляемым и склонным к неповиновению своим царям и выставил также в невыгодном свете родственников Архелая‚ присоединившихся к обвинителям.

        3. Выслушав обе партии‚ император распустил собрание. Несколько дней спустя он предоставил Архелаю половину царства с титулом этнарха и обещанием возвести его в царский сан‚как скоро он покажет себя этого достойным. Вторую половину он разделил на две тетрархии‚ которые предоставил двум другим сыновьям Ирода: одну Филиппу‚ а другую Антипе‚ оспаривавшему престол у Архелая. Антипа получил Перею и Галилею с доходом в двести талантов. Батанея и Трахонея‚ Авран и некоторые части владений Зенона‚ возле Ямнии‚ со ста талантами дохода в год достались [148] в удел Филиппу. Этнархию Архелая образовали: Идумея‚ вся Иудея и Самария‚ которой отпущена была четвертая часть податей за то‚ что она не принимала участия в восстании остальной страны. Точно так же сделались ему подвластными города: Стратонова Башня (Кесария)‚ Себаста (Самария)‚ Иоппия и Иерусалим. Греческие же города – Гадару и Ипп император отрезал от государства и присоединил к Сирии. Доходы Архелая с его владений достигали 400 талантов. Саломея‚ в прибавление к назначенному ей по завещанию Ирода‚ получила еще господство над Ямнией‚ Азотом и Фазаелидой; кроме того‚ император подарил ей также дворец в Аскалоне; доходы всех этих владений оценивались 60 талантами я год; но ее область была подчинена этнархии Архелая. Остальные потомки Ирода получили то‚ что им оставлено было по завещанию. Двум его незамужним дочерям император подарил‚кроме полученного ими от отца наследства‚еще 500 000 серебряных монет и обручил их с сыновьями Ферора. Уже после окончания дележа император подарил наследникам и ту тысячу талантов‚ которая была ему самому завещана Иродом‚ и оставил себе лишь некоторые из его вещей небольшой ценности на память об умершем.

    Глава седьмая

        История Лжеалександра. – Архелай идет в ссылку, и Глафира умирает. – Обоим предстоящая им участь предсказывается сновидениями.

        1. К тому же времени прибыл в Рим иудейский юноша‚ воспитанный в Сидоне у римского вольноотпущенника‚ который‚ обладая внешним сходством с Александром‚ убитым Иродом‚ выдавал себя за последнего в надежде‚ что никем не будет изобличен. Соотечественник его‚ посвященный во все новейшие события Иудеи‚ помогал ему в исполнении роли; по его наставлению он рассказывал‚ «что палачи‚ посланные для умерщвления его и Аристобула‚ скрыли их из жалости в безопасное место и подложили похожие трупы». Этим объяснением он ловко обманул критских иудеев и‚ блестяще снабженный ими всем необходимым‚ отплыл на Мелос. Здесь он также приобрел полное доверие‚ собрал еще больше средств и уговорил своих гостеприимных хозяев [149] ехать вместе с ним в Рим. Прибыв в Дикеархию‚ он получил от тамошних иудеев массу подарков‚ а друзья его мнимого отца провожали его‚ как царя. Сходство его наружности было до того обманчиво‚ что даже те‚ которые видели Александра и хорошо знали его‚ клялись‚что это именно он. Все римское иудейство устремилось ему навстречу‚ и бесчисленное множество людей наполняло улицы‚ по которым должны были его нести. Мелиане пришли в такой экстаз‚ что носили его на носилках и на свой собственный счет приобрели ему царское одеяние.

        2. Император‚ который хорошо знал черты лица Александра – перед ним же он обвинялся Иродом‚ – распознал весь этот основанный на наружном сходстве обман еще прежде‚ чем увидел перед собою эту личность; но для устранения всякого сомнения он приказал привести юношу к более близкому знакомому Александра‚ Келаду. При первом же взгляде последний заметил даже разницу в лице‚ но‚ помимо этого‚ грубое телосложение заставляло признать в нем раба. Келад убедился в обмане; но его выводили из себя дерзкие уверения обманщика. Когда‚ например‚ спрашивали у него об Аристобуле‚ он отвечал: «И этот находится в живых; но из предосторожности он остался на Кипре‚ чтобы избежать преследования‚ потому что‚ если они будут разъединены‚ их труднее будет поймать». Келад отвел его в сторону и именем императора обещал ему помилование‚ если он назовет то лицо‚ которое натолкнуло его на обман. Он выразил согласие‚ отправился вместе с ним к императору и выдал того иудея‚который воспользовался его сходством для надувательства. «Они‚ – сознался он‚ – в каждом отдельном городе получили больше подарков‚ чем Александр за всю его жизнь». Император рассмеялся‚ определил Лжеалександра вследствие его здорового телосложения в гребцы‚ а обольстителя его приказал казнить. Что же касается мелиан‚то они своими большими затратами казались ему достаточно наказанными за их глупость.

        3. Вступив в свою этнархию‚ Архелай‚ помня прежнюю неприязнь к нему‚ так жестоко обращался с иудеями и даже с самаритянами‚ что на девятом году своего царствования‚ вследствие жалобы соединенного посольства обеих наций‚ был сослан императором в Виенну – город в Галлии{12}. Его имущество перешло в императорскую казну. Прежде чем он был вызван императором на суд‚ ему‚ как говорят‚ приснился следующий сон. Он видел девять больших колосьев‚ которые пожирались волами; он послал за гадателями и некоторыми халдеями{13} и спрашивал у них о значении этого [150] сна. Одни толковали его так‚ другие иначе. Но один ессей‚ Симон‚дал следующее разъяснение: колосья‚ кажется‚ означают годы‚ а волы – коловратность судьбы‚ так как они выворачивают плугом почву. Он поэтому столько лет останется царем‚ сколько колосьев видел во сне‚ а затем‚ после разных превратностей судьбы‚ умрет. Через пять дней Архелай был потребован к суду.

        4. Достопамятен также сон его жены Глафиры дочери каппадокийского царя Архелая‚ которая прежде была замужем за Александром (братом Архелая‚ о котором мы говорим‚ и сыном Ирода‚ который‚ как выше было рассказано‚ лишил его жизни). После смерти ее мужа она вышла замуж за Юбу‚ ливийского царя‚ а после смерти последнего возвратилась к себе на родину и жила у отца вдовой. Здесь увидел ее этнарх Архелай‚ который так полюбил ее‚ что сразу удалил свою жену Мариамму и женился на ней. Незадолго до того как она вторично прибыла в Иудею‚ ей привиделось‚ будто Александр стоит перед ней и говорит: «Ты бы могла удовлетвориться замужеством в Ливии. Но‚ не довольствуясь этим‚ ты возвратилась в мой родительский дом‚ взяла третьего мужа‚ и кого – о дерзкая! – моего брата! Этого позора я тебе не прощу. Хочешь не хочешь‚ а я унесу тебя!» Едва прошли два дня после того‚ как она рассказала этот сон‚ она была уже мертвая.

    Глава восьмая

        Этнархия Архелая обращается в римскую провинцию. – Восстание Иуды Галилеянина. Три иудейские секты.

        1. Владения Архелая были обращены в провинцию‚ и в качестве правителя послано было туда лицо из сословия римских всадников. Копоний{14}‚ которому дано было императором даже право жизни и смерти над гражданами. В его правление один известный галилеянин по имени Иуда объявил позором то‚ что иудеи мирятся с положением римских данников и признают своими владыками‚ кроме Бога‚ еще и смертных людей. Он побуждал своих соотечественников к отпадению и основал особую секту‚ которая ничего общего не имела с остальными{15}.

        2. Существуют именно у иудеев троякого рода философские школы: одну образуют фарисеи‚ другую – саддукеи‚ [151] третью – те‚ которые‚ видно‚ преследуют особую святость‚ так называемые ессеи{16}. Последние также рожденные иудеи‚ но еще больше‚ чем другие‚ связаны между собой любовью. Чувственных наслаждений они избегают как греха и почитают величайшей добродетелью умеренность и поборение страстей. Супружество они презирают‚ зато они принимают к себе чужих детей в том возрасте‚ когда они еще восприимчивы к учению‚ обходятся с ними‚ как со своими собственными‚ и внушают им свои нравы. Этим‚ впрочем‚ они отнюдь не хотят положить конец браку и продолжению рода человеческого‚ а желают только оградить себя от распутства женщин‚ полагая‚ что ни одна из них не сохраняет верность одному только мужу своему.

        3. Они презирают богатство‚ и достойна удивления у них общность имущества‚ ибо среди них нет ни одного‚ который был бы богаче другого. По существующему у них правилу‚ всякий‚присоединяющийся к секте‚ должен уступить свое состояние общине; а потому у них нигде нельзя видеть ни крайней нужды‚ ни блестящего богатства – все как братья владеют одним общим состоянием‚ образующимся от соединения в одно целое отдельных имуществ каждого из них{17}. Употребление масла они считают недостойным‚ и если кто из них‚ помимо своей воли‚бывает помазан‚ то он утирает свое тело‚ потому что в жесткой коже они усматривают честь‚ точно так же и в постоянном ношении белой одежды. Они выбирают лиц для заведования делами общины‚ и каждый без различия обязан посвятить себя служению всех.

        4. Они не имеют своего отдельного города‚а живут везде большими общинами. Приезжающие из других мест члены ордена могут располагать всем‚ что находится у их собратьев‚ как своей собственностью‚ и к сочленам‚ которых они раньше никогда не видели в глаза‚ они входят‚ как к старым знакомым. Они поэтому ничего решительно не берут с собой в дорогу‚ кроме оружия для защиты от разбойников. В каждом городе поставлен общественный служитель специально для того‚ чтобы снабжать иногородних одеждой и всеми необходимыми припасами. Костюмом и всем своим внешним видом они производят впечатление мальчиков‚ находящихся еще под строгой дисциплиной школьных учителей. Платье и обувь они меняют лишь тогда‚ когда прежнее или совершенно разорвалось‚ или от долгого ношения сделалось негодным к употреблению. Друг другу они ничего не продают и друг у друга ничего не покупают, а каждый из своего дает другому то‚ что тому нужно‚ равно как [152] получает у товарища все‚ в чем сам нуждается; даже без всякой взаимной услуги каждый может требовать необходимого от кого ему угодно.

        5. Своеобразен также у них обряд богослужения. До восхода солнца они воздерживаются от всякой обыкновенной речи; они обращаются тогда к солнцу с известными древними по происхождению молитвами‚ как будто испрашивают его восхождения{18}. После этого они отпускаются своими старейшинами‚ каждый к своим занятиям. Проработав напряженно{19} до пятого часа‚ они опять собираются в определенном месте‚ опоясываются холщовым платком и умывают себе тело холодной водой. По окончании очищения они отправляются в свое собственное жилище‚ куда лица‚ не принадлежащие к секте‚ не допускаются‚и‚ очищенные‚ словно в святилище‚ вступают в столовую. Здесь они в строжайшей тишине усаживаются вокруг стола‚ после чего пекарь раздает всем по порядку хлеб‚ а повар ставит каждому посуду с одним-единственным блюдом. Священник открывает трапезу молитвой‚ до которой никто не должен дотронуться к пище; после трапезы он опять читает молитву. Как до‚ так и после еды они славят Бога как дарителя пищи. Сложив с себя затем свои одеяния‚ как священные‚ они снова отправляются на работу‚ где остаются до сумерек. Тогда они опять возвращаются и едят тем же порядком. Если случайно являются чужие‚ то они участвуют в трапезе{20}. Крик и шум никогда не оскверняют места собрания: каждый предоставляет другому говорить по очереди. Тишина‚ царящая внутри дома‚ производит на наблюдающего извне впечатление страшной тайны; но причина этой тишины кроется‚ собственно‚ в их всегдашней воздержанности‚ так как они едят и пьют только до утоления голода или жажды.

        6. Все действия совершаются ими не иначе как по указаниям лиц‚ стоящих во главе их; только в двух случаях они пользуются полной свободой: в оказании помощи и в делах милосердия. Каждому предоставляется помогать людям‚ заслуживающим помощи‚ во всех их нуждах и раздавать хлеб неимущим. Но родственникам ничто не может быть подарено без разрешения предстоятелей. Гнев они проявляют только там‚ где справедливость этого требует‚ сдерживая‚ однако‚ всякие порывы его. Они сохраняют верность и стараются распространять мир. Всякое произнесенное ими слово имеет больше веса‚ чем клятва‚ которая ими вовсе не употребляется‚ так как само произнесение ее они порицают больше‚ чем ее нарушение. Они считают потерянным человеком того‚ которому верят только тогда‚ когда он [153] призывает имя Бога. Преимущественно они посвящают себя изучению древней письменности‚ изучая главным образом то‚ что целебно для тела и души; по тем же источникам они знакомятся с кореньями‚ годными для исцеления недугов‚ и изучают свойства минералов.

        7. Желающий присоединиться к этой секте не так скоро получает доступ туда: он должен‚ прежде чем быть принятым‚ подвергать себя в течение года тому же образу жизни‚ как и члены ее‚ и получает предварительно маленький топорик‚ упомянутый выше передник и белое облачение{21}. Если он в этот год выдерживает испытание воздержанности‚ то он допускается ближе к общине: он уже участвует в очищающем водоосвящении‚ но еще не допускается к общим трапезам‚ После того как он выказал также и силу самообладания‚ испытывается еще два дальнейших года его характер. И лишь тогда‚ когда он и в этом отношении оказывается достойным‚ его принимают в братство. Однако‚ прежде чем он начинает участвовать в общих трапезах‚ он дает своим собратьям страшную клятву в том‚ что он будет почитать Бога‚ исполнять свои обязанности по отношению к людям‚никому ни по собственному побуждению‚ ни по приказанию не причинит зла‚ будет ненавидеть всегда несправедливых и защищать правых; затем‚ что он должен хранить верность к каждому человеку‚ и в особенности к правительству‚ так как всякая власть исходит от Бога. Дальше он должен клясться‚ что если сам будет пользоваться властью‚ то никогда не будет превышать ее‚ не будет стремиться затмевать своих подчиненных ни одеждой‚ ни блеском украшений. Дальше он вменяет себе в обязанность говорить всегда правду‚разоблачать лжецов‚ содержать в чистоте руки от воровства и совесть от нечестной наживы‚ ничего не скрывать перед сочленами; другим же‚ напротив‚ ничего не открывать‚ даже если пришлось бы умереть за это под пыткой. Наконец‚ догматы братства никому не представлять в другом виде‚чем он их сам изучил‚ удерживаться от разбоя и одинаково хранить и чтить книги секты и имена ангелов. Такими клятвами они обеспечивают себя со стороны новопоступающего в члены.

        8. Кто уличается в тяжких грехах‚ того исключают из ордена{22}; но исключенный часто погибает самым несчастным образом. Связанный присягой и привычкой‚ такой человек не может принять пищу от несобрата он принужден поэтому питаться одной зеленью‚ истощается таким образом и умирает от голода. Вследствие этого они часто принимали обратно таких‚ которые лежали уже при последнем издыхании‚ считая мучения‚ доводившие провинившегося [154] близко к смерти‚ достаточной карой за его прегрешения.

        9. Очень добросовестно и справедливо они совершают правосудие. Для судебного заседания требуется по меньшей мере сто членов. Приговор их неотменим. После Бога они больше всего благоговеют перед именем законодателя{23}: кто хулит его‚ тот наказывается смертью. Повиноваться старшинству и большинству они считают за долг и обязанность‚ так что если десять сидят вместе‚ то никто не позволит себе возражать против мнения девяти{24}. Они остерегаются плевать перед лицом другого или в правую сторону. Строже‚ нежели все другие иудеи‚ они избегают дотронуться до какой-либо работы в субботу{25}. Они не только заготовляют пищу с кануна для того‚ чтобы не разжигать огни в субботу‚ но не осмеливаются даже трогать посуду с места и даже не отправляют естественных нужд. В другие же дни они киркообразным топором‚ который выдается каждому новопоступающему‚ выкапывают яму глубиной в фут‚ окружают ее своим плащом‚ чтобы не оскорбить лучей божьих‚ испражняются туда и вырытой землей засыпают опять отверстие; к тому же еще они отыскивают для этого процесса отдаленнейшие места. И хотя выделение телесных нечистот составляет нечто весьма естественное‚ тем не менее они имеют обыкновение купаться после этого‚ как будто они осквернились.

        10. По времени вступления в братство они делятся на четыре класса{26}; причем младшие члены так далеко отстоят от старших‚ что последние‚при прикосновении к ним первых‚ умывают свое тело‚ точно их осквернил чужеземец. Они живут очень долго. Многие переживают столетний возраст. Причина‚ как мне кажется‚ заключается в простоте их образа жизни и в порядке‚ который они во всем соблюдают. Удары судьбы не производят на них никакого действия‚ так как они всякие мучения побеждают силой духа‚а смерть‚ если только она сопровождается славой‚ они предпочитают бессмертию. Война с римлянами представила их образ мыслей в надлежащем свете. Их завинчивали и растягивали‚ члены у них были спалены и раздроблены; над ними пробовали все орудия пытки‚ чтобы заставить их хулить законодателя или отведать запретную пишу, но их ничем нельзя было склонить ни к тому‚ ни к другому. Они стойко выдерживали мучения‚ не издавая ни одного звука и не роняя ни единой слезы. Улыбаясь под пытками‚посмеиваясь над теми‚ которые их пытали‚ они весело отдавали свои души в полной уверенности‚ что снова их получат в будущем‚

        11. Они именно твердо веруют‚ что‚ хотя тело тленно и [155] материя невечна‚ душа же всегда остается бессмертной; что‚ происходя из тончайшего эфира и вовлеченная какой-то природной пленительной силой в тело‚ душа находится в нем как бы в заключении‚ но как только телесные узы спадают‚ она‚ как освобожденная от долгого рабства‚весело уносится в вышину. Подобно эллинам‚ они учат‚ что добродетельным назначена жизнь по ту сторону океана – в местности‚ где нет ни дождя‚ни снега‚ ни зноя‚ а вечный‚ тихо приносящийся с океана нежный и приятный зефир. Злым же‚ напротив‚ они отводят мрачную и холодную пещеру‚ полную беспрестанных мук. Эта самая мысль‚как мне кажется‚ высказывается также эллинами‚ которые своим богатырям‚ называемым ими героями и полубогами‚ предоставляют острова блаженных{27}‚ а душам злых людей – место в преисподней‚ жилище людей безбожных‚ где предание знает даже по имени некоторых таких наказанных‚как Сизиф и Тантал‚ Иксион и Титий{28}. Бессмертие души‚ прежде всего‚ само по себе составляет у ессеев весьма важное учение‚ а затем они считают его средством для поощрения к добродетели и предостережения от порока. Они думают‚ что добрые‚ в надежде на славную посмертную жизнь‚сделаются еще лучшими; злые же будут стараться обуздать себя из страха перед тем‚ что если даже их грехи останутся скрытыми при жизни‚ то‚по уходе в другой мир‚ они должны будут терпеть вечные муки. Этим своим учением о душе ессеи неотразимым образом привлекают к себе всех‚которые только раз вкусили их мудрость.

        12. Встречаются между ними и такие‚ которые после долгого упражнения в священных книгах‚разных обрядах очищения и изречениях пророков утверждают‚ что умеют предвещать будущее. И‚ действительно‚ редко до сих пор случалось‚чтобы они ошибались в своих предсказаниях.

        13. Существует еще другая ветвь ессеев‚ которые в своем образе жизни‚ нравах и обычаях совершенно сходны с остальными‚ но отличаются своими взглядами на брак. Они полагают‚ что те‚которые не вступают в супружество‚ упускают важную часть человеческого назначения – насаждение потомства; да и все человечество вымерло бы в самое короткое время‚ если бы все поступали так. Они же испытывают своих невест в течение трех лет‚ и‚ если после трехкратного очищения убеждаются в их плодородности‚ они женятся на них{29}. В период беременности своих жен они воздерживаются от супружеских сношений‚ чтобы доказать‚ что они женились не из похотливости‚ а только с целью достижения потомства. Жены их купаются в рубахах‚ [156] а мужчины в передниках{30}. Таковы нравы этой секты.

        14. Из двух первенствующих сект фарисеи слывут точнейшими толкователями закона и считаются основателями первой секты. Они ставят все в зависимость от Бога и судьбы и учат‚что хотя человеку предоставлена свобода выбора между честными и бесчестными поступками‚но что и в этом участвует предопределение судьбы. Души‚ по их мнению‚ все бессмертны; но только души добрых переселяются после их смерти в другие тела‚ а души злых обречены на вечные муки. Саддукеи – вторая секта – совершенно отрицают судьбу и утверждают‚ что Бог не имеет никакого влияния на человеческие деяния‚ ни на злые‚ ни на добрые. Выбор между добром и злом предоставлен вполне свободной воле человека‚ и каждый по своему собственному усмотрению переходит на ту или другую сторону. Точно так же они отрицают бессмертие души и всякое загробное воздаяние. Фарисеи сильно преданы друг другу и‚ действуя соединенными силами‚ стремятся к общему благу. Отношения же саддукеев между собой суровые и грубые; и даже со своими единомышленниками они обращаются‚ как с чужими. Этим я закончу описание иудейских философских школ.

    Глава девятая

        Смерть Саломеи. – Города, построенные Иродом и Филиппом. Народные волнения при Пилате. – Агриппа, заключенный Тиберием в оковы, освобождается Гаем и возводится им в цари. – Ирод-Антипа изгнан.

        1. Этнархия Архелая была‚ таким образом‚превращена в провинцию. Другие же‚ Филипп и Ирод с прозвищем Антипы‚ правили еще в своих тетрархиях. Саломея между тем умерла и завещала жене Августа‚ Юлии‚ свое владение вместе с Ямнией и пальмовыми плантациями близ Фазаелиды. И после смерти Августа‚стоявшего во главе империи 57 лет 6 месяцев и 2 дня{31}‚ когда верховная власть перешла к Тиберию‚ сыну Юлии‚ Ирод и Филипп все еще сохраняли за собой свои тетрархии. Последний построил в Панее‚ у источников Иордана‚ Кесарию и в нижней Гавланитиде – город Юлиаду; Ирод построил в Галилее город Тивериаду и в Перее – другой город‚ названный по имени Юлии.

        2. В Иудею Тиберий послал в качестве прокуратора [157] Пилата{32}. Последний приказал однажды принести в Иерусалим ночью изображение императора‚ называемое римлянами signa{33}. Когда наступило утро‚ иудеи пришли в страшное волнение; находившиеся вблизи этого зрелища пришли в ужас‚ усматривая в нем нарушение закона (так как иудеям воспрещена постановка изображений в городе); ожесточение городских жителей привлекло в Иерусалим многочисленные толпы сельских обывателей. Все двинулись в путь по направлению к Кесарии к Пилату‚ чтобы просить его об удалении изображения из Иерусалима и об оставлении неприкосновенной веры их отцов. Получив от него отказ‚ они бросились на землю и оставались в этом положении пять дней и столько же ночей‚ не трогаясь с места.

        3. На шестой день Пилат сел на судейское кресло в большом ристалище и приказал призвать к себе народ для того будто‚ чтобы объявить ему свое решение; предварительно же он отдал приказание солдатам: по данному сигналу окружить иудеев с оружием в руках. Увидя себя внезапно замкнутыми тройной линией вооруженных солдат‚ иудеи остолбенели при виде этого неожиданного зрелища. Но когда Пилат объявил‚ что он прикажет изрубить их всех‚ если они не примут императорских изображений‚ и тут же дал знак солдатам обнажить мечи‚ тогда иудеи‚ как будто по уговору‚ упали все на землю‚ вытянули свои шеи и громко воскликнули: скорее они дадут убить себя‚ чем переступят закон. Пораженный этим религиозным подвигом‚ Пилат отдал приказание немедленно удалить статуи из Иерусалима.

        4. Впоследствии он возбудил новые волнения тем‚ что употребил священный клад‚ называющийся Корбаном‚ на устройство водопровода‚ по которому вода доставлялась из отдаления четырехсот стадий{34}. Народ был сильно возмущен‚ и‚ когда Пилат прибыл в Иерусалим‚он с воплями окружил его судейское кресло. Но Пилат‚ уведомленный заранее о готовившемся народном стечении‚ вооружил своих солдат‚ переодел их в штатское платье и приказал им‚ смешавшись в толпе‚ бить крикунов кнутами‚ не пуская‚ впрочем‚ в ход оружия. По сигналу‚ данному им с трибуны‚ они приступили к экзекуции. Много иудеев пало мертвыми под их ударами‚ а многие были растоптаны в смятении своими же соотечественниками. Паника‚наведенная участью убитых‚ заставила народ усмириться{35}.

