[Форум "Пикник на опушке"]  [Книги на опушке]  [Фантазия на опушке]  [Проект "Эссе на опушке"]


Владимир Набоков

Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина

Аннотация

    Комментарии В. В. Набокова освещают многообразие исторических, литературных и бытовых сторон романа. Книга является оригинальным произведением писателя в жанре научно-исторического комментария. Набоков обращается к «потаенным слоям» романа, прослеживает литературные влияния, связи «Евгения Онегина» с другими произведениями поэта, увлекательно повествует о тайнописи Пушкина.Предназначена для широкого круга читателей и в первую очередь — для преподавателей и студентов гуманитарных вузов, а также для учителей и учащихся средней школы.

А. Н. Николюкин

Оглавление

  • А. Николюкин О КНИГЕ НАБОКОВА И ЕЕ ПЕРЕВОДЕ
  • Список сокращений
  • ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН Роман в стихах
  •   Эпиграф к роману
  •   Посвящение
  •   Глава Первая
  •   Глава Вторая
  •   Глава Третья
  •     Письмо Татьяны к Онегину
  •     Песня девушек
  •   Глава Четвертая
  •   Глава Пятая
  •   Глава Шестая
  •   Глава Седьмая
  •   Глава Осьмая
  •     Письмо Онегина к Татьяне   Примечания к «Евгению Онегину»
  •   Отрывки из Путешествия Онегина
  •     Предисловие Пушкина
  •     Отрывки (в том числе и исключенные строфы)
  •     [Предпоследняя строфа]
  •     [Последняя строфа]
  •   «Десятая глава»
  • Заметки о стихосложении
  •   1. Системы стихосложения
  •   2. Стопы
  •   3. Скольжение
  •   4. Качели скольжения
  •   5. Спондеи
  •   6. Элизии
  •   8. Различие в модуляции
  •   10. Расчет модуляций в «Евгении Онегине»
  •   13. Рифма
  • EUGENE ONEGIN A Novel in Verse by Aleksandr Pushkin
  •   CHAPTER ONE

    Владимир Набоков КОММЕНТАРИИ К «ЕВГЕНИЮ ОНЕГИНУ» АЛЕКСАНДРА ПУШКИНА

    А. Николюкин О КНИГЕ НАБОКОВА И ЕЕ ПЕРЕВОДЕ

    Есть многое на свете друг Горацио,
    Что и не снилось нашим мудрецам.
    Шекспир «Гамлет»

    Владимир Владимирович Набоков перевел пушкинского «Евгения Онегина» на английский язык и написал два тома комментариев, рассмотрев историко-литературные, бытовые, стилистические и иные особенности романа в контексте русской и мировой литературы.

    В России ценные комментарии к «Евгению Онегину» принадлежат пушкинистам Г. О. Винокуру, В. В. Томашевскому, С. М. Бонди. Специальные книги-комментарии созданы Н. Л. Бродским (1932; 5-е изд., 1964) и — уже после Набокова — Ю. М. Лотманом (1980; 2-е изд., 1983; 1995).

    Комментарии Набокова, написанные в 1950-е годы и опубликованные впервые в 1964 г., носят многоплановый характер, им сопутствуют пространные экскурсы в историю литературы и культуры, стихосложения, сравнительно-литературоведческий анализ. При этом раскрываются не только новые стороны романа Пушкина, но и эстетика самого Набокова-поэта.

    Набоков писал для западного читателя (нередко используя при этом американизмы). Его сопоставительный анализ пушкинских строк обращен часто к образцам западноевропейской литературы вне зависимости от того, знал ли Пушкин эти литературные произведения или мог о них только слышать. Так, известные строки: «Москва… как много в этом звуке / Для сердца русского слилось», — вызывают у Набокова только ассоциацию со строками: «Лондон! Ты всеобъемлющее слово» — из английского поэта Пирса Эгана (1772–1849), которого помнят в Англии как автора поэмы «Жизнь в Лондоне» (1821).

    Если в известных комментариях Ю. М. Лотмана приводятся главным образом русские источники, то В. В. Набоков специализируется в основном на английских, французских и немецких «предшественниках» и современниках Пушкина.

    В исследовании Набокова сказались его литературные пристрастия: нелюбовь к Достоевскому, пренебрежительное отношение ко многим поэтам пушкинской поры и даже к Лермонтову. Парадоксальность иных суждений Набокова о Чайковском, Репине, Стендале, Бальзаке, Беранже и др. является частью литературно-эстетических воззрений, нашедших отражение в его романах и литературно-критических штудиях.

    Художественно-эмоциональная сторона книги Набокова во многом определяет ее жанрово-стилистические особенности. Это — не только, а может быть, и не столько комментарий к роману Пушкина, сколько оригинальное произведение писателя в жанре так называемого научно-исторического комментария. Литература XX века, достаточно разнообразная и непредсказуемая, допускает и такое прочтение сочинения Набокова.

    Едва ли только целям комментирования к «Евгению Онегину» служат, например, пространные рассуждение автора (в связи с поездкой Лариных в Москву) о том, как, по словам Гиббона, Юлий Цезарь проезжал на наемных колесницах по сотне миль за день, или о том, как императрица Елизавета разъезжала в специальной карете-санях, оборудованных печью и карточным столом; с какой скоростью проезжали расстояние от Петербурга до Москвы (486 миль) Александр I, которому потребовалось на это в 1810 г. сорок два часа, и Николай I, преодолевший это расстояние в декабре 1833 г. «за феноменальные тридцать восемь часов». Не останавливаясь на этом, Набоков приводит воспоминания Алексея Вульфа, приятеля Пушкина, как тот на дядиной тройке целый день с раннего утра до восьми вечера преодолевал сорок верст от Торжка до Малинников в пределах Тверской губернии после обильного снегопада.


    Книгу Набокова можно назвать трудом жизни писателя. Благодаря дару художника и исследователя он — лишенный доступа к рукописям Пушкина — сумел прочитать роман так, как и не снилось нашему литературоведению.

    Как известно, Достоевский утверждал, что если бы Татьяна овдовела, «то и тогда бы не пошла за Онегиным. Надобно же понимать всю суть этого характера!» Набоков, исконно не принимавший Достоевского (тем не менее испытывавший, как это ни парадоксально, глубокое воздействие его творчества), противопоставляет свое понимание развития образа Татьяны. Последнее свидание Онегина с ней оборвалось «незапным звоном шпор» ее мужа. Но кончились ли на этом их отношения?

    Татьяна отказывает Онегину, произнося героическую фразу: «Но я другому отдана; / Я буду век ему верна». Но все ли оборвалось этими словами любящей женщины?

    Л. Толстой записал в Дневнике 1894 года, что обычно романы кончаются тем, что герой и героиня женились. «Описывать жизнь людей так, — продолжает он, — чтобы обрывать описание на женитьбе, это все равно, что, описывая путешествие человека, оборвать описание на том месте, где путешественник попал к разбойникам». Окончить «Евгения Онегина» звоном шпор мужа Татьяны — при том что оба героя любят друг друга, — это не столь уж многим отличается от варианта Толстого. Сам он рискнул повести своих персонажей дальше, описав настойчивые ухаживания Вронского за Анной, которая тоже была «отдана — верна».

    Набоков первый предложил иное прочтение концовки романа Пушкина. Ответ Татьяны Онегину отнюдь не содержит тех примет «торжественного последнего слова», которые в нем стараются обнаружить толкователи. Набоков обращает внимание на трепещущую, чарующую, «почти ответную, почти обещающую» интонацию отповеди Татьяны Онегину и как при этом «вздымается грудь, как сбивчива речь», увенчиваемая «признанием в любви, от которого должно было радостно забиться сердце искушенного Евгения». Но Пушкин не захотел продолжить роман, как бы оставив это сделать Льву Толстому.

    Дедукция подчас ведет писателя к далеко идущим и неожиданным выводам. Всем памятны пушкинские строки, обращенные к няне Арине Родионовне: «Выпьем, добрая подружка / Бедной юности моей». Экстраполируя желания юного поэта на 70-летнюю старушку, Набоков утверждает, что она «очень любила выпить». Набоков заставляет читателя вдумчивее подходить к каждой строке, к каждому пушкинскому слову, делает удивительные наблюдения. Вот Татьяна просит няню послать тихонько внука с письмом к Онегину (Набоков даже реконструировал французский текст письма Татьяны): «Насколько мы можем предполагать, это тот самый мальчик (в первом черновике его зовут Тришка, т. е. Трифон), который подавал сливки в главе Третьей, XXXVII, 8, а возможно, и совсем малыш, заморозивший пальчик в главе Пятой, II, 9–14».

    Набоков так проникает в реалии усадьбы Лариных (леса, источники, ручьи, цветы, насекомые и проч.), в родственные и иные отношения их семейства в деревне и в Москве, как мог сделать только человек, как бы наделенный генетической памятью, видящий все это духовным зрением, глазом души своей. Набоков не только комментирует текст, но и живет им — пушкинское становится для него исходным моментом собственного сотворчества. Пушкин вступил в игру со своим героем: то догоняет Онегина в театре, то встречается с ним в Одессе, то рисует себя вместе с ним на набережной Невы. И уже не только Онегин, но и Пушкин становится персонажем романа. Игра оборвалась вместе с романом, который поэт пытался, подчеркивает Набоков, продолжить. «Проживи Пушкин еще 2–3 года, — заметил как-то Набоков, — и у нас была бы его фотография». Продолжая предложенную Набоковым игру, можно сказать, что через несколько лет Пушкин сфотографировался бы с «добрым малым, как вы да я, как целый свет», засвидетельствовав реальность всего происходящего. «Мой Пушкин» Набокова, так же как «мой Пушкин» В. Розанова, М. Цветаевой, А. Ахматовой, В. Ходасевича и других писателей, становится частью его собственной художественной и эстетической структуры, преображаясь в образы.


    В своих комментариях Набоков нередко ссылается, по большей части критически, на своих предшественников в переводе «Евгения Онегина» на английский язык. Это четыре издания: перевод Генри Сполдинга (Лондон, 1881), Бабетты Дейч (в «Сочинениях Александра Пушкина», вышедшего по-английски под ред. А. Ярмолинского в Нью-Йорке в 1936 и 1943 гг.), Оливера Элтона (Лондон, 1937; перевод печатался также в журнале «The Slavonic Review» с января 1936 по январь 1938 г.) и перевод Дороти Прэлл Рэдин и Джорджа З. Патрика (Беркли, 1937).

    Наш перевод комментариев рассчитан на русского читателя, не знакомого с переводом «Евгения Онегина» Набоковым. Поэтому в набоковском комментарии нами сокращены рассуждения о возможностях английского языка в передаче отдельных слов и словосочетаний романа Пушкина, а также сравнения набоковского перевода с другими переводами «Евгения Онегина» на английский, французский, немецкий, польский языки. Опущены комментарии к черновикам пушкинских строф.

    Французские, немецкие, итальянские, латинские стихотворные тексты сопровождаются переводами в угловых скобках (переводы с французского специально не оговариваются), французские и немецкие прозаические цитаты приведены только в русском переводе. Указание фамилии переводчика в тексте означает наличие опубликованного перевода. Сохраняется система отсылок и сокращений, принятая Набоковым. «Заметки о стихосложении» печатаются в сокращении. Ранее переводились отдельные отрывки из комментариев Набокова к «Евгению Онегину»: глава Первая, строфа XXXIII (Звезда. 1996. № 11), глава Вторая, строфы I–XXIII (Наше наследие. 1989. № 3).

    Набоков избрал для своего перевода текст «Евгения Онегина» издания 1837 г., который воспроизведен в заключительном четвертом томе труда Набокова. Перевод комментариев осуществлен по изданию: Pushkin A. Eugene Onegin: A novel in verse. Translated from the Russian, with a commentary, by Vladimir Nabokov. N. Y.: Pantheon books, 1964. Vol. 1–4, где комментарии занимают 2 и 3 тома (в первом томе — перевод романа). В работе над переводом приняли участие:

    A. B. Дранов (глава Первая, XII–XVI; глава Пятая);

    A. M. Зверев (главы Третья и Восьмая);

    В. А. Зорин (глава Первая, V–VI; глава Шестая);

    Т. Н. Красавченко (глава Первая, II–IV; глава Четвертая и Отрывки из Путешествия Онегина);

    Т. М. Миллионщикова («Десятая глава»);

    А. Н. Николюкин (Посвящение, глава Первая, I; глава Вторая);

    H. A. Паньков (глава Первая, XXXVIII–LX);

    Т. Г. Юрченко (глава Первая, VII–XI, XVII–XXXVII; глава Седьмая, Заметки о стихосложении; Эпилог переводчика).

    Научный редактор выражает благодарность за консультации и помощь В. П. Балашову, Г. Н. Волошиной, М. Л. Гаспарову, Л. В. Дерюгиной, Р. И. Хлодовскому.

    Список сокращений

    Акад. 1937 — Пушкин. Полное собрание сочинений. Т. VI. Евгений Онегин. Ред. Б. Томашевский. Л.: Академия наук СССР, 1937.

    Акад. 1938 — Пушкин. Полное собрание сочинений. Т. XIII. Переписка, 1815–1827. Ред. М. А. Цявловский. Л., Академия наук СССР, 1938 <на самом деле 1937>.

    Акад. 1948 — Пушкин. Полное собрание сочинений. Т. V. Поэмы. 1825–1833. Ред. С. М. Бонда. М.; Л.: Академия наук СССР, 1948.

    «ЕО» — Евгений Онегин.

    MA — Московский центральный архив [ныне РГАЛИ].

    МБ — Ленинская библиотека. Москва [ныне РГБ].

    ПБ — Публичная библиотека С.-Петербург, позднее Ленинград [ныне РНБ].

    ПД — Пушкинский Дом. Ленинград [ИРЛИ].

    Временник — Пушкин: Временник пушкинской комиссии. Т. I–VI. М., 1936–1941.

    Сочинения 1936 — Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Под ред. Ю. Г. Оксмана, М. А. Цявловского, Г. О. Винокура. М.; Л.: Academia, 1936–1938. Т. 1–6.

    Сочинения 1949 — Пушкин A. C. Полное собрание сочинений. Т. V. Ред. Б. Томашевский. М.;Л.: Издательство Академии наук СССР, 1949 <на самом деле 1950>.

    Сочинения 1957 — Пушкин A. C. Полное собрание сочинений. Т. V. Ред. Б. Томашевский. М.: Издательство Академии наук СССР, 1957.

    ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН Роман в стихах

    Эпиграф к роману

    Pêtri de vanité il avait encore plus de cette espèce d’orgueil qui fait avouer avec la même indifference les bonnes comme les mauvaises actions, suite d’un sentiment de supériorité, peut-être imaginaire.

    Tiré d’une lettre particulière.

    Pétri de vanité… <Проникнутый тщеславием…>. Поправки в рукописи ПБ 8 и инициалы «А.П.» вместо эпиграфа в рукописи ПД наводят нас на мысль, что цитата не подлинная — во всяком случае, в своей афористической концовке. Бесполезно размышлять, существовало ли когда-либо это «частное письмо», а если и существовало, то гадать, кто был его автором; однако для тех, кто склонен искать прототипы литературных персонажей и «действительную жизнь» в глухих тупиках искусства, я предлагаю некое направление бесплодного изыскания в комментарии к главе Первой, XLVI, 5–7.

    Мысль снабдить легковесное повествование философским эпиграфом заимствована, очевидно, у Байрона. Для двух первых песен книги «Паломничество Чайльд-Гарольда. Роман» (Лондон, 1812) Байрон послал Р. Ч. Далласу (16 сент. 1811 г.) эпиграф, начинающийся: «Мир подобен книге, в которой прочитана лишь первая страница» и т. д. из «Космополита»[1] (Лондон, 1750, с. 1) Луи Шарля Фужере де Монброна.

    Туманный эпиграф был в большой чести у английских писателей; он имел целью вызвать сокровенные ассоциации; и, конечно, Вальтер Скотт памятен как наиболее искусный сочинитель таких эпиграфов.

    Слово «pétri» в метафорическом смысле (одержимый, проникнутый, состоящий из) не было редкостью в сочинениях французских писателей, служивших образцом для Пушкина. Лабрюйер в «Характерах, или Нравах нашего века» (1688) использовал «pétri» (которое в первом издании писалось «paistri» и «paitri») в главе «О светском обществе и об искусстве вести беседу» в записи 15 («Ils sont comme pétris de phrases» <«Они как бы состоят из фраз»>) и в записи 58 главы «О житейских благах»: «âmes sales, pétries de boue» <«низкие души, вылепленные из грязи»>). Вольтер в «Письме XLI» (1733) говорит, что стихи Жана Батиста Руссо «pétris d'erreurs, et de haine, et d'ennui» <«пронизаны ошибками, злобой и скукой»>, а в Песни III (1767) «Гражданской войны в Женеве» он упоминает Жана Жака Руссо, который «sombre énergumène… pétri d'orgeuil» <«мрачен, одержим…исполнен гордости»>, что почти совпадает с пушкинским выражением.

    В «Замогильных записках» (1849–50) Шатобриан определяет себя: «aventureux et ordonné, passionné et méthodique… (androgyne bizarre pétri des sangs divers de ma mère et de mon père» <«отважный и любящий порядок, страстный и аккуратный… диковинный гермафродит, сочетающий в себе кровь своей матери и своего отца»> (написано в 1822 г., переработано в 1846 г.); и я обнаружил «pétri», по крайней мере, еще раз у того же писателя в «Рене» (1802 и 1805): «Mon coeur est naturellement pétri d'ennui et de misère» <«Moe сердце, конечно, пронизано скукой и страданием»>.

    Следующее «pétri» в русской литературе (через полвека после Пушкина) встречается, в своем буквальном смысле, в знаменитой французской фразе, которую произносит страшный маленький мужик, в зловещем сне Анны Карениной («Анна Каренина», ч. IV, гл. 3).

    Эпиграф к роману, я полагаю, может напоминать отрывок из произведения Никола де Мальбранша «Разыскания истины» (1674–75; видел издание 1712 г.), т. 1, кн. II, ч. III, гл. 5: «Люди, которые хвалят себя… [смотрят на] других как на последних в обществе… Но есть еще более странное тщеславие …описывать свои недостатки… Монтень кажется мне еще более гордым и тщеславным, когда он порицает себя, чем тогда, когда хвалит, потому что тщеславится своими недостатками, вместо того, чтобы стыдиться их; это невыносимая гордость… Я предпочитаю человека, стыдящегося и скрывающего свои проступки, тому, кто смело разглашает их» <пер. Е. В. Смеловой>.

    Я также полагаю, что этот эпиграф заключает в себе если не прямое упоминание о Жане Жаке Руссо и его влиянии на образование, то хотя бы возможный отголосок споров той поры на эту тему. Ритм его не чужд цитате из Руссо в пушкинском примеч. 6 (к главе Первой, XXIV, 12). В памфлете, опубликованном в 1791 г. («Письмо к Члену [Менонвиллю] Национальной ассамблеи в ответ на некоторые возражения на его книгу о французских делах»), Эдмунд Бёрк, этот «многословный и оригинальный» оратор (как называет его Гиббон), так говорит о Руссо: «У нас в Англии был… основатель философии тщеславия… [у которого] были не принципы, а… тщеславие. Этот порок довел его почти что до помешательства. От этого странного ненормального тщеславия…». Но я продолжу во французском переводе («Lettre de M. Burke, à un membre de l'Assemblée Nationale de France», Paris, 1811), который Пушкин, возможно, видел: «Ce fixt cette… extravagante vanité qui [le] détermina… à publier une extravagante confession de ses faiblesses… et à chercher un nouveau genre de gloire, en mettant au jour ses vices bas et obscurs» <«To было… сумасбродное тщеславие решиться сделать нелепое признание в своих слабостях… и в том искать новый род славы, выставляя на обозрение свои низкие и мрачные пороки»>; и далее в оригинале: «Через него [Руссо] они [вожди революционной Франции] вселили в молодежь бесформенную, грубую, отвратительную, мрачную, ужасную смесь педантизма и бесстыдства».

    В библиотеке Пушкина был разрезанный экземпляр книги Эдмунда Бёрка «Réflexions sur la révolution de France» (Париж, 1823) — анонимный перевод с английского «Размышлений о революции во Франции» (Лондон, 1790), «книги о французских делах», упомянутой в названии памфлета 1791 г.