        5. В это время Агриппа‚ сын Аристобула‚убитого своим отцом Иродом‚ отправился к Тиберию‚ чтобы обжаловать перед ним тетрарха Ирода. Когда тот отклонил его жалобу‚ Агриппа все-таки остался в Риме и старался снискать себе [158] милость римской знати‚ в особенности сына Германика‚ Гая{36}‚ бывшего тогда еще частным лицом. Раз на обеде‚ данном им в его честь‚ он‚ наговорив ему много учтивостей‚ в заключение вознес руки вверх с молитвой о том‚ чтобы Бог сподобил его вскоре после смерти Тиберия поздравить Гая как властелина мира. Один из его слуг донес об этом Тиберию; император тогда так рассердился‚ что приказал заключить Агриппу в оковы и заставил его шесть месяцев томиться в заточении и терпеть жестокое обращение‚ пока он сам‚ процарствовав 22 года шесть месяцев и три дня‚ не умер.

        6. Едва Гай сделался императором{37}‚ как он освободил Агриппу из тюрьмы и назначил его царем над тетрархией Филиппа‚ который тем временем умер. Зависть к царству Агриппы возбудила желание в тетрархе Ироде сделаться также царем. Главным образом побуждала его стремиться к этому жена его Иродиада{38}‚ которая упрекала его в бездеятельности и говорила‚ что свидание с императором могло бы послужить ему удобным случаем для расширения его владений; уже если император Агриппу из простого подданного сделал царем‚то он бы его‚ тетрарха‚ наверное‚ возвел в это достоинство. Ирод дал себя уговорить и прибыл к императору‚ но за свою ненасытность был наказан ссылкой в Испанию. Агриппа‚ последовавший по его стопам в Рим‚ получил теперь от Гая и тетрархию Ирода. Жена последнего пошла за ним в изгнание‚ в котором он и умер.

    Глава десятая

        Гай хочет поставить в храме свою статую. – Отношение Петрония к его приказу.

        1. Император Гай до того возгордился своим счастьем‚ что сам себя считал Богом и требовал‚чтобы другие также величали его Богом{39}. Точно так же‚ как он у собственного своего отечества похищал лучших и благороднейших людей‚ он простирал свои злодейства и на Иудею. Он послал Петрония во главе войска в Иерусалим для того‚ чтобы водворить в храме его статуи‚ и дал ему инструкцию: в случае какого-либо сопротивления со стороны иудеев самих противоборцев убить‚ а весь остальной народ продать в рабство. Но Бог принял на себя заботу об этих приказаниях. Петроний выступил из Антиохии против Иудеи с тремя легионами и многими [159] сирийскими союзниками. Одна часть иудеев не придавала еще значения слухам о войне; другая же часть‚которая верила этим слухам‚ не знала‚ как обороняться‚ и находилась в большом затруднении. Вскоре‚ однако‚ страх сделался всеобщим‚ ибо войско уже стояло у Птолемаиды.

        2. Птолемаида лежит на границе Галилеи‚на большой равнине. Это приморский город‚ окруженный горами: с восточной стороны‚ на расстоянии шестидесяти стадий от города‚ возвышается галилейский горный хребет‚ к югу‚ в ста двадцати стадиях‚ – Кармил; на севере‚ через сто стадий‚ – высокая гора‚ прозванная местными жителями Тирийской лестницей. В двух стадиях от города протекает очень маленькая речка Вилей‚ где находится памятник Мемнона{40} и близ которой открывается весьма замечательное место‚величиной в сто локтей. Оно имеет вид котловины‚ и из нее добывают стеклянный песок‚ который‚ как ни исчерпывается массами останавливающимися судами‚ каждый раз вновь восстанавливается‚ так как ветры‚ как будто нарочно‚пригоняют туда извне сверкающий песок; накопляясь в яме‚ он быстро превращается в стекло. Но еще более удивительным кажется мне то‚ что стекло, которым изобилует эта местность‚ имеет свойство вновь превратиться в песок. Такова природа этой местности.

        3. Иудеи между тем собрались с женами и детьми в Птолемаидскую долину и трогательно умоляли Петрония пощадить отечественные обычаи‚ а затем и их собственную жизнь. Огромное число просящих и настойчивость их просьб произвели на него такое впечатление‚ что он оставил в Птолемаиде войско и статуи‚ сам отправился в Галилею‚ созвал весь народ и влиятельнейших лиц‚ каждого в отдельности‚ в Тивериаду и здесь‚ поставив им на вид могущество римлян и угрозы императора‚ пытался доказать им‚ насколько несправедливо и неразумно их желание. Все подчиненные народы поставили рядом с другими богами также и статуи императора‚а если одни только они будут сопротивляться такому порядку‚ это будет равносильно почти бунту‚ связанному вдобавок с оскорблением личности императора.

        4. Когда же они сослались на их закон и предания отцов‚ которые запрещают ставить не только человеческое изображение‚ но даже и божественную статую‚ и не только в храме‚ но и вообще в каком бы то ни было месте страны‚ Петроний им возразил: «В таком случае и я должен исполнить закон моего повелителя‚ иначе‚ если я‚ ради вашего благополучия‚ нарушу его‚ я сам‚ и вполне заслуженно‚ [160] погибну. С вами буду бороться не я‚ а тот‚ который меня послал‚ потому что и я‚ равно как вы‚ нахожусь в его власти». На это весь народ воскликнул: «Мы готовы умереть за закон». После того как Петроний‚ восстановивший порядок‚ спросил их: «Так вы в таком случае хотите вести войну с императором?»‚ иудеи возразили: «Дважды в день мы приносим жертвы за императора и римский народ‚ но если он хочет еще поставить свои статуи‚ то он должен прежде всего принести в жертву весь иудейский народ. Мы со своими детьми и женами готовы предать себя закланию». Удивление и сострадание овладело Петронием‚ когда он увидел их несокрушимое благочестие и неустрашимое мужество перед смертью. Тогда он распустил народ‚ не добившись от него ничего.

        5. В один из следующих дней он частным образом пригласил к себе самых влиятельных представителей‚ а затем вновь собрал народ. То просьбами‚ то добрыми наставлениями‚ больше‚ однако‚ угрозами и напоминаниями о могуществе римлян‚ о гневе Гая и о его собственном вынужденном положении как подчиненного он снова пытался воздействовать на народ. Но когда все это не привело ни к какому результату‚Петроний‚ имея в виду еще ту опасность‚ что страна может остаться незасеянной (так как в продолжение протекших уже пятидесяти дней посевного времени люди оставались праздными)‚ в последний раз созвал народ и обратился к нему со следующими словами: «Я хочу лучше рискнуть: или мне с божьей помощью удастся разубедить императора – тогда я вместе с вами буду радоваться нашему спасению; или же его гнев разразится – тогда ради столь многих я охотно пожертвую своей жизнью». Провожаемый горячими благословениями‚ Петроний уехал‚ взял свое войско из Птолемаиды и возвратился в Антиохию; оттуда он немедленно написал императору‚ что после своего вторжения в Иудею он‚ не решаясь на поголовное истребление населения‚ должен был уступить его настойчивым мольбам‚ оставить его закон неприкосновенным и отказаться от исполнения данной ему инструкции; иначе ему придется погубить всю страну вместе с ее жителями. Ответ императора на это письмо гласил не очень милостиво: он угрожал смертью Петронию за столь нерадивое отношение к его приказу. Но доставщики этого письма были три месяца задержаны бурями в море‚ между тем как другие посланцы‚ привезшие известие о последовавшей между тем смерти Гая‚ имели счастливое [161] плавание; таким образом‚ случилось‚ что Петроний уже двадцать семь дней имел в своих руках письмо с этим известием‚ когда получено было первое обращенное к нему письмо.

    Глава одиннадцатая

        Правление Клавдия и царствование Агриппы. Смерть Агриппы и Ирода. – Дети, которые остались после них.

        1. После того как Гай‚ процарствовав три года и восемь месяцев‚ был убит‚ расположенные в Риме войска потащили на трон Клавдия{41}. Сенат между тем‚ по предложению обоих консулов‚ Сентия Сатурнина и Помпония Секунда‚ возложил охрану города на оставшиеся верными ему три легиона‚ собрался в Капитолии и решил за жестокости Гая начать войну с Клавдием. Имелось в виду достигнуть одного из двух: или восстановление старого аристократического правления‚ или же избрание на престол вполне достойного человека посредством голосования.

        2. Как раз в это время Агриппа находился в Риме. Он был приглашен сенатом на совещание‚ но вместе с тем звал его к себе из лагеря и Клавдий‚ который также желал воспользоваться его услугами. Агриппа видел‚ конечно‚ что Клавдий силой уже сделался императором‚ и отправился поэтому к последнему. Тогда Клавдий уполномочил его изложить перед сенатом его виды и намерения. Против своей воли он был войском возведен на престол‚ и теперь он‚ с одной стороны‚ считает несправедливым пренебрегать рвением солдат‚ с другой же стороны‚ он еще не считает свое счастье обеспеченным‚ так как уже одно призвание к верховной власти приносит с собой опасности. А потому он‚ если ему суждено будет стать во главе государства‚ намерен держать скипетр мягкой рукой‚ как добрый приятель‚ а не как тиран; он будет довольствоваться честью титула и предоставит народу право участил во всех государственных делах‚ ибо если мягкость и кротость не была бы даже свойственна его натуре‚ то уже одна смерть Гая будет вечно носиться перед его глазами и напоминать всегда об умеренности.

        3. Так говорил Агриппа. Ответ сената гласил: «В надежде на войско и благонадежных граждан они добровольно не подчинятся рабству». Когда Агриппа донес Клавдию об этом ответе‚ он послал его вторично со следующим заявлением: [162] «Я ни в каком случае не оставлю тех‚ которые присягнули мне в верности‚ а потому я против воли готов на борьбу с теми‚ с которыми мне меньше всего хотелось бы бороться. Но нужно все-таки выбрать место для сражения вне города: было бы грехом из-за их гибельного решения запятнать кровью граждан святыни родного города». Агриппа и это заявление доложил сенату.

        4. Тогда один из солдат‚ стоявших до сих пор на стороне сената‚ обнажил свой меч и произнес: «Товарищи! Зачем нам убивать своих же братьев и губить близких нам людей‚ стоящих за Клавдия‚когда мы имеем такого государя‚ про которого нельзя сказать ничего худого‚ и несем столь священные обязанности по отношению к тем‚ против которых нас вооружают?» С этими словами он быстро прошел через собрание и увлек за собой к выходу всех остальных солдат. Патриции‚ видя себя оставленными солдатами‚ пришли в страх; когда же не осталось больше никакого спасения‚они бросились вслед за ними к Клавдию. У самых ворот они были встречены толпой солдат‚ которые‚ желая показать свое рьяное усердие и тем отличиться перед повелителем‚ набросились на них с обнаженными мечами.

        Те‚ которые открывали шествие сенаторов‚неминуемо погибли бы еще прежде‚ чем Клавдий успел бы узнать о буйстве солдат‚ если бы Агриппа не поспешил к нему и не представил ему всю опасность положения. Он дал ему понять‚ что если он не усмирит солдат‚ обрушившихся с таким остервенением на патрициев‚ то он‚ потерявши все‚ что придает блеск трону‚ останется царем пустыни.

        5. Эти увещевания побудили Клавдия обуздать ожесточение войска. Он дружелюбно принял сенат к себе в стан и‚ немного погодя‚ отправился вместе с ним для принесения Богу благодарственной жертвы за полученное владычество. Вскоре после этого он вознаградил Агриппу всем царством‚ на которое последний мог претендовать по родственному праву‚ и прибавил ему еще области Трахонею и Авран‚ уступленные Августом Ироду‚а также царство Лизания{42}. Об этих дарах он объявил народу в приказе‚ а сенату он велел вырезать эту дарственную грамоту на медных досках и возложить их на Капитолий. И брату Агриппы‚ Ироду‚который женитьбой своей на Беренике сделался также и его зятем‚ император подарил царство Халкиды.

        6. Скоро от таких обширных владений к Агриппе хлынуло много богатств‚ и он употребил их не на маловажные предприятия. Он начал окружать Иерусалим такой крепкой стеной‚ что если она была бы окончена‚ римская [163] осада не могла бы иметь никакого успеха. Но прежде чем стена достигла своей вышины‚ он умер{43} в Кесарии после того‚ как он три года был царем и столько же лет перед тем тетрархом.

        Он оставил трех дочерей‚ прижитых им с Кипрой: Беренику‚ Мариамму‚ Друзиллу и одного сына Агриппу‚ от той же самой жены. Так как последний был еще слишком молод{44}‚ то Клавдий опять превратил Иудею в римскую провинцию и посылал туда в качестве правителей сначала Куспия Фада‚ а за ним Тиберия Александра‚ при которых народ хранил спокойствие‚ так как те не посягали на туземные обычаи и нравы{45}.

        Вскоре умер также Ирод‚ царь Халкиды{46}‚ и оставил от дочери своего брата‚ Береники‚ двух сыновей: Береникиана и Гиркана‚ а от прежней своей жены‚ Мариаммы‚ – родного сына‚ по имени Аристобул. Другой брат Агриппы‚ называвшийся также Аристобулом‚ умер частным человеком‚ оставив одну дочь‚ Иотапу. Все они‚как выше было упомянуто‚ были потомки Аристобула‚ сына Ирода. Самого же Аристобула‚ равно и брата его Александра‚ Ирод прижил с Мариаммой и‚ хотя был их родной отец‚ лишил их обоих жизни. Потомки Александра царствовали в Великой Армении.

    Глава двенадцатая

        Частые волнения при Кумане, которые подавляет Квадрат. Феликс – правитель Иудеи. – Агриппа взамен Халкиды получает большое царство.

        1. После смерти Ирода‚ господствовавшего в Халкиде‚ Клавдий отдал его царство его же племяннику‚ молодому Агриппе{47}‚ сыну отца того же имени; наместничество же над Иудеей после Александра получил Куман{48}‚ При нем опять стали происходить волнения‚ причинившие иудеям новые бедствия. Когда народ к празднику опресноков стекался в Иерусалим‚ римляне поставили на галерее храма когорту‚ так как они всегда имели обыкновение во время праздников держать войско под оружием‚ дабы предостерегать собравшийся народ от возмущения. Случилось тогда‚ что один из солдат поднял вверх свой плащ‚неприличным нагибанием тела обратился к иудеям задом и издал звук‚ соответствовавший принятой им позе. Возмущенная этим поступком вся [164] громада иудеев бурно потребовала от Кумана наказания солдата. Юноши же‚ легко поддающиеся увлечению‚ и некоторая часть народа‚ не отличавшаяся буйным характером‚ открыли нападение; они собрали камни и начали бросать их в солдат. Куман побоялся наступления со стороны всего народа и вызвал для подкрепления множество тяжеловооруженных воинов; как только последние появились на галереях‚ иудеев объял панический страх; они бросились вон из храма по направлению к городу. Но от этого в выходах произошла такая страшная давка‚ что свыше десяти тысяч{49} человек было растоптано и раздавлено. Так праздник превратился для всего народа в день плача‚ и каждый дом наполнился воплями и рыданиями.

        2. За этим несчастьем последовало другое волнение‚ вызванное фактом открытого грабежа‚ На дороге у Бет-Хорона{50} разбойники напали на багаж императорского слуги Стефана и разграбили его. Куман приказал сделать набег на близлежащие деревни и забрать в плен их жителей за то‚что они не преследовали и не задержали разбойников. При этом случае один солдат‚ найдя на дороге Священное писание‚ разорвал его и бросил в огонь. Иудеи были этим потрясены‚ точно вся их страна стояла в пламени. Движимые каким-то религиозным страхом‚ они машинально‚ как по сигналу‚ устремились все в Кесарию к Куману и настойчиво просили его не оставить безнаказанным человека‚ который так дерзко надругался над Богом и законом. Куман видел ясно‚ что народ не успокоится‚ если ему не будет дано удовлетворение; он потребовал к себе солдата и приказал вести его к казни через ряды его обвинителей. После этого иудеи разошлись.

        3. Немного позднее произошло столкновение между галилеянами и самаритянами. Возле одной деревни‚ Гемы‚ лежащей в большой самарийской равнине‚ был убит один из многочисленных иудейских пилигримов‚ отправившихся на праздник в Иерусалим‚ родом из Галилеи. Множество галилеян собралось вследствие этого вместе пойти войной на самаритян. Влиятельные же граждане Самарии‚ напротив‚ обратились к Куману с убедительной просьбой‚ прежде чем зло сделается неисправимым‚ прибыть в Галилею и наказать виновников убийства‚ так как только таким образом можно будет убедить народ рассеяться еще до начала боя. Но Куман из-за текущих дел‚ которыми он как раз был занят‚ не обратил внимания на эту просьбу и отпустил ходатаев без определенного ответа.

        4. Весть об убийстве привела в большое волнение также иерусалимскую массу. Она перестала интересоваться [164] праздничным торжеством и быстро двинулась к Самарии‚ даже без всяких предводителей и не обращая внимания на увещевания властей‚ старавшихся удержать ее. Во главе этого буйного разбойничьего похода стали известный Элеазар‚ сын Диная‚ и Александр‚ которые напали на ближайшие к Акрабатской топархии самарийские деревни‚ убили всех жителей‚ не щадя никакого возраста‚ а сами деревни предали огню.

        5. Тогда только Куман с отрядом всадников – так называемых себастийцев выступил из Кесарии на помощь подвергшимся нападению. Многих из людей Элеазара он захватил в плен‚ а большую часть убил. К остальной же народной массе‚ ринувшейся в поход против самаритян‚ поспешили самые знатные граждане Иерусалима‚ одетые все в траур‚ с покрытыми пеплом головами и заклинали их возвратиться домой‚ дабы этим мстительным походом против самаритян не вызвать вторжения римлян в Иерусалим. Пусть сжалятся они над своим отечеством‚ храмом‚ над своими же женами и детьми и не рискуют всем из-за мести за одного галилеянина. Вразумленные этими увещеваниями‚иудеи разошлись. Но многие‚ в надежде остаться безнаказанными‚ обратились к разбойничьему ремеслу. Грабежи и мятежные попытки со стороны более отважных бойцов распространились по всей стране. Вследствие этого выдающиеся представители Самарии отправились к Уммидию Квадрату‚ правителю Сирии‚ в Тир и просили его не оставить без наказания опустошителей страны. Туда прибыли также знатнейшие иудеи‚ в том числе первосвященник Ионатан‚ сын Анана‚ которые заявили‚ что хотя первоначальный повод к беспорядкам дан был самаритянами‚ совершившими убийство‚но ответственность за дальнейший ход событий падает на Кумана‚ уклонившегося от наказания виновников этого убийства.

        6. Квадрат утешил обе стороны обещанием все в точности расследовать‚ как только он прибудет в их края. Когда же он вскоре после этого прибыл в Кесарию‚ то приказал всех‚ захваченных Куманом живыми‚ предать распятию. Отсюда он отправился в Лидду‚ где допросил самаритян и‚ схватив восемнадцать иудеев из числа тех‚ которых он заподозрил в участии в войне‚приказал казнить их топором. Двух других знатных лиц совместно с первосвященниками‚ Ионатаном и Ананием‚ равно как сына последнего‚ Анана‚ и еще некоторых высокопоставленных иудеев он вместе с первыми людьми Самарии послал к императору. В то же время он приказал Куману и трибуну Целеру также отплыть [166] в Рим для того‚ чтобы лично дать ответ перед Клавдием за происшедшие события‚ После всех этих распоряжений он посетил еще Иерусалим и‚ убедившись‚ что масса с полным спокойствием празднует день опресноков‚ возвратился обратно в Антиохию.

        7. В Риме император выслушал Кумана и самаритян. Агриппа также находился в Риме и очень тепло заступился за иудеев‚ так как Куман тоже имел много сильных защитников. Самаритяне признаны были виновными; треть знатнейших из них император приказал казнить; Кумана он отправил в изгнание; Целера же он приказал доставить закованным в кандалах обратно в Иерусалим и предоставил иудеям пытать его‚ волочить по городу и затем отрубить ему голову.

        8. После этого император послал Феликса‚ брата Палласа{51}‚ наместником над Иудеей‚ Галилеей‚ Самарией и Переей. Агриппу он перевел из Халкиды в большее царство‚ отдав ему прежнюю тетрархию Филиппа‚ а именно; Батанею‚ Трахонею и Гавлан‚ присоединив к ним также царство Лизания‚ равно и бывшую эпархию Вара{52}. Процарствовав тринадцать лет‚ восемь месяцев и двадцать дней‚ император Клавдий умер{53} и оставил своим престолонаследником Нерона‚ которого он‚ околдованный хитростями своей жены‚ Агриппины‚ назначил своим преемником‚ несмотря на то что от первой жены своей‚ Мессалины{54}‚ имел родного сына‚ Британника и дочь Октавию‚ соединенную им браком с Нероном. От другой жены‚ Петины‚ он имел дочь Антонию.

    Глава тринадцатая

        Нерон присоединяет четыре города к владениям Агриппы. – Остальная часть Иудеи управляется Феликсом. – Смуты, вызванные сикариями, магами и египетским лжепророком. – Столкновение между иудеями и сирийцами в Кесарии.

        1. Как Нерон{55}‚ упоенный счастьем и богатством‚ употреблял во зло свое высокое положение; как он по очереди лишил жизни своего брата‚жену и мать; как его изуверство обратилось затем против благороднейших мужей; и как он‚ наконец‚ в своем безумии подвизался на сцене и в театре – обо всем этом‚ как о вещах‚ всем известных‚ я не стану [167] распространяться и перейду к событиям‚ которые в его царствование происходили в Иудее.

        2. Нерон даровал Малую Армению Аристобулу‚ сыну Ирода{56}‚ к царству же Агриппы он прибавил еще четыре города с их окрестностями; Абелу и Юлиаду в Перее‚ Тарихею и Тивериаду в Галилее. Наместничество над остальной Иудеей он вверил Феликсу Последний схватил живыми разбойничьего атамана Элеазара‚ разорявшего страну в течение двадцати лет‚ и многих из его сообщников и послал в Рим. Огромная масса разбойников была им распята; много других лиц‚замешанных в соучастии‚ было предано разным другим казням.

        3. Когда страна была таким образом очищена‚ в Иерусалиме образовалась другая шайка разбойников‚ получивших название сикариев{57}. Они убивали людей среди белого дня и в самом городе‚ преимущественно в праздничные дни они смешивались с толпой и скрытыми под платьем кинжалами закалывали своих врагов; как только жертвы падали‚ убийцы наравне с другими начинали возмущаться происходившим и благодаря такому притворству оставались скрытыми. Первым‚ который таким образом был заколот‚ был первосвященник Ионатан. Вслед за ним многие другие погибали ежедневно; паника‚ воцарившаяся в городе‚ была еще ужаснее‚ чем сами несчастные случаи‚ ибо всякий‚ как в сражении‚ ожидал своей смерти с каждой минутой. Уже издали остерегались врага‚ не верили даже и друзьям‚когда те приближались‚ и‚ однако‚ при всей этой подозрительности и осмотрительности‚ убийства по-прежнему продолжали совершаться. Так велика была ловкость и сила притворства тайных убийц.

        4. В одно время с ними появилась другая клика злодеев‚ которые‚ будучи хотя чище на руки‚отличались зато более гнусными замыслами‚ чем сикарии‚ и не менее последних способствовали несчастью города. Это были обманщики и прельстители‚ которые под видом божественного вдохновения стремились к перевороту и мятежам‚ туманили народ безумными представлениями‚ манили его за собой в пустыни‚ чтобы там показать ему чудесные знамения его освобождения. Феликс усмотрел в этом семя восстания и выслал против них тяжеловооруженных всадников и пехоту‚ которые убивали их массами.

        5. Еще более злым бичом для иудеев был лжепророк из Египта. В Иудею прибыл какой-то обманщик‚ который выдал себя за пророка‚ и действительно прослыл за небесного посланника. Он собрал вокруг себя около 30 000 заблужденных{58}‚ выступил с ними из пустыни на так называемую [168] Елеонскую гору‚ откуда он намеревался насильно вторгнуться в Иерусалим‚ овладеть римским гарнизоном и властвовать над народом с помощью телохранителей‚ окружавших его{59}. Феликс‚ однако‚ предупредил осуществление этого плана‚ выступив навстречу ему во главе римских тяжеловооруженных всадников; весь народ также принял участие в обороне. Дело дошло до сражения; египтянин бежал только с немногими своими приближенными‚ большая же часть его приверженцев пала или была взята в плен; остатки их рассеялись‚ и каждый старался укрыться на своей родине.

        6. Едва потушена была эта вспышка‚ как появилась другая‚ точно в больном организме воспаление переходит с одной части на другую. Обманщики и разбойники соединились на общее дело. Многих они склонили к отпадению‚ воодушевляя их на войну за освобождение‚ другим же‚подчинявшимся римскому владычеству‚ они грозили смертью‚ заявляя открыто‚ что те‚ которые добровольно предпочитают рабство‚ должны быть принуждены к свободе. Разделившись на группы‚ они рассеялись по всей стране‚ грабили дома облеченных властью лиц‚ а их самих убивали и сжигали целые деревни. Вся Иудея была полна их насилий‚ и с каждым днем эта война разгоралась все сильнее.

        7. Столкновение иного характера возникло в Кесарии между сирийским населением этого города и проживавшими там иудеями. Последние утверждали‚ что город принадлежит им‚ так как его построил иудей‚ а именно царь Ирод. Те же признавали‚ что основателем его был иудей‚ но настаивали на том‚ что город все-таки принадлежит эллинам‚ ибо‚ говорили они‚ если бы Ирод предназначил его для иудеев‚ то он не воздвигал бы здесь храмов и статуй. На этой почве возникли распри‚ которые мало-помалу перешли в вооруженные столкновения; каждый день смельчаки с той и другой стороны вступали в бой друг с другом. Старейшины из иудеев не были больше в состоянии обуздать горячие головы своей общины; эллинам же‚ с другой стороны‚ казалось стыдом отступать перед смелостью иудеев. Богатством и мужественной силой иудеи превосходили своих врагов; но за эллинами был тот перевес‚ что на их стороне были солдаты‚ так как большая часть квартировавшего в городе римского гарнизона состояла из сирийцев‚ которые всегда были готовы помочь своим соплеменникам. Административные власти старались прекратить беспорядки‚ арестовывали в каждом отдельном случае наиболее ретивых бойцов обеих партий и наказывали их плетьми и цепями; но участь арестованных не устрашала и не усмиряла оставшихся на свободе‚ а вызывала‚ [169] напротив‚ еще большее ожесточение и большее возбуждение страстей. Когда однажды иудеи одержали победу‚ на площадь явился Феликс и с угрозами приказал им отступить; когда же те не повиновались‚ он напустил на них солдат‚ которые убили многих и разграбили их имущество. Когда же после этого борьба все-таки не прекратилась‚ Феликс отобрал по нескольку влиятельнейших лиц с обеих сторон и отправил их в качестве послов к Нерону для того‚ чтобы они лично перед императором оспаривали свои права.

    Глава четырнадцатая

        Феликса сменяет Фест; за ним следует Альбин, преемником которого является Флор. – Последний своей жестокостью вынуждает иудеев начать войну.

        1. Фест‚ вступив в управление после Феликса{60}‚ выступил немедленно против опустошителей страны; большинство разбойников было схвачено и немало из них казнено. Преемник же его Альбин{61} вел правление совсем в другом духе‚ чем первый. Не было того злодейства‚ которого он бы не совершил. Мало того‚ что он похищал общественные кассы‚ массу частных лиц лишил состояния и весь народ отягощал непосильными налогами‚ но он за выкуп возвращал свободу преступникам‚ схваченным или их непосредственным начальством или предшествовавшими правителями и содержащимся в заключении как разбойники. Только тот‚ который не мог платить‚ оставался в тюрьме. При нем опять в Иерусалиме подняли голову сторонники переворота. Богатые посредством подкупа заручились содействием Альбина настолько‚ что они‚ не встречая препятствий с его стороны‚ могли безбоязненно возбуждать мятеж; и та часть народа‚ которой не нравилось спокойствие‚ примкнула к тем‚ которые действовали заодно с Альбином. Каждый из этих злодеев окружал себя своей собственной кликой‚ а над всеми‚ точно разбойничий атаман или тиран‚ царил Альбин‚ использовавший своих сообщников на ограбление благонамеренных граждан. Дошло до того‚ что ограбленные‚ вместо того чтобы громко вопиять‚ как естественно должно было быть в таких случаях‚ вынуждены были молчать; те же‚ которые еще не пострадали‚ из боязни перед подобными насилиями даже льстили тем‚ которые должны были бы подлежать заслуженной [170] каре. Вообще никто не смел произнести свободное слово – люди имели над собой не одного‚ а целую орду тиранов. Тогда уже было брошено семя вскоре наступившего разрушения города.

        2. Но Альбин являлся еще образцом добродетели в сравнении с его заместителем Гессием Флором{62}. В то время когда тот совершал свои злодейства большей частью втайне и с предосторожностями‚ Гессий хвастливо выставлял свои преступления всему народу напоказ. Он позволял себе всякого рода разбои и насилия и вел себя так‚ как будто его прислали в качестве палача для казни осужденных. В своей жестокости он был беспощаден‚ в своей наглости без стыда. Никогда еще до него никто не умел так ловко опутать правду ложью или придумывать такие извилистые пути для достижения своих коварных целей‚ как он. Обогащаться за счет отдельных лиц ему казалось чересчур ничтожным; целые города он разграбил‚ целые общины он разорил до основания‚ и немного недоставало для того‚ чтобы он провозгласил во всей стране: каждый может грабить‚ где ему угодно‚ с тем только условием‚ чтобы вместе с ним делить добычу. Целые округа обезлюдели вследствие его алчности; многие покидали свои родовые жилища и бежали в чужие провинции.

        3. В то время‚ когда Цестий Галл‚ правитель Сирии‚ находился вдали‚ никто не осмеливался посылать к нему депутатов для обжалования Флора. Но когда он прибыл в Иерусалим и как раз перед наступлением праздника опресноков‚ его окружило не менее трех миллионов иудеев со слезной жалобой сжалиться над изнемогающей нацией и освободить ее от Флора‚ губителя страны. Этот находился рядом и стоял возле Цестия‚ но на поднятый против него ропот отвечал язвительными насмешками. Цестий сам успокоил‚ однако‚ народ обещанием настроить Флора милостивее к ним и возвратился в Антиохию. Флор‚ чтобы сгладить в нем произведенное впечатление‚ провожал его до Кесарии‚ но с тех пор он начал подумывать о том‚ как бы вызвать необходимость войны с иудеями‚ в которой он видел единственное средство для сокрытия своих беззаконий. Ибо пока существовал мир‚ он должен был быть всегда готовым к тому‚ что иудеи обжалуют его перед императором‚ но раз ему удастся вызвать открытое восстание‚ тогда он мог надеяться большим злом отвлечь их от разоблачения меньшего. Так он с каждым днем все больше усугублял бедствия народа‚ дабы этим вынудить его к отпадению.

        4. Между тем кесарийские эллины добились того‚ что [171] Нерон объявил их хозяевами города‚ и привезли грамоту‚ заключавшую в себе это решение. Это положило начало войне на двенадцатом году владычества Нерона‚ семнадцатом году правления Агриппы в месяце артемизии{63}. Ужасные последствия этой войны нисколько не соответствовали первоначальным ее причинам. Иудеи в Кесарии имели синагогу на месте‚ принадлежавшем эллину этого города. Неоднократно они старались приобрести в собственность это место‚ предлагая за него сумму‚ далеко превышавшую настоящую стоимость. Но владелец ни за что не уступал их просьбам‚ а‚ напротив‚ чтобы еще больше их разозлить‚ застроил это место новыми зданиями и поместил в них мастерские так‚ что для иудеев остался лишь тесный и очень неудобный проход. Вначале некоторые пылкие юноши делали вылазки с целью помешать сооружению построек. Но когда Флор воспретил этот насильственный образ действий‚ богатые иудеи‚ к которым пристал также откупщик податей Иоанн‚ не нашли другого исхода‚ как только подкупить Флора восемью талантами для того‚ чтобы он своей властью приостановил дальнейшую постройку. До получения денег он обещал все; но как только имел их уже в руках‚ он отъехал из Кесарии в Себасту и предоставил раздор своему собственному течению‚ точно он за полученные деньги продал иудеям право употреблять насилие.

        5. На следующий день‚ выпавший на субботу‚ когда иудеи в полном сборе были в синагоге‚ один кесариец-бунтовщик взял горшок‚ поставил его вверх дном перед самыми дверьми синагоги и принес на нем в жертву птиц. Этот поступок еще более привел в ярость иудеев‚ так как в нем заключалось издевательство над их законом и осквернение места. Более солидные и спокойные стояли за то‚ чтобы еще раз обратиться к властям. Но страстная и пылкая молодежь‚ напротив‚ горела жаждой борьбы. С другой стороны‚ кесарийские забияки стояли уже готовыми к бою‚ и они-то преднамеренно подослали жертвовавшего. Таким образом‚ вскоре завязался рукопашный бой. Юкунд‚ начальник римской конницы‚ на обязанности которого лежало сохранение тишины и спокойствия‚ устранил жертвенный сосуд и пытался прекратить битву; но так как кесарийцы ему не повиновались‚ то иудеи схватили впопыхах свои законодательные книги и отступили к Нарбате – иудейской местности‚ отстоящей на шестьдесят стадий от Кесарии. Иоанн и двенадцать влиятельных иудеев направились в Себасту к Флору‚ выразили свое сожаление по поводу случившегося и просили его заступничества‚ проронив при этом легкий намек [172] на восемь талантов. Он же приказал бросить их в темницу за то‚ что они – это было вменено им в преступление – унесли из Кесарии свои законодательные книги.

        6. Весь Иерусалим был страшно возмущен этими происшествиями; но‚ несмотря на это‚ жители столицы все еще сдерживали свой гнев. Флор же‚ как будто он специально нанялся для этого‚ нарочно раздувал пламя войны. Он послал за храмовой казной и приказал взять оттуда семнадцать талантов под тем предлогом‚ будто император нуждается в них. Весть об этом привела народ в негодование; с громкими воплями он устремился в храм‚ взывал к имени императора и молился об освобождении от тирании Флора. Некоторые из более возбужденных открыто хулили имя Флора‚ обошли толпу с корзинками в руках и просили милостыни‚ приговаривая: «Подайте бедному‚ несчастному Флору!» Это‚ однако‚ не заставило его устыдиться своей жадности‚ а‚ напротив‚ подстрекало его на дальнейшие вымогательства. Вместо того‚ чтобы поспешить к Кесарию‚ потушить разгоревшуюся там войну и устранить причины неудовольствия‚ за что ему же заплатили‚ – он ринулся в Иерусалим с конницей и пехотой‚ чтобы силой римского оружия отстоять свои требования и страхом и угрозами волновать город.

        7. Чтобы заранее смягчить его гнев‚ граждане вышли навстречу солдатам с приветствиями и сделали все для того‚ чтобы принять Флора как можно почтительнее. Флор же выслал вперед центуриона Капитона с пятьюдесятью всадниками и с приказом возвратиться назад в город. «Пусть не заигрывают теперь в дружбу с тем‚ которого они раньше так постыдно поносили; если же они настоящие молодцы и так незастенчивы в своих выражениях‚ то пусть же они осмеют его в глаза‚ пусть докажут свою любовь к свободе не только на словах‚ но и с оружием в руках». Когда всадники Капитона нагрянули прямо на толпу‚ последняя‚ ужаснувшаяся такого приема‚ рассеялась‚ прежде чем успела приветствовать Флора и засвидетельствовать солдатам свои чувства преданности. Все поспешно разошлись по домам и провели ночь в страхе и унынии.

        8. Флор переночевал в царском дворце‚ а на следующий день приказал поставить перед дворцом судейское кресло‚ на которое он взошел‚ Первосвященники и другие высокопоставленные лица‚ как и вся знать города‚ предстали перед этим судилищем. Флор потребовал тогда от них выдачи тех‚ которые его оскорбляли‚ присовокупив угрозу‚ что в случае отказа они сами по платятся за виновных. Они же‚ напротив‚ указывали на мирное настроение народа и просили его простить [173] тех‚ которые грешили своими речами. Неудивительно‚ говорили они‚ если среди такой огромной массы находятся некоторые горячие головы и по молодости своей необдуманные; отыскать их теперь невозможно‚ так как все переменили свой образ и из страха перед наказанием будут отпираться от своей вины. Пусть он лучше позаботится теперь о поддержании мира среди населения‚ о сохранении города для римлян; пусть лучше простит немногих провинившихся ради многих невинных‚ а не ввергнет в несчастье огромную массу благонадежных из-за горсти злодеев.

        9. Этот ответ только увеличил его гнев; он громко отдал приказ войску разграбить так называемый верхний рынок и убить всех‚ которые только попадутся им в руки. Повеление начальника пришлось по вкусу алчным солдатам: они не только разгромили указанную им часть города‚ но врывались во все дома и убивали жильцов. Все пустились бежать в тесных улицах; кто был застигнут‚ тот должен был умереть‚ и ни единый способ разбоя не был упущен солдатами. Многих спокойных граждан они также схватили живыми и притащили к Флору‚ который велел их прежде бичевать‚ а затем распять. Общее число погибших в тот день вместе с женщинами и детьми (и бессловесные дети не были пощажены) достигало около 3600. Еще больше усугубило несчастье неслыханное до тех пор у римлян изуверство; Флор отважился на то‚ чего не позволял себе никто из его предшественников: лиц всаднического сословия‚ хотя иудейского происхождения‚ но носивших римское почетное звание‚ он приказал бичевать перед трибуналом и распять их{64}.

    Глава пятнадцатая

        Береника напрасно умоляет Флора о пощаде для иудеев. – Флор опять раздувает восстание после того, как оно уже было потушено.

        1. В это время царь Агриппа уехал в Александрию‚ чтобы поздравить Александра{65}‚ которому Нерон вверил Египет‚ послав его туда в качестве наместника. Его сестра‚ Береника‚ находилась как раз в Иерусалиме и была свидетельницей всех ужасов‚ совершенных солдатами. Проникнутая сожалением‚ она несколько раз посылала к Флору своих кавалерийских офицеров и телохранителей с просьбой прекратить [174] резню. Но ни огромное число жертв‚ ни высокое происхождение заступницы не повлияли на него; он только думал о барышах‚ которые принесли ему грабежи‚ и не обращал внимания на ее просьбы. Ярость солдат обратилась против самой царицы: они не только мучили и убивали на ее глазах‚ но и ее саму лишили бы жизни‚ если бы она поспешно не скрылась в царский дворец‚ где всю ночь‚ боясь нападений солдат‚ провела среди своей стражи. Целью ее тогдашнего пребывания в Иерусалиме было исполнение данного ею Богу обета. У иудеев существует обычай‚ что те‚ которые перенесли болезнь или другое какое-либо несчастье‚ должны тридцать дней до принесения ими жертвы посвятить себя благочестию‚ воздержаться от вина и снять волосы с головы. Выполнением такого обета Береника занята была тогда‚ когда она босая‚ как просительница‚ предстала перед трибуналом Флора‚ не только не встречая при этом почтительного обращения‚ но подвергая свою жизнь явной опасности.

        2. Это произошло на шестнадцатый день месяца артемизия. На следующий день народ в глубоком трауре собрался на верхнем рынке и с громкими воплями оплакивал убитых; но тут стали также раздаваться враждебные голоса против Флора.

        Сильно опасаясь за исход дела‚ знатные лица и первосвященники{66} разорвали на себе одежду‚ пали к ногам некоторых из толпы и умоляли их сдержать себя и не вызывать Флора на новые злодейства. Народ сейчас же дал себя уговорить‚ отчасти из благоговения перед просящими‚ отчасти в надежде‚ что Флор ничего враждебного против них больше не предпримет.

        5. Успокоение умов пришлось‚ однако‚ Флору не по сердцу. Он придумывал поэтому новые средства‚ чтобы возбудить их вновь. С этими мыслями он призвал к себе первосвященников и почетных граждан и объявил им: если они желают представить ему истинное доказательство в том‚ что иудеи не помышляют о мятеже‚ то пусть последние устроят торжественную встречу приближающимся отрядам из Кесарии. (Две когорты были на пути к Иерусалиму). Но в то время‚ когда те были заняты в народном собрании‚ Флор отправил вестового с инструкцией к начальникам когорт‚ чтобы они приказали своим людям ничего не отвечать на приветствия иудеев; в случае же‚ если последние позволят себе какое-либо слово против его личности‚ тогда они должны пустить в ход свое оружие. Между тем первосвященники созвали народ 6 храм и побуждали его выйти навстречу римским когортам и радостно их приветствовать‚ дабы избегнуть худших [175] последствий. Жаждавшие мятежа отказались от этого предложения‚ и народ‚ помня убитых‚ склонялся на сторону более решительных.

        4. Тогда появились все когены и все священнослужители‚ неся перед собой священные сосуды и одетые в облачение‚ которое они обыкновенно носили при богослужении; дальше шли все игравшие на цитрах и храмовые певцы с их инструментами – все пали ниц перед народом и молили его сохранить им священное облачение и не довести до того‚ чтобы римляне разграбили посвященные Богу драгоценности. Самих первосвященников можно было видеть с пеплом на голове и с обнаженной грудью‚ так как они разорвали на себе одежду. Они обратились к некоторым знатным особам поименно и ко всему народу в целом и заклинали их не подвергать опасности родной город из-за упущения незначительной формальности и не отдать его на произвол тем‚ которые хотят погубить его. «Что же выиграют солдаты от приветствия иудеев‚ а с другой стороны‚ если они откажутся выйти им навстречу – поправится ли совершившееся уже несчастье? Если по установившемуся обычаю дружелюбно примут приближающиеся отряды‚ тогда они отнимут у Флора всякий повод к войне‚ сохранят отечественный город и в будущем не будут больше обеспокоены. Помимо того‚ было бы непростительной необдуманностью с их стороны дать руководить собой немногим беспокойным умам‚ вместо того чтобы своим подавляющим большинством заставить тех присоединиться к ним».

        5. Этими словами они не только смягчили народ‚ но – одних угрозами‚ а других внушавшим уважение повелительным тоном – заставили умолкнуть даже зачинщиков. Спокойно и в праздничных нарядах народ подвигался навстречу солдатам и приветствовал их‚ когда те приблизились. Видя же‚ что солдаты оставляют приветствие без всякого ответа‚ некоторые из беспокойных стали поносить имя Флора. Это послужило сигналом к нападению на иудеев. Солдаты их немедленно оцепили и начали бить кнутами; бежавших преследовали всадники и растаптывали их. Огромное число пало под кнутами римлян‚ но еще больше погибло в натиске своих же. Страшна была давка в воротах: каждый хотел опередить другого и вследствие этого замедлилось общее бегство; те‚ которые падали на землю‚ погибали самым жалким образом. Задушенные и раздавленные наступавшей на их тела толпой‚ они до того были изуродованы‚ что никто не мог отыскать трупа родных для погребения. Вместе с ними втеснились в город также и солдаты‚ не переставая бить [176] всех кого только застигали. Они старались загнать народ в Бецету{67} для того‚ чтобы‚ оттолкнув его в сторону‚ завладеть храмом и замком Антонией. С этим же расчетом и Флор со своим войском прискакал из дворца и старался достигнуть цитадели. Но этот план ему уже не удался. Народ повернулся лицом‚ выдержал натиск римлян и‚ взобравшись на крыши‚ стал стрелять в римлян сверху вниз. Затрагиваемые этими выстрелами сверху и слишком слабые для того‚ чтобы пробиться через толпу‚ запрудившую тесные улицы‚ римляне потянулись назад в свои квартиры‚ близ царского дворца.

        6. Опасаясь‚ чтобы Флор при вторичном нападении не овладел храмом со стороны замка Антонии‚ мятежники поспешили наверх и сломали колоннады‚ соединявшие храм с последней. Это немного охладило жадность Флора: его страстным вожделением были священные сокровища и потому-то он так старался добраться до Антонии; но раз галереи были сорваны‚ он отказался от своего намерения. Он потребовал к себе первосвященников и совет{68} и объявил им‚ что он сам удалится‚ но оставит в их распоряжении войска‚ сколько им угодно. Они обещали ему полную безопасность и спокойствие города‚ если он оставит им одну-единственную когорту‚ только не ту‚ которая только что сражалась‚ так как ожесточение народа против нее очень велико. Согласно этому выраженному ими желанию‚ он дал им когорту и возвратился вместе с остальным войском в Кесарию.

    Глава шестнадцатая

        Цестий посылает трибуна Неаполитана для расследования положения дел в Иудее. – Речь царя Агриппы к иудеям, в которой он им советует не начинать войны против римлян.

        1. Чтобы дать новую пищу войне‚ Флор отправил Цестию донесение‚ в котором ложно обвинял иудеев в отпадении‚ приписал им начало борьбы и винил их во всем том‚ что они перетерпели. Но и городские власти в Иерусалиме не молчали: сообща с Береникой они в письме‚ обращенном к Цестию‚ изложили все преступления Флора против города. Получив эти противоречивые сообщения‚ Цестий в кругу своих офицеров держал совет‚ что делать. Одни высказывались [177] в том смысле‚ что Цестий во главе войска лично должен идти в Иерусалим и наказать за отпадение‚ если последнее действительно имело место‚ или же укрепить иудеев в их настроении‚ если они остались верными римлянам. Но он сам счел за лучшее на первых порах отправить одного из своих друзей для расследования дела на месте и представления точного отчета о состоянии умов в Иудее. Эту миссию он возложил на одного из своих трибунов‚ Неаполитана‚ который на своем пути в Иерусалим сошелся близ Ямнии с возвратившимся из Александрии царем Агриппой и сообщил ему‚ кем и зачем он послан.

        2. Там же находились первосвященники‚ влиятельнейшие иудеи и совет‚ прибывший встречать царя. Отдав ему должные почести‚ они поведали ему свое горе и описали в частностях зверские поступки Флора. Как ни велик был гнев царя и как он ни сочувствовал внутренне иудеям‚ он все-таки из благоразумия выместил свою злобу на последних же‚ желая умерить их самонадеянность и отклонить их от всякой мысли о мщении‚ для которого будто никакого повода не имеется. Они же‚ как люди‚ стоявшие выше толпы‚ которые вместе с тем для сохранения своих богатств сами желали мира‚ поняли‚ что укоры царя вытекают из доброжелательности к народу. Но на расстоянии шестидесяти стадий от Иерусалима прибыла масса простого иерусалимского народа для приветствований Агриппы и Неаполитана. Впереди шли жены убитых‚ потрясая воздух громкими рыданиями; народ присоединился к этому воплю и просил Агриппу о заступничестве; Неаполитану они горько жаловались на многочисленные насилия Флора и по прибытии в город показали ему и царю опустошенный рынок и разрушенные дома. Затем они уговорили через Агриппу Неаполитана в сопровождении одного лишь слуги обойти весь город до Силоама{69} для того‚ чтобы убедиться‚ с какой покорностью иудеи относятся к римлянам и что ненавидят они одного только Флора за его неслыханные зверства. Когда он при своем объезде по городу получил достаточные доказательства мирного настроения его обитателей‚ он взошел в храм‚ созвал туда народное собрание‚ высказал ему много похвал за его верность к римлянам‚ напомнил серьезно о сохранении спокойствия на будущее время и‚ почтив‚ насколько ему приличествовало, божий храм‚ уехал обратно к Цестию.

        3. Теперь народная толпа обратилась к царю и первосвященникам с требованием отправить к Нерону посольство для обжалования Флора‚ дабы их молчание о таком страшном [178] кровопролитии не навлекло еще на них же подозрения в их отпадении: если же они не поспешат указать на лицо‚ впервые поднявшее оружие‚ то подумают‚ что они были те‚ которые первые это сделали. Судя по настроению народа‚ можно было видеть ясно‚ что если ему будет отказано в отправлении депутации‚ он не останется в покое. Но Агриппа рассчитал‚ что назначение послов для обжалования Флора создаст ему врагов; с другой же стороны‚ он отлично понимал‚ как невыгодно будет для него‚ если он допустит‚ чтобы военная вспышка‚ охватившая иудеев‚ разгорелась в пламя. Он решился поэтому созвать народ на окруженную колоннами площадь (Ксист‚ большая площадь перед дворцом Хасмонеев)‚ поставил свою сестру Беренику рядом с собой таким образом‚ чтобы всякий мог ее видеть‚ и перед дворцом Хасмонеев‚ возвышавшимся над площадью на окраине Верхнего города (эта площадь была посредством моста соединена также и с храмом)‚ произнес следующую речь:

        4. «Если бы я видел‚ что вы все без исключения иастаиваете на войне против римлян‚ а не наоборот‚ что лучшая и благонадежная часть населения твердо стоит за мир‚ то я бы не выступил теперь перед вами и не взял бы на себя смелость предложить вам свой совет. Ибо всякое слово о том‚ что следовало бы делать‚ бесполезно‚ когда гибельное решение принято заранее единогласно. Но так как войны домогается одна лишь партия‚ подстрекаемая отчасти страстностью молодежи‚ не изведавшей еще на опыте бедствий войны‚ отчасти – неразумной надеждой на свободу‚ отчасти также – личной корыстью и расчетом‚ что‚ когда все пойдет вверх дном‚ они сумеют эксплуатировать слабых‚ – то я счел своим долгом собрать вас всех сюда и сказать‚ что именно я считаю за лучшее‚ дабы люди разумные опомнились и переменили свой образ мыслей и добрые не пострадали из-за немногих безрассудных. Пусть никто не перебивает меня‚ если он услышит что-нибудь такое‚ что ему не понравится. Те‚ которые какой бы то ни было ценой добиваются мятежа‚ и после моей речи могут остаться при своем мнении‚ если же не все будут спокойно вести себя‚ то мои слова пропадут даром и для тех‚ которые охотно желали бы слушать меня.