    Было бы, однако, напрасно искать в этих книгах источник пушкинского эпиграфа из Бёрка. Я возвожу его к «Общим и частным мыслям об оскудении, впервые представленным достопочтенному Уильяму Питту в месяце ноябре 1795 года». Фрагмент, в котором встречаются эти строки (курсив мой), гласит: «Если стоимость зерна не компенсирует стоимости труда… следует ожидать настоящего разорения сельского хозяйства. Ничто так не вредит точности суждения, как грубая, неразборчивая классификация, не учитывающая свойств предмета. Увеличьте уровень заработной платы, говорят те, кто определяет..». Я не представляю себе Пушкина, который, не зная английского (и будучи так же равнодушен к насекомым-паразитам в Англии, как к кузнечикам в России), читал бы сочинение сквайра Бёрка о репе и горохе. Можно предположить, что он нашел цитату в чьих-то выписках и, возможно, намеревался воспользоваться ею с целью намекнуть на тех, кто не делает различий между автором и его героями[2] — мысль, которая повторяется в главе Первой, LVI, где Пушкин стремится отметить отличие автора от протагониста во избежание обвинений в подражании Байрону, изобразившему в своих героях себя. Следует заметить, что Байрон, по свидетельству его биографов, получал удовольствие, посылая (из Венеции) дискредитирующие заметки о себе в парижские и венские газеты в надежде, что британская пресса может их перепечатать; он был прозван (герцогом де Брольи) «un fanfaron du vice» <«бахвалом порока»>, а это возвращает нас к эпиграфу романа.

    Посвящение

       Не мысля гордый свѣтъ забавить,
       Вниманье дружбы возлюбя,
       Хотѣлъ бы я тебѣ представить
     4 Залогъ достойнѣе тебя,
       Достойнѣе души прекрасной,
       Святоисполненной мечты,
       Поэзіи живой и ясной,
     8 Высокихъ думъ и простоты;
       Но такъ и быть — рукой пристрастной
       Прими собранье пестрыхъ главъ,
       Полу-смѣшныхъ, полу-печальныхъ,
    12 Простонародныхъ, идеальныхъ,
       Небрежный плодъ моихъ забавъ,
       Безсонницъ, легкихъ вдохновеній,
       Незрѣлыхъ и увядшихъ лѣтъ,
    16 Ума холодныхъ наблюденій
       И сердца горестныхъ замѣтъ.

    Порядок рифм: ababececdiidofof (здесь и далее гласные буквы означают женские рифмы). Размер: четырехстопный ямб. История публикации Посвящения (написано 29 дек. 1827 г., после выхода в свет трех глав «ЕО» и окончания шести) довольна любопытна.

    Первое издание главы Первой (печатание окончено 7 февр. 1825 г., в продажу поступило девять дней спустя) было посвящено Пушкиным брату Льву («Посвящено брату Льву Сергеевичу Пушкину»). Лев Пушкин (1805–52), покидая Михайловское в первую неделю ноября 1824 г., взял копию главы Первой в С.–Петербург, чтобы напечатать ее там при содействии Плетнева (см. ниже). Лев Пушкин с увлечением занимался литературными делами поэта; но он был беспечен в денежных делах, и, хуже того, распространял рукописи стихов своего брата, декламируя их в обществе и позволяя поклонникам их переписывать. У него была великолепная память и художественное чутье. Летом 1825 г. Михайловский затворник начал ворчать и взорвался следующей весной. Баратынский делал все, что мог, чтобы оправдать «Левушку» (уменьшительное от «Лев»), но отношения Пушкина со своим беспутным младшим братом навсегда утратили первоначальную теплоту.

    Гораздо более внимательным другом был Петр Плетнев (1792–1862), тихий ученый, исступленно преданный таланту и поэзии. В 1820-е годы он преподавал историю и литературу девицам и кадетам в различных учебных заведениях; в 1826 г. давал уроки в Зимнем дворце; с 1832 г. стал профессором русской словесности в Петербургском университете, а с 1840 г. — его ректором.

    В конце октября 1824 г. Пушкин писал Плетневу из Михайловского в Петербург; в черновике этого письма (тетрадь 2370, л. 34) читаем:

    «Ты издал дядю моего:
    Творец Опасного соседа
    Достоин очень был того,
    Хотя покойная Беседа
    И не жалела <? > лик его…[3]
    Теперь издай [меня], приятель,
    [Плоды] пустых моих трудов,
    Но ради Феба, мой Плетнев,
    Когда ты будешь свой издатель?

    Беспечно и радостно полагаюсь на тебя в отношении моего Онегина! — Созови мой Ареопаг, ты, Ж<уковский>, Гнед<ич> и Дельвиг — от вас [четверых] ожидаю суда и с покорн<остью> при<му> его решение. Жалею, что нет между ва<ми> Бара<тынского>, говорят, он пишет [поэму]».

    Первым в этом коротком стихотворении (четырехстопный ямб) упомянут Василий Пушкин (второстепенный поэт, 1767–1830), дядя Александра Пушкина со стороны отца. Его лучшее творение — названная здесь сатирическая поэма «Опасный сосед» (1811), герою которой Буянов у — человеку с сомнительной репутацией, предстояло появиться в «ЕО» (см. коммент. к главе Пятой, XXVI, 9 и XXXIX, 12) в качестве «двоюродного брата» нашего поэта и первого претендента на руку Татьяны (глава Седьмая, XXVI, 2). Далее упоминается литературная вражда между «новыми», или «западниками» (группа «Арзамас»), и «архаистами», или славянизирующими (группа «Беседа»), — вражда, которая, по существу, никак не сказалась на ходе русской словесности, но обнаружила отталкивающие вкусы с обеих сторон (см. коммент. к главе Восьмой, XIV, 13). Плетнев содействовал изданию стихов Василия Пушкина («Стихотворения», С.-Петербург, 1822), конечно, без «Опасного соседа».

    Участие Плетнева проявилось следующим образом: в 1821 г. Вяземский в письме из подмосковного имения к своему петербургскому корреспонденту Александру Тургеневу просил его устроить по подписке издание стихов Василия Пушкина. Тургенев медлил, говоря (1 нояб. 1821 г), что ему «некогда садить цветы в нашей литературе. Надобно вырывать терние, да не и оттуда», и передал это дело Плетневу. Плетнев получил за свои усилия пятьсот рублей, но лишь к концу апреля 1822 г. (промедление, которое чуть не свело с ума бедного Василия Пушкина) было собрано достаточное число подписчиков — главным образом, благодаря дружеской помощи Вяземского, — чтобы начать печатание книги. Я не мог обнаружить, какие финансовые отношения были у Плетнева с Александром Пушкиным, однако он с искренним воодушевлением и бескорыстно взялся за публикацию главы Первой «ЕО», восторженно называя ее в письме к автору от 22 янв. 1825 г. «карманным зеркалом петербургской молодежи».

    Пушкинисты обвиняют Плетнева, что он плохо держал корректуру и недостаточно сделал для посмертной славы Пушкина. Тем не менее, он был первым биографом поэта («Современник», X [1838]).

    Посвящение впервые появилось в отдельном издании (ок. 1 февр. 1828 г.) глав Четвертой и Пятой, было адресовано «Петру Александровичу Плетневу» и имело дату «29 декабря 1827». Хотя оно предваряет только эти две главы, содержание его подразумевает все пять глав. Дружба, побудившая сделать такое посвящение, похоже, оставалась безоблачной даже после того, как прошел ее первый пыл, и есть все основания полагать, что Пушкин делал все от него зависящее, чтобы загладить свою вину перед Плетневым (см. ниже); но вообще говоря, посвящения имеют свойства становиться в тягость всем, кто имеет к ним отношение. В первом полном издании «ЕО» (23 марта 1833 г.) посвящение было перенесено — столь безжалостно — в конец книги (с. 268–69), в примечания, а в примеч. 23 говорилось: «Четвертая и пятая главы вышли в свет с следующим посвящением»… (далее было перепечатано посвящение). Затем, после временного пребывания в этом чистилище, посвящение вновь переместилось в начало романа, где заняло две ненумерованные страницы (VII и VIII) перед первой страницей второго полного и последнего прижизненного издания в шестнадцатую долю листа (январь 1837 г.) без каких-либо упоминаний Плетнева. Его злоключения на этом не кончились. Как мы можем судить по редкому экземпляру 1837 г., хранящемуся в Гарвардском университете (Bayard L. Kilgour, Jr., Collection, № 688, Houghton Library), в части тиража этого издания четвертый лист с Посвящением ошибочно помещен между с. 204 (которая оканчивается 9 строкой II строфы главы Седьмой) и с. 205.

    Плетнев писал очень плохие стихи. В ужасной небольшой элегии — нескладной и жеманной, но в остальном безобидной, — которая появилась в журнале Александра Воейкова «Сын отечества» (VIII [1821]), Плетнев претендовал на выражение — от первого лица! — ностальгических чувств поэта Батюшкова (с которым лично не был знаком) в Риме. Тридцатичетырехлетний Константин Батюшков, незадолго перед тем вступивший в первую стадию психического расстройства, продолжавшегося еще тридцать четыре года вплоть до его смерти в 1855 г., оскорбился «элегией» гораздо сильнее, чем то случилось бы, будь он в здравом уме. Неудача, особенно огорчительная ввиду страстного восхищения Плетнева Батюшковым, была сурово оценена Пушкиным в его переписке. Он довольно резко упомянул о «бледеном как мертвец» слоге Плетнева в письме от 4 сент. 1822 г. Льву Пушкину, который «по ошибке» показал его доброму Плетневу. В ответ последний тотчас же направил Пушкину очень слабое, но весьма трогательное стихотворение (начинающееся «Я не сержусь на едкий твой упрек»), в котором выразил сомнение, сможет ли когда-либо он, Плетнев, сказать о своих друзьях-поэтах, с которыми его связывает «братство по искусству»:

    «Мне в славе их участие дано;
    Я буду жить бессмертием мне милых».
    Напрасно жду. С любовию моей
    К поэзии, в душе с тоской глубокой,
    Быть может, я под бурей грозных дней
    Склонюсь к земле, как тополь одинокий.

    Из Петербурга Плетнев послал свое стихотворение Пушкину в Кишинев осенью 1822 г., и Пушкин в ответном письме (декабрь?), от которого до нас дошел лишь черновик, приложил все усилия, чтобы утешить страдающего любителя муз и приписать свои «легкомысленные строки» о стиле Плетнева «так называемой хандре», которой он бывает подвержен. «Не подумай однако, — продолжает Пушкин в своем черновике, — что я не умею ценить неоспоримого твоего дарования… Когда я в совершенной памяти — твоя гармония, поэтическая точность, благородство выражений, стройность, чистота в отделке стихов пленяют меня, как поэзия моих любимцев».

    Посвящение Пушкина всего лишь стихотворное продолжение этих сказанных из лучших побуждений, но льстивых слов — и на целых пятнадцать лет этот альбатрос повис на шее нашего поэта.

    *

    Посвящение — не только благожелательное послание другу, которого надо утешить; в нем не только намечаются некоторые настроения и темы романа, но также предвосхищаются три структурообразующих приема, которые автор будет использовать на протяжении всего романа: 1) деепричастные обороты; 2) ряды определений и 3) перечисления.

    Открывающие Посвящение деепричастные обороты, как нередко случается у Пушкина, пронизывают весь текст; места их присоединения не определены. Эти стихи могут быть поняты следующим образом: «Поскольку я не собираюсь забавлять свет и поскольку мой главный интерес — мнение моих друзей, я хотел бы предложить тебе нечто лучшее, чем это»; но придаточные предложения могут быть связаны с главным предложением и иначе: «Я хотел бы заботиться только о мнении моих друзей; тогда я смог бы предложить тебе нечто лучшее».

    Первое четверостишие сопровождается далее определениями и перечнем, который я называю «классификацией»: «Мой дар должен бы стать более достойным тебя и твоей прекрасной души. Твоя душа состоит из: 1) святой мечты, 2) живой и ясной поэзии, 3) высоких дум и 4) простоты. Но все равно — прими собранье пестрых глав, которые [здесь следует определение дара]: 1) полусмешные, 2) полупечальные, 3) простонародные (или „реалистические“) и 4) идеальные. Этот дар является также небрежным плодом [здесь следует классификация]: 1) бессонниц, 2) легких вдохновений, 3) незрелых и увядших лет, 4) ума холодных наблюдений и 5) сердца горестных замет».

    *

    1 Прием начинать посвящение (или обращение) с отрицания весьма распространен. В Англии этот прием восходит к семнадцатому веку. Эпистолярное посвящение к поэме «Лето» (1727) Джеймса Томсона, обращенное к достопочтенному мистеру Додингтону (Джордж Бабб Додингтон, барон Мельком, 1691–1762), начинается подобным образом: «Не моя цель…».


    4–5 Залог… / души прекрасной. Фр. «gage… d'une belle âme» — обычный лирический галлицизм того времени. «Vous verrez quelle belle âme est ce Жуковский» <«Вы увидите, что за прекрасная душа этот Жуковский»>, — писал по-французски Пушкин Прасковье Осиповой 29 июля 1825 г.


    6 Святой исполненной мечты. Некоторые издатели имели склонность принять за последнюю волю забавную опечатку издания 1837 г. — слитное написание «святоисполненной» (невозможное словосочетание). Я подозреваю, что корректор (сам Пушкин?), заметив опечатку — «святои исполненной», поставил диакритический знак над «и» (й) столь грубо, что он коснулся последней буквы первого слова таким образом, что можно было воспринять его как соединение воедино обоих слов.


    10 Прими. «Принять» означает обычно «соглашаться», это включает в себя идею «взять», которая преобладает здесь.


    11–17 Ср.: Джеймс Битти (1735–1803), письмо XIII к доктору Блеклоку 22 сент. 1766 г.: «Недавно я начал поэму [ „Менестрель“, 1771, 1774] в стиле Спенсера, его строфой. Я хочу дать в ней полный простор моим склонностям и сделать ее то шутливой, то возвышенной, то описательной, то сентиментальной, нежной или сапфической — как подскажет настроение» <пер. В. Левика> (Сэр Уильям Форбс. О жизни и сочинениях Джеймса Битти [изд. 2-е, Эдинбург, 1807] I, 113).

    Байрон цитирует эти строки в своем предисловии к первым двум песням (февраль 1812 г.) «Чайльд-Гарольда», и это вполне совпадает с замыслом Пушкина. Во французском переводе «Чайльд-Гарольда», выполненном Пишо (1822), это место читается: «…en passant tour à tour du ton plaisant au pathétique, du descriptif au sentimental, et du tendre au satirique, selon le caprice de mon humeur» (Œuvres de Lord Byron. [1822], vol. II).


    15, 17 лет… замет. Улучшенный вариант строк Е. Баратынского из поэмы «Пиры» (1821):

    Собранье пламенных замет
    Богатой жизни юных лет.

    Здесь есть и более любопытный, хотя более слабый отголосок, — а именно двух строк (7–8) из 23-строчного стихотворения К. Батюшкова «К друзьям», опубликованного в качестве посвящения ко второй части (октябрь 1817 г.) его «Опытов в стихах и прозе»:

    Историю моих страстей,
    Ума и сердца заблуженья.

    Глава Первая

    Эпиграф

    И жить торопится и чувствовать спѣшитъ.
    К. Вяземскій.

    К. Вяземский. Князь Петр Вяземский (1792–1878) — поэт второго ряда, находившийся под губительным воздействием французского рифмоплета Пьера Жана Беранже; несмотря на это, он прекрасно владел словом, обладал хорошим прозаическим стилем, был блистательным (но не всегда надежным) мемуаристом, критиком и острословом. Пушкин его очень любил и состязался с ним в непристойных метафорах (см. их письма). Он был приверженцем Карамзина, крестником Разума, поборником Романтизма и ирландцем со стороны матери (О'Рили).

    Вяземский, будучи первым, кому Пушкин сообщил (4 нояб. 1823 г.), что пишет «ЕО», сыграл при этом замечательно завидную роль: его имя значится в начале романа (эпиграф из его «Первого снега», строка 76; см. также главу Пятую, III, где Вяземский сопоставляется с Баратынским); о нем напоминает игра слов при описании путешествия Татьяны в Москву (см. примеч. 42 Пушкина и мои коммент. к главе Седьмой, XXXIV, 1 о Мак-Еве); а затем как доверенное лицо автора Вяземский приходит на помощь Татьяне в Москве во время одного скучного раута (см. коммент. к главе Седьмой, XLIX, 10).

    «Первый снег» (написан в 1816–19 г., опубл. в 1822 г.[4]) состоит из 105 свободно рифмуемых строк шестистопного ямба. Пусть приветствует весну «нежный баловень» Юга, где «тень душистее, красноречивей воды»; я «сын пасмурных небес» Севера, «обыкший к свисту вьюг», и я «приветствую первый снег» — такова суть начала стихотворения. Далее следует описание «скучной осени», а затем волшебницы зимы: «Лазурью светлою горят небес вершины; / Блестящей скатертью подернулись долины; / Там темный изумруд, посыпав серебром, / На мрачной сосне он разрисовал узоры… / Цепями льдистыми покорный пруд скован / И синим зеркалом сравнялся в берегах». Эти образы повторены Пушкиным, но гораздо ярче, в 1826 г. («ЕО», глава Пятая, I) и особенно в 1829 г. («Зимнее утро», стихотворение, написанное четырехстопным ямбом). Все это занимает первую треть стихотворения Вяземского. Затем следует описание смелых конькобежцев, празднующих «зимы ожиданный возврат» (ср.: «ЕО», глава Четвертая, XLII, конец 1825 г.); далее мимолетное впечатление от охоты на зайца («взор нетерпеливый / Допрашивает след добычи торопливой») и иное — румяные щеки красавицы младой алеют на морозе (оба образа нашли отзвук в написанном александринами стихотворении Пушкина «Зима», 1829). Прогулка в санях (упомянутая в «ЕО», глава Пятая, III, 5–11) сравнивается (строки 75–76) с бегом юности:

    По жизни так скользит горячность молодая,
    И жить торопится, и чувствовать спешит!

    (Стихотворение, повторяю, написано шестистопным ямбом, но все, что превышает восемь или десять слогов, заставляет переводчика перегружать эти строки пустыми словами. Первая строка вызвала критику Шишкова — см. коммент. к главе Восьмой, XIV, 13, — как галлицизм: «ainsi glisse la jeune ardeur»; вторую строку Пушкин использовал как эпиграф к своей главе).

    Вяземский продолжает: «Счастливые лета!… Но что я говорю? [псевдоклассический галлицизм: „que dis-je“]… И самая любовь, нам изменив… Но в памяти души живут души утраты… [и с этим тайным воспоминанием я клянусь всегда приветствовать — не тебя „красивая весна“, а тебя]:

    О первенец зимы, блестящей и угрюмой!
    Снег первый, наших нив о девственная ткань!»
    [строки 104–105].

    Язык стихотворения пышен, отчасти архаичен и изобилует характерными чертами, которые позволяют немедленно отличить манеру выражения Вяземского от бесцветного языка современников, подражателей Пушкина (хотя в поэтическом отношении Вяземский был действительно слабее, скажем, Батюшкова). Кажется, как будто смотришь сквозь увеличительное, однако мутное стекло. Следует заметить, что Пушкин, беря эпиграф, обратился к последней, философской, части стихотворения, но имел в виду центральную, изобразительную его часть, когда намекал на это стихотворение в главе Пятой, III (см. коммент. к главе Пятой, III, 6).

    Вяземский из Москвы послал Пушкину в Кишинев копию «Первого снега» (Пушкин знал его с апреля 1820 г. по рукописи) лишь за пару месяцев до написания первой строфы «ЕО».

    I

       «Мой дядя самыхъ честныхъ правилъ,
       «Когда не вшутку занемогъ,
       «Онъ уважать себя заставилъ,
     4 «И лучше выдумать не могъ;
       «Его примѣръ другимъ наука:
       «Но, Боже мой, какая скука
       «Съ больнымъ сидѣть и день, и ночь,
     8 «Не отходя ни шагу прочь!
       «Какое низкое коварство
       «Полуживаго забавлять,
       «Ему подушки поправлять,
    12 «Печально подносить лѣкарство,
       «Вздыхать и думать про себя:
       «Когда же чортъ возметъ тебя!»