        Я знаю‚ что многие с большой страстностью говорят о притеснениях прокураторов и о прелестях свободы. Но‚ прежде чем разобрать‚ кто вы такие и кто те‚ с которыми вы думаете бороться‚ я хочу размотать клубок перепутанных [179] между собой предлогов для войны. Если вы только хотите отомстить тем‚ которые вас обижают‚ то при чем тут ваши гимны о свободе? Если же рабское положение кажется вам невыносимым‚ то жалобы на личности правителей становятся излишними: они могут быть очень мягкосердечны‚ а все-таки зависимое положение остается позорным. Разберите же каждый пункт в отдельности и тогда увидите‚ сколь маловажными являются поводы к войне. Рассмотрите прежде жалобы на правителей. Благоговеть надо перед властителями‚ а не побуждать их гнев; если же вы на небольшие погрешности отвечаете жестокими оскорблениями‚ то вы восстанавливаете против самих себя тех‚ которых вы поносите: они тогда причиняют вам вред не тайно и робко‚ а губят вас открыто. Ничего так не противодействует удару‚ как перенесение его: терпение обижаемых трогает сердце тех‚ которые причиняют обиды. Допустим даже‚ что римские чиновники невыносимо жестоки‚ но вас же не притесняют все римляне и не притесняет вас император‚ против которого вы собираетесь начать войну. Ведь не присылают вам правителя‚ которому предписано быть злодеем‚ а на западе не видят‚ что происходит на востоке‚ как вообще вести о нас доходят туда только с трудом. Разве не нелепо из-за одного человека бороться со многими и из-за ничтожных причин – воевать с такой великой державой‚ которая вдобавок не знает о наших претензиях. Возможно же‚ что мы вскоре избавимся от наших тягостей; ведь не вечно же будет у нас оставаться один и тот же правитель‚ а его преемники будут‚ вероятно‚ люди более милостивые. Но раз война начата‚ то без несчастий нелегко будет ни прекратить‚ ни продолжать ее. Что же касается свободы‚ то в высшей степени несвоевременно теперь гнаться за нею. Прежде нужно было бороться‚ чтобы не потерять ее‚ ибо первое ощущение рабства‚ действительно‚ больно‚ и всякая борьба против него вначале справедлива. Если же кто‚ будучи раз покорен‚ опять отпадет‚ то он не больше как возмечтавший о себе раб‚ но не любящий свободу человек. Да‚ тогда нужно было напрягать все усилия‚ чтобы не впустить римлян‚ – тогда‚ когда Помпей впервые вступил в страну. Но и ваши предки‚ и их цари‚ которые далеко превосходили вас и деньгами‚ и силами‚ и мужеством‚ – все-таки не могли устоять против незначительной части римского войска; а вы‚ которые зависимость от римлян получили уже в наследство‚ которые во всех отношениях так далеко уступаете вашим предкам‚ впервые пришедшим в соприкосновение с римлянами и мало еще знавшим о них‚ – вы теперь хотите померяться силами со всем [180] римским государством! Афиняне‚ которые однажды за свободу эллинов сами предали свой город огню‚ которые высокомерного Ксеркса‚ ехавшего на суше в кораблях и пешком перешагивавшего моря{70}‚ – море не могло обнять его флоты‚ а вся Европа была слишком тесна для его войска‚ – этого Ксеркса они как беглеца преследовали на челноке и у маленького Саламина сломили ту великую азиатскую державу – они теперь подданные римлян‚ город‚ некогда стоявший во главе Эллады‚ управляется теперь приказаниями‚ исходящими из Италии. Лакедемоняне‚ имевшие свои Фермопилы‚ Платеи и Агесилая{71}‚ открывшего недра Азии‚ должны были подчиниться тому же господству Македоняне‚ которые все еще бредят Филиппом и видят его вместе с Александром‚ сеющими семена всемирного македонского царства‚ – мирятся с превратностью судьбы и почитают тех‚ которым счастье теперь улыбается. И бесчисленные другие народности‚ воодушевленные еще большим влечением к свободе‚ смиряются; одни только вы считаете стыдом быть подвластными тому‚ у ног которого лежит весь мир. Какое войско‚ какое оружие вселяет в вас такую уверенность? Где ваш флот‚ который должен занять римские моря? Где те сокровища‚ которыми вы должны поддержать ваше предприятие? Не воображаете ли вы‚ что подымаете оружие против каких-нибудь египтян или арабов? Не знаете ли вы разве‚ что значит римское государство? Или вы не имеете масштаба для собственной своей слабости? Разве вы не бывали уже часто побеждаемы вашими соседями? А мощь римлян‚ напротив‚ на всей обитаемой земле непобедима. Но им всего этого еще мало было‚ и их желания шли дальше; весь Евфрат на востоке‚ Дунай на севере‚ на юге Ливия‚ которую они прорезали до пустынь‚ и Гадес{72} на западе – все это их не удовлетворило; они отыскали себе по той стороне океана новый свет и перенесли свое оружие к дотоле никому не известным богатствам. А вы что? Вы богаче галлов‚ храбрее германцев‚ умнее эллинов и многочисленнее всех народов на земле? Что вам внушает самоуверенность восстать против римлян? Вы говорите‚ что римское иго слишком тяжело. Насколько же тяжелее оно должно быть для эллинов‚ слывущих за самую благородную нацию под солнцем и населяющих такую великую страну! Однако же они сгибаются перед шестью прутьями{73} римлян; точно так же и македоняне‚ которые бы имели больше прав‚ чем вы‚ стремиться к независимости. И‚ наконец‚ пятьсот азиатских городов – не покоряются ли они даже без гарнизонов одному властелину и консульским прутьям{74}. [181] Не говоря уже о гениохах‚ колхидянах{75} и народе тавридском{76}‚ об обитателях Босфора и племенах на Понте{77} и Меотийского моря{78}‚ которые раньше не имели понятия даже о туземной власти‚ а теперь их обуздывают три тысячи тяжеловооруженных воинов и сорок военных кораблей удерживают мир на бурном и прежде непроезжем море. Сколь много могли сделать для достижения своей цели Вифиния‚ Каппадокия‚ Памфилия‚ Ликия и Киликия!{79} Все же они платят дань‚ не будучи даже принуждены к этому оружием. Взгляните на фракийцев!{80} Их страна имеет пять дней езды ширины и семь – длины‚ гораздо более дика и защищена‚ чем ваша‚ их жестокие холода служат страшилищем для неприятеля – не повинуются ли они‚ однако‚ гарнизону из 2000 римлян? А их соседи иллирийцы‚ владения которых простираются до Далмации и Дуная‚ – не покоряются ли они двум легионам‚ которые‚ еще помогают им отражать нападения дакийцев?{81} Дальше‚ далматы{82}‚ так часто пытавшиеся сбросить с себя иго рабства и после каждой неудачи собирающие новые силы для отпадения – как спокойно они теперь живут под охраной одного римского легиона! Если есть нация‚ которая в действительности Имела бы возможность к восстанию‚ так это именно галлы‚ которые так прекрасно защищены самой природой: на востоке Альпами‚ на севере Рейном‚ на юге – Пиренейскими горами и океаном на западе. Но несмотря на то‚ что они окружены такими крепостями‚ насчитывают в своей среде триста пять народностей‚ владеют внутри своей страны всеми‚ так сказать‚ источниками благосостояния и своими продуктами наводняют почти весь мир‚ тем не менее мирятся с положением данников города Рима‚ которому они предоставляют распоряжаться как угодно богатствами своей собственной страны. И это они терпят не из трусости или по врожденному им рабскому чувству – ведь они восемьдесят лет вели войну за свою независимость‚ – а потому‚ что рядом с могуществом Рима их страшит и его счастье‚ которому он обязан больше‚ чем своему оружию. Так их держат в повиновении 1200 солдат в то время‚ когда у них почти больше городов‚ чем эта горсть людей. Иберийцам в их войне за свободу не помогло ни золото‚ добываемое из родной почвы‚ ни страшная отдаленность от римлян как на суше‚ так и на море‚ ни воинственные племена лузитанцев и кантабров‚ ни близкий океан с его бурным прибрежным течением‚ страшным даже для коренных жителей. Неся свое оружие через Геркулесовы столбы{83} и прокладывая себе дорогу через облака по вершинам Пиренеев‚ римляне покорили также [182] и тех‚ и гарнизона из одного легиона достаточно для этих столь отдаленных и труднопоборимых народностей. Кто из вас еще не слышал о многочисленной нации германцев? Их телесную силу и гигантский рост вы уже часто имели случай наблюдать‚ так как римляне повсюду имеют пленников из этой нации. Они обитают в огромных странах; выше их роста их гордость; они обладают презирающим смерть мужеством‚ а нравом своим они свирепее самых диких зверей. И ныне‚ однако‚ Рейн составляет предел их наступлениям; покоренные восемью легионами римлян‚ их пленники были обращены в рабство‚ а народные массы ищут спасения в бегстве.

        Взгляните на стены британцев‚ вы‚ возлагающие надежды на стены Иерусалима! Они защищены океаном и населяют остров‚ не меньший нашей страны: римляне приплыли к ним и покорили их; четыре легиона охраняют весь этот большой остров. Нужно ли еще больше примеров‚ когда даже парфяне – это сильнейшее воинственное племя‚ покорители столь многих народов‚ обладающие такими огромными силами‚ – когда и они посылают римлянам заложников‚ и в Италии мы видим‚ как знать Востока‚ желая показаться миролюбивой‚ исполняет рабскую службу. В то время‚ когда почти все народы под солнцем преклоняются перед оружием римлян‚ вы одни хотите вести с ними войну‚ не подумав об участи карфагенян‚ которые могли бы хвалиться своим великим Ганнибалом и благородным своим происхождением от финикян и которые‚ однако‚ пали под ударами Сципиона!{84} Ни киренеяне{85}‚ происходившие от лакедемонян‚ ни мармариды{86}‚ племя которых углубляется в безводные пустыни‚ ни сиртяне{87}‚ насамоны{88} и мавры{89}‚ одно имя которых возбуждает уже страх‚ ни многочисленный народ нумидийский{90}‚ – не могли противостоять храбрости римлян. И всю третью часть света{91}‚ народности которой нелегко даже исчислить‚ окруженную Атлантическим океаном и Геркулесовыми столбами‚ доставляющую приют бесчисленным эфиопам{92} до Красного моря‚ подчинили себе римляне. Кроме ежегодной доставки хлеба‚ которым население Рима питается восемь месяцев{93}‚ они платят еще разные другие подати‚ добровольно удовлетворяя потребности государства и не считая‚ подобно вам‚ ни одного из налогов бесчестием для себя‚ несмотря на то‚ что у них содержится один только легион. Но нужно ли мне доказывать могущество римлян ссылками на дальние страны‚ когда на это указывает близкий к нам Египет‚ простирающийся до Эфиопии и счастливой Аравии{94}‚ граничащий с [183] Индией‚ имеющий‚ как показывает подушная подать‚ кроме жителей Александрии‚ население в семь с половиной миллионов и не стыдящийся при всем том своего подчиненного положения римлянам. И какую сильную опору для отпадения имел бы Египет в необычайно великой Александрии с ее многочисленным населением и огромными богатствами! Ведь этот город имеет тридцать стадий длины и не меньше десяти стадий ширины; в один месяц он уплачивает римлянам больше дани‚ чем вы за целый год‚ и‚ кроме денег‚ снабжает Рим хлебом на четыре месяца; защищен же он со всех сторон частью непроходимыми пустынями‚ частью морями‚ лишенными гаваней‚ а частью реками и болотами. Но все это бессильно против счастья римлян; два легиона‚ расположенные в городе‚ обуздывают далеко простирающуюся египетскую страну точно так же‚ как и родовую македонскую честь. Где же вы думаете найти союзников против римлян? В необитаемой ли части земли? Ведь на обитаемой земле все принадлежит Риму. Или‚ быть может‚ кто-либо из вас перенесется мыслью за Евфрат и будет мечтать о том‚ что наши соплеменники из Адиабены поспешат к нам на помощь? Но они‚ во-первых‚ без основательного повода не дадут себя втянуть в такую войну; а если бы даже они и приняли такое безрассудное решение‚ то их выступлению воспрепятствуют парфяне‚ потому что в интересах последних лежит сохранение мира с римлянами‚ которые всякую вылазку парфянских подданных против них будут считать нарушением мирного договора. Таким образом‚ ничего больше не остается‚ кроме надежды на Бога. Но и он стоит на стороне римлян‚ ибо без Бога невозможно же воздвигнуть такое государство. Подумайте дальше‚ как трудно станет вам даже в борьбе с легкопобедимым врагом сохранить чистоту вашего богослужения; обязанности‚ соблюдение которых вам больше всего внушает надежду на помощь Бога‚ вы будете вынуждены переступать и этим навлечете на себя его немилость. Если вы захотите строго блюсти запреты субботы и не дадите себя склонять ни на какую работу в этот день‚ то вы в таком случае будете легко одолены‚ подобно тому‚ как пали ваши предки перед Птолемеем‚ пользовавшимся‚ главным образом‚ теми днями‚ которые праздновали осажденные‚ для усиления и ускорения осады. Если же‚ наоборот‚ вы во время войны сами будете нарушать отцовские законы‚ то я не понимаю‚ из-за чего вам еще воевать. Это же единственная цель вашего рвения – оставить за собою неприкосновенность отцовских законов. Но как вы можете взывать к помощи Бога‚ если вы преднамеренно [184] грешите против него. Войну начинают обыкновенно в надежде или на божество или на человеческую помощь; но когда зачинщики войны лишены и того и другого‚ тогда они идут на явную гибель. Что же вам мешает собственными руками убить своих детей и жен и сжечь свою величественную столицу! Вы‚ правда‚поступите‚ как сумасшедшие‚ но‚ по крайней мере‚ избегаете позора падения. Разумнее‚ мои друзья‚ гораздо разумнее сидеть в гавани и выжидать погоды‚ чем в самую бурную стихию пускаться в открытое море‚ потому что‚ если кого неожиданно постигает несчастье‚ тот‚ по крайней мере‚ вызывает сожаление‚ если же кто сам обрекает себя на гибель‚ на того вместе с несчастьем сыплются и укоры. Никто же из вас не станет надеяться‚ что римляне будут вести с вами войну на каких-то условиях и что когда они победят вас‚ то будут милостиво властвовать над вами. Нет‚ они для устрашения других наций превратят в пепел священный город и сотрут с лица земли весь ваш род; ибо даже тот‚ который спасется бегством‚ нигде не найдет для себя убежища‚ так как все народы или подвластны римлянам или боятся подпасть под их владычество. И опасность постигает тогда не только здешних‚ но и иноземных иудеев – ведь ни одного народа нет на всей земле‚ в среде которого не жила бы часть ваших. Всех их неприятель истребит из-за вашего восстания; из-за несчастного решения немногих из вас иудейская кровь будет литься потоками в каждом городе и каждый будет иметь возможность безнаказанно так поступать. Если же иудеи будут пощажены‚ то подумайте‚ какими недостойными окажетесь вы‚ что подняли оружие против такого гуманного народа. Имейте сожаление‚ если не к своим женам и детям‚ то по крайней мере к этой столице и святым местам! Пожалейте эти досточтимые места‚ сохраните себе храм с его святынями! Ибо и их не пощадят победоносные римляне‚ если за неоднократную уже пощаду храма вы отплатите теперь неблагодарностью. Я призываю в свидетели вашу Святая Святых‚ святых ангелов господних и нашу общую отчизну‚ что я ничего не упустил для вашего спасения. Если вы теперь примете правильное решение‚ то вместе со мной будете пользоваться благами мира‚ а если вы последуете обуревающим вас страстям‚ то вы это сделаете без меня‚ на ваш собственный риск».

        После этих слов царь и его сестра заплакали‚ и их слезы подавили самые бурные порывы народных страстей. Присутствовавшие воскликнули: «Мы желаем бороться не с римлянами‚ но со своим притеснителем Флором». На это [185] Агриппа возразил: «Судя‚ однако‚ по вашим действиям‚ вы уже вступили в борьбу с римлянами‚ потому что вы не заплатили налогов императору и сорвали галерею с замка Антония. Вы можете снять с себя обвинение в возмущении тем‚ что вновь восстановите галерею и внесете подать; ведь не Флору принадлежит замок‚ и не Флору вам нужно платить деньги».

    Глава семнадцатая

        Иудеи начинают войну против римлян. – Манаим.

        1. Народ дал уговорить себя. Все поспешили вместе с царем и Береникой вверх в храм и принялись за восстановление галерей. Представители народа и члены совета разделили между собой деревни и начали собирать дань; вскоре были сколочены недостававшие еще к уплате сорок талантов. Таким образом Агриппе удалось задержать еще грозившую войну. Но после этого он начал также побуждать народ повиноваться Флору до тех пор‚ пока император не пришлет на его место преемника. Это уже ожесточило массы: ропот негодования раздался против царя‚ и ему велено было сказать‚ чтобы он оставил город. Некоторые из мятежников осмелились даже бросать в него каменьями. Видя совершенную невозможность обуздать мятежников и раздраженный причиненными ему оскорблениями‚ царь отправил народных представителей и влиятельнейших иудеев к Флору в Кесарию для того‚ чтобы он из их среды назначил сборщиков податей; сам же он возвратился в свое царство.

        2. Между тем собралась толпа иудеев‚ стремившихся к войне с особенной настойчивостью‚ и поспешно выступила против одной крепости по имени Масада; взяв ее гарнизон‚ они убили находившихся там римлян и поставили туда гарнизон из своих людей. В то же время Элеазар‚ сын первосвященника Анания‚ – чрезвычайно смелый юноша‚ занимавший тогда начальнический пост‚ – предложил тем‚ которые заведовали порядком богослужения‚ не принимать больше никаких даров и жертв от неиудеев. Это распоряжение и было‚ собственно‚ началом войны с римлянами‚ потому что в нем заключалось отвержение жертвы за императора и римлян. Как ни упрашивали первосвященники и знатнейшие особы не отменять обычного жертвоприношения за [186] верховную власть‚ они все-таки не уступали‚ полагаясь на свою многочисленность (их сторону держали наиболее сильные из недовольной партии)‚ отчасти же и преимущественно – на Элеазара‚ предводителя храмовой стражи.

        3. Ввиду серьезного и опасного характера движения представители властей‚ первосвященники и знатнейшие фарисеи собрались вместе для совещания о положении дел. Решено было попытаться урезонить недовольных добрыми словами; с этой целью народ был созван на собрание к медным воротам‚ находящимся внутри храмового двора‚ против восточной стороны. Сделав народу много упреков за его смелую попытку к отпадению‚ сопряженному со столь опасной войной для отечества‚ ораторы старались вместе с тем поколебать основательность поводов к этой войне. Их предки украшали храм большей частью приношениями‚ сделанными иностранцами‚ и всегда принимали дары от чужих наций. Они не только не отказывали никому в приношении жертв‚ что было бы тяжким грехом‚ но и устанавливали кругом в храме священные дары‚ которые и поныне‚ по истечении столь долгого времени‚ можно еще видеть. Ведь только для того‚ чтобы раздразнить римлян и заставить их взяться за оружие‚ они вдруг хотят ввести новые религиозные законы по отношению к инородцам‚ рискуют‚ независимо от непосредственной опасности‚ навлечь еще на город безбожную молву‚ будто у одних только иудеев иноземец не может ни жертвовать‚ ни молиться в храме. Если бы подобный закон был направлен только против частного лица‚ он бы мог уже возбудить негодование как преступление против человеколюбия‚ они же даже позволяют себе лишить императора и римлян такого права. А между тем следует опасаться‚ как бы отвержение жертв этих последних не имело своим последствием того‚ что вскоре они сами будут лишены возможности жертвовать и что город будет объявлен вне зашиты государства; и поэтому не лучше ли одуматься‚ скорее возобновить жертвоприношения и постараться загладить оскорбление‚ прежде чем оно дойдет до сведения тех‚ кому оно нанесено.

        4. Во время этой речи представлены были народу священники‚ знакомые с древними обычаями и разъяснившие‚ что их предки во все времена принимали жертвы от иноплеменников. На все это никто из восставших не обратил никакого внимания; священники‚ заведовавшие богослужением‚ даже стали пренебрегать своими обязанностями‚ готовясь к войне. Представители властей увидели‚ что они больше не в состоянии справиться с мятежом‚ и начали [187] заботиться о том‚ чтобы снять с себя всякое подозрение‚ так как ответственность перед римлянами должна была пасть прежде всего на них. С этой целью они отправили посольства: одно под предводительством Симона‚ сына Анания‚ к Флору‚ а другое‚ из лиц высокого ранга‚ таких‚ как Саул‚ Антипа и Костобар (родственники царя)‚ к Агриппе. Обоих они просили стянуть войска к городу и подавить восстание‚ пока еще есть возможность. Для Флора это было чрезвычайно приятное известие; решившись раздувать пламя войны‚ он не дал послам никакого ответа. Но Агриппа‚ одинаково озабоченный судьбой как восставших‚ так и тех‚ против которых война была возбуждена‚ старавшийся сохранить для римлян иудеев‚ а для иудеев – их храм и столицу‚ понявший‚ наконец‚ что и ему лично восстание не может принести никаких выгод‚ – послал иерусалимским жителям три тысячи конных солдат из Аврана‚ Батанеи и Трахонеи под командой Дария‚ начальника конницы‚ и главным предводительством Филиппа‚ сына Иакима.

        5. Ободренная этой помощью иерусалимская знать с первосвященниками и миролюбивой частью населения заняла Верхний город; Нижний же город и храм находились в руках мятежников. С обеих сторон пустили в ход камни и метательные снаряды‚ и начался беспрерывный ряд перестрелок между обоими лагерями. Отдельные отряды делали в то же время вылазки и завязывали сражения на близких дистанциях. При этом мятежники выказывали больше отваги‚ царские же отряды – больше военной опытности. Последние стремились главным образом к тому‚ чтобы овладеть храмом‚ дабы изгнать оттуда осквернителей святилища; мятежники под предводительством Элеазара старались‚ напротив‚ захватить в свою власть еще и Верхний город. Семь дней подряд лилась кровь с обеих сторон‚ однако ни одна партия не уступала другой занятых ею позиций.

        6. На восьмой день‚ в праздник ношения дров{95}‚ когда каждый должен был доставить дрова к алтарю для поддержания на нем вечного огня‚ ревнители исключили своих противников из участия в этом акте богослужения. Вместе с невооруженной массой вкралось тогда в храм множество сикариев (разбойников с кинжалами под платьем)‚ с помощью которых они еще более усилили нападения. Царские отряды оказались в меньшинстве и уступали им также в мужестве; они должны были освободить Верхний город. Тогда наступавшие вторглись туда и сожгли дом первосвященника Анания‚ а также дворцы Агриппы и Береники; вслед за этим они перенесли огонь на здание архива [188] для того‚ чтобы как можно скорее уничтожить долговые документы и сделать невозможным взыскание долгов. Этим они имели в виду привлечь массу должников на свою сторону и восстановить бедных против лиц состоятельныx. Надзиратели архива бежали‚ так что они беспрепятственно могли предать его огню. Уничтожив здания‚ составлявшие как бы нервы города‚ они бросились на своих врагов. Часть властных людей и первосвященников скрылась в подземные ходы; другие вместе с царским отрядом отступили назад‚ в верхний дворец‚ и поспешно заперли за собой ворота. Между последними находились: первосвященник Ананий‚ брат его Иезекия и посланные перед тем к Агриппе делегаты. Тогда только бунтовщики сделали перерыв‚ довольствуясь победой и произведенными опустошениями.

        7. На следующий день (в 15-й день лооса) они напали на замок Антония‚ штурмовали его после двухдневной осады‚ убили весь гарнизон‚ а самую цитадель предали огню. Затем они обступили дворец‚ куда спаслись царские отряды‚ разделились на четыре части и пытались пробить стену. Находившиеся внутри‚ ввиду многочисленности наступавших‚ не отваживались на вылазку; вместо этого они установили посты на брустверах и башнях‚ стреляли в нападавших и убивали значительное число разбойников под стеной. Ни днем‚ ни ночью не унималась борьба. Мятежники рассчитывали‚ что недостаток съестных припасов заставит гарнизон сдаться‚ а осажденные надеялись‚ что те устанут от чрезмерного напряжения.

        8. Между тем поднялся некий Манаим{96}‚ сын Иуды‚ прозванного Галилеянином‚ замечательного софиста (законоучителя)‚ который при правителе Квиринии укорял иудеев в том‚ что они‚ кроме Бога‚ признают над собой еще и власть римлян{97}. Этот Манаим отправился во главе своих приверженцев в Масаду‚ разбил здесь арсенал Ирода‚ вооружил‚ кроме своих земляков‚ разбойников‚ и с этой толпой телохранителей вступил‚ как царь‚ в Иерусалим‚ стал во главе восстания и принял руководство над осадой. Осаждавшие не имели осадных орудий‚ а под градом сыпавшихся стрел сверху не было никакой возможности открыто подкопать стену. Вследствие этого они‚ начав издали‚ выкопали мину{98} по направлению к одной из башен‚ укрепили ее подпорками‚ подожгли эти последние и вышли наружу. Как только фундамент сгорел‚ башня мгновенно рухнула. Но другая стена‚ выстроенная против наружной стены‚ предстала перед глазами осаждавших. Дело в том‚ что осажденные поняли план неприятеля (вероятно‚ потому‚ что башня‚ [189] как только она была подкопана‚ пошатнулась) и соорудили себе другую защиту. При этом неожиданном зрелище осаждавшие‚ торжествовавшие уже победу‚ были немало поражены. Тем не менее осажденные послали к Манаиму и главарям восстания послов просить о свободном отступлении; только царским солдатам и коренным жителям это было предоставлено‚ и они‚ действительно‚ отступили. Оставшихся же на месте римлян охватило отчаяние: преодолеть столь значительно превосходившие их силы они не могли‚ а просить о миролюбивом соглашении они считали позором‚ не говоря уже о том‚ что они не могли верить обещанию‚ если бы оно и было дано. Они поэтому покинули свои недостаточно защищенные квартиры и бежали в царские замки Иппик‚ Фазаель и Мариамму. Люди Манаима ворвались в то место‚ которое было оставлено солдатами‚ изрубили всех‚ кто не успел еще спастись‚ и‚ захватив всю движимость‚ сожгли сам дворец. Это произошло 6 гарпея.

        9. На следующий день первосвященник Ананий был вытащен из водопровода царского дворца‚ где он скрывался‚ и умерщвлен разбойниками вместе с его братом Иезекией. Гарнизон в замках был обложен стражей‚ дабы никто из них не убежал тайком. Разрушение укрепленных мест и смерть первосвященника поощрили Манаима на безумные жестокости; он думал‚ что нет у него соперника‚ который мог бы оспаривать у него власть‚ и сделался несносным тираном. Против него восстали поэтому Элеазар и его сторонники‚ которые говорили: «После того‚ как из-за обладания свободой мы поднялись против римлян‚ то не следует теперь переуступить ее одному из соотечественников и мириться с игом деспота‚ который‚ если бы даже не совершил никаких насилий‚ все-таки ниже родом‚ чем мы; ибо если бы и необходимо было поставить одно лицо во главе государства‚ то и тогда выбор меньше всего должен был пасть на него». Сговорившись таким образом между собой‚ они напали на Манаима в храме‚ когда он в полном блеске‚ наряженный в царскую мантию и окруженный толпой вооруженных приверженцев‚ шел к молитве. Когда люди Элеазара кинулись на него‚ то весь народ‚ присутствовавший при этом нападении‚ собирал кучи камней и бросал ими В софиста в том предположении‚ что если только он сойдет со сцены‚ то мятеж придет к концу. Манаим с его людьми держались некоторое время‚ но‚ увидев‚ что весь народ восстал против них‚ каждый бросился бежать‚ куда мог. Те‚ которых удалось поймать‚ были убиты‚ другие‚ пытавшиеся укрыться‚ подверглись [190] преследованию; только немногие спаслись бегством в Масаду‚ в том числе был и Элеазар‚ сын Иаира‚ близкий родственник Манаима‚ сделавшийся потом тираном в Масаде. Сам Манаим‚ бежавший в так называемую Офлу{99} и трусливо спрятавшийся там‚ был вытащен оттуда и после многих мучений лишен жизни; той же участи подверглись его военачальники‚ а также Авесалом‚ бывший худшим орудием его тирании.

        10. Народ содействовал падению Манаима в надежде потушить восстание; но другие вовсе не имели в виду прекращения войны‚ а скорее‚ напротив‚ – возобновление ее с усиленной энергией. Вопреки настойчивым мольбам народа освободить солдат из осады они еще больше стеснили их‚ пока Метилий‚ римский предводитель‚ и его люди‚ положение которых стало невыносимым‚ не послали вестников к Элеазару с просьбой пощадить только их жизнь и взамен нее взять у них оружие и все имущество. Элеазар охотно согласился на эту просьбу и послал к ним Гориона‚ сына Никомеда‚ Анания‚ сына Саддука‚ и Иуду‚ сына Ионатана‚ для того‚ чтобы подтвердить миролюбивое соглашение ударом по рукам и клятвой. Вслед за этим Метилий действительно вывел свои отряды. Все время‚ когда последние носили еще свое оружие‚ никто из бунтовщиков их не трогал и не обнаруживал ни тени измены; когда же все‚ согласно уговору‚ сложили свои щиты и мечи и‚ не подозревая ничего дурного‚начали удаляться‚ тогда воины Элеазара бросились на них и оцепили их кругом. Римляне не пробовали даже защищаться или просить о пощаде; но они громко ссылались на уговор. Все были умерщвлены бесчеловечным образом‚ за исключением только Метилия: его одного они оставили в живых‚ потому что он слезно умолял их даровать ему жизнь‚ обещав принять иудейскую веру‚ даже дать себя обрезать. Для римлян этот урон был незначителен; они потеряли лишь ничтожную частицу огромной‚ могущественной армии. Для иудеев же это являлось как бы началом их собственной гибели: они сознавали‚ что теперь дан бесповоротный повод войне и что их город запятнан таким постыдным делом‚ за которое‚ помимо мщения римлян‚ нужно ожидать кары небесной. Они открыто наложили на себя траур‚ и на весь город легла печать уныния и печали. Умеренные были полны страха‚ предчувствия‚ что и им придется потерпеть за бунтовщиков; притом резня была совершена как раз в субботу‚ т. е. в такой день‚ когда‚ ради служения Богу‚ иудеи удерживаются от всякой работы. [191]

    Глава восемнадцатая

        Во многих местах начинаются кровавые преследования против иудеев.

        1. В тот же день и в тот же час‚ как бы по божьему предопределению‚ жители Кесарии убили всех иудеев в городе; за один час было убито свыше двадцати тысяч‚ так что во всем городе не осталось ни одной иудейской души‚ ибо и бежавших Флор изловил и‚ как пленных‚ поместил в корабельные верфи. Кровавая резня в Кесарии привела в ярость всю иудейскую нацию. Отдельными отрядами иудеи опустошали сирийские деревни и близлежащие к границе города: Филадельфию‚ Себонитис‚ Геразу‚ Пеллу и Скифополис. Оттуда они двинулись на Гадару‚ Ипп и Гавлан‚ где многие здания частью разрушили‚ частью превратили в пепел‚ и пошли затем на тирскую Кедасу‚ Птолемаиду‚ Габу{100} и Кесарию. Даже Себаста и Аскалон не могли противостоять их набегу: они сожгли и эти города до основания и разрушили еще Анфедон и Газу. Кроме того‚ было разгромлено ими много деревень‚ лежавших вокруг этих городов‚ и бесчисленное множество пленных было убито.

        2. Но сирийцы‚ в свою очередь‚ убивали не меньше иудеев; они также умерщвляли в городах тех‚ которые им попадались в руки‚ и теперь они уже это делали не из одной вражды‚ как прежде, а для того‚ чтобы предупреждать грозившую им самим опасность. Вся Сирия была в страшном волнении; каждый отдельный город разделился на два враждебных лагеря‚ каждая часть искала спасения в гибели другой. Дни проходили в кровопролитиях‚ а ночи страх делал еще ужаснее‚ чем дни. Там‚ где кончали с иудеями‚ начинали бояться друзей иудейства. Сомнительных из обеих партий хотя никто и не убивал зря‚ но во взаимных отношениях с ними каждый боялся их‚ считая их положительно чужими. Жадность к легкой наживе толкала на убийства самых благонамеренных людей из обеих партий‚ потому что имущество убитых разграблялось без всякого стеснения – его присваивали‚ точно добычу‚ доставшуюся на войне. Кто больше награбил‚ тот восхвалялся как победитель наибольшего числа врагов. Города были переполнены непогребенными трупами‚ старцы валялись распростертыми возле бессловесных детей‚ тела умерщвленных женщин оставлялись обнаженными‚ с непокрытыми срамными частями. Вся [192] провинция была полна ужасов; но страшнее всех совершавшихся злодейств были опасения за те потрясения‚ которые грозили еще всей стране.

        3. До этих пор иудеям приходилось бороться только с чужими нациями‚ но при своем нападении на Скифополис они столкнулись лицом к лицу с иудейским же населением этого города. Последнее из чувства самосохранения‚ подавив в себе чувство родства‚ перешло на сторону скифопольцев и выступило против своих же соотечественников. Их усердие было‚ однако‚ слишком велико‚ чтобы не возбуждать подозрения. Скифопольцы действительно опасались‚ что они‚ пожелав загладить свою вину перед своими единоплеменниками‚ нападут на город ночью; ввиду этого они предложили иудеям‚ если они хотят подтвердить свой союз с инородцами и представить доказательство своей верности‚ то пусть вместе с их семьями уйдут в загородную рощу. Иудеи‚ не подозревая никакой опасности‚ повиновались этому требованию. Чтобы убаюкать их в их беспечности‚ скифопольцы два дня оставались в покое; но в третью ночь‚ улучив удобный момент‚ они напали на них в то время‚ когда они‚ ничего не подозревая‚ спали спокойным сном‚ и убили свыше тринадцати тысяч человек; вслед за этим они разграбили все их имущество.

        4. Достойна повествования судьба Симона‚ сына небезызвестного мужа по имени Саул. Одаренный физической силой и отвагой‚ он и то и другое употреблял на зло своим соплеменникам: ежедневно он врывался в лагерь иудеев‚ расположенный у Скифополиса‚ и многих из них убивал; нередко он один приводил в бегство целые толпы людей‚ решая таким образом исход сражения. Но его теперь постигла заслуженная кара за братоубийство. В то время‚ когда скифопольцы окружили иудеев со всех сторон в роще и сыпали на них стрелами‚ Симон поднял свой меч и‚ не трогая никого из врагов‚ с подавляющей численностью которых он справиться не мог‚ в сильном возбуждении воскликнул: «От вас‚скифопольцы‚ я получаю заслуженное возмездие за мои деяния – за ту дружбу к вам‚ которую я доказал убийством многих моих собратьев. Кто так тяжело прегрешил перед своим родным народом‚ для того вероломство со стороны чужих – справедливое воздаяние. Но мне не подобает принять смерть из рук врага – собственной рукой я прекращу свою обремененную проклятьем жизнь. Только такая смерть может искупить мои преступления и доставить мне славу героя. Пусть никто из врагов не хвастает‚ что он убил меня‚ и пусть никто не глумится над моим трупом». [193] После этих слов он окинул свою семью (он имел жену‚ детей и престарелых родителей) взором‚ полным ярости и сожаления; первого он схватил отца за серебристые волосы и пронзил его мечом; вслед за ним он убил свою мать‚ не выказывавшую ни малейшего сопротивления‚ а затем жену и детей‚ которые спешили почти навстречу его мечу для того‚ чтобы предупредить неприятеля. Умертвив таким образом всю свою семью‚ он стал на трупы убитых‚ высоко простер свою правую руку‚ чтобы не остаться скрытым ни для кого‚ и‚ чтобы сразу покончить с собой‚ воткнул себе меч глубоко в тело. Жаль было этого юношу‚ столь сильного телом и мощного духом‚ но его приверженность к инородцам заслужила такую участь.

        5. За резней в Скифополисе начались и в других городах восстания против проживавших в них иудеев. Две тысячи пятьсот было убито аскалонитянами‚ две тысячи – жителями Птолемаиды‚ кроме огромной массы брошенных в темницы; тиряне тоже убили много иудеев и еще больше заключили в кандалы; точно так же иппиняне и гадариняне истребили наиболее решительных‚ а менее страшных заключили под стражу. Подобные расправы совершались и в других городах Сирии‚ где только туземное население питало страх или неприязнь к иудеям. Одни только антиохийцы‚ сидоняне и жители Апамеи щадили живших среди них иудеев и не допускали ни смертоубийства‚ ни насилия над чьей бы то ни было личностью – быть может‚ потому‚ что они‚ сознавая свое численное превосходство‚ не придавали никакого значения начавшемуся движению‚ а может быть‚ что мне кажется более вероятным‚ из сожаления к иудеям‚ в среде которых они не могли заметить никаких попыток к восстанию. Геразиняне тоже не причиняли вреда оставшимся у них иудеям‚ а тех‚ которые по собственному желанию покидали города‚ они даже провожали до самой границы.

        6. И в царстве Агриппы евреев изменнически преследовали. Он сам уехал к Цестию Галлу в Антиохию и на время своего отсутствия вверил правление одному из друзей по имени Ноар‚ родственнику царя Соема{101}. Тогда из Батанеи прибыли семьдесят мужей‚ знатнейшие и влиятельнейшие из тамошних граждан просили дать им войска для того‚ чтобы в случае каких-либо беспорядков иметь защиту и средства к уничтожению планов бунтовщиков. Но Ноар при помощи отряда царских тяжеловооруженных воинов убил их всех ночью. Это злодейство Ноар совершил без ведома Агриппы. Жадность к богатству толкала его на преступления против его же собственных соотечественников и всей [194] страны; и он с таким жестоким произволом еще долго продолжал свирепствовать‚ пока о нем не услышал Агриппа‚ который‚ не решаясь казнить его из боязни перед Соемом‚ отнял у него по меньшей мере правление. Мятежники между тем овладели крепостью Кипрон. В те же дни многочисленные иудеи в Махероне потребовали от тамошнего римского гарнизона очистки ими местности. Боясь быть прогнанными насильно‚ они согласились‚ выговорив себе свободный проход; когда это им было обещано‚ они сдали крепость‚ которую немедленно заняли махероняне.

        7. В Александрии туземное население жило в постоянном раздоре с иудеями с тех пор‚ как Александр{102} в награду за оказанную ему помощь против египтян предоставил иудеям возможность селиться в Александрии на равных правах с эллинами. Это преимущество сохранялось за ними и при преемниках Александра‚ которые отвели им даже в собственность отдельные кварталы (дабы они‚ не соприкасаясь слишком тесно с остальным населением‚ тем легче могли бы сохранить чистоту своих нравов) и даровали им звание македонян. После‚ когда в Египте воцарилось владычество римлян‚ то ни первый Цезарь‚ ни один из его преемников не могли ограничить дарованные им Александром права. Но неприязненные столкновения между иудеями и эллинами происходили беспрестанно‚ и хотя местная власть ежедневно наказывала массами виновников беспорядков с обеих сторон‚ взаимное ожесточение все-таки росло все более и более. Как только в других местах поднялись волнения‚ то и здесь‚ в Александрии‚ раздор принял угрожающий характер. В одно собрание‚ созванное жителями Александрии по поводу отправления посольства к Нерону‚ вместе с эллинами стеклось также и множество иудеев. Как только их противники увидели их в амфитеатре‚ они подняли шум и с криками «враги‚ шпионы!» бросились на них‚ схватили трех иудеев и потащили вон из амфитеатра‚ чтобы сжечь их живьем‚ а остальных истребили в бегстве. Все иудейство поднялось тогда на месть. Вначале они бросали в эллинов каменьями‚ но затем они собрали факелы‚ ринулись всей толпой к амфитеатру и грозили сжечь живьем все собрание. Они бы это и исполнили‚ если бы начальник города Тиберий Александр не обуздал их ярость. Для отрезвления их он все-таки не сразу пустил в ход оружие‚ а прежде послал к ним влиятельнейших лиц с требованием успокоиться‚ дабы не восстановить против себя римское войско. Но бунтовщики встретили это требование руганью и насмешками против Тиберия. [195]

        8. Убежденный в том‚ что мятежники не усмирятся без серьезного наказания‚ Тиберий выдвинул против них расположенные в городе два римских легиона вместе с еще 5000 солдат‚ прибывших только что из Ливии‚ на гибель иудеям. Он дозволил войскам не только убивать‚ но и грабить имущество иудеев и грабить их дома. Они вторглись в так называемую Дельту‚ где жило все александрийское иудейство‚ и исполнили данные им приказания‚ хотя и не без кровавых потерь для самих себя. Иудеи тесно сплотились вместе‚ выдвинули вперед лучше вооруженных своих людей и таким образом долго отстаивали место сражения. Но раз приведенные к отступлению‚ они были уничтожены массами. Поражение было полное: одни были застигнуты на открытых местах‚ другие укрывались в домах‚ но римляне‚ предварительно разграбив последние‚ поджигали их. Они не чувствовали ни жалости к детям‚ ни благоговения перед старцами – люди всех возрастов были умерщвлены. Вся местность была затоплена кровью‚ и пятьдесят тысяч трупов были рассеяны по ней кучами. Ни малейшего следа не осталось бы от иудеев‚ если бы иные не прибегали к мольбам. К этим Александр чувствовал сожаление‚ и он дал знак римлянам к отступлению. Приученные к послушанию‚ они по первому сигналу прекратили резню; но александрийская чернь в порыве своей ненависти была почти неукротима: она насилу дала себя оторвать от трупов.

        9. Такова была резня в Александрии. Так как с иудеями везде и повсюду велась война‚ то и Цестий не считал уже возможным больше медлить. Он выступил из Антиохии с полным двенадцатым легионом и с двумя тысячами солдат‚ выбранных им из остальных легионов‚ кроме того‚ еще с шестью когортами пехоты и четырьмя конными отрядами. К этим силам присоединились еще вспомогательные отряды царей‚ а именно: от Антиоха{103} две тысячи всадников и три тысячи пеших солдат‚ исключительно стрелков; от Агриппы – такое же число пехоты‚ всадников же меньше двух тысяч; Соем также прислал четыре тысячи солдат‚ третья часть которых состояла из всадников‚ а большая – из стрелков. С этой армией Цестий двинулся к Птолемаиде. Из городов также собрано было много вспомогательных отрядов‚ хотя и уступавших солдатам в военной опытности‚ но пополнявших этот пробел усердием и ненавистью к иудеям. Сам Агриппа сопровождал Цестия‚ чтобы указать ему маршрут и снабдить его съестными припасами. С одной частью своей армии Цестий направился против Завулона – сильного галилейского города‚ образовавшего пограничный [196] оплот против Птолемаиды; он нашел его пустым от людей‚ так как жители бежали в горы‚ но полным зато всякого рода сокровищами. Эти богатства он предоставил солдатам разграбить‚ а сам город предал огню‚ несмотря на то‚ что здания его были удивительной красоты‚ наподобие тех‚ какие находились в Тире‚ Сидоне и Берите; вслед за этим он отправился в прилегающие окрестности‚ грабил все‚ что ему попадалось в руки‚ сжег все деревни и возвратился в Птолемаиду. В то время‚ когда сирийцы из Берита все еще были заняты грабежами‚ иудеи‚ узнав об удалении Цестия‚ снова ободрились‚ напали неожиданно на оставшихся и убили до двух тысяч из них.

        10. После этого Цестий выступил из Птолемаиды‚ сам отправился в Кесарию‚ а часть войска послал в Иоппию с приказанием занять этот город‚ если удастся застать его врасплох‚ но если их приближение будет замечено‚ то ожидать его личного прибытия с остальной армией. Частью морем‚ частью сухопутьем те поспешили туда и‚ напав на город с обеих сторон‚ взяли его без особого труда. Жители‚ не говоря уже о возможности какого-либо сопротивления‚ не имели даже времени спасаться бегством и были все поголовно вместе с их семействами убиты вторгшимся неприятелем. Город был разграблен и сожжен. Число убитых достигло восьми тысяч четырехсот. Точно таким же образом Цестий послал в соседний к Кесарии Нарбатинский округ сильный отряд всадников‚ который опустошил весь этот край‚ убил массу туземных жителей‚ расхитил их имущество и предал огню деревни.

        11. В Галилею Цестий послал предводителя двенадцатого легиона‚ Галла‚ с таким количеством войска‚ которое ему казалось достаточным для покорения народа. Сильнейший из галилейских городов Сепфорис принял его дружелюбно‚ а после этого разумного примера другие города также оставались в покое. Но беспокойная разбойничья толпа бежала на гору Асамон – в сердце Галилеи‚ напротив Сепфориса. Против этих людей выступил Галл со своим корпусом. Все время‚ когда они находились на возвышении‚ они низвергали нападавших на них римлян и убили без труда около двухсот человек; но когда римляне тайно обошли их кругом и взобрались на более возвышенные места‚ они немедленно были преодолены: с их легким вооружением они не могли ни держаться против тяжеловооруженных воинов‚ ни спасаться от всадников. Так пало свыше двух тысяч из них‚ и только немногим удалось укрыться в непроходимые места. [197]

    Глава девятнадцатая

        Цестий выступает против иудеев и осаждает Иерусалим, но против всякого ожидания отступает от города. – То, что он испытывает со стороны иудеев во время своего отступления.

        1. Так как Галл не замечал больше в Галилее никаких волнений‚ то он возвратился со своим войском в Кесарию. Цестий же двинулся со всеми своими соединенными силами в Антипатриду. Когда ему здесь было доложено‚ что в Афековой башне собралось внушительное число вооруженных иудеев‚ он отрядил туда часть войска для нападения. Но один страх перед неприятелем рассеял иудеев прежде‚ чем дело дошло до столкновения; по прибытии на место римляне сожгли пустой лагерь и близлежащие деревни. Из Антипатриды Цестий двинулся вперед в Лидду‚ но нашел город покинутым его обитателями‚ так как по случаю праздника кущей все население устремилось в Иерусалим; только пятьдесят человек найдено было на месте‚ – они были убиты‚ и город был предан огню. Оттуда он пошел дальше через Бет-Хорон‚ и у Гаваона‚ на расстоянии пятидесяти стадий от Иерусалима‚ разбил свой лагерь.

        2. Как только иудеи увидели‚ что театр войны приближается к столице‚ они приостановили празднование и взялись за оружие. Упорствуя в своей надежде на свою многочисленность‚ они с воинственными кликами бросились беспорядочными толпами в битву‚ невзирая на седьмой день‚ который‚ как день отдыха и покоя‚ они всегда соблюдали наистрожайшим образом. Воинственная ярость‚ заглушившая в них чувство религиозности‚ была также причиной того‚ что они выиграли сражение. С такой неудержимой быстротой они ринулись на римлян‚ что прорвали эти их замкнутые ряды и‚ убивая направо и налево‚ протеснились сквозь них. Вся армия Цестия погибла бы тогда‚ если бы конница и свежая еще часть пехоты не поспешила бы на помощь той части войска‚ которая удерживала еще поле сражения. Римлян пало пятьсот пятнадцать‚ а именно четыреста пеших‚ а остальные – всадники; иудеи же потеряли лишь 22 человека. Храбрее всех среди них оказались родственники адиабенского царя Монобаза – Монобаз и Кенедай; за ними – Нигер из Переи и вавилонянин Сила‚ служивший прежде в рядах Агриппы‚ но перешедший к иудеям. Отбитые [198] однако‚ с фронта‚ иудеи потянулись обратно в город‚ между тем как Симон‚ сын Гиоры‚ при отступлении римлян в Бет-Хорон‚ напал на них с тыла‚ разбил значительную часть их арьергарда и отнял у них множество вьючных животных‚ с которыми вступил в город. В продолжение трех дней‚ в которые Цестий оставался еще в этой местности‚ иудеи заняли возвышенности и расставили караулы у проходов. Из этого ясно можно было понять‚ что при дальнейшем движении римлян они не останутся праздными.

        3. Агриппа видел опасность‚ в которой продолжали оставаться и теперь римляне‚ так как окружавшие их горы были покрыты бесчисленным неприятелем‚ и решил поэтому начать переговоры с иудеями в надежде или всех отклонить от войны‚ или по крайней мере людей‚ не солидарных с войной‚ побудить отпасть от их противников. Он послал поэтому тех из своих приближенных‚ которые пользовались у иудеев наибольшим почетом‚ Боркея и Феба‚ с обещанием дружбы Цестия и полного прощения со стороны римлян за все совершившееся‚ если только они положат оружие и перейдут на его сторону. Но мятежники‚ опасаясь‚ чтобы народ‚ соблазнившись этими обещаниями‚ не перешел к Агриппе‚ решили убить послов. И действительно‚ Феба они умертвили‚ прежде чем он мог обратиться к народу; Боркея они не успели убить; раненный‚ он спасся бегством; тех же из народа‚ кто громко вознегодовал против происшедшего‚ они камнями и кнутами загнали обратно в город.