    1 Мой дядя самых честных правил. Это не самое благоприятное начало с точки зрения переводчика, и следует обратить внимание на некоторые реальные обстоятельства, прежде чем мы продолжим.

    В 1823 г. у Пушкина не было соперников в стане «новых» (существовало огромное различие между ним и, скажем, Жуковским, Батюшковым и Баратынским — группой второстепенных поэтов, наделенных примерно равным талантом, незаметно переходящих в следующую категорию откровенно второсортных поэтов: Вяземский, Козлов, Языков и др.); но около 1820 г. у него был, по крайней мере, один соперник в стане «архаистов» — Иван Крылов (1769–1844), великий баснописец.

    В любопытном прозаическом отрывке (тетрадь 2370, л. 46 и 47) — «воображаемом разговоре» автора с царем (Александром I, период правления 1801–25), набросанном нашим поэтом зимой 1824 г. во время ссылки в Михайловское (9 авг. 1824 г. — 4 сент. 1826 г.), автор произносит следующие слова: «Онегин [глава Первая] печатается: буду иметь честь отправить два экз. в библиотеку вашего Величества к Ив. Андр. Крылову» (с 1810 г. Крылов имел синекуру при петербургской Публичной библиотеке). Первая строка «ЕО» представляет собой (что известно, как я заметил, русским комментаторам) отголосок четвертой строки басни Крылова «Осел и мужик», написанной в 1818 г. и опубликованной в 1819 г. («Басни», кн. VI, с. 77). В начале 1819 г. Пушкин слышал в Петербурге, как тучный поэт с изумительным юмором и жаром читал эту басню в доме известного мецената Алексея Оленина (1763–1843). В тот памятный вечер, завершившийся играми в гостиной, двадцатилетний Пушкин, едва ли заметил дочь Оленина Аннету (1808–88), за которой в дальнейшем он ухаживал так страстно и так несчастливо в 1828 г. Однако он познакомился там с племянницей жены Оленина Анной Керн, урожденной Полторацкой (1800–79); ей при второй встрече (в псковской деревне в июле 1825 г.) поэт посвятит знаменитое стихотворение «Я помню чудное мгновенье», вложив его в неразрезанный экземпляр отдельного издания главы Первой «ЕО» (см. коммент. к главе Пятой, XXXII, 11) и подарив в обмен на веточку гелиотропа с ее груди.

    Четвертая строка басни Крылова звучит: «Осел был самых честных правил». Когда мужик нанял его стеречь огород, осел не поживился с него ни листочком капусты; но так скакал по грядкам, что разорил весь огород, и за это был избит хозяином дубиной: глупость не должна браться за важные дела; не прав, однако, и тот, кто поручает ослу стеречь огород.


    1–2 Смысл первых двух строк будет ясен, если вместо запятой, разделяющей эти строки, поставить двоеточие; иначе усердный переводчик может ошибиться. Так, в целом точный прозаический перевод Тургенева — Виардо (1863) открывается ошибкой: «Dès qu'il tombe sérieusement malade, mon oncle professe les principes les plus moraux»

    <«С тех пор как мой дядя серьезно занемог, он стал исповедовать самые нравственные принципы»>.


    1–5 Первые пять строк главы Первой мучительно темны. Я утверждаю, что это было сознательно сделано нашим поэтом, чтобы начать повествование туманно, а затем постепенно освободиться от первоначальной туманности.

    В первую неделю мая 1820 г. двадцатипятилетний Евгений Онегин получает письмо от управителя своего дяди о том, что старик при смерти (см. LII). Евгений стремглав покидает С.-Петербург и скачет в деревню дяди, расположенную к югу от столицы. На основе некоторых путевых данных (рассмотренных в моих комментариях к путешествию Лариных в главе Седьмой, XXXV и XXXVII) я думаю, что четыре имения («Онегино», «Ларино», Красногорье и местообитание Зарецкого) были расположены между 56 и 57 параллелями (широта Питерсберга, Аляска). Другими словами, имение, которое наследовал Евгений, когда прибыл туда, находится, по моим расчетам, на границе бывшей Тверской и Смоленской губерний, около двухсот миль западнее Москвы, т. е. на полпути между Москвой и деревней Пушкина Михайловское (Псковская губерния, Опочецкий уезд), и около 250 миль к югу от С.-Петербурга — расстояние, которое Евгений, не жалея денег на кучеров и станционных смотрителей и меняя лошадей каждые десять миль или вроде того, мог покрыть за день или два.

    Мы знакомимся с ним, когда он находится в дороге. Первая строфа дает представление о его сонных размышлениях, туманных и обрывочных: «Мой дядя… честный человек… Крыловский осел честных правил… un parfait honnête homme… истинный дворянин, но в конце концов дурак… заставил уважать себя только теперь, когда не в шутку занемог… il ne pouvait trouver mieux!.. это все, что он придумал ради всеобщего уважения… слишком поздно… другим наука… я тоже могу так кончить…».

    Таков, думается мне, внутренний монолог Онегина; он определяет особый настрой второй части этой строфы. Онегина минует тяжелое испытание сидеть с больным, о чем он обреченно размышлял с таким отвращением: его честный дядя оказался даже более «honnête homme или honnête âne» <«честный осел»>, чем думал его циничный племянник. Правила поведения предписывают тихий уход. Как мы узнаем из самых беззаботных строф, когда-либо написанных о смерти (глава Первая, LIII), дядя Сава (имя в черновиках, которое, я думаю, принадлежит ему) никогда бы не позволил себе наслаждаться тем уважением, которое в древней драме о наследовании было предопределено ему литературной традицией, восходящей, по крайней мере, к временам Рима.

    То и дело при чтении этих первых строк у читателя возникает странное ощущение переклички с «мой дядя… человек безукоризненной прямоты и честности» из 21 главы «Жизни и мнений Тристрама Шенди, джентльмена» Стерна (1759; Пушкин читал эту книгу во французском переводе, сделанном «par une société de gens de lettres» <«обществом литераторов»> в 1818 г. в Париже), или с «женщиной строгих принципов» в «Беппо» Байрона (1818, XXVI, 7; место, которое Пишо перевел в 1820 г.: «une personne ayant des principes très-sévères»), или с началом XXXV строфы в первой песни «Дон Жуана» (1819): «Дон Хосе был славный малый» (что Пишо перевел в 1820 г.: «C'était un brave homme que don Jose»), или с интонацией «Дон Жуана», I, LXVII, 4: «Конечно, этот метод всех умней» (в переводе Пишо: «c'était ce qu'elle avait de mieux à faire»). Поиски сходств могут довести комментаторов до умопомешательства; однако нет сомнения, что Пушкин, хотя и не владел английским языком в 1820–25 гг., благодаря своему поэтическому чутью сумел различить в Пишо, неумело нарядившегося под лорда Байрона, сквозь пишотовы банальности и пересказы не фальцет французского переводчика, а баритон Байрона. Полнее о знании Пушкиным Байрона и о неспособности освоить азы английского языка см. мои коммент. к строфе XXXVIII главы Первой.

    Любопытно сравнить следующие отрывки:

    «Евгений Онегин», глава Первая, I, 1–5 (1823):

    Мой Дядя самых честных правил,
    Когда не в шутку занемог,
    Он уважать себя заставил
    И лучше выдумать не мог.
    Его пример другим наука…

    «Моя родословная», восьмистишие VI, строки 41–45 (1830):

    Упрямства дух нам всем подгадил:
    В родню свою неукротим,
    С Петром мой пращур не поладил
    И был за то повешен им.
    Его пример будь нам наукой…

    «Моя родословная», 84-строчное стихотворение, написанное четырехстопным ямбом с чередующейся рифмой, состоит из восьми восьмистиший и Post scriptum из пяти четверостиший; оно было сочинено Пушкиным 16 окт. и 3 дек. 1830 г., вскоре после окончания первого варианта главы Восьмой «ЕО». Стихотворение вызвано грубой статьей Фаддея Булгарина в «Северной пчеле», в которой этот критик высмеивал живой интерес Пушкина к его «шестисотлетней» дворянской родословной и к его африканскому происхождению. Интонации 41–45 строк имеют странное сходство с «ЕО» (глава Первая, I, 1–5) при аналогичной женской рифме во второй и четвертой строках («ЕО»: «правил — заставил»; «Родословная»: «подгадил — поладил») и почти целиком совпадают пятые строки.

    Почему наш поэт выбрал в «Моей родословной» в качестве подражания пошлое стихотворение Беранже «Простолюдин» (1815) с его припевом: «Je suis vilain et très vilain» <«Простолюдин я, — да, простолюдин»>? Это можно объяснить лишь привычкой Пушкина забавы ради заимствовать у посредственности.


    14 Занятно, что первые строфы «ЕО» и «Дон Жуана» заканчиваются упоминанием черта. Пишо (1820 и 1823) перевел: «Envoyé au diable un peu avant son temps» («Досрочно к черту угодил» — «Дон Жуан», I, 1, 8).

    Пушкин написал первую строфу 9 мая 1823 г. и к этому времени он, вероятно, видел французский перевод первых двух песен «Дон Жуана» в издании 1820 г. И уж, конечно, читал его к лету 1824 г., когда покидал Одессу.

    II

       Такъ думалъ молодой повѣса,
       Летя въ пыли на почтовыхъ,
       Всевышней волею Зевеса
     4 Наслѣдникъ всѣхъ своихъ родныхъ. —
       Друзья Людмилы и Руслана!
       Съ героемъ моего романа
       Безъ предисловій сей же часъ
     8 Позвольте познакомить васъ:
       Онѣгинъ, добрый мой пріятель,
       Родился на брегахъ Невы,
       Гдѣ, можетъ быть, родились вы,
    12 Или блистали, мой читатель!
       Тамъ нѣкогда гулялъ и я:
       Но вреденъ сѣверъ для меня.

    1 Ср. начало «Мельмота Скитальца» (1820) Ч. Р. Метьюрина (см. коммент. к главе Третьей, XII, 9): «Осенью 1816 года Джон Мельмот, студент Дублинского Тринити колледжа, поехал к умирающему дяде, средоточию всех его надежд на независимое положение в свете» <пер. А. М. Шадрина>. Этот «одинокий пассажир почтовой кареты» — «единственный наследник состояния своего дяди». Пушкин читал «Мельмота» — «по Матюрину» — в «свободном» французском переложении Жана Коэна (Париж, 1821), из-за которого четыре поколения французских писателей, цитировавших английского автора романа, искажали его имя.


    2 Молодой повеса летит на «почтовых». Приметьте ударение: «почтова́я (лошадь)», но «почто́вая проза» (глава Третья, XXVI, 14). Однако далее, говоря о почтовых лошадях (глава Седьмая, XXXV, 11), Пушкин перенес ударение на второй слог.


    3 Живое звучание «в» («Всевышней волею Зевеса») несколько скрашивает неприятное галльское клише («par le suprême vouloir» <«по высшей воле»>). Пушкин уже использовал такое ироикомическое выражение («всевышней благостью Зевеса») в 1815 г. — в мадригале баронессе Марии Дельвиг, сестре своего однокашника по Лицею. Кажущаяся неловко-тяжеловатой рифма «повеса — Зевеса» попросту заимствована из большой поэмы Василия Майкова «Елисей» (1771), где встречается в строках 525–26 песни I. В 1825 г. это заимствование было очевиднее и забавнее, чем ныне, когда «Елисея» помнят лишь несколько ученых.


    5 Друзья Людмилы и Руслана! Ссылки Пушкина на собственные сочинения в «ЕО» исполнены смысла. Здесь аллюзия на его первое крупное сочинение — пародийную эпическую поэму «Руслан и Людмила: Поэма в шести песнях» (С.-Петербург, [10 августа], 1820). В этой живой волшебной сказке, кипящей свободно рифмованными четырехстопными ямбами, описаны приключения шутливо, на галльский манер преображенных рыцарей, девиц и колдунов в «игрушечном» Киеве. В ней несравнимо более ощутимо влияние французской поэзии и французских подражаний итальянским любовным романам, чем русского фольклора, но чистота языка и живость, яркость разговорных модуляций делают ее — исторически — первым русским шедевром в повествовательном жанре.


    8 Позвольте познакомить вас. По-английски подобная конструкция («позвольте мне познакомить вас с…») предполагает знакомство скорее с явлением, событием, нежели человеком, но Пушкин имеет в виду именно человека.


    9 Онегин (в старой орфографии «Онѣгинъ»). Источник происхождения имени — название русской реки «Онега», текущей из озера Лача в Онежскую губу Белого моря; в Олонецкой губернии существует Онежское озеро.


    13 гулял. «Гулять» означает не только «бродить», «слоняться», но также и «кутить». По окончании Лицея с июня 1817 г. до начала мая 1820 г. Пушкин кутил напропалую в Петербурге (с перерывами в 1817 г. ив 1819 г. на короткие летние поездки в имение матери Михайловское в Псковской губернии). См. коммент. к главе Первой, LV, 12.


    14 Пушкин часто намекает на личные и политические обстоятельства, говоря о географии, временах года и метеорологии.

    Бессарабия, упоминаемая в пушкинском примеч. I, — это область между реками Днестр и Прут, с фортами Хотин, Аккерман, Измаил и др.; ее главный город — Кишинев. Если Хотин в некотором смысле — колыбель русского четырехстопного ямба, то Кишинев — родина величайшей написанной этим размером поэмы. Там 9 мая 1823 г. Пушкин начал свой роман, доработав и завершив через девятнадцать дней первые строфы. В Акад. 1937 (с. 2) опубликовано факсимиле черновика первых двух строф (тетрадь 2369, л. 4 об.). В верхней части страницы наш поэт поставил две даты, отделенные друг от друга точкой, причем первая дата написана крупнее и цифра несколько раз энергично обведена, вторая дата — подчеркнута:

    9 мая. 28 мая ночью.

    Сочиняя эти две строфы, Пушкин ретроспективно синхронизировал свое изгнание с «Севера» — ровно тремя годами раньше — с отъездом Онегина в деревню. После трех с половиной лет у них вновь будет короткая встреча в конце «1823 г.» в Одессе.

    30 апр. 1823 г., за несколько дней до того, как Пушкин начал «ЕО» в Бессарабии, Вяземский из Москвы писал Александру Тургеневу в Петербург: «На днях получил я письмо от Беса-Арабского Пушкина», — каламбур, обыгрывающий прилагательное «бессарабский». Эпитет должен был быть, конечно, «арапский» — производное от «арапа» (намек на эфиопское происхождение Пушкина), а не «арабский» — от «араба».

    III

       Служивъ отлично, благородно,
       Долгами жилъ его отецъ;
       Давалъ три бала ежегодно,
     4 И промотался наконецъ.
       Судьба Евгенія хранила:
       Сперва Madame за нимъ ходила,
       Потомъ Monsieur ее смѣнилъ.
     8 Ребенокъ былъ рѣзовъ, но милъ.
       Monsieur l’Abbé, Французъ убогой,
       Чтобъ не измучилось дитя,
       Училъ его всему, шутя,
    12 Не докучалъ моралью строгой;
       Слегка за шалости бранилъ,
       И въ Лѣтній садъ гулять водилъ.

    1 Служив. В этом случае я прямо следовал грамматике, чтобы перевод звучал на современный слух как совершенная форма, тождественная русскому «прослужив», вместо протяженного во времени «служа». Возможно, я излишне вдаюсь в мелочи, но не могу удержаться от предположения, что Пушкин на самом деле имел в виду не то, что покойный отец Онегина наделал долгов после того, как оставил гражданскую службу (на эту мысль наводит совершенная форма глагола), а что он одновременно служил, делал долги и давал балы.


    2 отлично, благородно. Запятая разделяет два слова в черновике (2369, л. 5) и в переписанном набело варианте (ПБ 8). В изданиях 1833 и 1837 гг. дано также «отлично, благородно». Но в изданиях 1825 и 1829 гг. запятая опущена, и современным издателям трудно противостоять искушению последовать примеру Н. Лернера[5]: он распознал юмор архаического выражения («отлично благородно», встречающегося, например, в официальных документах той эпохи), основанный именно на отсутствии запятой и указывающий на то, что благородный джентльмен, очевидно, не брал (в отличие от других чиновников) взяток, отсюда — его долги. В Акад. 1937 пошли на компромисс — объединили слова дефисом.


    4 промотался. Ср. французский глагол «escamoter».

    В рукописной заметке 1835 г. Пушкин тщательно подсчитал, что отец Байрона за два года промотал — из расчета 25 рублей за фунт стерлингов — 587 500 рублей. Это была приблизительно сумма, которую друг Пушкина Вяземский двадцати с лишним лет проиграл в карты, и в три раза большая той, что задолжал Пушкин разным кредиторам ко времени своей смерти (1837).

    О финансовых операциях старшего Онегина см. также строфу VII, 13–14.


    5 Евгения (рифмуется с рекой Аллегейни); имя Онегина, данное ему при крещении, Пушкину легко рифмовать с существительными, имеющими окончание: «-ений». «Евгений» также рифмуется со словом «гений». Фамилия «Онегин» не имеет рифмы в русском языке.


    6–14 Домашних учителей Пушкина, поочередно трех французов в первое десятилетие его жизни, звали Монфор (или Монтфор, либо граф де Монтфор), Русло и Шедель. Был у него также и русский учитель с немецким именем — Шиллер. У его сестры одно время (до 1809 г.) была английская гувернантка, мисс или миссис Белли, очевидно, родственница Джона Белли (Бейли), преподававшего английский язык в Московском университете; если она и дала Пушкину несколько уроков, к 1820 г. он их совершенно забыл. Православный дьякон, отец Александр Беликов, учил его арифметике. Как-то возник план, еще до того как Пушкин был записан в Лицей (основанный 12 авг. 1810 г. Александром I и открытый 19 окт. 1811 г. в Царском Селе; см. коммент. к главе Восьмой, 1), отдать его в иезуитскую школу-пансион в С.-Петербурге; там учились Вяземский и многие другие видные люди России. В 1815 г. школу обвинили в намерении обратить учеников из православной веры в римскую, вместо того чтобы те учили только Вергилия и Расина. В декабре 1815 г. иезуиты были высланы из С.-Петербурга и из Москвы, а через пять лет вообще из России.

    В конце восемнадцатого века, в период перемен и кровопролитий во Франции, многие выбитые из колеи французы покидали родину, чтобы получить малоподходящую должность гувернанток и домашних учителей в дебрях России. Русские дворяне, в большинстве своем православные, вполне оправданно стремясь дать детям модное поверхностное знание французской культуры, особенно не задумывались, нанимая учителями иезуитских священников. Эти бедные «outchitels» (фр.) часто попадали в переплет. По рассказу Пушкина (в письме невесте от 30 сент. 1830 г.), творческое воображение которого творило с семейной традицией чудеса, его дед по отцовской линии — Лев (1723–90), вспыльчивый помещик (отличавшийся дикой ревностью, как и прадедушка Пушкина по материнской линии — Абрам Ганнибал), заподозрив обитавшего в его доме французского учителя аббата Никола в том, что он — любовник его жены, без церемоний повесил того на заднем дворе пушкинского поместья — Болдино.

    Во времена Пушкина французских гувернанток благородного происхождения называли «мадам» (даже если они были не замужем) или «мамзель». Ср. в его повести «Барышня-крестьянка»: у дочери русского помещика была английская «мадам, мисс Жаксон, сорокалетняя чопорная девица».

    Предположение, что «l'Abbé» могло означать фамилию, опровергается записью в черновике (2369, л. 5): «мосье l'abbé».


    8 резов, но мил. У Байрона в «Дон Жуане», I, L, 1–3:

    …он был ребенок очень милый…
    И даже по ребячеству шалил…
    <Пер. Т. Гнедич>.

    Пишо (1823) бледно переводит: «Сын Инес был очаровательный ребенок… в детстве несколько резов и шаловлив…».

    Примечательно, что именная часть составного сказуемого — резо́в — с ударением, перенесенным на последний слог, делает эпитет сильнее, выразительнее, чем основная форма прилагательного — резвый, обычно означающего «живой», «игривый», «веселый», «подвижный», «бойкий» (последнее я использовал для передачи кажущейся крайне лукавой, а на самом деле совершенно невинной интонации слов «Ольга резвая», сказанных Онегиным о невесте Ленского в главе Четвертой, XLVIII, 2).


    9 француз убогой. Прилагательное, одновременно сочетающее в себе понятия — бедности, покорности, ничтожности, заурядности[6].


    11 шутя. Его приемы кажутся не столь остроумными, как у наставника Бенжамена Констана, учившего своего подопечного греческому простым способом: будто они вместе придумывали новый язык.


    14 Летний сад. Le Jardin d'Eté — общественный парк на набережной Невы — с аллеями тенистых, облюбованных воронами деревьев (привезенных из-за границы вязов и дубов) и безносых статуй греческих богов (сделанных в Италии); там, сто лет спустя, гулял с учителем и я.

    IV

       Когда же юности мятежной
       Пришла Евгенію пора,
       Пора надеждъ и грусти нѣжной:
     4 Monsieur прогнали со двора.
       Вотъ мой Онѣгинъ на свободѣ;
       Остриженъ по послѣдней модѣ;
       Какъ Dandy Лондонскій, одѣтъ:
     8 И наконецъ увидѣлъ свѣтъ.
       Онъ по-Французски совершенно
       Могъ изъясняться и писалъ;
       Легко мазурку танцовалъ,
    12 И кланялся не принужденно:
       Чего жъ вамъ больше? Свѣтъ рѣшилъ,
       Что онъ уменъ и очень милъ.

    1 Французское клише; ср. «Послание о доводах против поощрения искусств и словесности» (1761) Жака Делиля:

    Dans l'âge turbulent des passions humaines
    Lorsqu'un fleuve de feu bouillonne dans nos veines…
    <B мятежный век людских страстей,
    Когда огненный поток кипит в наших жилах… >.

    Русское «кипит», адекватное французскому «bouillonne», далее встречается несколько раз (например, глава Первая, XXXIII, 8: «кипящей младости моей»).

    Онегин родился в 1795 г. и завершил учебу не позднее 1811–12 гг., приблизительно в то время, когда Пушкин начал учиться в только что основанном Лицее. Между Онегиным и Пушкиным — 4 года разницы. Ключи к этим датам в главах: Четвертой, IX, 13; Восьмой, XII, 11 и в предисловии к отдельному изданию главы Первой.


    4 прогнали со двора. Самое близкое по смыслу значение русского слова «двор» в этом контексте «дом», «старое имение», «гнездо».


    6 Либеральная французская мода, например, стрижка à la Титус (короткие с гладкими, ровными прядями), проникла в Россию сразу после отмены различных нелепых ограничений, касавшихся одежды и внешности, навязанных своим подданным царем Павлом (задушенным группой недовольных им придворных мартовской ночью 1801 г.).

    В 1812–13 гг. у европейских денди в моде были короткие лохматые волосы, «приобретавшие намеренно небрежный вид после двух часов работы над ними», — пишет У. М. Прэд о прическе денди былых времен («О парикмахерском ремесле» в «The Etonian», I [1820], 212).


    7 Dandy лондонский. Слово «dandy», напечатанное по-английски, Пушкин сопроводил примеч. 2: «Dandy, франт». В черновике своих примечаний к изданию 1833 г. он добавил определение «un merveilleux» <«великолепный»>.

    Слово, возникшее на шотландской границе около 1775 г., было в моде в Лондоне с 1810 по 1820 г. и означало «щеголь», «франт» («шикарные дети Метрополии», — как курьезно заметил Эган в кн. II, гл. I нижеупомянутого сочинения). Пишо в примечании к своему «переводу» (1820) «Беппо» Байрона, LII, неточно определяет понятие «денди» как «английский щеголь».

    Пирс Эган в книге «Жизнь в Лондоне», кн. I, гл. 3, так описывает родословную лондонского денди: «Денди был зачат Тщеславием от Жеманства — его матери, Щеголиха или Франтиха — его бабушка, Бездельница — его прабабушка, Пустозвонка, Притворщица — его прапрабабушка, шутиха и пижонка, а его самый ранний предок — Дурак».

    Эпоха денди «Красавчика» Браммела в Лондоне длилась с 1800 до 1816 г.; в онегинские времена он все еще вел элегантную жизнь в Кале. Его биограф — капитан Уильям Джесс писал в Лондоне в 1840-е годы, когда на смену понятию «денди» пришло понятие «тигр» <«ярко одетый мот»>: «Если, насколько я понимаю, броские причуды в одежде — такие, например, как избыточные ватные и прочие набивки, штаны, сшитые из такого количества ткани, что хватит еще на куртку или пальто, воротнички рубашек, отпиливающие уши того, кто их носит, и углы воротничков, угрожающие выколоть ему глаза… составляют понятие дендизма, не подлежит сомнению — Браммел не был денди. Он был „красавчиком“… Его главная цель — избегать всего броского»[7]. Онегин тоже был «красавчиком», не денди (см. также коммент. к главе Первой, XXVII, 14).


    8 увидел свет. «Свет» в этом контексте означает «le monde», «le beau monde», «le grand monde» <«большой свет»>, «фешенебельный свет», «блестящий свет», «высшее общество» — целый букет синонимов.

    Ср. у Поупа: «Мой единственный сын, он увидит у меня Свет: / Его французский совершенен…» («Подражание Горацию», кн. II, послание II).

    Ср. у Байрона «Дон Жуан», XII, LVI, 1–2:

    Мой Дон Жуан, как мы упомянули,
    В изысканное общество попал.
    Хоть микрокосм, встающий на ходули,
    Сей высший свет, по сути дела, мал.
    <Пер. Т. Гнедич>.

    Ср. у Эгана: «Преимущества, вытекающие из „видения Света“… пробудили любопытство нашего Героя» («Жизнь в Лондоне», кн. II, т. 3).


    10 писал. Небольшая синтаксическая неправильность в тексте — вольность, которую английское прошедшее время чрезмерно утрирует.


    12 непринужденно; V, 9; Без принужденья; V, 7 и 11: Ученый малый, С ученым видом знатока. Повторение одних и тех же эпитетов в непосредственной близости друг от друга характерно для русской литературы девятнадцатого века с ее сравнительно малым словарным запасом и юным презрением к элегантным синонимам.


    14 Что он умен и очень мил. Буквальный английский перевод кажется мне слишком современным. «Мил», использованное Пушкиным в предшествующей строфе («резов, но мил»), идентично французскому «gentil». «Le monde décida qu'il était spirituel et très gentil».

    V

       Мы всѣ учились понемногу,
       Чему нибудь и какъ нибудь:
       Такъ воспитаньемъ, слава Богу,
     4 У насъ немудрено блеснуть.
       Онѣгинъ былъ, по мнѣнью многихъ
       (Судей рѣшительныхъ и строгихъ),
       Ученый малый, но педантъ.
     8 Имѣлъ онъ счастливый талантъ
       Безъ принужденья въ разговорѣ
       Коснуться до всего слегка,
       Съ ученымъ видомъ знатока
    12 Хранить молчанье въ важномъ спорѣ,
       И возбуждать улыбку дамъ
       Огнемъ нежданыхъ эпиграммъ.

    1–2 Мы все учились понемногу, / Чему-нибудь и как-нибудь. Парафраз этих двух строк, которые трудно перевести, не обедняя или не обогащая их смысл, мог бы быть: «Все мы учились без какой-либо определенной цели вещам случайным по существу и по форме», или проще: «Мы учили старое по-старому».

    Все описание беспорядочного образования Онегина (глава Первая, III–VII) по своей легковесной манере подобно описанию в «Дон Жуане» Байрона, I, XXXVIII–LIII, особенно LIII, 5–6: «Да, я учился там, познания впивая, / Какие — все равно…» <пер. Г. Шенгели>. Пишо (1820): «Je crois bien que c'est là que j'appris, comme tout le monde, certaines choses — peu importe».

    Текст Пушкина также причудливым образом похож на строки, которые он не мог в то время знать — из посредственного произведения Ульрика Гюттенгера «Артюр» (1836)[8]: «Я небрежно завершил воспитание, слишком небрежное» (ч. I, гл. 3).

    Артюр, по совпадению, один из кузенов Онегина, подобно Чаадаеву (см. коммент. к главе Первой, XXV, 5), нашедший лекарство от сплина в римско-католической вере.


    7 Ученый малый, но педант. Одна из разновидностей педанта — человек, которому нравится высказывать, провозглашать, если не навязывать, свои мнения, с большой доскональностью и точностью деталей.

    Слово (итал. «pedante», использовалось Монтенем, ок. 1580 г., «un pedante») первоначально означало «учитель» (и было, вероятно, связано со словом «педагог») — тип, который был высмеян в фарсах. В этом смысле его использовал Шекспир, а также в России восемнадцатого века Денис Фонвизин и другие (также в глагольной форме «педантствовать» — навязывать свое мнение и пустословить). В девятнадцатом столетии слово обретает различные дополнительные значения, вроде «тот, кто знает книги лучше, чем жизнь» и т. п. или «тот, кто тратит чрезмерные усилия на пустяки» (Оксфордский словарь английского языка). Это слово также применимо к людям, которые щеголяют своим эзотерическим знанием или применяют любимую теорию нелепым образом, без учета конкретных обстоятельств. Ученость без скромности или юмора — основной тип педантства.

    Матюрен Ренье (1573–1613) так описывал педанта (Сатира X):

    Il me parle Latin, il allègue, il discourt
    .......................................................
    [dit] qu'Epicure est ivrogne, Hypocrate un bourreau,
    Que Virgile est passable…
    <Он говорил со мной по латыни, приводил ссылки, рассуждал
    ............................................................................
    [говорил], что Эпикур пьяница, Гиппократ — жесток,
    Вергилий — посредственность… >.

    (См. коммент. к главе Первой, VI, 8).

    Мальбранш в начале восемнадцатого столетия в отрывке, упоминаемом в моем комментарии к Эпиграфу романа, говорит о педанте следующее (для него Монтень был педантом!):

    «Внешность и видимость светского человека поддерживаются… двумя стихами из Горация… сказочками… Педанты те, кто кичится своею мнимою ученостью и кстати и некстати цитирует всевозможных писателей; кто говорит только для того, чтобы говорить и заставить глупцов восхищаться собою… [они] обладают обширною памятью и плохою рассудочною способностью… пылким и громадным воображением, но воображением непостоянным и необузданным»

    <пер. Е. Смеловой>.

    В целом определение Аддисона («Зритель», № 105. 30 июня 1711) оказывается самым близким к мысли Пушкина о поверхностном образовании Онегина:

    «Человек, выросший среди Книг, и не способный говорить ни о чем ином, и есть… тот, кого мы называем Педантом. Но, по моему мнению, мы должны расширить этот Титул, и давать его каждому, кто не способен продумать до конца свою Профессию и путь Жизни.

    Кто более Педант, чем любой столичный щеголь? Отними у него Игорные дома, Список модных красавиц и Отчет о новейших недугах, им перенесенных — и он нем».

    См. тонкую защиту педантизма Хэзлиттом в «Круглом столе» (1817), № 22, «О педантизме»: «Всякий, кто до некоторой степени не является педантом, хотя и может быть мудр, не может быть очень счастливым человеком» и т. д.

    «Пустой череп педанта, — говорит Уильям Шенстон, — вообще представляет собой трон и храм тщеславия» («Эссе о людях и обычаях» в Сочинениях [Лондон, 1763], II, 230).

    Существует другая разновидность педанта — тот, кто вводит людей в заблуждение образцами «учености». Схолиаст, чрезмерно информативный и сверхточный в своих ссылках, может быть абсурден; но тот, кто стремится произвести впечатление количеством сведений, не беспокоясь о точности данных, которые он воспроизводит (или которые другие воспроизводят для него), и не заботясь о том, не ошибается ли его источник или наука — мошенник. Сравните в этой связи стихотворение Пушкина «Добрый человек» (ок. 1819 г.), написанное четырехстопным ямбом:

    Ты прав — несносен Фирс ученый,
    Педант надутый и мудреный —
    Он важно судит обо всем,
    Всего он знает понемногу.
    Люблю тебя, сосед Пахом —
    Ты просто глуп, и слава Богу.

    Понимание комизма «ЕО», V, 7, также зависит от понимания читателем того, что эти важные и самоуверенные особы (существующие, конечно, везде и повсюду), которые считались миром моды «строгими судьями», были в действительности настолько невежественны, что легкое остроумие, проявленное в шутку современным молодым человеком, или его глубокомысленное молчание поражали их как преднамеренная демонстрация чрезвычайно точного знания.

    Высказывалось предположение (см. коммен. к парижскому изданию 1937 г.), что «но» является типографской ошибкой, вместо «не»; это не объясняет, почему Пушкин сохранил «но» в следующих трех изданиях.

    Стараясь, как всегда, превратить Онегина в образец возрастающей добродетели, Н. Бродский («Евгений Онегин» [1950], с. 42–44) пытается доказать фальшивыми картами отрывочно подобранного цитирования, что во время Пушкина, так же как и во времена Фонвизина, педант означал честного человека и политического мятежника. Конечно, это неверно.


    8 счастливый талант. Галлицизм. См., например, у Вольтера в «Бедняге»:

    J'ai de l'esprit alors, et tous mes vers
    Ont, comme moi, l'heureux talent de plaire;
    Je suis aimé des dames que je sers.
    <В то время я блистал остроумием, и все мои стихи
    Имели, как и я, счастливый талант нравиться;
    Меня любили дамы, которым я служил>.

    9 См. коммент. к главе Первой, IV, 12.


    14 Огнем нежданных эпиграмм. Еще один галлицизм. Ср.: «le feu d'une saillie» <«огонь остроумия»>.

    VI

       Латынь изъ моды вышла нынѣ:
       Такъ, если правду вамъ сказать,
       Онъ зналъ довольно по-латынѣ,
     4 Чтобъ эпиграфы разбирать,
       Потолковать объ Ювеналѣ,
       Въ концѣ письма поставить vale,
       Да помнилъ, хоть не безъ грѣха,
     8 Изъ Энеиды два стиха.
       Онъ рыться не имѣлъ охоты
       Въ хронологической пыли
       Бытописанія земли:
    12 Но дней минувшихъ анекдоты,
       Отъ Ромула до нашихъ дней,
       Хранилъ онъ въ памяти своей.

    1–4 Фраза может быть понята двояко: 1) «поскольку латынь вышла из моды, неудивительно, что Онегин мог разбирать лишь эпиграфы» и т. д. (и в этом случае «так» означало бы «поэтому»); 2) «хотя латынь и вышла из моды, все же он мог разбирать эпиграфы» и т. д. Первое толкование мне представляется не имеющим смысла. Знание латинских выражений, пускай небольшое, которое было у Онегина, отмечено скорее в противовес, чем в подтверждение первого толкования. Второе и, по моему мнению, правильное толкование содержит элемент юмора: «Латынь вышла из моды; и можете ли вы поверить, он действительно был способен разбирать общеизвестные выражения и говорить об Ювенале [в французском переводе]!» Ироническая перекличка с VIII, 1–2:

    Всего, что знал еще Евгений,
    Пересказать мне недосуг.

    Один из эпиграфов, который он смог бы разобрать, предваряет главу Вторую.


    3 Он знал довольно по-латыне. Должно быть «латыни».


    5 Потолковать об Ювенале. Пушкин использовал в качестве рифмы к слову Ювенал тот же глагол (несов. вид, ед. ч., 3 л. «толковал»), что и в самом первом изданном стихотворении «К другу стихотворцу» (1814).

    Лагарп заметил в 1787 г. в «Лицее, или курсе древней и новой литературы»[9], цитируя переводчика Ювенала Жана Жозефа Дюзо: «[Ювенал], писал в мрачное время [ок. 100 г. н. э.]. Характер римлян настолько пришел в упадок, что люди не осмеливались произнести слово свободы» и т. д.

    Жана Франсуа де Лагарпа (1739–1803), известного французского критика, чей «Курс литературы» служил учебником юному Пушкину в Царскосельском Лицее, не следует путать с Фредериком Сезаром де Лагарпом (1754–1838), швейцарским государственным деятелем и российским генералом, наставником Великого князя Александра, ставшего позднее царем Александром I.

    Байрон в письме Фрэнсису Ходжсону от 9 сент. 1811 г. (в то время, когда Онегин заканчивал свое образование) пишет: «Я читал Ювенала… Десятая Сатира… — самый верный способ сделать свою жизнь несчастной…».

    «Сатира X» во французском переводе (с латинским параллельным текстом) Отца Тартерона из «Общества Иисуса» (новое изд., Париж, 1729), которую наставник Онегина мог ему читать, начинается словами: «Немного людей в мире… способны отличить настоящее благо от настоящего зла». В этой сатире встречается известная фраза о том, что люди удовлетворяются хлебом и зрелищами (строки 80–81), и другая — о том что деспоты редко умирают своей смертью (строка 213). Пушкину был хорошо известен пассаж о комичности и безобразном виде старости (строки 188–229). Сатира оканчивается призывом быть добродетельными и предоставлять богам определять, что для нас является благом (строки 311–331).


    6 vale. Пушкин заканчивает письмо к Гнедичу от 13 мая 1823 г. словами «Vale, sed delenda est censura» <«Прощайте, цензуру же должно уничтожить» — лат.> (что, конечно, не означает, что его или Онегина «vale» являлось «революционным призывом», как могли подумать советские комментаторы); в письме к Дельвигу в ноябре 1828 г. есть «„Vale et mihi favere“ <„Будь здоров и благоволи мне“> как мог Евгений Онегин». Это было французской эпистолярной модой восемнадцатого века (например, Вольтер закончил письмо к Сидевиллю в 1731 г. словами «Vale, et tuum ama Voltairium» <«Прощай, любящий тебя Вольтер»>).


    8 Из Энеиды два стиха. Например, «Una salus victis, sperare nullam salutem» — «Le seul salut des vaincus est n'attendre aucun salut» <«Для побежденных спасение одно — о спасенье не думать» — пер. С. Ошерова> (Энеида, II, 354); или следующая фраза, обыкновенно в России ошибочно цитируемая как состоящая из отдельных стихов: «sed duris genuit te cautibus horrens Caucasus» <«Кручи Кавказа тебя, вероломный, на свет породили» пер. С. Ошерова> «l'affreux Caucase t'engendra dans ses plus durs rochers» (обращение Дидоны к Энею, IV, 366–367, пер. Шарпентье), которую Жан Реньо де Сегре «перевел»:

    Et le Caucase affreux t'engendrant en courroux;
    Te fit l'âme et le coeur plus durs que ses cailloux.
    <И ужасный Кавказ породил тебя в ярости;
    Сделал твою душу и сердце крепче, чем кремни>.

    Ситуация с этими строфами имеет родовое сходство с произведением Сэмуела Батлера «Гудибрас» (1663), ч. I, песнь I, строки 136–37:

    Поскольку подвернулся случай, буду цитировать:
    Неважно правильно или ошибочно…

    VII

       Высокой страсти не имѣя
       Для звуковъ жизни не щадить,
       Не могъ онъ ямба отъ хорея,
     4 Какъ мы ни бились, отличить.
       Бранилъ Гомера, Ѳеокрита;
       За то читалъ Адама Смита,
       И былъ глубокій экономъ,
     8 То есть, умѣлъ судить о томъ,
       Какъ государство богатѣетъ,
       И чѣмъ живетъ, и почему
       Не нужно золота ему,
    12 Когда простой продуктъ имѣетъ.
       Отецъ понять его не могъ,
       И земли отдавалъ въ залогъ.

    3–4 Не мог он ямба от хорея, / Как мы ни бились, отличить. Это не просто авторское «мы», но намек на соучастие Музы. Пушкин вновь обратится к этой теме в главе Восьмой, XXXVIII.


    5 Гомера, Феокрита. Онегин знал Гомера, несомненно, по тому же французскому адаптированному изданию архипреступника П. Ж. Битобе (в 12 т., 1787–88), по которому Пушкин мальчиком читал «Илиаду» и «Одиссею» Гомера.

    Греческому поэту Феокриту, родившемуся в Сиракузах (расцвет в 284–280 или 274–270 гг. до н. э.), подражал Вергилий (70–19 г. до н. э.) и другие римские поэты; им обоим подражали западноевропейские лирики, особенно в течение трех предшествовавших девятнадцатому веку столетий.