        4. В этом раздоре‚ возникшем в среде самих иудеев‚ Цестий усмотрел благоприятный момент для нападения. Он бросился на них со всей своей армией‚ вынудил их к отступлению и преследовал до Иерусалима. Разбив свой стан на так называемом Скопе‚ в семи стадиях от города‚ он три дня не подступал к городу‚ выжидая‚ быть может‚ примирительного шага со стороны его жителей‚ а приказал только солдатам делать набеги на окрест лежавшие деревни и собрать съестные припасы. На четвертый же день‚ 30-го иперберетая‚ он выстроил войско в боевой порядок и повел его на город. Народ был охраняем мятежниками; последние‚ устрашившись стройной организации римлян‚ покинули наружные предместья города и ушли во внутренний город и в храм. Цестий занял покинутую местность и превратил в пепел Бецету‚ Новый город и так называемый дровяной рынок; вслед за тем он подступил к Верхнему городу и расположился лагерем против царского дворца. Если бы ему заблагорассудилось в туже минуту штурмовать стены‚ он сейчас же овладел бы городом и положил бы конец войне. Но военачальник [199] Тираний Приск и большинство начальников конницы были подкуплены Флором и отклонили его от этого плана. В этом кроется причина того‚ что война затянулась на такое продолжительное время и сделалась столь ужасной и гибельной для иудеев.

        5. Между тем многие почетные граждане‚ по совету Анана‚ сына Ионатана‚ пригласили Цестия в город‚ обещая ему открыть ворота. Но с досады он уже ничего слышать не хотел об этом; к тому же он не вполне доверял им и продолжал медлить до тех пор‚ пока мятежники не узнали об измене; они тогда сбросили со стены Анана и его людей и камнями разогнали их по домам. Сами же они разместились по башням и стали отстреливаться против тех‚ которые приступали к стене. Пять дней римляне делали попытки со всех сторон‚ не достигая никакого результата; но на шестой день Цестий сформировал сильный отряд отборных солдат‚ присоединил к ним стрелков и напали на северную сторону храма. Иудеи защищались с высоты галерей и неоднократно отбивали атаки на стены‚ но вынуждены были все-таки отступить перед горячей стрельбой. Тогда римляне устроили так называемую черепаху‚ состоявшую в том‚ что передовые солдаты крепко упирали свои щиты в стены‚ следовавшие за ними упирали свои щиты в предыдущие и т. д. Стрелы‚ падавшие на этот навес‚ скользили по поверхности без всякого действия: солдаты могли теперь совершенно спокойно подкопать стену и сделали уже приготовления к тому‚ чтобы поджечь храмовые ворота.

        6. Страшная паника охватила теперь мятежников. Уже многие бежали из города‚ ожидая его покорения с минуты на минуту. Но народ‚ напротив‚ как раз в этот момент вновь воспрянул духом: как только злонамеренные удалились‚ он приблизился к воротам с намерением открыть их и принять Цестия как благодетеля. Если бы он хоть еще немного продолжил осаду‚ он тотчас имел бы город в своей власти. Но я думаю‚ что по вине злых Бог уже тогда отвернулся от святыни и не дал поэтому войне окончиться в тот день.

        7. Невзирая на отчаяние осажденных и настроение народа‚ Цестий вдруг велел солдатам отступить назад‚ отказался от всякой надежды на успех‚ хотя он никакой неудачи не потерпел‚ и самым неожиданным образом покинул город. Его внезапное отступление возвратило смелость разбойникам‚ которые напали на арьергард и убили массу всадников и пехоты. Ближайшую ночь Цестий провел в ставке на Скопе; но на следующий день он двинулся дальше‚ сам как будто маня за собой неприятеля. Последний еще раз уничтожил [200] заднее войско в походе и одновременно с тем обстреливал его со стороны дороги. Арьергард не осмеливался стать против своих преследователей‚ так как он считал‚ что их необычайно много‚ фланги также не были в состоянии отражать нападение‚ так как римляне были тяжело вооружены и опасались разорвать походную линию; иудеи‚ напротив‚ как они хорошо видели‚ были легко вооружены и вели нападение с большим воодушевлением. Так они должны были терпеть большие потери‚ не будучи в состоянии причинить со своей стороны какой-либо вред неприятелю. Поражаемые на всем пути и приводимые каждый раз в смятение‚ они падали массами. В числе многочисленных убитых были предводитель шестого легиона Приск‚ трибун Лонгин и начальник одного из конных эскадронов Эмилий Юкунд. С большим трудом‚ потеряв также большую часть своей поклажи‚ они достигли‚ наконец‚ прежнего лагеря – Гаваона. Цестий провел здесь в нерешительности два дня; когда на третий день число неприятеля еще больше увеличилось и все кругом кишело иудеями‚ он осознал‚ что его медлительность послужила ему только во вред и что дальнейшее пребывание на месте только умножит еще более число его врагов.

        8. Чтобы ускорить бегство‚ он приказал уничтожить все‚ что может отягчать войско в пути. Были убиты поэтому мулы и вьючные животные‚ за исключением тех‚ которые носили орудия стрельбы и машины; последние они сохранили на случай надобности‚ а главным образом для того‚ чтобы они не попали в руки иудеев и не были ими обращены против римлян. После этого они выступили в Бет-Хорон. На открытом поле иудеи их меньше беспокоили; но каждый раз‚ когда им приходилось спускаться вниз по узким крутизнам‚ одна часть иудеев‚ быстро забегая вперед‚ загораживала им выход‚ другая часть сзади гнала их в лощину‚ а главная масса‚ растягиваясь по отлогим сторонам дороги‚ обдавала войско градом стрел. Тяжело было пехоте‚ не знавшей‚ как обороняться‚ но в еще большей опасности находилась конница: совершать спуск сомкнутыми рядами не дозволяла ей беспрерывная стрельба‚ но вместе с тем непроходимые крутизны мешали им набрасываться на неприятеля; с другой же стороны дороги зияли овраги и пропасти‚ в которые они падали при каждом неосторожном движении. Не имея‚ таким образом‚ возможности ни бежать‚ ни сопротивляться‚ они в своей нужде разражались громкими воплями и криками отчаяния. Им в ответ раздавались победные звуки‚ ликующие крики и призывы мщения иудеев. Немногого недоставало‚ чтобы они смяли всю армию Цестия; но [201] наступила ночь‚ и тогда римляне могли бежать в Бет-Хорон. Иудеи меж тем заняли все кругом и стали выжидать их выступления.

        9. Отчаявшись в возможности открытого отступления. Цестий начал помышлять о тайном бегстве. С этой целью он избрал около четырехсот храбрейших солдат и расставил их вдоль шанцев с приказом водрузить на них полевые знаки лагерных караулов для того‚ чтобы заставить иудеев думать‚ что все войско находится еще в стане. Он же сам с остальным войском выступил втихомолку на тридцать стадий вперед. На следующий день‚ когда иудеи увидели римский стан покинутым‚ они напали на тех четырехсот‚ которые их обманули; поспешно расстреляли их и пустились в погоню за Цестием. Но последний в продолжение ночи выиграл довольно большое расстояние‚ а днем ускорил бегство до того‚ что солдаты в страхе и смятении оставили в дороге осадные и метательные машины‚ равно как и большую часть других орудий‚ которые достались иудеям и впоследствии употреблялись против их первоначальных обладателей‚ Иудеи гнались за римлянами до Антипатриды‚ но так как не застали уже их здесь‚ то возвратились назад‚ взяли с собой машины‚ ограбили трупы‚ собрали покинутую римлянами добычу и с победными песнями вступили в столицу. Сами они потеряли очень немного людей в то время‚ как римлян и их союзников они убили пять тысяч триста пеших солдат и триста восемьдесят всадников. Это совершилось на восьмой день диоса‚ в двенадцатом году царствования Нерона.

    Глава двадцатая

        Цестий отправляет посольство к Нерону. – Дамаскинцы перебивают живущих среди них иудеев. – Жители Иерусалима, возвратившись из погони за Цестием и восстановив внутри порядок, выбирают многих военачальников, в том числе также автора этой истории. – Кое-что об административной деятельности Иосифа.

        1. После поражения Цестия многие знатные иудеи оставили город‚ точно так же‚ как спасаются с погибающего судна. Оба брата – Костобар и Саул{104} с Филиппом‚ сыном Иакима (он же был военачальником царя Агриппы)‚ бежали из города и отправились к Цестию. Как вместе с ними Антипа [202] был осажден в царском дворце и как он‚ отказавшись от бегства‚ был убит мятежниками – об этом мы расскажем в свое время. Цестий же послал Саула и его свиту‚ по их собственной просьбе‚ в Ахайю к Нерону с тем‚ чтобы они изложили пережитые ими самими бедствия и взвалили бы вину войны на Флора. Перенесением гнева Нерона на последнего он надеялся именно отвратить грозившую ему самому опасность.

        2. Между тем жители Дамаска‚ узнав о гибели римлян‚ поспешили убить проживавших среди них иудеев. Подобно тому‚ как прежде они из подозрительности созвали раз иудеев на собрание в гимнасий‚ они решили‚ что и теперь‚ назначив такое же собрание‚ им легче всего будет осуществить задуманный план. Они только боялись своих жен‚ которые‚ за немногими исключениями‚ все преданы были иудейской вере. Они поэтому тщательно скрывали от них этот план‚ напали на стеснившихся на маленьком пространстве десять тысяч невооруженных иудеев и вырезали их всех за один час‚ не подвергаясь сами никакой опасности.

        3. Когда преследователи Цестия возвратились в Иерусалим‚ они частью силой‚ частью убеждением заставили перейти на свою сторону находившихся еще в городе римских друзей и назначили собрание в храме с целью избрания нескольких полководцев для ведения войны. Избраны были Иосиф‚ сын Гориона‚ и первосвященник Анан с безграничной властью над городом и особым полномочием вновь исправить городские стены. Сына Симона‚ Элеазара‚ хотя он имел в своих руках отнятую у римлян добычу‚ похищенные у Цестия деньги‚ а равно и другие государственные суммы‚ они все-таки не хотели поставить во главе правления‚ так как они видели в нем властолюбивого человека‚ а преданные ему зелоты вели себя‚ как его телохранители. Немного спустя‚ однако‚ недостаток денежных средств и обворожительность Элеазара довели народ до того‚ что он подчинился ему как верховному повелителю.

        4. Для Идумеи они избрали других полководцев‚ а именно: Иисуса‚ сына Сапфия – одного из первосвященников‚ и Элеазара‚ сына первосвященника Анания{105}. Прежнего идумейского начальника Нигра (по прозвищу Перейский‚ так как он происходил из лежавшей по ту сторону Иордана области Переи) они подчинили власти только что названных лиц. Остальная часть страны тоже не была забыта: в Иерихон послан был в качестве военачальника Иосиф‚ сын Симона‚ в Перею – Манассия; в округ Фамны – ессей Иоанн‚ которому были подчинены также Лидда‚ Иоппия и [203] Эммаус. Начальство над округами Гофны и Акрабатины получили Иоанн‚ сын Анания; над обеими частями Галилеи Иосиф‚ сын Маттафии{106}; к его же области была причислена Гамала – сильнейший город в том краю.

        5. Каждый из остальных начальников управлял вверенной ему областью по своему личному усмотрению. Иосиф же‚ по прибытии в Галилею‚ старался главным образом обеспечить себе прежде всего расположение населения в том убеждении‚ что на этом пути он больше всего будет успевать даже при том условии‚ если счастье не будет ему сопутствовать. Он понял‚ что сильных он привлечет на свою сторону‚ если будет делить с ними власть‚ простую массу – если главнейшие мероприятия он будет осуществлять через коренных жителей и популярных среди населения лиц. В этих видах он избрал семьдесят старейших и почтеннейших мужей и поручил им управление всей Галилеей; в каждом же отдельном городе он организовал судебные учреждения из семи судей для незначительных тяжб‚ в то время‚ как более важные дела и уголовные процессы подлежали ведению самого Иосифа и упомянутых семидесяти.

        6. Упорядочив таким образом юридические отношения в общинах‚ он приступил к мерам для ограждения внешней их безопасности. Так как он предвидел нападение римлян на Галилею‚ то укрепил подходящие места: Иотапату‚ Вирсаву{107}‚ Селамин‚ кроме того‚ Кафарекхон‚ Яфу‚ Сигон‚ так называемую Итавирийскую гору‚ Тарихею и Тивериаду. Далее он обвел окопами пещеры на берегу Генисаретского озера в так называемой Нижней Галилее‚ а в Верхней Галилее – Ахаварскую скалу‚Сеф‚ Ямниф и Мероф. В Гавлане он укрепил: Селевкию‚ Согану и Гамалу{108}; только сепфорийцам он предоставил самим обстроить свои стены‚ так как нашел их снабженными деньгами и вполне расположенными‚ по собственному побуждению‚ к войне{109}. Гисхалу точно таким же образом укрепил на свой собственный счет Иоанн‚ сын Леви‚ по приказанию Иосифа. В других работах по возведению укреплений он сам участвовал‚ оказывая им свое содействие или непосредственно руководя ими. Кроме того‚ он набрал в Галилее войско из более чем ста тысяч молодых людей и снабдил их старым оружием‚ как только можно было его собрать.

        7. Убежденный в том‚ что римское войско обязано своей непобедимостью главным образом господствующему в нем духу дисциплины и постоянному обиходу с оружием‚ он должен был позаботиться об ознакомлении своего войска с [204] практическим учением; но так как он считал‚ что строгую дисциплину можно поддержать лишь большим числом предводителей‚ то он сформировал свое войско больше по образцу римского и назначил над ним многочисленных начальников. Солдат он разделил на маленькие корпусы и поставил их под команду предводителей каждого десятка‚ сотни и тысячи людей‚ а над этими предводителями стояли начальники больших отделений. Он обучал их передаче друг другу военных лозунгов‚ трубным сигналам к наступлению и отступлению‚ стягиванию и развертыванию флангов‚ дальше‚ – как побеждающая часть подает помощь другой части в случае стесненного положения последней‚ и всегда напоминал им о необходимости хранить присутствие духа и закалить себя телесно. Но чаще всего он для того‚ чтобы сделать их подготовленными к войне‚ рассказывал им при каждом удобном случае о прекрасном порядке в римском войске и ставил им на вид‚ что они будут иметь дело с людьми‚ которые благодаря своей телесной силе и мужеству покорили почти весь мир. Еще до начала войны‚ говорил он‚ он хочет испытать их военную дисциплину на том‚ оставят ли они привычные им пороки: воровство‚ разбойничество и хищничество‚ бесчестные поступки против их соотечественников и стремления наживаться за счет разорения своего ближнего; ибо для успеха войны чрезвычайно важно‚ чтобы солдаты принесли с собой чистую совесть‚ те же‚ которые из дому являются уже испорченными‚ имеют своим противником не только надвигающегося неприятеля‚ но и самого Бога.

        8. С такими и другими напоминаниями он обращался к ним безустанно. Он имел уже вполне организованное войско из шестидесяти тысяч пехоты‚ двухсот пятидесяти всадников и‚ кроме этих сил‚ на которые возлагал главнейшие надежды‚ еще около четырех тысяч пятисот наемников. Шестьсот отборных солдат составляли его личную стражу. Все войско‚ за исключением наемников‚ без труда продовольствовалось городами‚ потому что каждый из перечисленных нами городов посылал на действительную службу только одну половину‚ а другую половину удерживал у себя для добывания средств на удовлетворение нужд первой‚ так что одни стояли под оружием‚ а другие употреблялись для различных работ и‚ снабжая вооруженных съестными припасами‚ взамен этого пользовались защитой‚ доставленной им последними. [205]

    Глава двадцать первая

        Иоанн из Гисхалы. – Его интриги против Иосифа и меры, принятые последним против них. – Иосиф вновь подчиняет себе несколько отпавших от него городов.

        1. В то время‚ когда Иосиф вышеописанным образом правил Галилеей‚ против него объявился противник в лице сына Леви‚ Иоанна из Гисхалы – пронырливейшего и коварнейшего из влиятельных людей‚ который в гнусности не имел себе подобного. Вначале он был беден‚ и это отсутствие средств еще долгое время лежало камнем преткновения на пути его злодейства; но зато он всегда был готов солгать и в совершенстве владел искусством делать свою ложь правдоподобной; обман он считал добродетелью и пользовался им против лучших своих друзей. Он притворялся человеколюбивым‚ но в действительности был до крайности кровожаден из корыстолюбия; всегда он носился с высокими планами‚ но строил их всегда на своих гнусных плутовских проделках. Начав свою карьеру с обыкновенного разбойника‚ занимающегося своим ремеслом на собственный риск‚ он вскоре нашел себе товарищей‚ не уступавших ему в смелости‚ сначала немногих‚ а с течением времени все больше и больше. Он не принимал ни одного‚ которого можно было бы легко побороть‚ а выбирал себе исключительно людей‚ отличавшихся крепким телосложением‚ решимостью и военной опытностью. Так довел он свою шайку до четырехсот человек‚ состоявших большей частью из беглецов из области Тира и тамошних деревень. С ними он‚ грабя везде‚ шнырял по всей Галилее‚ возбуждая многих‚ находившихся в томительном ожидании предстоящей войны{110}.

        2. Он мечтал уже о том‚ чтобы сделаться полководцем и носился с еще более широкими планами‚ только недостаток денег мешал их осуществлению. Видя‚ что Иосифу сильно нравится его деловитость‚ он сумел прежде всего склонить его на то‚ чтобы он ему доверил возобновление стен его родного города. Благодаря этому ему удалось наживаться за счет богачей. Затем он под ловко придуманным предлогом ограждения сирийских иудеев от употребления масла‚ не приготовленного иудеями‚ испросил у Иосифа право доставлять им этот продукт к границе. За тирийские монеты‚ равняющиеся четырем аттическим драхмам‚ он покупал четыре амфоры‚ а продавал по той же цене пол-амфоры. Галилея [206] вообще производила много масла‚ а тогда как раз имела хороший урожай‚ в то время как сирийцы терпели недостаток в масле. Поставляя им сам один огромные партии‚ он нажил себе известную сумму денег‚ употребленную им вскоре против того‚ который доставил ему эту прибыль. У него сложилось предположение‚ что если ему удастся низвергнуть Иосифа‚ то он сам получит начальство над Галилеей‚ а потому он приказал подчиненным ему разбойникам настойчивее преследовать свое разбойничье ремесло в надежде‚ что при волнениях и беспорядках‚ которые подымутся во многих местах‚ каким-нибудь изменническим путем убить полководца‚ когда тот поспешит на помощь стране‚ или же если он будет остерегаться разбойников‚ то очернить его в глазах населения. Затем он распространял молву‚ будто Иосиф только и помышляет о том‚ чтобы все предать римлянам‚ и многими подобными происками добивался падения последнего.

        3. В это время несколько молодых людей из деревни Дабаритты‚ принадлежавшие к наблюдательному корпусу на Большой равнине‚ напали на управляющего Агриппы и Береники‚ Птолемея‚ и отняли у него весь багаж‚ заключавший в себе‚ между прочим‚ немало дорогих тканей‚ массу серебряных бокалов и шестьсот золотых слитков. Так как они не могли утаить награбленное‚ то доставили все Иосифу в Тарихею. Последний порицал их насильственный образ действий против царских особ и отдал все‚ что они ему принесли‚ на сохранение богатейшему тарихейскому гражданину Энею с намерением при удобном случае переслать это собственникам. Это‚ однако‚ накликало на него большую беду. Участники в грабеже‚ в досаде на то‚ что им ничего не досталось от добычи‚ проникнув также в намерение Иосифа ценою их трудов оказать услугу царской чете‚ еще в ту же ночь побежали в свои деревни и повсюду изображали Иосифа как изменника. Они подняли на ноги также и ближайшие города‚ так что к утру на него нахлынуло сто тысяч вооруженных воинов. Они собрались в тарихейский ипподром‚ где было произнесено много страстных речей против Иосифа. Одни кричали‚ что нужно отрешить от должности изменника‚ другие – чтобы предали его сожжению. Иоанн и вместе с ним Иисус‚ сын Сапфия‚ тогдашний начальник Тивериады‚ все больше раздували ярость толпы. Друзья и телохранители Иосифа‚ за исключением четырех‚ разбежались все от страха перед нападением толпы. Он сам еще спал‚ когда уже был подложен огонь; затем он поднялся и хотя оставшиеся при нем четыре телохранителя советовали ему бежать‚ он все-таки‚ [207] не страшась ни покинутого своего положения‚ ни многочисленности врагов‚ выскочил к толпе в изорванном платье‚ с покрытой прахом головой‚ закинутыми за спину руками и привязанным сзади к шее своим собственным мечом. Это возбудило сожаление дружественно расположенных к нему людей‚ в особенности жителей Тарихеи; те же‚ которые прибыли из деревень и ближайших окрестностей и были озлоблены против него‚ поносили его и требовали‚ чтобы он немедленно выдал сокровища‚ составляющие общественное достояние‚ и сознался бы в своих изменнических связях. Вид‚ в котором он предстал перед ними‚ породил именно в них мнение‚ что он не намерен отрицать возникшие против него подозрения и прибег ко всем этим средствам‚ способным возбудить жалость‚ для того‚ чтобы вымолить прощение. Но в действительности обнаруженная им полная смиренность была только прелюдией к задуманной им военной хитрости‚ и только для того‚ чтобы раздвоить негодовавшую против него толпу по предмету ее злобы‚ он обещал им во всем признаться. Когда он получил позволение говорить‚ он произнес: Эти сокровища я не имел в виду ни послать к Агриппе‚ ни присвоить себе‚ ибо никогда я не буду считать своим другом нашего противника или личной выгодой то‚ что вредит нашим общим интересам. Но я видел‚ что ваш город‚ о граждане Тарихеи‚ в высшей степени нуждается в защите и не имеет никаких запасных денег для сооружения его стен – вот почему я решил из боязни перед тивериадцами и другими городами‚ претендующими на эту добычу‚ сохранить втайне этот клад для того‚ чтобы на эти средства выстроить вам стену. Если вы этого не одобряете‚ то я прикажу принести сюда добытое добро и отдам его на разграбление; если же я имел в виду вашу пользу‚ то казните вашего благодетеля!»

        4. Тарихеяне ответили на это громкими одобрениями‚ тивериадцы же и другие ругали и угрожали. Обе части оставили Иосифа в стороне и затеяли спор между собой. Опираясь на тарихеян‚ которых он склонил в свою пользу‚ а их было около сорока тысяч‚ он уже смелее заговорил с толпой и строго укорял ее в поспешности. Что касается спорных денег‚ заключил он‚ то прежде всего он укрепит на них Тарихею‚ но и для остальных городов будут приняты меры безопасности; они не будут терпеть недостаток в деньгах‚ если только они соединятся против тех‚ для борьбы с которыми нужно собрать эти деньги‚ а не восстанут против того‚ который их доставляет.

        5. Тогда удалилась та часть толпы‚ которая видела себя [208] обманутой в своих надеждах‚ хотя все еще озлобленная; две тысячи вооруженных все-таки напали на него и с угрозами окружили дом‚ в который он еще вовремя спасся бегством. Против них Иосиф опять употребил другую хитрость. Он взошел на крышу‚ дал знак рукой‚ чтобы они замолчали‚ и сказал; «Я‚ собственно‚ не знаю‚ в чем состоит ваше желание‚ ибо я вас не могу понять‚ когда вы все вместе кричите. Но я готов сделать все‚ что от меня потребуют‚ если вы нескольких из своей среды пошлете ко мне в дом для того‚ чтобы я мог спокойно объясниться с ними». По этому предложению к нему зашли знатнейшие из них вместе с зачинщиками. Иосиф приказал потащить их в самый отдаленный угол его дома и при закрытых дверях бичевать их до тех пор‚ пока не обнажатся их внутренности. Толпа в это время стояла на улице и полагала‚ что продолжительные переговоры так долго задерживают депутатов. Иосиф же велел внезапно распахнуть двери и выбросить вон на улицу обагренных кровью людей{111}. Этот вид нагнал такой страх на угрожавшую толпу‚ что она бросила оружие и побежала прочь.