    Во времена Пушкина Феокрит, как представляется, был известен, главным образом, своими пасторальными картинами, хотя лучшие его произведения, конечно, «Идиллии» II и XV.

    Французские писатели кануна эпохи романтизма предъявляли Феокриту парадоксальные и смешные обвинения в аффектации и приписывании сицилийским козопасам манеры изъясняться более изящной, нежели та, которая была присуща французским крестьянам 1650-х или 1750-х годов. В действительности эта критика более уместна в отношении вялого Вергилия с его бледными педерастами; персонажи Феокрита определенно румянее, а поэзия, хотя и менее значительна, часто богата и живописна.

    Что у Гомера и Феокрита вызывало недовольство Онегина? Мы можем предположить, что Феокрита он бранил как слишком «сладкого», а Гомера — как «чрезмерного». Он также мог полагать поэзию в целом не вполне серьезным предметом для зрелых людей. Общее представление об этих поэтах он составил по отвратительным французским рифмованным переводам. В настоящее время, разумеется, у нас есть восхитительные прозаические переводы Феокрита, выполненные П. Э. Леграном («Греческие буколики» [Париж, 1925], т. 1). Викторианские переводчики умудрились убрать нежелательные места, исказить или замаскировать Феокрита так, что совершенно скрыли от благосклонных читателей: юноши гораздо в большей степени, нежели девицы, подвергались преследованиям со стороны его пасторальных героев. «Легкие вольности», которые такие ученые, как Эндрю Лэнг, позволяют себе с «пассажами, противоречащими западной нравственности», гораздо более безнравственны, чем те, которые когда-либо позволял себе Комат с Лаконом[10].

    Онегинское (и пушкинское) знание Феокрита, вне всякого сомнения, было основано на таких жалких французских «переводах» и «подражаниях», как, например, «Идиллии Феокрита» М. П. Г. де Шабанона (Париж, 1777) или прозаический перевод, выполненный Ж. Б. Гайлем (Париж, 1798). Оба неудобочитаемы.


    5–7 Бранил Гомера… И был глубокий эконом. У Уильяма Хэзлитта («Застольные беседы», 1821–22) я нашел следующее: «Человек есть политический экономист. Хорошо, но… пусть он не навязывает эту педантичную склонность как обязанность или признак вкуса другим… Человек… выказывает без предисловий и церемоний свое презрение к поэзии. Можем ли мы на этом основании заключить, что он больший гений, чем Гомер?»

    Петр Бартенев (1829–1912), слышавший это от Чаадаева, в «Рассказах о Пушкине» (1851–60, собраны воедино в 1925 г.), указывает, что Пушкин начал изучать английский язык еще в 1818 г. в С.-Петербурге и с этой целью взял у Чаадаева (имевшего английские книги) «Застольные беседы» «Хэзлита». Я не уверен, однако, что интерес нашего поэта к английскому языку возник ранее 1828 г.; во всяком случае, книга «Застольные беседы» в то время еще не появилась (возможно, Чаадаев имел в виду «Круглый стол», 1817, Хэзлитта).

    Ср. у Стендаля: «Я читаю Смита с огромным удовольствием» (Дневник, 1805).

    Напомним также, что фрейлейн Тереза из «Вильгельма Мейстера» (1821) Гёте была страстной поклонницей политической экономии.

    Стихи:

    и был глубокий эконом

    снова имеют неприятное сходство с «Гуцибрасом» (см. коммент. к главе Первой, VI, 8), ч. I, песнь I, строка 127:

    К тому же был он трезвый философ…

    6 Адама Смита; 12 простой продукт. Первичный продукт, «matière première», чистый продукт — эти и другие термины выветрились у меня из головы. Но я довольствуюсь тем, что знаю об экономике столь же мало, сколь Пушкин, хотя проф. А. Куницын читал в Лицее лекции об Адаме Смите (1723–90, шотландский экономист).

    Смит, однако, в своих «Исследованиях о природе и причинах богатства народов» (у Куницына был выбор из четырех французских переводов: анонимного, подписанного «М», 1778; аббата Ж. Л. Блаве, 1781; Ж. А. Руше, 1790–91 и Жермена Гарнье, 1802) источником этого «богатства» считал «труд». «Только труд… является действительной ценой [всех товаров]; деньги — лишь их номинальная цена».

    Очевидно, чтобы дать рациональное объяснение иронической строфе Пушкина, мы должны, прежде Смита, обратиться к физиократической школе. «Британская энциклопедия» (11-е изд., 1910–11) дала мне некоторую информацию на этот счет (XXI, 549): «Только те труды воистину „плодотворны“, которые увеличивают количество сырья, пригодного для целей человека; реальный же годовой прирост богатства общества состоит из превышения объема сельскохозяйственной продукции (включая, конечно, металлы) над издержками ее производства. От количества этого чистого продукта, — воспетого Ж. Ф. Дюси в „Мой чистый продукт“ (ок. 1785)[11] и близкого пушкинскому „простому продукту“, — зависит благосостояние общества и возможность его продвижения по пути цивилизации».

    См. также Франсуа Кенэ (1694–1774) в «Физиократии» (1768): «Земля есть единственный источник богатства, и сельское хозяйство — единственная отрасль промышленности, которая дает чистый продукт сверх издержек производства».

    Ср. в «Эдинбургском обозрении» (XXXII [июль 1819], 73): «Ясно, что могущество страны следует оценивать не по количеству совокупного дохода, как, по-видимому, полагает д-р Смит [в „Богатстве народов“], а по количеству чистой прибыли и ренты, которые и обеспечивают благополучие».

    См. также Давида Рикардо (1772–1823), английского экономиста: «Именно попытка Бонапарта воспрепятствовать вывозу сырья из России… стала причиной достойных удивления усилий народа этой страны, направленных против его… могучей армии» («Очерк о… прибыли капитала», [1815], с. 26).


    7 эконом. В настоящее время русские говорят: «экономист» — форма, употребленная Карамзиным в письме Дмитриеву 8 апр. 1818 г.

    VIII

       Всего, что зналъ еще Евгеній,
       Пересказать мнѣ недосугъ;
       Но въ чемъ онъ истинный былъ геній,
     4 Что зналъ онъ тверже всѣхъ наукъ,
       Что было для него измлада
       И трудъ, и мука, и отрада,
       Что занимало цѣлый день
     8 Его тоскующую лѣнь, —
       Была наука страсти нѣжной,
       Которую воспѣлъ Назонъ,
       За что страдальцемъ кончилъ онъ
    12 Свой вѣкъ блестящій и мятежной
       Въ Молдавіи, въ глуши степей,
       Вдали Италіи своей.

    4 всех наук; 9 наука. Наука обычно означает «знание», «умение», «познания», но здесь подсказку переводчику дает название произведения Овидия.


    10 Назон. Римский поэт Публий Овидий Назон (43 г. до н. э. — 17 г. н. э.?). Пушкин знал его, главным образом, по «Полному собранию произведений Овидия», переведенных на французский язык Ж. Ж. Ле Франком де Помпиньяном (Париж, 1799).


    10–14 Эти строки перекликаются со следующим, имеющим отношение к Овидию, диалогом из «Цыган» Пушкина, байронической поэмы, начатой зимой 1823 г. в Одессе и законченной 10 окт. 1824 г. в Михайловском; поэма была опубликована анонимно в начале мая 1827 г. в Москве (строки 181–223):

    СТАРИК
    Меж нами есть одно преданье:
    Царем когда-то сослан был
    Полудня житель к нам в изгнанье.
    (Я прежде знал, но позабыл
    Его мудреное прозванье.)
    Он был уже летами стар,
    Но млад и жив душой незлобной —
    Имел он песен дивный дар
    И голос, шуму вод подобный —
    И полюбили все его,
    И жил он на брегах Дуная,
    Не обижая никого,
    Людей рассказами пленяя;
    Не разумел он ничего,
    И слаб и робок был, как дети;
    Чужие люди за него
    Зверей и рыб ловили в сети;
    Как мерзла быстрая река
    И зимни вихри бушевали,
    Пушистой кожей покрывали
    Они святого старика;
    Но он к заботам жизни бедной
    Привыкнуть никогда не мог;
    Скитался он иссохший, бледный,
    Он говорил, что гневный бог
    Его карал за преступленье…
    Он ждал: придет ли избавленье.
    И всё несчастный тосковал,
    Бродя по берегам Дуная,
    Да горьки слезы проливал,
    Свой дальний град воспоминая,
    И завещал он умирая,
    Чтобы на юг перенесли
    Его тоскующие кости,
    И смертью — чуждой сей земли
    Неуспокоенные гости!
    АЛЕКО
    Так вот судьба твоих сынов,
    О Рим, о громкая держава!..
    Певец любви, певец богов,
    Скажи мне, что такое слава?
    Могильный гул, хвалебный глас,
    Из рода в роды звук бегущий?
    Или под сенью дымной кущи
    Цыгана дикого рассказ?

    13 Бессарабия, где были написаны эти строки, входила в состав Молдавии (см. также коммент. к главе Восьмой, V). Пушкинское примечание к отдельному изданию главы Первой (1825), не включенное в полный текст романа, гласит: «Мнение, будто бы Овидий был сослан в нынешний Акерман [римский Cetatea Albă, на юго-западе от Одессы, Россия], ни на чем не основано. В своих элегиях „Ех Ponto“ он ясно назначает местом своего пребывания город Томы при самом устье Дуная. Столь же несправедливо и мнение Вольтера, полагающего причиной его изгнания тайную благосклонность Юлии, дочери Августа. Овидию было тогда около пятидесяти лет [что казалось старостью бывшему вдвое моложе Пушкину], а развратная Юлия, десять лет тому прежде, была сама изгнана ревнивым своим родителем. Прочие догадки ученых не что иное, как догадки. Поэт сдержал свое слово, и тайна его с ним умерла: „Alterius facti culpa silenda mihi“ [ „О другой моей вине мне надлежит молчать“, — цитата из „Тристий“, кн. 2]. — Примеч. соч.».

    «Его изгнание — тайна, в тщетных попытках разгадать которую любопытство истощило самое себя», — говорит Лагарп («Курс литературы» [1825], III, 235).

    Пушкин делает странную ошибку, ссылаясь на Вольтера. У последнего подобного высказывания нет. В действительности он писал: «Вина Овидия, несомненно, заключалась в том, что он видел в семье Октавия нечто предосудительное… Ученые не решили, видел ли он [Овидий] Августа с юным отроком… [или] некоего оруженосца в объятиях императрицы… [или] Августа с дочерью или внучкой… Весьма вероятно, что Овидий застиг Августа во время инцеста». (Я цитирую по «Сочинениям Вольтера», новое издание «с примечаниями и критическими наблюдениями» К. Палиссо де Монтенуа в «Смеси литературы, истории и философии» [Париж, 1792], II, 239).


    13 в глуши степей. Существительное «глушь» и прилагательное от него «глухой» — любимые слова Пушкина. Глухой — «притушенный», «подавленный», «ослабленный»; глухой звук, глухой стон. В применении к растительному миру — «дремучий», «густой», «непроходимый», «заросший». Глушь — «лесная чаща», «отдаленное место», «захолустье», «унылое уединение», «провинция», «дальняя окраина», «малообжитое место»; в глуши — «в глубокой провинции», «в сельской уединенной местности», «вдали от культурных центров». Фр. «au fin fond» <«в глуши»> (со значением тупости и скуки). См. также употребление слова «глушь» в главе Второй, IV, 5; главе Третьей, Письмо Татьяны, 19; главе Седьмой, XXVII, 14; главе Восьмой, V, 3; XX, 4).

    IX

    Зачеркнуто в беловой рукописи (ПБ 8):

    Нас пыл сердечный рано мучит.
    Очаровательный обман,
    Любви нас не природа учит,
    А Сталь или Шатобриан.
    Мы алчем жизнь узнать заране,
    Мы узнаем ее в романе,
    Мы все узнали, между тем
    Не насладились мы ни чем.
    Природы глас предупреждая,
    Мы только счастию вредим,
    И поздно, поздно вслед за ним
    Летит горячность молодая.
    Онегин это испытал
    За то как женщин он узнал.

    12 горячность молодая. Еще один отзвук стихотворения Вяземского «Первый снег» (строка 75), из которой взят эпиграф для этой главы (см. коммент. к главе Первой, эпиграф).

    X

       Какъ рано могъ онъ лицемѣрить,
       Таить надежду, ревновать,
       Разувѣрять, заставить вѣрить,
     4 Казаться мрачнымъ, изнывать,
       Являться гордымъ и послушнымъ,
       Внимательнымъ, иль равнодушнымъ!
       Какъ томно былъ онъ молчаливъ,
     8 Какъ пламенно краснорѣчивъ,
       Въ сердечныхъ письмахъ какъ небреженъ!
       Однимъ дыша, одно любя,
       Какъ онъ умѣлъ забыть себя!
    12 Какъ взоръ его былъ быстръ и нѣженъ,
       Стыдливъ и дерзокъ, а порой
       Блисталъ послушною слезой!

    3 Разуверять. В английском языке нет точного эквивалента. Глагол означает разубеждать, рассеивать или изменять чужое мнение, заставлять кого-то перестать верить чему-либо. Кроме того, глагол стоит в форме несовершенного вида. «Она думала, что он ее любит, я долго разуверял ее».

    XI

       Какъ онъ умѣлъ казаться новымъ,
       Шутя невинность изумлять,
       Пугать отчаяньемъ готовымъ,
     4 Пріятной лестью забавлять,
       Ловить минуту умиленья,
       Невинныхъ лѣтъ предубѣжденья
       Умомъ и страстью побѣждать,
     8 Невольной ласки ожидать,
       Молить и требовать признанья,
       Подслушать сердца первый звукъ,
       Преслѣдовать любовь — и вдругъ
    12 Добиться тайнаго свиданья,
       И послѣ ей наединѣ
       Давать уроки въ тишинѣ!

    2–14 изумлять… пугать… забавлять… ловить… побеждать… Ср. одного из «влюбленных героев» Пирса Эгана — Старину Эвергрина, который «вводил в заблуждение… заманивал в ловушку… упрашивал… убеждал… соблазнял… льстил… лгал… забавлял… играл с… надувал… обольщал… изменял… совращал… одурачивал… пугал… уговаривал» («Жизнь в Лондоне» [1821], кн. 2, гл. 1; французский перевод «S.M.» упоминает Пишо в своих комментариях к «Дон Жуану», [1824], т. VII).

    Или Пьер Бернар (Жанти <«Славный»> Бернар, 1710–75), «Искусство любить», песнь 2:

    Pour mieux sédure apprend à te contraindre;
    L'amour permet l'art que Ton met à feindre
    ...............................................................
    Fuis, mais reviens; fuis encor, mais regarde…
    <Скорей чтоб обольстить, учись сдержать себя;
    Любовь допускает искусство притворства
    ..............................................................
    Беги, но возвращайся; вновь ускользай, но наблюдай… >

    11 вдруг. Краткость русского наречия позволяет использовать его гораздо чаще, чем какой-либо из английских его эквивалентов. То же относится и к «уже», «уж».


    14 в тишине. Слово «тишина» особенно любимо русскими поэтами, употребляющими его как «cheville» <«штифт»> (фраза или слово для рифмы или в целях заполнения пробела), поскольку «в тишине», «в безмолвии» может произойти что угодно. Рифма «-на» объединяет огромное количество слов, таких, как «она», «жена», «луна», «волна», «весна», «сна», «окна», «полна», «влюблена» и многие другие, без которых не мог существовать ни один поэт 1820–30 гг.


    14 уроки. Уроки любви, несомненно; однако неудачна возникающая у читателя в этой связи непроизвольная ассоциация с последующей лекцией без любви в уединенной аллее (глава Четвертая, XII–XVI). Вся строфа — на грани легкой поэзии восемнадцатого века с вытекающими из этого особенностями. Мой перевод строки 6, боюсь, нельзя скандировать, но он, по крайней мере, точен.

    XII

       Какъ рано могъ ужъ онъ тревожить
       Сердца кокетокъ записныхъ!
       Когда жъ хотѣлось уничтожить
     4 Ему соперниковъ своихъ,
       Какъ онъ язвительно злословилъ!
       Какія сѣти имъ готовилъ!
       Но вы, блаженные мужья,
     8 Съ нимъ оставались вы друзья:
       Его ласкалъ супругъ лукавый,
       Фобласа давній ученикъ,
       И недовѣрчивый старикъ,
    12 И рогоносецъ величавый,
       Всегда довольный самъ собой,
       Своимъ обѣдомъ и женой.

    9–10 супруг лукавый, / Фобласа давний ученик. Фоблас — герой некогда знаменитого, ныне едва ли удобочитаемого романа Жана Батиста Луве де Кувре (1760–97).

    Роман Луве обычно — и неправильно — называют «Amours du Chevalier de Faublas». Согласно Модзалевскому (1910), с. 276, в библиотеке Пушкина имелся экземпляр под названием «Vie du Chevalier de Faublas» <«Жизнь кавалера де Фобласа»> Луве де Кувре в написании Coupevray [sic] (Париж, 1813). В действительности же роман вышел в свет как: 1787, «Une Année de la vie du Chevalier de Faublas» <«Один год из жизни кавалера де Фобласа»> (5 частей); 1788, «Six Semaines de la vie du Chevalier de Faublas» <«Шестъ недель из жизни кавалера де Фобласа»> (8 частей); 1790, «Fin des amours du Chevalier de Faublas» <«Конец любовных похождение кавалера де Фобласа»> (6 частей).

    Маркиз де Б. и граф Линьоль, два обманутых супруга, персонажи этого плутовского, легкого, приятного в чтении, но, в сущности, глуповатого романа, то и дело балансирующего на грани фарса (с неожиданным «романтическим» финалом — сверкающими клинками, раскатами грома, безумием и покалеченными возлюбленными), — наивные ничтожества, так что шестнадцатилетнему Фобласу, переодетому девицей, не составляет труда прокрасться в постели их юных жен. Когда третий персонаж, граф де Розамбер (повеса и сообщник Фобласа), наконец женится, он с неудовольствием обнаруживает, что невеста его уже лишена невинности его другом; ни одного из этих джентльменов нельзя назвать «супругом лукавым»; «Супруг лукавый» — époux malin — это, видимо, тот, кто, начитавшись «Фобласа», дружит с обожателями своей жены, чтобы или следить за ними, или использовать их ухаживания для сокрытия собственных интриг.

    Всякий раз, когда в «ЕО» возникает упоминание о каком-либо французском романе, Бродский старательно (но всегда туманно, как это в обычае у русских комментаторов) ссылается на их русские переводы. Он, однако, забывает, что Онегины и Ларины в 1820-е годы читали эти книги по-французски, тогда как русские переводы французских текстов с их гротескным, варварским, чудовищно высокопарным стилем пользовались спросом только в простонародной среде.


    12 рогоносец. Увенчанный рогами супруг, супруг-рогоносец, обманутый муж; «encorné», «cocu».

    А. Люпус в комментариях к своему переводу «ЕО» на немецкий язык (1899), с. 60, приводит очаровательную эпиграмму Лессинга:

    Einmal wechselt im Jahr der Edelhirsch seine Geweihe,
    Doch dein Mann, О Clarissa, der wechselt sie monatlich vielmals.
    <Единожды в год меняет рога олень благородный,
    Но муж твой, Кларисса, меняет их каждый месяц>.

    Наиболее раннее упоминание о рогах как символе супружеского бесчестья встречается, согласно Ч. Форбсу («Notes and Queries», 1-я серия, II, [1850], 90), в «Соннике» Артемидора, жившего в годы правления римского императора Адриана (117–38 н. э.).

    XIII, XIV

    Эти две строфы были опущены. После строфы XII в издании 1837 г. вслед за римскими цифрами шли три строки точек.

    XIII

    Черновик (2369, л. 8 и 8 об.):

    Как он умел вдовы смиренной
    Привлечь благочестивый взор
    И с нею скромный и смятенный
    Начать краснея <разговор>
    Пленять неопытностью нежной
                    и верностью надежной
    [Любви] которой [в мире] нет —
    И пылкостью невинных лет
    Как он умел с любою дамой
    О платонизме рассуждать
    [И в куклы с дурочкой играть]
    И вдруг нежданной эпиграммой
    Ее смутить и наконец
    Сорвать торжественный венец.