        6. Это усилило зависть Иоанна‚ и он задумал новое покушение против Иосифа. Под предлогом какой-то болезни он письменно просил у Иосифа разрешения пользоваться теплыми целебными купаниями в Тивериаде. Иосиф‚ не подозревавший еще о его кознях‚ предписал администрации города оказать Иоанну должное гостеприимство и заботиться о его нуждах. Добившись всего этого‚ он уже спустя два дня стал преследовать настоящую цель своего прибытия в Тивериаду. То ложными россказнями‚ то подкупом он начал побуждать жителей к отпадению от Иосифа. Сила‚ поставленный Иосифом для наблюдения за городом‚ немедля написал ему о предательских затеях. По получении письма Иосиф в ту же ночь выехал и с наступлением утра был уже в Тивериаде. Народ вышел ему навстречу; Иоанн‚ хотя догадывался‚ что прибытие Иосифа касается лично его‚ послал одно из своих доверенных лиц сказать ему‚ что болезнь приковывает его к кровати‚ вследствие чего он не может встретить его лично. Когда же Иосиф собрал тивериадцев в ипподром и только хотел было начать им говорить о содержании письма‚ Иоанн тайно послал вооруженных людей с поручением убить его. Когда собрание увидело этих людей‚ обнажавших свои мечи еще на некотором отдалении‚ оно громко вскричало; Иосиф обернулся на этот шум и‚ увидев сверкающие уже над его головой мечи‚ побежал вниз к берегу (он во время своего обращения к народу стоял на кургане вышиной в шесть локтей)‚ вскочил в тут же стоявшее судно [209] и с двумя телохранителями поплыл в открытое озеро.

        7. Его же солдаты взялись вдруг за оружие и пошли на убийц. Опасаясь‚ что при возникновении междоусобицы весь город может сделаться жертвой злонамеренности немногих людей‚ Иосиф приказал своим через посла‚ чтобы они только заботились о своей безопасности‚ но не убивали никого из виновных и никого не подвергали ответственности. Повинуясь этому приказу‚ те остались в покое; но жители окрестностей‚ узнав об измене и ее зачинщике‚ вооружились против Иоанна‚ который между тем успел уже бежать к себе на родину‚ в Гисхалу. Со всех городов Галилеи стеклись к Иосифу тысячи вооруженных людей и объявили себя готовыми выступить против общего врага‚ Иоанна‚ и сжечь его вместе с городом‚ который оказывает ему убежище. Он благодарил их за сочувствие к нему‚ но старался смягчить их гнев‚ ибо он лучше хотел преодолеть своих врагов умом‚ чем лишить их жизни. Узнав от отдельных городов имена людей‚ отпавших вместе с Иоанном (граждане добровольно выдавали своих земляков)‚ он объявил через герольдов‚ что тот‚ который в течение пяти дней не оставит Иоанна‚ имущество того он отдаст на разграбление‚ а дома виновных вместе с их семействами уничтожит огнем. Этой угрозой он мгновенно привел на свою сторону более трех тысяч человек‚ которые явились и положили свое оружие к его ногам. С остатком из двух тысяч сирийских беглецов Иоанн стал агитировать тайно‚ после того‚ как ему не удалось сделать это открыто. Так он тайно отправил послов в Иерусалим с целью заподозрить во все более возраставшей власти Иосифа и велел им сказать: «Если не примут мер против него‚ то его вскоре увидят как тирана в столице». Народ это предвидел и не обращал внимания на посольство. Но сильные и некоторые из стоявших во главе из зависти послали втайне деньги Иоанну для того‚ чтобы он мог набрать наемное войско и побороть Иосифа. В то же время они решили между собой отрешить его от должности правителя. Полагая‚ однако‚ что одного их решения не будет достаточно‚ они послали две тысячи пятьсот тяжеловооруженных воинов и четырех высокопоставленных мужей: Иоазара‚ сына Номика‚ Анания‚ сына Саддука‚ и Симона и Иуду‚ сыновей Ионатана{112} (все очень искусные ораторы)‚ с поручением отвратить от Иосифа расположение народа‚ и если он добровольно отдастся им в руки‚ то дать ему возможность оправдаться; если же он насильно будет отстаивать свой пост‚ то поступить с ним как с врагом. Иосифу было сообщено письменно его друзьями о выступлении войска‚ но причин они не могли объяснить‚ [210] так как план его врагов хранился втайне. Он поэтому не принял никаких мер предосторожности‚ таким образом на сторону врагов тотчас же перешли четыре города: Сепфорис‚ Гамала‚ Гисхала и Тивериада. Но скоро он без кровопролития вновь возвратил себе эти города‚ хитростью овладел четырьмя предводителями и сильнейшими из вооруженных воинов и послал их обратно в Иерусалим. Народ немало был возмущен против них и‚ наверное‚ убил бы их со всеми их спутниками‚ если бы они не спаслись бегством.

        8. С этих пор страх перед Иосифом удерживал Иоанна внутри стен Гисхалы. Несколько дней спустя Тивериада опять отпала после того‚ как жители ее призвали на помощь к себе царя Агриппу. Так как последний не прибыл в назначенный срок‚ а в этот день появились некоторые римские всадники‚ то они через герольда объявили Иосифа изгнанным из города. 0б их отпадении немедленно дано было знать в Тарихею. Иосиф же как раз разослал всех солдат для сбора провианта и поэтому не мог ни выступить сам один против отпавших‚ ни остаться там‚ где он находился‚ так как в том случае‚ если бы он медлил‚ царские отряды могли бы достигнуть города; а следующий день выпал на субботу‚ по причине которой он ничего не мог предпринять‚ Вследствие этого он задумал перехитрить отпавших. Он приказал запереть ворота Тарихеи‚ дабы никто не мог открыть его план тем‚ против которых он был составлен; затем он велел собрать все лодки‚ находившиеся в озере‚ – их оказалось двести тридцать и в каждой из чих не больше четверых гребцов. С ними Иосиф немедленно отплыл в Тивериаду На таком расстоянии от города‚ на каком их нельзя было ясно видеть‚ он приказал пустым лодкам остаться в открытом озере в то время‚ когда он в сопровождении лишь семи невооруженных телохранителей подъехал ближе к городу‚ но как только противники‚ не перестававшие его ругать‚ увидели его со стены‚ то‚ полагая‚ что все суда переполнены тяжеловооруженными воинами‚ бросили свое оружие‚ начали махать масличными ветвями‚ как люди‚ просящие помощи‚ и молить его о пощаде города.

        9. Иосиф пригрозил им серьезно‚ жестоко укорял их в том‚ что они первые‚ которые начали войну с римлянами‚ заранее пожирая свои силы в междоусобицах‚ идут только навстречу желаниям неприятеля‚ что они ищут крови человека‚ заботящегося об их безопасности‚ и не стыдятся запереть город перед тем‚ который окружил его стеной. При всем том он изъявил готовность принять к себе всех тех граждан‚ которые признают свою вину и помогут ему овладеть городом. [211] Немедленно явились к нему все десять влиятельнейших граждан Тивериады. Он приказал поместить их в одну из лодок и отплыть с ними далеко в озеро. Затем он потребовал к себе пятьдесят других из важнейших членов магистрата под предлогом получить и от них залог верности. После этого он выдумывал еще другие поводы‚ чтобы вызывать к себе все больше и больше людей‚ точно он желал заключить с ними договор‚ и каждый раз приказывал рулевым как можно скорее ехать в Тарихею и там заключить всех пленных в тюрьму; таким образом он захватил в свои руки весь совет‚ состоявший из шестисот членов‚ да еще двух тысяч простых граждан и в челнах отправил их в Тарихею.

        10. Так как остальные громогласно указывали на некоего Клита‚ как на главного зачинщика отпадения‚ и просили Иосифа выместить на нем свой гнев‚ то он‚ решив никого не наказывать смертью‚ послал одного из своих телохранителей‚ Леви‚ с приказанием отрубить ему обе руки; но из боязни перед массой врагов тот не хотел идти сам один. Клит же‚ видя‚ как Иосиф‚ полный негодования‚ сам‚ стоя на лодке‚ порывается вперед‚ чтобы лично исполнить наказание‚ начал умолять с берега‚ чтобы хоть одну руку оставил ему. Иосиф удовлетворил его просьбу с тем‚ чтобы он сам отрубил себе одну из рук. И действительно‚ тот правой рукой поднял свой меч и отсек себе левую – так велик был его страх перед Иосифом. Таким образом‚ последний с пустыми лодками и только семью телохранителями подчинил своей власти граждан Тивериады и снова склонил город на свою сторону. Спустя несколько дней он взял Гисхалу‚ отпавшую одновременно с Сепфорисом‚ и отдал ее солдатам на разграбление. Все то‚ что можно было собрать‚ он опять возвратил жителям города‚ равно как и жителям Сепфориса и Тивериады; ибо уже после покорения последних он ограблением их хотел дать им предостережение‚ в то время как возвращением им имущества он вновь покорил их сердца.

    Глава двадцать вторая

        Военные приготовления иудеев. – Симон, сын Гиоры, обращается к разбойничеству.

        1. Волнения в Галилее наконец улеглись‚ внутренние распри прекратились и все уже обратились к военным приготовлениям против римлян. В Иерусалиме первосвященник [212] Анан и властные лица‚ как они ни были склонны к римлянам‚ привели в порядок стены и заготовили массу боевых орудий. Во всем городе ковали стрелы и целые доспехи. Масса молодых людей без плана и системы упражнялись в боевых приемах‚ и все было полно военной сутолоки. Страшное уныние царило в среде умеренных‚ и многие‚ предвидя надвигающееся несчастье‚ разражались громкими воплями. Появлялись знамения‚ которые друзья мира принимали за предвестников бедствия‚ в то время как зачинщики войны истолковывали их в благоприятном для себя смысле. Уже до нападения римлян Иерусалим имел вид обреченного на гибель города. Анан хотел было прервать на короткое время военные приготовления и направить бунтовщиков и безумие так называемых зелотов в более полезную сторону‚ но он сделался жертвой насилия. Мы после расскажем‚ какой конец постиг его.

        2. В Акрабатском округе Симон‚ сын Гиоры‚ набрал массу недовольных и производил разбойничьи набеги‚ в которых не только грабил дома богатых людей‚ но и совершал насилия над их личностью. Уже тогда заранее видно было начало его тирании. Анан и остальные начальники послали против него часть войска; но он со своими сообщниками бежал к разбойникам в Масаду{113}‚ где он‚ вместе с ними опустошая Идумею‚ оставался до падения Анана и других его врагов. Правители названной страны‚ вследствие многочисленных убийств и постоянных грабежей‚ собрали войско и разместили гарнизоны по деревням. Таково было положение в Иудее. [213]

    Третья книга

    Глава первая

        Нерон отправляет Веспасиана в Сирию, возлагая на него обязанность ведения войны с иудеями.

        1. Когда Нерону доложено было о печальных событиях в Иудее{1}, он, весьма естественно, почувствовал тайный страх и смущение; но наружно старался быть высокомерным и показывал себя гневным, говоря: «Во всем происшедшем виновата больше небрежность полководца, чем храбрость врагов». Ему казалось, что императорскому величеству пристойнее горделиво взирать на печальные явления и делать вид, будто его душа выше всяческих несчастий. Однако его озабоченность изобличала его душевное волнение.

        2. Долго размышляя о том, кому вверить взволновавшийся Восток, кому поручить наказание иудеев за их мятежи и сдерживание зараженных уже ими соседних народов, он остановился на Веспасиане, как на единственном человеке, способном совладать с критическим положением и могущем предпринять такую серьезную войну – человеке, выросшем и поседевшем в сражениях, еще задолго до этого возвратившем Риму потрясенный германцами Запад, подчинившем силой оружия римскому скипетру неведомую до той поры Британию и доставившем, таким образом, отцу Нерона, Клавдию{2}, триумф, не заслуженный им собственными подвигами{3}.

        3. Видя в этом выборе хорошее предзнаменование, принимая также во внимание солидный возраст избранника{4} в связи с его военной опытностью, имея в его сыновьях{5} залог верности его и замечая в этих юношах, только что достигших зрелого возраста, опору доблести отца; быть может, наконец, и потому, что Бог уже так все это предопределил, – он послал Веспасиана принять начальство над войсками в Сирии{6}. Предварительно, однако, чтобы возбудить [214] его рвение, он, приневоленный нуждой, всячески умилостивлял его и всевозможными любезностями старался расположить к себе. Веспасиан послал из Ахайи, где он находился вместе с Нероном, своего сына Тита в Александрию, чтобы взять оттуда пятый и десятый легионы{7}, сам он отправился через Геллеспонт и сухим путем прибыл в Сирию, где собрал римские силы и многочисленные союзные отряды соседних царей.

    Глава вторая

        Сильное поражение иудеев у Аскалона. – Веспасиан подвигается к Птолемаиде.

        1. Победив Цестия, иудеи до того возгордились своим неожиданным успехом, что никак не могли умерить свой пыл и, точно воодушевленные счастливым роком, все настойчивее стояли за дальнейшее ведение войны. Кто только способен был носить оружие, бросился, не долго думая, в поход, предпринятый против Аскалона. Это старый город, отдаленный от Иерусалима на 520 стадий, всегда ненавидимый иудеями и долженствовавший поэтому теперь сделаться первой жертвой их нападения. Во главе кампании стояли три человека, выделявшиеся телесной силой и предусмотрительностью; это были: Нигер Перейский, Сила Вавилонянин и ессей Иоанн. Аскалон был сильно укреплен, но почти без войска: в городе находились лишь одна когорта пехоты и один эскадрон всадников под командой Антония.

        2. В своем ожесточении они шли так быстро, что сразу, как будто прибывшие издалека, очутились перед городом. Но Антоний, предупрежденный заранее об их враждебном намерении, вывел уже своих всадников и, не робея перед многочисленностью и смелостью врагов, храбро выдержал их первый натиск и отбросил назад тех, которые подступили к стенам. Новички в борьбе с опытными солдатами, пешие против конных, разбросанные в беспорядке против тесно сомкнутых рядов, с наскоро сколоченным оружием против воинов в полных доспехах, руководимые больше гневным инстинктом, чем предусмотрительностью, воюя против солдат, привыкших повиноваться слову команды и действовать по одному мановению, – иудеи были легко преодолены. Ибо как только их передовые ряды пришли в смятение, [215] они уже были приведены конницей к отступлению и, таким образом, напирая на задние ряды, стремившиеся к стене, теснили друг друга до тех пор, пока все, преследуемые конницей, не рассеялись по всей равнине. Широко и открыто расстилалась равнина перед римской конницей, что значительно способствовало победе римлян, для иудеев же было причиной гибели. Бежавших римляне обгоняли и оборачивались к ним лицом; собиравшихся на пути бегства они вновь рассеивали и убивали в бесчисленном множестве; другие окружали со всех сторон толпы иудеев и расстреливали их без всякого труда; иудеям многочисленность их, вследствие отчаянного положения, в котором они очутились, казалась ничтожеством; римляне же, как их ни было немного, но благодаря тому, что счастье было на их стороне, считали себя достаточно сильными для того, чтобы одержать верх. Так как первые, стыдясь своего поспешного бегства и выжидая благоприятного оборота дела, боролись со своим несчастьем, а последние не переставали пользоваться своим счастьем, то битва затянулась до самого вечера. В результате десять тысяч иудеев и среди них двое их предводителей, Иоанн и Сила, легли мертвыми на поле сражения{8}. Остальные, большей частью раненые, с уцелевшим еще предводителем Нигером, спаслись в идумейский городок по имени Саллис. Римляне имели в этой битве только немного раненых.

        3. Это сильное поражение не смирило, однако, гордости иудеев; скорее это несчастье только усилило их смелость. Не проученные жертвами, а увлеченные счастьем, улыбавшимся им прежде, они дали себя заманить в другое поражение. Не выжидая даже столько времени, сколько требовалось для заживания раны, они собрали все свои боевые силы, чтобы с большей яростью и в большем количестве еще раз напасть на Аскалон. Но вместе с неопытностью и другими военными недостатками им сопутствовала и прежняя судьба. Антоний на этот раз уже заблаговременно занял все проходы; таким образом, они неожиданно попали в засаду и, прежде чем успели выстроиться в боевой порядок, были оцеплены всадниками и опять потеряли свыше восьми тысяч человек. Все остальные бежали, и между ними также Нигер, который на пути бегства совершал еще много смелых подвигов. Неприятель преследовал их и загнал в укрепленную башню деревни Визедель. Чтобы не оставаться долго у непобедимой почти башни и чтобы не оставить, однако, в живых вождя иудеев, который вместе с тем был и их храбрейшим борцом, они подожгли башню снизу{9}. Когда [216] она сгорела, римляне, полные радости, возвратились назад, не сомневаясь в том, что и Нигер погиб. Но Нигер уцелел, соскочив с башни в потаенное подземелье замка, и на третий день, когда иудеи с плачем разыскивали его труп для погребения, он окликнул их снизу. Его появление наполнило сердца иудеев неожиданной радостью: божественное провидение, казалось им, сберегало им в его лице полководца для будущего.

        4. В Антиохии{10}, столице Сирии, которая по своей величине и благосостоянию занимает, бесспорно, третье место среди городов римского мира{11}, Веспасиан принял свою армию. Здесь он соединился также с царем Агриппой, который во главе всей своей армии ожидал его прибытия. Отсюда он поспешил в Птолемаиду. В этом городе его встречали мирно настроенные граждане Сепфориса из Галилеи. Они не заблуждались на счет своих собственных выгод и могущества римлян и еще до прибытия Веспасиана заключили оборонительный и наступательный союз с Цестием Галлом{12}, получив от него гарнизон; теперь же, будучи благосклонно приняты полководцем, они объявили себя готовыми к участию в борьбе против своих соотечественников. По их же просьбе полководец дал им гарнизон из пехоты и всадников, достаточно сильный для того, чтобы выдержать возможные нападения со стороны исступленных иудеев. Ибо потеря Сепфориса ему казалась не менее опасной для предстоящей войны, так как это был величайший город Галилеи, имел от природы хорошо защищенное положение и мог поэтому сделаться опорным пунктом для всей страны.

    Глава третья

        Описание Галилеи, Самарии и Иудеи.

        1. Галилея, разделяющаяся на Верхнюю и Нижнюю, окружена Финикией и Сирией. Западную ее границу составляют Птолемаида и окружающая ее область, а также Кармил, некогда галилейский горный хребет, а ныне тирский, у которого лежит всаднический город Габа, получивший свое название от поселившихся в нем всадников, освобожденных от службы Иродом. На юге она тянется по границам Самарии и Скифополиса вплоть до Иорданских вод. По восточной ее границе расположены: Иппина, Гадара, Гавлан и царство [217] Агриппы; на севере ее замыкают Тир и тирские владения. Нижняя Галилея простирается в длину от Тивериады до Завулона, невдалеке от прибрежной полосы Птолемаиды, а в ширину она расстилается от деревни Ксалос по Большой равнине до Вирсавы{13}; здесь же начинается ширина Верхней Галилеи, продолжающаяся до деревни Вака, у тирской границы, между тем как длина этой части Галилеи тянется от прииорданской деревни Феллы до Мерофа.

        2. Несмотря на большое протяжение этих обеих частей страны и на окружающее их со всех сторон иноплеменное население, жители все-таки всегда стойко выдерживали всякое вражеское нападение. Ибо они с самой ранней молодости подготовляли себя к бою и всегда были многочисленны. Этих бойцов никогда нельзя было упрекнуть в недостатке мужества, а страну – в недостатке людей. Последняя очень плодородна, изобилует пастбищами, богато насаждена разного рода деревьями и своим богатством поощряет на труд самого ленивого пахаря. Немудрено поэтому, что вся страна плотно заселена; ни одна частица не остается незанятой; скорее она чересчур даже пестрит городами{14}, и население в деревнях вследствие изумительного плодородия почвы также везде до того многочисленно, что в самой незначительной деревне числится свыше 15 000 жителей{15}.

        3. Вообще, если даже по величине Галилея уступает Перее, то по силе и значению необходимо отдать преимущество первой, потому что она вся возделана и имеет вид огромного сплошного сада. Перея же, при ее гораздо более значительном протяжении, в большей своей части бесплодна, не культивирована и слишком дика для производства нежных плодов. Места же не столь пустынные и даже более или менее плодородные, равно как находящиеся под насаждениями равнины, используются преимущественно для культуры оливкового дерева, винограда, пальм и обильно орошаются горными потоками, а при их высыхании во время жарких ветров – постоянно действующими ключами. Перея простирается в длину от Махерона до Пеллы, а в ширину – от Филадельфии до Иордана. Пелла, о которой идет речь, лежит на северной границе{16}, западную же границу образует Иордан; на юге Перея граничит с землей моавитян, а на востоке с Аравией, Сильбонитидой{17} с областью Филадельфии и Геразой.

        4. Страна самаритян лежит посередине между Галилеей и Иудеей. Она начинается у деревни Гинеи на большой равнине и кончается у Акрабатского округа. Природа ее совершенно [218] тождественна с природой Иудеи. Обе эти страны богаты горами и равнинами, легко обрабатываемы, плодородны, засажены деревьями и изобилуют плодами в диком и культурном виде. Естественное орошение здесь хотя не очень богатое, но зато бывают обильные дожди. Текучие воды все чрезвычайно пресны, а благодаря обилию хорошего корма скот здесь обладает большей молочной производительностью, чем где-либо. Лучшим же доказательством превосходных качеств и богатой производительности обеих стран служит густота их населения.

        5. Обе страны граничат между собой у деревни Ануаф, иначе называемой Воркеем, которая вместе с тем служит северной границей Иудеи; западную оконечность Иудеи по длине образует лежащая на границе против Аравии деревня, называемая тамошними иудеями Иорданом; в ширину{18} же она простирается от Иордана до Иоппии. Как раз в центре Иудеи лежит Иерусалим, вследствие чего иные не без основания называли этот город пупом страны{19}. Иудея не лишена также благоприятного соседства с морем, так как ее прибрежная полоса тянется до Птолемаиды. Она разделена на одиннадцать округов, над которыми, как царская столица, владычествует Иерусалим, возвышающийся над окружающей его страной, как голова над телом. Остальные города распределены по округам: ближайшим за Иерусалимом следует Гофна, затем Акрабата, после Тамна, Лидда, Эммаус, Пелла, Идумея, Эн-Гади, Иродион и Иерихон. Затем окружные города образуют: Ямния и Иоппия, наконец Гамала и Гавлан, Батанея и Трахонея, принадлежавшие вместе с тем к области царя Агриппы. Последняя начинается у Ливанских гор и истоков Иордана и простирается в ширину до Тивериадского озера, а в длину – от деревни Арфы до Юлиады. Население этой страны составляет смесь иудеев и сирийцев Столько я счел нужным сказать вкратце об Иудее и ее окружающих местностях.

    Глава четвертая

        Иосиф, делающий нападение на Сепфорис, отбрасывается. – Тит во главе многочисленного войска приходит в Птолемаиду.

        1. Вспомогательные отряды, посланные Веспасианом сепфорянам, под предводительством Плацида, состоявшие [219] из 1000 всадников и 6000 пехоты, разбили лагерь на Большой равнине, чтобы здесь разойтись: пехота в виде гарнизона расположилась в самом городе, а конница осталась в стане. Обе части войска постоянными вылазками и набегами на окрестности причиняли Иосифу и его людям, хотя последние находились в покое, много вреда: они разграбляли вокруг все города и отбивали нападения, на которые отваживались жители этих окрестностей. Иосиф, впрочем, напал на город и надеялся покорить его после того, как он сам до отпадения города от галилеян так сильно укрепил его, что даже римляне не могли бы взять его, разве только с большим трудом. Но по этой именно причине он ошибся в расчете: он понял, что не в состоянии победить сепфорян ни силой, ни добрым словом. Его попытка только больше ожесточила неприятеля против страны. Раздраженные нападением римляне, не отдыхая ни днем, ни ночью, опустошали поля, грабили имущество поселян, убивали способных носить оружие, а более слабых продавали в рабство. Убийства и пожары наполняли всю Галилею; никакие бедствия и несчастья не остались неиспытанными, ибо преследуемые не имели другого убежища, кроме городов, укрепленных Иосифом.

        2. Между тем Тит быстрее, чем можно было ожидать в зимнее время, переплыл из Ахайи в Александрию и принял под свою команду военную силу, за которой он был послан. Быстро продвигаясь вперед, он скоро достиг Птолемаиды, где нашел своего отца, и присоединил к находившимся при нем двум превосходным легионам (пятому и десятому) приведенный им с собой пятнадцатый легион. Сюда прибыли еще 18 когорт и, кроме них, из Кесарии пять когорт с конным отрядом и пять других отрядов сирийских всадников. Десять из названных когорт имели по 1000 человек пехоты каждая, а остальные 13 когорт – по 600 человек{20}; конные отряды состояли из 120 всадников каждый. Кроме того, был составлен еще сильный вспомогательный корпус от царей: Антиох{21}, Агриппа и Соем выставили каждый по 2000 пеших стрелков и 1000 всадников; аравитянин Малх послал 1000 всадников и 5000 пехоты – большей частью стрелков, так что соединенная армия, включая и царские отряды, достигала 60 000 человек пехоты и конницы{22}. В этот счет не вошел еще обоз, следовавший в громадном составе, хотя последний по знанию военного дела должен быть также причислен к ратному войску, потому что в мирное время прислуга{23} занята всегда теми же упражнениями, что и их [220] господа, а в войне она разделяет опасности последних, так что в опытности и физической силе она никому не уступает, кроме разве своих господ.

    Глава пятая

        Описание римского войска, его лагерного быта и прочего, что составляет славу римлян.

        1. Уже в одном этом пункте достойна удивления мудрость римлян, что они пользовались обозом прислуги не только для служебных обязанностей повседневной жизни, но умели также приспособить его к самой войне. Если же бросить взгляд на все их военное устройство в целом, то нужно прийти к убеждению, что это обширное царство приобретено ими благодаря их способностям, а не получено как дар счастливой случайности. Ибо не только когда война уже наступает, они начинают знакомиться с оружием, и не нужда лишь заставляет их подымать руку для того, чтобы в мирное время снова ее опускать, – нет, точно рожденные и выросшие с оружием, они никогда не перестают упражняться им, а не выжидают для этого каких-либо определенных случаев{24}. Их упражнения отличаются тем же неподдельным жаром и серьезностью, как действительные сражения: каждый день солдату приходится действовать со всем рвением, как на войне. Поэтому они с такой легкостью выигрывают битвы; ибо в их рядах никогда не происходит замешательства и ничто их не выводит из обычного боевого порядка; страх не лишает их присутствия духа, а чрезмерное напряжение не истощает сил. Верна поэтому их победа над теми, которые уступают им во всех этих преимуществах. Их упражнения можно по справедливости называть бескровными сражениями, а их сражения кровавыми упражнениями. И внезапным нападением неприятель не может иметь успех, ибо, вступая в страну неприятеля, они избегают всякого столкновения с ним до тех пор, пока не устраивают себе укрепленного лагеря. Последний они разбивают не зря, без определенного плана, и не на неровном месте; и не все вместе без разбора участвуют в его сооружении. Если место выпадает неровное, то его выравнивают, отмеривают четырехугольник, и тогда за дело принимается отряд ремесленников, снабженных необходимыми строительными инструментами. [221]

        2. Внутреннее пространство они отводят для палаток, а наружное кругом образует как бы стену, которая застроена башнями на равном расстоянии друг от друга. В пространстве между башнями они ставят быстрометательные снаряды, камнеметы, баллисты и другие крупные метательные орудия, приспособленные все к немедленному действию. Четверо ворот построены на четырех сторонах окружности лагеря; все они удобопроходимы для вьючных животных и достаточно широки для вылазок в случае надобности. Внутри лагерь удобно распланирован на отдельные части. В середине лагеря стоят палатки предводителей, а посреди последних, наподобие храма, возвышается шатер полководца. Все остальное пространство представляет вид импровизированного города, снабженного чем-то вроде рынка, ремесленным кварталом и особым местом для судейских кресел, где начальники разбирают возникающие споры. Укрепление окружности и устройство всех внутренних частей стана совершается с неимоверной быстротой{25} благодаря большому количеству и ловкости рабочих. В необходимых случаях с наружной стороны вала делается еще окоп в четыре локтя глубины и столько же ширины{26}.

        3. Раз шанцы уже готовы, солдаты отдельными группами отдыхают в тишине и порядке в своих палатках. Жизнь лагеря со всеми ее отправлениями подчиняется также установленному порядку: ношение дров, доставка провианта и подвоз воды производятся особо назначенными войсковыми отделениями по очереди. Никто не вправе завтракать или обедать, когда ему заблагорассудится, а один час существует для всех; часы покоя, бодрствования и вставания со сна возвещаются трубными сигналами; все совершается только по команде. С наступлением утра солдаты группами являются с приветствием к центурионам, эти – к трибунам, с которыми тогда все офицеры вместе с той же целью представляются полководцу. Последний, по обычаю, объявляет им пароль дня{27}, а также приказы для сообщения их своим подчиненным. Соблюдается тот же порядок и в сражении, так что они имеют возможность густыми массами делать быстрые движения к наступлению или отступлению, смотря по тому, необходимо одно или другое.

        4. Об оставлении лагеря возвещается трубным звуком. Все тогда приходит в движение; по первому мановению снимаются шатры, и все приготовляются к выступлению. Еще раз раздается звук трубы – быстро навьючивают тогда солдаты мулов и других животных орудиями и стоят уже, словно состязающиеся в бегах за ареной, совершенно готовыми [222] к походу. В это же время они сжигают шанцы для того, чтобы не воспользовался ими неприятель, в той уверенности, что в случае надобности они без особого труда смогут соорудить на этом месте новый лагерь{28}. Третий трубный сигнал возвещает выступление – выстраиваются ряды, и всякий замешкавшийся солдат спешит занять свое место в строю. Тогда вестник, стоящий у правой руки полководца, троекратно спрашивает на родном языке: все ли готово к бою. Солдаты столько же раз громко и радостно восклицают: «Да, готово!» Нередко они, предупреждая окончание вопроса, полные воинственного воодушевления, с простертыми вверх руками издают только один воинственный клич{29}.

        5. Тогда они выступают в путь и подвигаются молча, в стройном порядке. Каждый остается в линии, как в сражении. Пехотинцы защищены панцирями и шлемами и носят с обеих сторон острое оружие. Меч на левом боку значительно длиннее меча, висящего на правом и имеющего в длину только одну пядень. Отборная часть пехоты, окружающая особу полководца, носит копья и круглые щиты; остальная часть пехоты – пики и продолговатые щиты, пилы и корзины, лопаты и топоры и, кроме того, еще ремни, серпы{30}, цепи и на три дня провизии; таким образом, пешие солдаты носят почти столько же тяжести, сколько вьючные животные. Всадники имеют с правой стороны длинный меч, в руке такое же длинное копье; на лошади поперек спины лежит продолговатый щит; в колчане они имеют три или больше длинных, как копья, метательных дротиков с широкими наконечниками; шлемы и панцири они имеют одинаковые с пехотой; избранные всадники, окружающие особу полководца, вооружены точно так же, как их товарищи в эскадронах. Авангард образует всегда легион, назначающийся по жребию{31}.

        6. Такого порядка держатся римляне в походе, в лагере и по отношению к выбору разного рода оружия. В самих сражениях ничто не происходит без предварительного совещания; каждое движение имеет основанием своим предначертанный план, и, наоборот, за каждым решением следует всегда его исполнение, Оттого они так редко совершают ошибки и каждый промах легко поправляется вновь. Победе, доставшейся счастливой случайностью, они охотнее предпочитают поражение, если только последнее является следствием заранее составленного плана. Они держатся того мнения, что успех, приобретенный не по вине действующих лиц, порождает неосмотрительность, в то время [223] как всестороннее обдумывание, если даже иной раз и не достигает своей цели, имеет, однако, своим последствием энергическое стремление к предупреждению неудач в будущем; затем случайная удача не имеет виновником того, на долю которого она выпадает, между тем как печальные результаты, не оправдывающие прежних расчетов, оставляют по крайней мере утешение в том, что дело было правильно задумано.

        7. Упражнения оружием направлены у них к тому, чтобы закалить не только тело, но и дух; для достижения этой цели действуют также и страхом: их законы карают смертью не только дезертирство, но и менее важные проступки{32}. Беспощаднее закона была еще личная карательная власть полководцев; только щедрость наград, выдаваемых храбрым воинам, образует противовес, благодаря которому они не кажутся столь жестокими по отношению к провинившимся. Зато и повиновение командирам так велико, что все войско в мирное время представляет вид парада, а на войне – одного-единственного тела – так крепко связаны между собой ряды, так легки повороты, так навострены уши к приказам, глаза напряженно устремлены на сигнальные знаки и руки подвижны к делу. Поэтому они всегда готовы к действию и нелегко переносят бездействие. Если только они стоят в боевом порядке, то никогда не отступают ни перед количественным превосходством сил, ни перед военной хитростью, ни перед препятствиями, представляемыми местностью, ни даже перед изменой счастья, ибо тверже, чем в последнее, они веруют в свою победу. Нужно ли удивляться, что народ, который всегда рассуждает, прежде чем что-либо предпринимает, который для осуществления своих предприятий имеет такую могущественную армию, – что этот народ расширил свои пределы; к востоку до Евфрата, к западу до океана, на юге до тучных нив Ливии, а на севере – до Дуная и Рейна? Иной не без основания даже скажет, что владения все еще не так велики, как того заслуживают владельцы.

        8. Это описание не имеет, впрочем, целью хвалить римлян, а утешать побежденных и падких к возмущениям людей наводить на другие размышления. С другой стороны, организация римского войска может служить образцом для тех, которые умеют ценить совершенство, но не вполне с ним знакомы. Однако после этого уклонения я опять возобновляю нить моего рассказа. [224]

    Глава шестая

        Плацид отбит от Иотапаты. – Веспасиан вторгается в Галилею.

        1. Веспасиан со своим сыном Титом оставались некоторое время в Птолемаиде{33} и приводили в порядок свои войска, между тем как Плацид рыскал по Галилее, захватывал в плен множество жителей и убивал их; в его руки попадалась, однако, слабая и малодушная часть населения, ратный же люд, как Плацид хорошо замечал, каждый раз убегал от него в укрепленные Иосифом города. Он двинулся поэтому против сильнейшего из последних, Иотапаты, надеясь легко покорить ее внезапным нападением и этим прославить себя в глазах полководцев, а им самим облегчить дальнейшее ведение войны, ибо он думал, что другие города после падения сильнейшего из них со страха сдадутся без борьбы. Но он жестоко ошибся в своих надеждах. Иотапатцы узнали о его приближении и ожидали его у города. Неожиданно они напали на римлян в большом числе, вооруженные и воодушевленные к бою, сознавая, что они сражаются за угрожаемое отечество и за жен и детей. Спустя короткое время они отбросили назад римлян, причем ранили многих, но убили лишь семь человек, ибо они отступали не в беспорядке, удары неглубоко врезывались в хорошо защищенные со всех сторон тела римлян, а иудеи, будучи сами легко вооружены, не осмеливались нападать на тяжеловооруженных врагов на близком расстоянии и метали в них стрелы большей частью издали. Со стороны же иудеев пали трое и несколько было ранено. Плацид счел себя слишком слабым для нападения на город и обратился в бегство.

        2. Решившись, наконец, сам вторгнуться в Галилею, Веспасиан выступил из Птолемаиды и двинул свое войско в поход в принятом по римскому обычаю порядке. Легкие вспомогательные отряды и стрелков он выслал вперед для отражения непредвиденных неприятельских нападений и осмотра подозрительных лесов, удобных для засад. За ними следовало отделение тяжеловооруженных римлян, состоявшее из пехоты и всадников, после чего шли по десять человек из каждой центурии, носившие как собственную поклажу, так и инструменты для отмеривания лагеря; за ними тянулись рабочие, которые должны были выравнивать извилистые и бугристые места по главной дороге и срубать мешающие кустарники, дабы войско не уставало от трудностей [225] похода; позади них, под прикрытием сильного отряда всадников, подвигался обоз, состоявший из багажа начальствующих лиц. Затем следовал сам Веспасиан, сопровождаемый отборной пехотой, всадниками и броненосцами, вслед за ним ехали принадлежащие к легионам всадники, которых каждый легион имел 120; затем шли мулы, навьюченные осадными машинами и другим военным снаряжением; после появлялись легаты, начальники когорт с трибунами, окруженные отборным войском; за ними несли знамена и посреди них орла{34}, которого римляне имеют во главе каждого легиона. Как царь птиц и сильнейшая из них, орел служит им эмблемой господства и провозвестником победы над всяким врагом, против которого они выступают. За этими святынями войска шли трубачи{35}, и тогда лишь двигалась главная масса войска тесными рядами, по шесть человек в каждом, сопровождаемая одним центурионом, который, по обыкновению, наблюдал за порядком{36}. Обозы легионов вместе с вьючными животными, носившими багаж солдат, непосредственно примыкали к пехоте. Наконец, позади всех легионов шла толпа наемников, за которыми для их безопасности следовал еще арьергард, состоявший из пехоты, тяжеловооруженных воинов и массы всадников.

        3. Подвигаясь со своим войском в таком порядке. Веспасиан достиг границы Галилеи, где разбил свой стан. Он нарочно удерживал еще рвение солдат для того, чтобы видом своих военных сил внушить страх врагам и вместе с тем дать им время одуматься до начала действий. В то же время, однако, он делал приготовления к штурму крепостей. Появление полководца действительно поколебало многих в их мятежных замыслах и наполнило всех страхом. Войско, которое под предводительством Иосифа стояло лагерем невдалеке от Сепфориса, у города Гариса, лишь только услышало, что римляне уже стоят у них за спиной и готовы драться, – не выждав столкновения с ними и, даже не видя их еще в глаза, немедленно рассеялось по всем сторонам. Иосиф, оставшись с очень немногими, счел себя чересчур слабым для встречи неприятеля; от его внимания не ускользнул также упадок духа, овладевший иудеями, и то обстоятельство, что они большей своей частью, если бы могли довериться римлянам, охотно вошли бы в соглашение с ними. Исполненный мучительных предчувствий насчет исхода войны вообще, он решил на этот момент по возможности уйти от опасности и вместе с оставшимися верными ему людьми бежал в Тивериаду. [226]

    Глава седьмая

        Овладев городом Габарой{37}, Веспасиан направляется против Иотапаты. – После продолжительной осады он берет этот город благодаря измене перебежчика.

        1. Веспасиан двинулся против города Габары и овладел им при первом наступлении, так как нашел его покинутым войском. По вступлении в город он приказал убить всех юношей; римляне в своей ненависти к иудеям и из мести за жестокое обращение с Цестием не щадили людей любого возраста. После этого он приказал предать огню не только сам город, но и все селения в его окрестности; большинство из последних было покинуто своими обитателями; оставшиеся кое-где жители были проданы в рабство.

        2. В том городе, который Иосиф избрал себе убежищем, его прибытие в качестве беглеца распространило страх. Жители Тивериады были убеждены в том, что он не бежал бы, если бы окончательно не отчаялся в счастливом исходе войны, и в этом последнем отношении они действительно отгадали его мнение. Иосиф ясно сознавал, к какому концу поведут начинания иудеев, и единственное спасение, которое было еще возможно для них, он видел в оставлении им задуманного дела. Сам же он, хотя вполне мог надеяться на прощение римлян, готов был лучше сто раз умереть, нежели изменой своему отечеству и бесчестием возложенного на него достоинства полководца благоденствовать среди тех, которых он был послан побороть. Ввиду этого он решил доложить в точности правительству в Иерусалиме о положении дел, дабы, с одной стороны, преувеличенным описанием неприятельских сил не навлечь на себя впоследствии упрека в трусости, а с другой – умалением этих сил не ободрять тех, которые хотели бы принять лучшее решение. Он написал поэтому в Иерусалим, что если правительство пожелает завязать мирные переговоры, то пусть оно даст ему знать неотложно, в противном случае если решение о войне останется твердым, тогда пусть пришлет ему такое войско, которое было бы в состоянии сразиться с римлянами. И немедленно он отправил послов с донесением в Иерусалим.

        3. Веспасиан, решившись разрушить Иотапату (куда, как он узнал, бежала большая часть неприятеля и которую он вообще признавал крепкой опорой для последнего), [227] отрядил пехоту и всадников для нивелирования холмистого и каменистого пути, труднопроходимого для пешеходов и совсем недоступного для всадников. За четыре дня они окончили работу и открыли перед римлянами широкую столбовую дорогу. На пятый день – это было в двадцать первый день месяца артемизия – Иосиф прибыл из Тивериады в Иотапату и своим появлением вновь воскресил упадший дух иудеев. Перебежчик принес Веспасиану желанную весть о прибытии Иосифа в Иотапату и советовал ему скорее напасть на город, так как со взятием последнего он покорит всю Иудею, если вместе с тем захватит в плен и Иосифа. Веспасиан с радостью выслушал эту весть, считая ее чрезвычайно счастливым предзнаменованием; он усматривал перст божий В том, что тот из его врагов, который слыл самым талантливым, самовольно попал в ловушку, и поэтому послал немедленно Плацида и декуриона{38} Эбуция – человека, отличавшегося храбростью и предусмотрительностью, с 1000 всадников для оцепления города с целью лишить Иосифа возможности тайного бегства.

        4. На следующий день он сам выступил во главе своей соединенной армии и к вечеру прибыл в Иотапату. На севере от города, на возвышении, отстоящем от него на семь стадий, он разбил свой лагерь; он хотел как можно ближе находиться на виду неприятеля, чтобы внушать ему страх, – и это удалось ему в такой степени, что ни один иудей не осмелился выйти за стену. Нападать сейчас римляне не могли решиться, так как они весь день находились в пути; они удовольствовались поэтому оцеплением города двойной войсковой линией и образованием позади них еще третьей линии из всадников, чтобы закрыть всякий выход для жителей. Но иудеи, отчаявшись в спасении, сделались через это только смелее, ибо ничто так не воодушевляет на борьбу, как сознание безысходности.

        5. На следующий день римляне предприняли наступление. Вначале иудеи, расположившиеся лагерем в окрестности перед стеной, сражаясь на близком расстоянии, выдерживали напор; но когда Веспасиан напустил на них стрелков, пращников и всю массу войска, вооруженного метательными копьями, а сам он с пехотой устремился вверх по крутизне, на вершине которой легко было уже взять стену, – Иосиф, опасаясь за судьбу города, во главе всего гарнизона сделал вылазку. Тесными рядами иудеи бросились на римлян и отбросили их далеко от стены, выказав при этом много примеров храбрости и отваги; впрочем, сколько они причинили вреда, столько же и потерпели сами, ибо в [228] той же мере, в какой иудеев ожесточало отчаяние, римлян подзадоривало честолюбие; последним помогала в бою военная опытность в соединении с силой, а первым – смелость в связи с ожесточением. По окончании сражения, длившегося целый день, иудеи предались ночному покою; они ранили массу римлян и 13 человек убили, на их стороне было 17 убитых и 600 раненых.

        6. На следующий день они сделали вторую вылазку против римлян и боролись с еще большим упорством: сопротивление, оказанное ими сверх ожидания врагу в предшествовавший день, сделало их еще более смелыми; но и римляне защищались сильнее; удар, нанесенный их честолюбию, ожесточил их до крайности, так как им казалось равносильным поражению то, что они не сразу победили. До пятого дня продолжались беспрерывные выступления римлян, равно как ожесточенные вылазки и борьба со стены со стороны иотапатцев: ни иудеи не робели перед превосходством сил римлян, ни римляне не могли остановиться перед трудностями покорения города.

        7. Иотапата почти вся расположена на отвесной скале; со всех сторон ниспадают столь глубокие пропасти, что, когда всматриваешься в эти бездны, глаз от утомления не проникает до глубины; только с северной стороны, где город спускается по склону горы, он бывает доступен; но и эту часть Иосиф окружил укреплениями для того, чтобы возвышающийся над ней горный хребет не мог бы быть занят неприятелем. Прикрытый со всех сторон другими горами, город оставался совершенно невидимым до тех пор, пока не приходили в непосредственную близость к нему. Так была укреплена Иотапата.

        8. Но Веспасиан хотел побороть и природу местности, и отвагу иудеев; он решил поэтому усилить осаду и собрал начальников для обсуждения способа нападения. Когда же было принято решение воздвигнуть вал против доступной стороны стены, Веспасиан разослал все войско для добывания строевого материала. Горные леса вокруг города были срублены и, кроме леса, доставлено также бессметное количество камней. Для защиты от стрельбы, производившейся сверху вниз, были натянуты на столбах ивняковые плетни, под прикрытием которых солдаты, не подвергая себя опасности от стрел, которые летели со стены, работали над валом. Еще одна часть войска раскапывала ближайшие холмы и постоянно перевозила землю. Так, делясь на три отряда, все войско было занято работами. Иудеи, со своей стороны, бросали на защитительные кровли римлян большие [229] обломки скал и разного рода стрелы, которые если и не убивали рабочих, то, во всяком случае, мешали им своим беспрерывным и страшным гулом.

        9. Тогда Веспасиан велел расставить кругом метательные машины, которых войско имело 160 штук, и стрелять в тех, которые занимали стены. Катапульты бросали свои копья, баллисты{39} – камни весом в один талант, пылающие головни и густые кучи стрел, которые не только сделали стену недоступной для иудеев, но и отрезали от них еще некоторое пространство перед стеной, потому что одновременно с машинами стреляли и многочисленные арабские стрелки и все метатели копий и камней. Не имея возможности сопротивляться со стены, иудеи между тем не оставались праздными. Маленькими группами на разбойничий манер они делали вылазки, срывали, защитительные кровли и убивали незащищенных рабочих; там, где последние были обращены в бегство, они разрушали вал и сжигали сваи вместе с покоившимися на них крышами. Так продолжалось до тех пор, пока Веспасиан не понял, что причина этого зла кроется в расстоянии, отделяющем сооружения, так как проходы между ними доставляют иудеям свободный к ним доступ, и не приказал связать между собой защитительные кровли. Создав этим самым сообщение для отрядов, он отныне положил конец дальнейшим нападениям иудеев.

        10. Вал между тем все более вырастал и достиг уже почти высоты стенных зубцов. Иосиф видел, как велика будет опасность, если он со своей стороны не примет мер для спасения города; он созвал мастеров и приказал им возвысить стену; когда же те заявили о невозможности работать под постоянным градом стрел, он придумал для них следующее прикрытие. Он приказал соорудить столбы и расположить на них только что стянутые с волов шкуры: камни из метательных машин в них задерживались, стрелы скользили по их поверхности, а головни вследствие мокроты шкур теряли свою опасность. Под этой кровлей мастера беспрепятственно могли работать день и ночь, довести высоту стены до 20 локтей, построить на ней многочисленные башни и соорудить еще крепкий бруствер. Все это удручающим образом подействовало на римлян, мнивших уже себя столь близкими к цели; они изумлялись изобретательности Иосифа и присутствию духа осажденных.

        11. Сам Веспасиан был страшно озлоблен этой хитрой выдумкой и смелостью иотапатцев. Последние же, ободренные новыми сооружениями, начали возобновлять свои [230] прежние вылазки. Схватки между отдельными отрядами, всякого рода разбойничьи нападения, похищение у неприятеля всего, что только было возможно, и сжигание осадных сооружений опять сделались повседневным явлением. Веспасиан решил наконец прекратить всякую борьбу и, держа город в осаде, заморить его голодом. Он предполагал одно из двух: или жители вследствие недостатка необходимейших жизненных продуктов будут вынуждены просить о пощаде, или же если они доведут свое упорство до крайности, то погибнут от голода; во всяком случае, он надеялся гораздо легче победить их в бою через некоторый промежуток времени, когда он нападет на истощенных и обессиленныx. На первых же порах он ограничился тем, что приказал охранять все входы и выходы города.

        12. Хлеба и других припасов, кроме соли, осажденные имели в изобилии; зато ощущался недостаток в воде, так как в городе не было никаких источников и жители его перебивались обыкновенно дождевой водой. Но в летнее время дождь в той местности – редкое явление; а так как осада выпала именно в это время года, то при одном воспоминании об угрожающей жажде жители теряли головы и были так удручены, как будто запасы воды уже иссякли. Ибо Иосиф, снабдив город всем необходимым и заметив бодрый дух жителей и готовность их затянуть, вопреки ожиданиям римлян, осаду на продолжительное время, выдавал воду в определенном размере. Вот это сбережение казалось им более тягостным, чем действительный недостаток; не имея возможности пить в свое удовольствие, они еще больше желали и пили воду, точно уже изнемогали от жажды. Это обстоятельство не ускользало от внимания римлян: они видели с возвышений, как жители города стекались к одному определенному месту, где им вода выдавалась по мере. Туда же они и направляли свои машины и многих лишали жизни.

        13. Веспасиан еще надеялся, что вода в цистернах вскорости иссякнет и тогда сдача города будет неизбежна. Чтобы отнять у него эту надежду, Иосиф приказал многим жителям погрузить свою одежду в воду и затем развесить ее на стенные брустверы, так что по всей стене потекла вода. Это ужаснуло римлян и лишило их бодрости: они увидели вдруг, что те, которые, по их мнению, нуждаются в глотке воды, расточают такую массу ее для насмешки. Тогда и полководец потерял надежду на покорение города голодом и жаждой и вновь принялся за оружие. Это вполне соответствовало желаниям иудеев: отчаявшись в собственном [231] спасении и спасении города, они, конечно, предпочитали смерть в бою смерти от голода и жажды.

        14. Кроме названной хитрости Иосиф выдумал еще другую для доставления себе жизненных припасов. Через одно непроходимое и поэтому менее охраняемое караулами ущелье на западной стороне долины он завязал через послов письменные сношения с иудеями в окрестностях и таким образом получал в избытке те продукты, которых недоставало в городе. При этом он приказывал своим послам ползком прокрадываться мимо караулов и прикрывать спину шкурами для того, чтобы стражники, если и заметят их ночью, то принимали бы их за собак. Но однажды эта хитрость была обнаружена, и охрана ущелья усилена.

        15. Иосиф тогда увидел, что город недолго еще будет держаться и что его личное спасение в случае дальн