    XIV

    Черновик (2369, л. 8, 7 об. и 8 об.):
    Так резвый баловень служанки
    Анбара страж усатый кот
    За мышью крадется с лежанки
    Протянется, идет, идет
    Полузажмурясь, [подступает]
    Свернется в ком хвостом играет
    Расширит когти хитрых лап
    И вдруг бедняжку цап-царап —
    Так хищный волк томясь от глада
    Выходит из глуши лесов
    И рыщет близ беспечных псов
    Вокруг неопытного стада
    Все спит — и вдруг свирепый вор
    Ягненка мчит в дремучий бор

    14 дремучий бор. В этом старинном словосочетании эпитет, происходящий от слова «дремота», подразумевает непроходимую, поросшую лишайником лесную глушь.

    XV

       Бывало, онъ еще въ постелѣ:
       Къ нему записочки несутъ.
       Что? Приглашенья? Въ самомъ дѣлѣ,
     4 Три дома на вечеръ зовутъ:
       Тамъ будетъ балъ, тамъ дѣтскій праздникъ.
       Куда жъ поскачетъ мой проказникъ?
       Съ кого начнетъ онъ? Все равно:
     8 Вездѣ поспѣть немудрено.
       Покамѣстъ, въ утреннемъ уборѣ,
       Надѣвъ широкій боливаръ,
       Онѣгинъ ѣдетъ на бульваръ,
    12 И тамъ гуляетъ на просторѣ,
       Пока недремлющій Брегетъ
       Не прозвонитъ ему обѣдъ.

    5 Там… там. «Там будет бал, там детский праздник». «Там» не обязательно относится к одному из трех домов, упоминаемых в предыдущей строке. Добавление еще двух приглашений (всего их получается пять) позволяет, в действительности, наилучшим образом понять ситуацию.


    5 детский праздник. О детских праздниках, «fêtes d'enfants» упоминается в романе Лермонтова «Княгиня Лиговская» (1836), гл. 5, где у матери героя «бывали детские вечера для маленькой дочери: на эти вечера съезжались и взрослые барышни и переспелые девы». Когда дети ложились спать, взрослые продолжали танцевать.


    9–12 Ср.: Н. Ж. Л. Жильбер, Сатира II, Моя апология, (1778):

    Tous les jours dans Paris, en habit de matin,
    Monsieur promène a pied son ennui libertin.
    <Ежедневно в Париже, приодевшись с утра,
    Месье прогуливается, чтобы развеять снедающую его скуку>.

    10 боливар. Это была шелковая шляпа, формой несколько напоминавшая трубу, с широкими, загнутыми кверху полями, особенно модная в Париже и Петербурге в 1819 г. Русские комментаторы от П. Бартенева до М. Цявловского дают неверное ее описание. Альбер Доза в «Этимологическом словаре» (Париж, 1938) говорит, что она «в моде у либералов» (так как свое название получила по имени освободителя Южной Америки Симона Боливара, 1783–1830). Люпус в комментарии к своему переводу «ЕО» на немецкий, с. 46–47, отмечает, что в 1883 г. специальный корреспондент парижской «Фигаро» (сообщая о коронации Александра III) неточно описывает высокие шапки русских извозчиков как «своего рода боливар». Ларусс («Grand Dictionnaire universel du XIXe siècle») приводит высказывание Скриба (ок. 1820): «Адвокаты сейчас носят английские фраки и боливары».


    11 бульвар. Невский бульвар (часть Невского проспекта), тенистая аллея для пешеходов, еще пользовавшаяся огромной популярностью в годы юности Пушкина. Она состояла из нескольких рядов худосочных липок и тянулась от Мойки на восток-юго-восток в сторону Фонтанки вдоль середины Невского проспекта («Невская першпектива» или «проспектива» восемнадцатого века; «Перспектива» английских путешественников 1830-х годов; «La Perspective de Nevsky» в официальном французском словоупотреблении, или «le Nevsky» — в разговорном; «Невский» или «Невская авеню» на хорошем английском). В 1820 г., приблизительно в то время, когда Пушкин был выслан из города на семь лет, большая часть деревьев была вырублена — их осталось не более пятисот (вырубка была произведена с целью усовершенствования — в Век Усовершенствований — проспекта, чтобы он протянулся широкой и величественной лентой). Невский «бульвар» был до такой степени забыт к концу столетия, что пушкинисты той эпохи отправляли Евгения на дневную прогулку на Адмиралтейский бульвар (прямо на северо-запад от Невского). Там, правда, тоже было модное гулянье, проходившее в царствование Александра I по трем липовым аллеям, и особых оснований не пускать туда Онегина нет, кроме того, что гуляющие чаще появлялись там летом, чем зимой. Он вполне мог зайти к Талону (не садясь в извозчичьи санки) либо со стороны Адмиралтейского бульвара (пройдя два квартала), либо с Мойки.


    12 на просторе. «На свежем воздухе», «на природе». См. коммент. к главе Восьмой, IX, 8.


    13 Брегет. Элегантные часы с репетиром, изготовленные знаменитым французским часовым мастером Абрахамом Луи Бреге (1747–1823). При нажатии на пружинку брегет отзванивал количество часов и минут в данный момент. Ср. у Поупа: «…И пружина часов отозвалась серебряным звоном» («Похищение локона», I, 18).

    В этом месте А. Дюпон, автор французского перевода «ЕО» (1847), внезапно ощутил необходимость дать следующий комментарий: «Его большой боливар, его брегет… Мы сохраняем, из уважения к оригиналу, эти иностранные выражения, которые не свидетельствуют о хорошем вкусе говорящего по-французски. В Париже говорят „мои часы“, „моя шляпа“». Привередливый Дюпон допускает также такие ляпсусы (в его переводе главы Второй, III и VI), как «Talmanach de l'an VIII» <«альманах VIII года»> и «Lensky, âme vraiment Goethienne» <«Ленский, с душою прямо гётеанской»>. Это называется «le bon goût» <«хороший вкус»>. На самом же деле пушкинские «брегет» и «боливар» (см. коммент. к главе Первой, X) — галлицизмы: «une Bréguet», (но «un bolivar»). См.: Larousse, Dictionnaire… du XIXe siècle <Ларусс, Словарь… XIX века>: «Мэтр Пастрени вынул из жилетного кармана великолепный брегет…» (Александр Дюма); «Однако не мешало бы поторопиться, мой брегет показывает уже восемь» (Сироден).

    XVI

       Ужъ темно: въ санки онъ садится.
       «Поди! поди!» раздался крикъ;
       Морозной пылью серебрится
     4 Его бобровый воротникъ.
       Къ Talon помчался: онъ увѣренъ,
       Что тамъ ужъ ждетъ его ***.
       Вошелъ: и пробка въ потолокъ,
     8 Вина кометы брызнулъ токъ,
       Предъ нимъ Rost-beef окровавленный,
       И трюфли — роскошь юныхъ лѣтъ,
       Французской кухни лучшій цвѣтъ, —
    12 И Стразбурга пирогъ нетлѣнный
       Межъ сыромъ Лимбургскимъ живымъ
       И ананасомъ золотымъ.

    1–3 санки… Морозной пылью. В 1819 г. первый снег выпал 5 октября, а Нева замерзла десятью днями позже. В 1824 г. река и 7 ноября все еще не покрылась льдом.


    2 Пади! Пади! Рифмуется с французским «pardi» <«черт побери!»> и означает «прочь!», «с дороги!», «берегись!», «уходи!»; это «пади» или «поди» — традиционный резкий возглас извозчиков, обращенный главным образом к пешеходам. Несколько забавных разновидностей этого возгласа приведены Львом Толстым в его автобиографическом наброске «История вчерашнего дня» (этот «вчерашний день» — 25 марта 1851 г.).


    3–4 Морозной пылью серебрится / Его бобровый воротник. Такие меховые воротники носились на шинели с пелериной и широкими рукавами в эпоху Александра I — одеянии, представлявшем собой смесь штатского пальто (или кучерского кафтана с пелериной) и военной шинели того времени; знаменитый капот или, точнее, меховой каррик, вернувшийся на родину в Англию из Франции — «une karrick» (от Garrick — фамилии английского актера Дэвида Гаррика, 1717–79, происходящей, что любопытно, от гугенотского рода Garric).

    Бобровый воротник стоил двести рублей в ценах 1820 г., когда рубль равнялся трем английским шиллингам.

    В 1830-е годы николаевская (по имени царя) шинель, которую носили, например, чиновники, состоявшие на штатской службе, могла быть без меха или подбита более дешевым мехом (см. мечты Башмачкина о шинели в повести Гоголя «Шинель»). Это пальто с пелериной не следует смешивать с более поздней армейской шинелью, которая представляла и до сих пор представляет собой длинное военное пальто без пелерины с хлястиком сзади и со складкой на спине.

    Согласно «Этимологическому словарю» («Dictionnaire russe-français… ou dictionnaire étymologique de la langue russe», St. Petersburg, 1836) Шарля Филиппа Рейфа, слово шинель происходит от «chenille, tissu de soie velouté» <«синель, мягкая шелковая ткань»>. Литтре в статье «chenille» пишет: «Когда-то мужское домашнее платье, надевавшееся перед утренним туалетом».


    5 Talon: В начале 1825 г. Пьер Талон оповестил своих клиентов через газеты о том, что он покидает Невский проспект (его ресторан находился в теперешнем доме № 15) и уезжает на родину, во Францию.


    5–6 он уверен… [Каверин]. Неожиданная для русского уха и глаза рифмовка мужской фамилии (замененной в изданиях 1825–37 г. звездочками) с предикативным прилагательным («уверен — Каверин» — рифма, использованная также молодым Пушкиным около 1817 г. в эпиграмме, Сочинения 1936, 1, 198), поражает своим изяществом. Как и во французской просодии, яркая точка вспыхнувшего искрой «consonne d'appui» <«опорного согласного»> (что считается чересчур цветистым в английском стихосложении) усиливает блеск виртуозной русской рифмы.

    Петр Каверин (1794–1855) — гусар, широко известный в свете человек и бывший геттингенский студент (1810–11), о которым Пушкин говорит в надписи к его портрету:

    В нем пунша и войны кипит всегдашний жар,
    На Марсовых полях он грозный был воитель,
    Друзьям он верный друг, красавицам мучитель,
                 И всюду он гусар.

    В краткой записке, написанной рукой Пушкина (рукопись неизвестна, дата неточна: 1820 или 1836 г.), говорится: «Mille pardon, mon cher Kaverine, si je vous fais faux bon — une circonstance imprévue me force à partir de suite» <«Тысячу извинений, мой дорогой Каверин, если я изменю данному Вам слову — непредвиденное обстоятельство заставляет меня покинуть Вас»>. Я переписываю этот текст из «Дополнений к письмам Пушкина» Лернера в издании Сочинений Пушкина Брокгауза и Ефрона (1915), VI, 608, и не знаю точно, кто именно виноват в этих «домашних» ошибках во французском. У Цявловского (Акад. 1938, с. 451) — «pardons» и «imprévue», но сохранено «bon» (bond).

    В 1817 г. Пушкин посвятил стихотворение в шестнадцать строк любезному Каверину, советуя ему и впредь жить счастливой, разгульной жизнью — «и черни презирай ревнивое роптанье» (ср. эти пульсирующие в строке «р» с главой Четвертой, XIX, 4–6), — и заверял его, что можно соединить высокий ум с безумными шалостями. Каверин был способен выпить за столом одну за другой четыре бутылки шампанского и выйти из ресторана прогуляться. Именно Каверин, как говорят, подсказал Пушкину один из образов в его оде «Вольность» (имеется в виду колоритное упоминание убийства Павла I), сочиненной, по-видимому, в декабре 1817 г. и частично написанной в петербургской квартире Николая Тургенева (см. коммент. к главе Десятой, XII, 3).


    7–14 (См. также: XVII, 1–2; XXXVII, 8–9). Читателя позабавит сравнение онегинского меню с обедом, этим «хаосом рыбы, мяса, дичи и овощей, целым маскарадом», описанным Байроном в октавах LXII–LXXXIV «Дон Жуана», песнь XV, где строфа LXXI кончается так: «Притом, поужинав сытно, сын Парнаса / Воспеть не в силах даже и бекаса» <пер. Т. Гнедич>. По сравнению с меню Талона, стол в «Дон Жуане» гораздо пышнее и носит более специфический характер — в его описании присутствуют как кулинарные рецепты, заимствованные из «Французского повара» (1813) Луи Эсташа Юда, так и ужасный английский акцент с ударением на первом слоге во французских словах («bécasse» здесь исключение).


    8 Вина кометы; Фр. «vin de la comète» — шампанское урожая года кометы, имеется в виду комета 1811 г., отмеченного также небывалым урожаем винограда. Эту безымянную, но яркую комету первым заметил Оноре Фложерг в Вивьере 25 марта 1811 г. Затем в Париже 21 авг. 1811 г. ее увидел Алексис Бувар. Астрономы в С.-Петербурге наблюдали ее 6 сент. 1811 г. (все даты приведены по новому стилю). Комету можно было наблюдать в небе Европы до 17 авг. 1812 г., по свидетельству Фридриха Вильгельма Августа Аргеландера («Исследования траектории большой кометы 1811 года», Кёнигсберг, 1823).


    9 Rost-beef окровавленный. Галлицизм (а не опечатка), «rost-beef sanglant», пришедший вместе с комплиментами шеф-повара из Парни («Goddam!» <«Проклятъе!»>, песнь 1; см. коммент. к главе Первой, XXXVII, 6–10).


    10 трюфли. Эти деликатесные грибы ценились так высоко, что мы, в безвкусный век искусственных ароматов, с трудом можем себе представить. Широко известен анекдот (удачно изложенный Уильямом Куком в «Мемуарах Сэмюэла Фута, эскв., с собранием его подлинных острот, анекдотов, высказываний и проч.», Лондон, 1805) о поэте Сэмюеле Бойсе (1708–49), который «впал в столь жалкую бедность…. что вынужден был не вставать с постели ввиду отсутствия одежды, и когда один из его друзей… прислал ему гинею, он тут же выложил целую крону на грибы и трюфели, чтобы было что положить на гарнир к ломтику ростбифа».

    Жозеф Бершу (1765–1839) воспел трюфели в «Гастрономии» (1800), в предпоследней (третьей) песне:

    «Du sol périgourdin la truffle vous est chère»
    <Возросший в земле Перигора о, трюфель, ты изысканная пища!>.

    12 Стразбурга пирог. «Pâté de foie gras» <«Паштет из гусиной печени»>. Джеймс Форбс в 1803 г. («Письма из Франции», [Лондон, 1806], I, 395–96) приводит цитату из «Almanach des gourmands»: «…В Страсбурге приготовляются те восхитительные паштеты, что составляют предмет величайшей роскоши среди „emtremet“ <„закусок и холодных блюд“>. Чтобы получить печень надлежащего размера, [гусь] на значительное время превращается в живую жертву. Его до отказа пичкают едой, не дают ни капли воды и держат прикованным за ноги к доске… Пытка… была бы нестерпимой, если бы птицу не подбадривала… мысль о будущем [ее печени], нашпигованной трюфелями и превращенной в приготовленный по всем правилам науки паштет, и [возвещающей] всему свету через посредство мсье Корсле… славу ее имени». У Булвер-Литтона, возможно, воспользовавшегося тем же французским источником, в «Пелэме» (1828), гл. 22, есть схожий пассаж.

    Ср. стихотворение Пушкина «К [Михаилу] Щербинину» (1819), строки 7–8:

    …И жирный страсбургский пирог
    Вином душистым запивает…

    Пирог с начинкой из гусиной печени не следует путать, как это часто делают, с «foie gras» <«из гусиной печени»> (рус. паштет), подаваемым в судках. Пирог был «un vrai gibraltar» <«настоящая вещь»> (каким его описывает где-то Брийа-Саварэн), который надлежало брать штурмом, «вонзая в него нож для мяса» (как пишет в одном из своих писем Браммел).


    14 У каждого на памяти прелестные строчки (685–87) из «Лета» (1727) Джеймса Томсона:

    …ты, лучший из ананасов, гордость
    Растительного мира, превосходящий все,
    Созданное воображением поэтов в век златой.

    Менее известно стихотворение Уильяма Купера «Ананас и пчела» (1779). На всем протяжении девятнадцатого века этот плод считался в России символом роскошной жизни.

    XVII

       Еще бокаловъ жажда проситъ
       Залить горячій жиръ котлетъ;
       Но звонъ Брегета имъ доноситъ,
     4 Что новый начался балетъ.
       Театра злой законодатель,
       Непостоянный обожатель
       Очаровательныхъ актрисъ,
     8 Почетный гражданинъ кулисъ,
       Онѣгинъ полетѣлъ къ театру,
       Гдѣ каждый, критикой дыша,
       Готовъ охлопать Entrechat,
    12 Обшикать Федру, Клеопатру,
       Моину вызвать для того,
       Чтобъ только слышали его.

    3–4 Представление начиналось в половине седьмого, и из двух императорских театров того времени (1819 г.) имеется в виду, вероятно, Большой Каменный в районе Коломны. Балеты разнообразно сочетались с операми и трагедиями.

    Следует заметить, как зависим этот пустой день от хода времени. «Те, которые менее всего ценят свое время, имеют обычно наибольшее количество часовых механизмов и более всего обеспокоены точностью их хода» (Мария Эджуорт, «Скука» [1809], гл. 1).


    5 злой. Также «порочный», «вредный», «злобный», «зловредный», «плохой». Имеет отличие быть единственным односложным прилагательным в русском языке.


    6 Непостоянный обожатель. Volage adorateur (как употреблено, например, в «Федре» [1677] Расина, II, 1).


    6-7 обожатель / Очаровательных актрис. Ср.: Стендаль, «Красное и черное» (1831), II, гл. 24:

    «„Вот что, дорогой мой [сказал князь Коразов Жюльену Сорелю]… вы что… влюбились в какую-нибудь актрису?“ Русские старательно копируют французские нравы, только отставая лет на пятьдесят. Сейчас [в 1830 г.] они подражают веку Людовика XV»

    <пер. под ред. Б. Г. Реизова>.

    Таковы русские 1830 г. у Стендаля: они относятся к литературному типу путешествующего московита восемнадцатого столетия.

    Насколько эвфемистично здесь сообщение нашего поэта о веселых днях его и онегинской юности в Петербурге, можно догадаться из непристойного, с разными приапическими подробностями (забавно перемешанными с дерзкими политическими шутками) письма Пушкина другому распутнику (Павлу Мансурову, родившемуся в 1795 г. и, таким образом, онегинскому сверстнику) об общих друзьях и молодых актрисах, из Петербурга в Новгород, от 27 окт. 1819 г.: «…Мы не забыли тебя и в 7 часов с ½ каждый день поминаем в театре рукоплесканьями, вздохами — и говорим: свет-то наш Павел! Что-то делает он теперь в Великом Новгороде? завидует нам — и плачет о Кр[ыловой, юной балерине] (разумеется, нижним проходом).

    Оставим элегии, мой друг. Исторически буду говорить тебе о наших [следует венерологическое обозрение]… У меня открывается маленький; и то хорошо. Всеволожский Н[икита] играет; мел столбом! деньги сыплются! Сосницкая [актриса] и кн. Шаховской [драматург] толстеют и глупеют — а я в них не влюблен — однако ж его вызывал за его дурную комедию, а ее за посредственную игру.

    Tolstoy [Яков] болен — не скажу чем — у меня и так уже много сифилиса в моем письме. Зеленая лампа [общество повес и фрондеров] нагорела — кажется, гаснет — а жаль — масло есть (т. е. шампанское нашего друга). [Имеется в виду Всеволожский, в доме которого происходили встречи]. Пишешь ли ты, мой собрат — напишешь ли мне, мой холосенький [ „холосенький“: этот нежный лепет не имеет гомосексуального подтекста]. Поговори мне о себе — о военных поселеньях. Это все мне нужно — потому, что я люблю тебя — и ненавижу деспотизм…».

    Молодые либералы 1819 г. резко осуждали военные поселения. Основанные в 1817 г. с целью понижения расходов на содержание огромной армии в мирное время, они находились в ведении военного советника Александра I графа Алексея Аракчеева (1769–1834). Формировались они из государственных крестьян (т. е. крепостных, принадлежавших не частным землевладельцам, но государству). Такие поселения были построены на голых болотах Новгорода и в диких степях Херсона. Каждая деревня состояла из одной роты (228 человек). Поселенцы были обязаны совмещать военную службу с земледелием в условиях строжайшей дисциплины, подвергаясь суровому наказанию за малейшую провинность. Идея этих «военных поселений» очень привлекала склонного к мистике и систематике Александра. Он рассматривал их, в идеале, как прочный костяк деревень, состоящих из постоянных рекрутов, китайскую стену «chair à canon» <«пушечного мяса»>, пересекающую всю Россию с севера на юг. Ни он, ни Аракчеев не могли понять, почему эта прекрасная идея отталкивала некоторых наиболее выдающихся русских генералов. Военные поселения были смутным предвестием значительно более эффективных и обширных советских трудовых лагерей, основанных Лениным в 1920 г. и процветающих до сих пор (1962).


    8 Почетный гражданин кулис. По некотором размышлении, моя литературная совесть подсказала мне, что перевод: «завсегдатай актерской уборной» — выбран достаточно правильно (и, в действительности, более тонко сочетается с соответствующими английскими ассоциациями), лучше гармонируя с лаконизмом пушкинского стиля в этой строфе, после которой я вернулся к буквализму.


    9 Онегин полетел к театру. Онегин мчится в театр, но летит не слишком быстро: его приятель Пушкин опережает его и находится в театре уже на протяжении трех строф (XVIII, XIX, XX), когда туда приезжает Онегин (XXI). Тема погони с ее чередующимися фазами настижения и отставания продлится до XXXVI строфы.


    12 Федру, Клеопатру [вин. пад. от «Федра», «Клеопатра»]. Я полагаю, что первая имеет отношение к трехактной опере Ж. Б. Лемуана «Федра» (1786) по трагедии Расина, представленной в С.-Петербурге 18 дек. 1818 г., либретто которой было написано Петром Семеновым, переделавшим его из либретто Ф. Б. Гофмана, а дополнительная музыка — Штейбельтом. Партию Федры исполняла Сандунова[12].

    Не имея возможности в силу варварского режима посетить Ленинград, чтобы изучить в библиотеках старые театральные афиши, я не могу с уверенностью сказать, которую «Клеопатру» имел в виду Пушкин. Предположительно, это был спектакль французской труппы, разыгрывавшийся в Большом в 1819 г. трижды в неделю (согласно Арапову). Некая французская труппа — та же самая? — давала представления с 4 окт. 1819 г. в Малом театре на Невском проспекте[13]. У Корнеля в его никудышной «Родогуне» (1644) есть сирийская царица с таким именем; имеется несколько опер и трагедий, посвященных более знаменитой египтянке; я сомневаюсь, что опера «Клеопатра и Цезарь», сочиненная для торжественного открытия Берлинской оперы (7 дек. 1742 г.) моим предком Карлом Генрихом Грауном (1701–51) по убогой «Смерти Помпея» (1643) Корнеля, положенной в основу Дж. Дж. Ботарелли, вообще шла в С.-Петербурге; но другая опера — «Смерть Клеопатры» С. Назолини (1791), по либретто A. C. Сографи, которая была поставлена (согласно замечательной «Летописи оперы» Альфреда Лёвенберга, Кембридж, Нью-Йорк, 1943) в Лондоне (1806) и Париже (1813), могла дойти до Петербурга. «Исторический балет в трех актах» Ж. П. Омера под названием «Клеопатра» на музыку Р. Крейцера был представлен в Париже 8 марта 1809 г. Алексис Пирон (Собрание сочинений, [1776], VIII, 105, письмо «Графу Вансу по поводу эстампа, изображающего Клеопатру») говорит: «Я не однажды видел ее в театре» и делает примечание: «Мадемуазель Клэрон играла тогда Клеопатру, которую более не помнят». Я не читал «Плененной Клеопатры» Жоделя, и заинтересовало меня в связи с «Клеопатрой» Мармонтеля (1750) лишь то, что публика на первом представлении присоединилась к свисту, издававшемуся весьма искусно сделанными механическими змеями, и Бьевр саркастически заметил: «Я придерживаюсь мнения аспида».

    У Вольтера нет ни одной пьесы о Клеопатре. Легенда, согласно которой «Клеопатра» в «ЕО» соотносится с «Клеопатрой, трагедией Вольтера», проистекает из ошибки М. Гофмана в его примечаниях к «ЕО», изданному Народной библиотекой (1919), и через комментарий Бродского («ЕО», изд. «Мир», 1932) попадает в небрежную компиляцию Д. Чижевского (изд. Гарвардского ун-та, 1953), хотя внимание к этим несуществующим балетам, основанным на несуществующих трагедиях, было привлечено еще в 1934 г. Томашевским («Лит. наследство», т. 16–18, 1110).


    13 Моину вызвать [вин. пад. от «Моина»]. Героиня вялой трагедии В. Озерова «Фингал» (С.-Петербург, 8 дек. 1805 г.), основанной на французском переводе прозаической поэмы Макферсона. Роль была «создана» великой актрисой Екатериной Семеновой (1786–1849) и позднее украшена ее соперницей Александрой Колосовой (1802–80). Пушкину принадлежат несколько любопытных замечаний об игре этих двух исполнительниц в заметках (опубликованных посмертно) о русском театре, написанных в начале 1820 г.

    Об оссианическом стиле в русской литературе см. мои коммент. к главе Второй, XVI, 10–11.

    XVIII

       Волшебный край! Тамъ въ стары годы,
       Сатиры смѣлой властелинъ,
       Блисталъ Фонвизинъ, другъ свободы,
     4 И переимчивый Княжнинъ;
       Тамъ Озеровъ невольны дани
       Народныхъ слезъ, рукоплесканій
       Съ младой Семеновой дѣлилъ;
     8 Тамъ нашъ Катенинъ воскресилъ
       Корнеля геній величавой;
       Тамъ вывелъ колкій Шаховской
       Своихъ комедій шумный рой;
    12 Тамъ и Дидло вѣнчался славой:
       Тамъ, тамъ, подъ сѣнію кулисъ,
       Младыя дни мои неслись.

    Строфы XVIII и XIX добавились осенью 1824 г. в Михайловском, почти год спустя после того, как глава была закончена. Черновики находятся в тетради 2370, л. 20, после заключительной строфы главы Третьей (л. 20, датировано 2 окт. 1824 г.).


    1–4 Я отчасти сохранил в переводе плохо сбалансированный синтаксис, когда глагол, который Фонвизин делит с Княжниным, подвешен между двумя обособленными определениями.

    Эпитет «переимчивый», который так мелодично занимает в четвертой строке слоги со 2-го по 6-й, невозможно передать по-английски таким прилагательным, которое, будучи вновь переведено на русский, нашло бы свое строгое соответствие только в слове, употребленном Пушкиным (доказательство точности). «Переимчивый» сочетает значения трех прилагательных «подражательный», «приспособчивый» и «присвойчивый».


    3 Фонвизин. Денис Фонвизин (1745–92) — автор примитивной, но колоритной и забавной комедии «Недоросль» (представленной 24 сент. 1782 г.). С течением времени как сатира, нацеленная честным либералом восемнадцатого века против жестокости, ограниченности и невежества, она утратила свою новизну; но сочность ее выражений и сила крепких характеристик выдержали испытание временем.

    Фонвизин является также автором нескольких прекрасных стихов — таких, как написанная александринами в 52 строки басня о плетущей интриги лисе («Лисица кознодей»), — и смелой сатирической (и вместе с тем в стиле самой Императрицы Екатерины) «Универсальной придворной грамматики» (1783).

    В своих поверхностных, но прелестно написанных «Письмах из Франции» (1777–78) Фонвизин весьма явственно обнаруживает смесь ярого национализма и несовершенного либерализма, всегда отличавшую самых передовых русских политических мыслителей, начиная с его времени и до декабристов. «Рассматривая состояние французской нации, — пишет он Петру Панину в письме из Аахена от 18/29 сент. 1778 г., — научился я различать вольность по праву от действительной вольности. Наш народ не имеет первой, но последнею во многом наслаждается. Напротив того, французы, имея право вольности, живут в сущем рабстве» и т. д. Он был неприятно поражен «отсутствием военной дисциплины», когда в театре в Монпелье часовой, приставленный к ложе губернатора, «соскучив стоять на своем месте, отошел от дверей, взял стул и, поставя его рядом со всеми сидящими знатными особами, сел тут же смотреть комедию, держа в руках свое ружье». На выраженное Фонвизиным старшему офицеру удивление тот спокойно ответил: «C'est qu'il est curieux de voir la comédie» <«Потому, что ему любопытно смотреть комедию»>.


    3–10 Княжнин… Озеров… Катенин… Шаховской. Ряд посредственностей.

    Яков Княжнин (1742–91) — автор трагедий и комедий, неудачно списанных с более или менее никудышных французских образцов. Я пытался читать его «Вадима Новгородского» (1789), но даже Вольтера читать легче.

    Владислав Озеров (1769–1816). «Очень посредственный» (как заметил сам Пушкин на полях биографии Озерова, написанной Вяземским) автор пяти трагедий в высокопарной и сентиментальной манере своей офранцуженной эпохи: «Ярополк и Олег» (1798), «Эдип в Афинах» (1804), «Фингал» (1805), «Дмитрий Донской» (1807) и «Поликсена» (1809). Написание шестой — «Медея» (ее рукопись ныне утрачена) — было прервано: несчастный сошел с ума. Эта роковая болезнь была вызвана, как считают, кознями его литературных недругов (среди них — Шаховской).

    Павел Катенин (1792–1853). Очень переоцененный своим другом Пушкиным, переоценившим также «великого» (Пьера) Корнеля, «Сида» (1637) которого, напыщенного и пошлого, Катенин перевел на русский язык (1822). В черновике стихотворения, посвященного театральным делам (18 строк, сочиненных в 1821 г., опубликованных посмертно в 1931 г.), Пушкин уже нашел формулировку (строки 16–17):

    И для нее [Семеновой]…
    .....................................
    Младой Катенин воскресит
    Эсхила гений величавый…

    Князь Александр Шаховской (1777–1846) — еще один библиографический груз. Театральный режиссер и плодовитый автор разнообразных ничтожных подражаний, в основном французским комедиям, например, «Урок кокеткам, или Липецкие воды» (поставлена 23 сент. 1815 г.), в которой он, сторонник школы архаистов, вывел в образе балладника Фиалкина карикатуру на Жуковского, как за десятилетие до того высмеял сентиментальность Карамзина в фарсе «Новый Стерн». Пьеса «Липецкие воды» (имеются в виду минеральные источники Липецка в Тамбовской губернии) спровоцировала молодое поколение литераторов объединиться в группу «Арзамас» (см. коммент. к главе Восьмой, XIX, 13).

    Тем не менее к зиме 1819 г. — время Онегина — «колкий» Шаховской уже оставил так называемый «классицизм» и занял так называемую «преромантическую» позицию, что, однако, никак не отразилось на его жалких писаниях. Исследователи просодии помнят его как создателя первой русской комедии («Не любо не слушай, а лгать не мешай», 23 сент. 1818 г.) «вольными ямбами» (т. е. свободно рифмующимися строками разной длины), до этого использовавшимися в баснях Крылова, — размером, которым будет написана единственная великая русская комедия в стихах «Горе от ума» Александра Грибоедова (завершена в 1824 г.). Пушкин в своем лицейском дневнике конца 1815 г. верно сказал о Шаховском как «не имеющем большого вкуса» и «посредственном».

    В 1824 г. булгаринское издание «Русская Талия» оповестило, что намерено опубликовать отрывки из поэмы Пушкина «Бахчисарайский фонтан» в драматургической переработке Шаховского и из «Магической трилогии» Шаховского «Финн», основанной на эпизодах «Руслана и Людмилы». Этот «Финн» был поставлен в С.-Петербурге 3 нояб. 1824 г.

    Я не вполне уверен, что неожиданный и неоправданный комплимент Шаховскому в этой строфе (сочиненной, как и последующая, год спустя после того, как глава была закончена) не связан с осведомленностью об этой грядущей публикации.


    5–7 Ср.: Вольтер. «Анти-Житон, посвящено мадемуазель [Андриенне] Лекуврер» (французской актрисе, 1714 г.):

    Quand, sous le nom de Phèdre, ou de Monime,
    Vous partagez entre Racine & vous
    De notre encens le tribut légitime.
    <Когда под именем Федры или Монимы[14]
    Вы делите между Расином и собой
    Наш фимиам законной дани>

    — процитировал неточно Лернер (Звенья. 1935. № 5. С. 65): «Анти-Житон» имел своей мишенью гомосексуала маркиза де Курсьона, сына мемуариста Филиппа де Курсьона, маркиза де Данго.


    12 Дидло Шарль Луи (1767–1837) — французский танцовщик и хореограф. С 1801 г. — балетмейстер в С.-Петербурге; его называли «Байроном балета» за «романтическую» фантазию.


    13–14 кулис… неслись. Бедная рифма, несмотря на «consonne d'appui» <«опорную согласную»>.

    XIX

       Мои богини! Что вы? Гдѣ вы?
       Внемлите мой печальный гласъ:
       Всѣ тѣ же ль вы? Другія ль дѣвы,
     4 Смѣнивъ не замѣнили васъ?
       Услышу ль вновь я ваши хоры?
       Узрю ли Русской Терпсихоры
       Душой исполненный полетъ?
     8 Иль взоръ унылый не найдетъ
       Знакомыхъ лицъ на сценѣ скучной,
       И, устремивъ на чуждый свѣтъ
       Разочарованный лорнетъ,
    12 Веселья зритель равнодушной,
       Безмолвно буду я зѣвать
       И о быломъ воспоминать?

    1 Мои богини! Что вы? Где вы? Один из тех редких случаев, когда ситуация необычна и четыре русских слова («Что вы? Где вы?») требуют в два раза больше английских слов в переводе.

    Составная рифма «где вы / девы» великолепна…


    7 Душой исполненный полет. Но слово «flight» <«полет»> в английском двусмысленно <«побег»>.

    XX

       Театръ ужъ полонъ; ложи блещутъ;
       Партеръ и кресла, все кипитъ;
       Въ райкѣ нетерпѣливо плещутъ,
     4 И, взвившись, занавѣсъ шумитъ.
       Блистательна, полувоздушна,
       Смычку волшебному послушна,
       Толпою нимфъ окружена,
     8 Стоитъ Истомина; она,
       Одной ногой касаясь пола,
       Другою медленно кружитъ,
       И вдругъ прыжокъ, и вдругъ летитъ,
    12 Летитъ, какъ пухъ отъ устъ Эола;
       То станъ совьетъ, то разовьетъ,
       И быстрой ножкой ножку бьетъ.

    3 В райке. «Раек», «маленький парадиз» — галлицизм, арготизм для обозначения верхней галереи в театре. Эрик Партридж в своем «Словаре сленга и ненормированного английского» (1951) датирует 1864 г. первое употребление в английском слова «парадиз» применительно к театральной галерее и добавляет: «Всегда ощущалось его французское происхождение; вышло из употребления в 1910 г.». Несомненно, это просто адаптация парижского paradis (страна плебейского блаженства и адской жары), упоминаемая многими литераторами восемнадцатого века (например, Вольтером). По странному совпадению, занимавших самые верхние места в лондонских театрах называли в 1810-е годы «богами галереи» (Джон С. Фармер и У. Э. Хенли. «Сленг и его соответствия», 1893).


    5–14 Дуняша Истомина (имя уменьшительное от Евдокии, Авдотьи; 1799–1848) — очень талантливая и миловидная «пантомимная танцовщица», ученица Дидло. Дебютировала 30 авг. 1815 г. в «пасторальном балете» «Ацис и Галатея» (музыка К. Кавоса, постановка Дидло). Арапов в своей восхитительной «Летописи» (с. 237–38) говорит о ней: «Истомина была среднего роста, брюнетка, красивой наружности, очень стройна, имела черные огненные глаза, прикрываемые длинными ресницами, которые придавали особый характер ее физиогномии; она имела большую силу в ногах, апломб на сцене и вместе с тем грацию, легкость, быстроту в движениях; пируэт ее [вращение на одном пальце ноги] и ее элевация [способность взлететь и оставаться в воздухе на дивные мгновения] были изумительны».

    Насколько мне удалось обнаружить, конкретной постановкой, которую Пушкин мог иметь здесь в виду, был, скорее всего, представленный 12 янв. 1820 г. (по крайней мере, двумя неделями позже, чем в романе) двухактный балет Дидло «Калиф багдадский» на музыку Фердинандо Антонолини, в котором партию Зетюльбы танцевала Истомина. Это было, однако, не новое, а второе исполнение (первое состоялось 30 авг. 1818 г. с Зетуюльбой-Лихуганой). Другие датировки неубедительны. Арапов свидетельствует, что все балерины участвовали в «большом дивертисменте» балета Дидло «Победа на море» на музыку Антонолини, данного в качестве дополнения к первой части представления — «Русалке» (см. коммент. к главе Второй, XII, 14 и к главе Пятой, XVII, 5). «Драконы» или «змеи», а также вычеркнутые Пушкиным «медведи», упоминаемые далее (XXII, 1 и коммент. к XXII, 1–4), предполагают другой волшебный балет, поставленный Дидло на этот раз в китайском роде, а именно дивертисмент в четырех действиях «Хен-Зи и Тао» («Красавица и чудовище») на музыку Антонолини; однако дата первого представления (30 авг. 1819 г.) также слишком ранняя, и у меня есть основания думать, что Истомина не танцевала в этот вечер. Балет был повторен 30 октября и 21 ноября. В один из этих дней Пушкин опоздал на спектакль; он только что вернулся из Царского. Там медведь сорвался с цепи и помчался по аллее парка, где мог причинить неприятность царю Александру, случись тому проходить мимо. Пушкин сострил: «Нашелся один добрый человек, да и тот медведь!».

    Пушкин прозябал в Кишиневе, когда в Петербурге, в Большом Каменном театре Истомина танцевала Черкешенку в балете Дидло по поэме Пушкина «Кавказский пленник», написанной в 1820–21 гг. Хореографическая пантомима («Кавказский пленник, или Тень невесты», музыка Кавоса) с черкесскими играми, сражениями и парящим привидением была очень хорошо принята на первом представлении 15 янв. 1823 г. Две недели спустя (и чуть больше трех месяцев до начала работы над «ЕО») Пушкин писал из Кишинева брату Льву в С.-Петербург, требуя подробностей постановки и исполнения партии Черкешенки Истоминой, «за которой я когда-то волочился, подобно Кавказскому пленнику». Если, как полагают выискиватели прототипов, гадкий утенок Мария Раевская, которая в тринадцать лет познакомилась с Пушкиным на Кавказе, действительно была, «за спиной Пишо», образцом для (не очень характерной или оригинальной) восточной героини, то последующая замена одной девицы другою, более раннею, должна их заинтересовать.

    Эта строфа (глава Первая, XX), написанная в Одессе, несомненно, продиктована желанием Пушкина отблагодарить талантливую танцовщицу за роль Черкешенки и за ожидаемое исполнение ею партии Людмилы. И просто ради утверждения, что Татьяна превосходит похотливую троянскую Елену, наш поэт будет шутливо допускать в ноябре 1826 г. (глава Пятая, XXXVI, 7–11) <отдельное издание>, что Киприда Гомера превосходит «мою Истомину».

    Приехав в театр только в следующей строфе, Онегин пропустил выход Истоминой, но семь глав спустя, когда (как описано в главе Восьмой, XXXV, 9, 12–13) зимой 1824 г. он читает русские журналы за тот год, ему сообщают, что именно было пропущено. В «Литературных листках» Булгарина, IV, (18 февр. 1824 г.) он мог найти эти десять строк — самый первый опубликованный пассаж пушкинского романа (глава Первая, XX, 5–14), где издатель замечает, что строки «продиктованы наизусть» путешественником, возможно, самим Онегиным, который только что был в Одессе; или, что более правдоподобно, Онегин мог открыть булгаринский «альманах» «Русская Талия на 1825 год» (изданный в середине декабря 1824 г.) и найти там те же десять строк, перепечатанных под портретом весьма пухлой Истоминой работы Федора Иордана (она танцевала в С.-Петербурге 8 дек. 1824 г. в первом представлении «волшебно-героического» в пяти действиях балета Дидло по «Руслану и Людмиле»), равно как и первые когда-либо напечатанные строки «Горе от ума» Грибоедова (см. коммент. к главе Восьмой, XXXV, 7–8).

    Осенью 1817 г. Истоминой было всего 18 лет, когда ее тихое обаяние, темные волосы и цветущая красота стали причиной знаменитой дуэли в С.-Петербурге. После размолвки со своим юным покровителем графом Шереметевым 5 ноября того же года она была приглашена Грибоедовым на чашку чая в апартаменты, которые он разделял с графом Завадовским (в ком искатели прототипов усматривают черты персонажа, упомянутого в «Горе от ума»: дейст. IV, явл. IV:

    …Во-первых, князь Григорий!!
    Чудак единственный! нас со смеху морит!
    Век с англичанами, вся английская складка,
    И так же он сквозь зубы говорит,
    И так же коротко обстрижен для порядка).

    Завадовский страстно ее любил. Шереметев обратился за советом к Якубовичу, известному сорвиголове (уже отправившему в мир иной дюжину смельчаков), который предложил «partie carrée» <«дуэль четырех»>. И Завадовский, и Грибоедов, вполне естественно, стремились взяться за Якубовича; по некотором размышлении, составились пары: Завадовский стал против Шереметева, а Грибоедов — Якубовича. Дуэль началась со встречи Завадовского и Шереметева на Волковом Поле около полудня 12 ноября (Онегин был, вероятно, еще в постели). Оружием служили пистолеты Лепажа, а расстояние в шагах было 6+6+6 (см. коммент. к главе Шестой, XXIX–XXX); секундантами стали д-р Джон и друг Онегина Каверин. Шереметев стрелял первым — и его пуля оторвала кусок воротника от сюртука Завадовского. «Ah, il en voulait à ma vie! À la barrière!» <«Ax, он покушался на мою жизнь! К барьеру!»>, — закричал граф Завадовский (бессознательно перефразируя восклицание графа де Розамбера из «Конца любовных похождений Фобласа», когда в другого рода дуэли пуля противника срезала прядь волос с головы де Розамбера: «C'est à ma cerrvelle qu'il en veut!» <«Ему нужна моя голова!»>) — и с шести шагов прострелил Шереметеву грудь. В гневе и агонии несчастный, как большая рыба, бился и нырял в снег. «Вот тебе и репка», — сказал ему Каверин печально и нелитературно. Смерть Шереметева отсрочила встречу Якубовича и Грибоедова; она состоялась через год (23 окт. 1818 г.) в Тифлисе; замечательный стрелок, зная, как сильно великий писатель любил играть на фортепиано, ловко ранил его в ладонь левой руки, повредив мизинец; это не помешало Грибоедову продолжить свои музыкальные импровизации, но спустя десять лет этот согнутый палец стал единственной приметой при опознании его тела, страшно изуродованного персидской толпой во время антирусского мятежа в Тегеране, где он был посланником. Путешествуя на юг из Грузии через Армению, по дороге в Арзрум Пушкин, знавший Грибоедова с 1817 г., повстречал 11 июня 1829 г. на повороте дороги арбу, запряженную двумя волами, везшую тело Грибоедова в Тифлис. Истомина вышла замуж за второстепенного актера Павла Якунина и умерла от холеры в 1848 г.

    XXI

       Все хлопаетъ. Онѣгинъ входитъ:
       Идетъ межъ креселъ по ногамъ,
       Двойной лорнетъ, скосясь, наводитъ
     4 На ложи незнакомыхъ дамъ;
       Всѣ ярусы окинулъ взоромъ,
       Все видѣлъ: лицами, уборомъ
       Ужасно недоволенъ онъ;
     8 Съ мужчинами со всѣхъ сторонъ
       Раскланялся, потомъ на сцену
       Въ большомъ разсѣяньи взглянулъ,
       Отворотился, и зѣвнулъ,
    12 И молвилъ: «всѣхъ пора на смѣну;
       Балеты долго я терпѣлъ,
       Но и Дидло мнѣ надоѣлъ».

    Общее поведение Онегина в этой и других строфах можно сравнить с поведением, иронически описанным анонимным автором в журнале «Сын Отечества», XX (1817), 17–24: «Вступая в свет, первым себе правилом поставь никого не почитать… Отнюдь ничему не удивляйся, ко всему изъявляй холодное равнодушие… Везде являйся, но на минуту. Во все собрания вози с собою рассеяние, скуку; в театре зевай, не слушай ничего… Вообще дай разуметь, что женщин не любишь, презираешь… Притворяйся, что не знаешь родства… Вообще страшись привязанности: она может тебя завлечь, соединить судьбу твою с творением, с которым все делить должно будет: и радости, и горе. Это вовлечет в обязанности… Обязанности суть удел простых умов; ты стремись к высшим подвигам».

    Я не могу удержаться от того, чтобы не процитировать, в любопытной связи с этим, вздор на манер Вольтера (не без налета символического романтизма) из весьма переоцененного романа Стендаля «Красное и черное», гл. 37:

    «В Лондоне Жюльен познакомился с фатовством высшего пошиба. Он сошелся с молодыми русскими вельможами [названными в дальнейшем „les dandys ses amis“], которые посвятили его в эти тонкости.

    — Вы — избранник судьбы, мой дорогой Сорель, — говорили они ему, — вам от природы присуще то холодное выражение лица — на сто миль от того, что вы сейчас испытываете, — которое с таким трудом дается нам.

    — Вы не понимаете своего века, — говорил ему князь Коразов. — Делайте всегда обратное тому, что от вас ожидают..»

    <пер. под ред. Б. Реизова>.

    1, 4, 5, 7–9 Это — строфа с наибольшим количеством строк, имеющих скольжение на второй стопе. Как и в другом месте (см. коммент. к главе Четвертой, XLVI, 11–14), использование этой разновидности совпадает с передаваемым смыслом. Никакой другой ритм не может лучше выразить затрудненное движение Онегина и его намерение рассмотреть окружающее.


    2, 5 по ногам... ярусы. В «Моих замечаниях об русском театре» Пушкин в 1820 г. писал: «Пред началом оперы, трагедии, балета молодой человек гуляет по всем десяти рядам кресел, ходит по всем ногам, разговаривает со всеми знакомыми и незнакомыми». Обратите внимание на галльское построение предложения.

    В Большом Каменном театре было пять ярусов.


    3 Двойной лорнет. На протяжении романа Пушкин использует слово «лорнет» в двух значениях: в общем значении монокля или пенсне, модно закрепленного на длинной ручке, которым денди пользовался столь же элегантно, сколь красотка своим веером, и в узком смысле «театрального бинокля», фр. «lorgnette double», который, как я предполагаю, имеется здесь в виду.

    В «Елисее» Майкова (1771), песнь I, строка 559, Гермес переодевается в полицейского капрала, делая усы из собственных черных крыльев, а в другом воплощении, песнь III, строка 278, превращается в петиметра. В строках 282–83:

    Ермий со тросточкой, Ермий мой со лорнетом,
    В который, чваняся, на девушек глядел.

    Это монокль щеголей восемнадцатого века.

    В «Горе от ума» Грибоедова, III, 8 (где день Чацкого в Москве совпадает по времени со днем Онегина в С.-Петербурге: зима 1819–20 гг.), юная графиня Хрюмина направляет свой «двойной лорнет» на Чацкого; в данном случае, конечно, это не бинокль, но монокль, очки на ручке.

    К середине века и позднее, когда русский роман пропитался вульгарностью и небрежностью (кроме, разумеется, Тургенева и Толстого), иногда можно встретить «двойной лорнет» вместо пенсне[15].


    5 окинул взором. По-английски тавтологично.


    14 Но и Дидло мне надоел. «Романтический писатель», упомянутый Пушкиным в примеч. 5, приложенном к онегинскому аллитерационному зевку, идентифицируется по черновому варианту (2370, л. 82), где предложение начинается со слов: «Сам Пушкин говаривал…».

    XXII

       Еще амуры, черти, змѣи
       На сценѣ скачутъ и шумятъ,
       Еще усталые лакеи
     4 На шубахъ у подъѣзда спятъ;
       Еще не перестали топать,
       Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;
       Еще снаружи и внутри
     8 Вездѣ блистаютъ фонари;
       Еще, прозябнувъ, бьются кони,
       Наскуча упряжью своей,
       И кучера, вокругъ огней,
    12 Бранятъ господъ и бьютъ въ ладони:
       А ужъ Онѣгинъ вышелъ вонъ;
       Домой одѣться ѣдетъ онъ.

    1–4 Переводчики хлебнули горя с первым четверостишием. <Приводятся переводы Генри Сполдинга (1881), Клайва Филиппса-Уолли (1904 [1883]), Бабетт Дейч (1936), Оливера Элтона (1937), Дороти Прэл Рэдин (1937)>.

    Ни один из этих переводчиков не понял, что лакеи — это праздное и сонное племя, — карауля хозяйские шубы, крепко спали, растянувшись поверх этих удобных груд мехов. Кучера были не столь удачливы.

    Между прочим, вначале у Пушкина (черновик 2369, л. 10 об.) вместо «амуров» были «медведи», что могло бы помочь в выявлении существовавшей в воображении поэта связи между театром и сном Татьяны (глава Пятая) с его «косматым лакеем».

    Эти «amours, diables et dragons» <«амуры, черты и драконы)», резвящиеся в балете Дидло в С.-Петербурге в 1819 г., являют собой шаблонных персонажей парижской оперы столетней давности. Они упоминаются, например, в песне Ш. Ф. Панара «Описание Оперы» (на мотив «Réveillez-vouz, belle endormie» <«Проснитесь, спящая красавица»> Дюфрени и Раго де Гранваля), «Сочинения» (Париж, 1763).


    5–6 Эта интонация (технически относящаяся к перечислению) открывает серию зловещих перекличек, следующих одна за другой на протяжении сна Татьяны (в главе Пятой), празднования именин (там же) и ее московских впечатлений (в главе Седьмой):

    Глава Первая, XXII, 5–6:

    Еще не перестали топать,
    Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать…

    Глава Пятая, XVII, 7–8:

    Лай, хохот, пенье, свист и хлоп,
    Людская молвь и конский топ…

    Глава Пятая, XXV, 11–14:

    Лай мосек, чмоканье девиц,
    Шум, хохот, давка у порога,
    Поклоны, шарканье гостей,
    Кормилиц крик и плач детей.

    Глава Седьмая, LIII, I:

    Шум, хохот, беготня, поклоны…

    Следует отметить также:

    Глава Шестая, XXXIX, II:

    Пил, ел, скучал, толстел, хирел…

    Глава Седьмая, LI, 2–4:

    Там теснота, волненье, жар,
    Музыки грохот, свеч блистанье,
    Мельканье, вихорь быстрых пар…

    Два последних примера переходят в технику составления описи; множество длинных перечней впечатлений, вещей, людей, авторов и так далее, из которых наиболее замечательный образец — глава Седьмая, XXXVIII.

    Подобные интонации не раз встречаются у Пушкина, но нигде не бросаются в глаза так, как в его поэме «Полтава» (3–16 окт. 1828 г.), песнь III, строки 243–46:

    Швед, русский — колет, рубит, режет.
    Бой барабанный, клики, скрежет,
    Гром пушек, топот, ржанье, стон,
    И смерть и ад со всех сторон.

    7 снаружи и внутри. Совершенно неправдоподобно, чтобы Джеймс Расселл Лоуэлл читал «Онегина» по-русски или в буквальном рукописном переводе, когда писал свое стихотворение в девяти катренах «Снаружи и внутри» (в книге «Под ивами и другие стихотворения», 1868), которое начинается словами:

    Мой кучер там в лунном свете
    Смотрит сквозь боковой фонарь на дверях;
    Я слышу его и его собратьев ругань…

    и в котором далее описывает, «как, подпрыгивая на месте, <кучер> согревает свои мерзнущие ноги»; но совпадение восхитительно. Можно вообразить себе ликование искателя перекличек, родись Лоуэлл в 1770 г. и переведи его Пишо в 1820 г.


    12 Старое английское понятие «to beat goose» <«хлопать как гусь»>, которое здесь невольно напрашивается, означает бить в ладони, делая мах руками то перед грудью, то за спиной. Это именно то, что кучера — эти господские слуги — делали, когда стояли вокруг костров перед театром, одетые в свои хорошо подбитые, но не всегда защищавшие от холода синие, коричневые, зеленые, как у Деда Мороза, тулупы.

    Англичанин Томас Рейкс (1777–1848), посетивший Петербург десятилетие спустя (1829–30), замечает в своем «Дневнике»: «Большие костры… раскладывались близ главных театров для кучеров и слуг». Однако позднее костры были заменены «уличными печками».


    14 Щеголи тех времен «неизменно отправлялись домой переодеться… после оперы, прежде чем посетить… бал или ужин» (см.: Капитан Джессе, «Браммел», II, 58).


    5 сент. 1825 г. в Одессе Пушкин закончил эту первую часть главы Первой, кроме двух строф (XVIII и XIX), включенных в «ЕО» годом позже.

    XXIII

       Изображу ль въ картинѣ вѣрной
       Уединенный кабинетъ,
       Гдѣ модъ воспитанникъ примѣрной
     4 Одѣтъ, раздѣтъ и вновь одѣтъ?
       Все, чѣмъ для прихоти обильной
       Торгуетъ Лондонъ щепетильной
       И по Балтическимъ волнамъ
     8 За лѣсъ и сало возитъ намъ,
       Все, что въ Парижѣ вкусъ голодной,
       Полезный промыселъ избравъ,
       Изобрѣтаетъ для забавъ,
    12 Для роскоши, для нѣги модной, —
       Все украшало кабинетъ
       Философа въ осмнадцать лѣтъ.

    Рядом с сильно правленным черновиком этой строфы (2369, л. 11; воспроизведено А. Эфросом в кн. «Рисунки поэта» [Москва, 1933], с. 121), в левом поле Пушкин нарисовал профили графини Воронцовой, Александра Раевского и ниже, против заключительных строк — графа Воронцова. Если судить по присутствию этих рисунков, я бы не датировал строфу — ранее середины октября 1823 г., когда Пушкин мельком видел графиню, бывшую на последнем месяце беременности, сразу же по ее возвращении из Белой Церкви в Одессу в сентябре (см. коммент. к главе Первой, XXXIII, I).


    1 Изображу ль. Галлицизм в построении фразы; ср.: «dirai-je».


    2 Уединенный кабинет. Гардеробная, мужской будуар. Ср.: Парни: «Voici le cabinet charmant / Où les Grâces font leur toilette» <«Вот очаровательная комната / Где Грации занимаются своим туалетом»> («Туалетная комната» в кн.: «Эротические стихотворения», кн. III, 1778).


    4 Одет, раздет и вновь одет. Оригинал имеет невероятное сходство со строкой 70 «Гудибраса» Сэмюеля Батлера (ч. I, песнь I, 1663):

    Опровергнуть, изменить мнение и вновь опровергнуть.

    Французский стихотворный перевод —

    Change la thèse, et puis réfute.

    — «Гудибрас», «poême écrit dans le tems des Troubles d'Angleterre» <«поэма, написанная в тяжелые для Англии времена»> (Лондон, 1757), в переводе Джона Таунли (1697–1782), была редкой книгой к 1800 г. Пушкин, вероятно, видел эту ловкую штуку Таунли в издании Жомбера, «…poême… écrit pendant les guerres civiles d'Angleterre» <«…поэма… написанная в период гражданских войн в Англии»> (в 3 т., Лондон и Париж, 1819), с параллельным английским текстом. Можно доказать, что мнимо-героический стиль автоматически влечет один элемент за другим в той же последовательности, создавая здесь учетверенное совпадение (стилистическая формула, метр, ритмика и фоника). См., например, строки 52–53 в «Днях Танкарвиля» (1807) Пьера Антуана Лебрена:

    Le lièvre qui, plein de vitesse,
    S'enfuit, écoute, et puis s'enfuit…
    <Заяц, который на полной скорости
    Мчался, прислушивался и мчался вновь…>.

    5–8 В «Светском человеке» (1736) Вольтер пишет (строки 20–27): «Tout sert au luxe, aux plaisirs… / Voyez-vous pas ces agiles vaisseaux / Qui… de Londres… / S'en vont chercher, par un heureux échange, / De nouveaux biens» <«Bce служит роскоши, забавам… / Видите эти проворные корабли / Которые… из Лондона… / Уходят искать для удачного обмена / Новые ценности)», а Байрон в «Дон Жуане», X (1823), XLV, направив своего героя в объятия императрицы Екатерины, ссылается на торговый договор между Англией и Россией и на «балтийскую навигацию, / Шкуры, ворвань, сало». Но если фрагмент не был бы процитирован во французской или русской периодике, Пушкин не мог бы в то время знать песнь X, так как она не была отрецензирована даже в английских журналах до сентября — октября 1823 г. и попала в Россию в переводе Пишо не ранее конца 1824 г.


    6 Лондон щепетильный. Этот эпитет означал бы сегодня просто «мелочный», но во времена Пушкина он все еще сохранял аромат восемнадцатого века как «имеющий отношение к модным безделушкам». Торговец подобными изделиями занимал место где-то между французским ювелиром или продавцом золотых или серебряных украшений и английским галантерейщиком.

    См. «Щепетильник» (1765) — одноактную комедию, не лишенную таланта, — и, поистине, очаровательную, если сравнить ее с макулатурой, появлявшийся в России в это время, — малоизвестного драматурга Владимира Лукина (1737–94), подражавшего Пьеру Клоду Нивеллю де ля Шоссе (1692–1754). Завезенные (из Франции) причудливые вещицы, упомянутые в пьесе, это — подзорные трубы, севрский фарфор, табакерки, бронзовые фигурки купидонов, шелковые маски, обручальные кольца, часы с репетиром и другие пустяки («безделицы», «безделки», «безделушки», «безделюшки»).


    11–13 Случаи смежной позиции строки со скольжением на второй стопе, или Медленной строки, и строки со скольжением на первой и третьей стопе, или Быстрого течения, часто встречаются в «ЕО», но очень редко Медленная строка стоит между двумя Быстрыми течениями. В действительности, данный отрывок, кажется, единственный в «ЕО» с такой великолепной модуляцией:

    Изобретает для забав,
    Для роскоши, для неги модной —
    Все украшало кабинет.

    Схематически он может быть представлен (с О, обозначающим отсутствие скольжения, и X — его наличие[16]) так:

    ХОХО
    ОХОО
    ХОХО

    Интересно обнаружить в английских стихах (где строки со скольжением на первой и третьей стопе столь же редки, как и в русских) сходный пример; ср. «Надгробная песнь» Эмерсона, строки 19–21.

    XXIV

       Янтарь на трубкахъ Цареграда.
       Фарфоръ и бронза на столѣ,
       И, чувствъ изнѣженныхъ отрада,
     4 Духи въ граненомъ хрусталѣ;
       Гребенки, пилочки стальныя,
       Прямыя ножницы, кривыя,
       И щетки тридцати родовъ —
     8 И для ногтей, и для зубовъ.
       Руссо (замѣчу мимоходомъ)
       Не могъ понять, какъ важный Гримъ
       Смѣлъ чистить ногти передъ нимъ,
    12 Краснорѣчивымъ сумасбродомъ:
       Защитникъ вольности и правъ
       Въ семъ случаѣ совсѣмъ неправъ.

    1 Янтарь на трубках Цареграда. Русские поэты пользовались благозвучным «Царьград» (см. также «Путешествие Онегина», XXVI, 4) для обозначения Константинополя — города, который русские патриоты (такие, как славянофилы) стремились вывести из-под ислама и передать православной церкви как воплощению «Святой Руси». Упомянутые здесь модные курительные принадлежности — длинные турецкие трубки с янтарными мундштуками и разнообразными орнаментами — это южнорусские «чубуки» и «украшенные драгоценными камнями chibouques» Байрона (беспечно употребившего французскую транскрипцию местного слова в «Абидосской невесте» [1813], I, 233).


    1–8 Поуп (также следуя французским образцам, но преодолевая их, благодаря богатству английской образности и самобытности стиля) описывает (1714) дамскую туалетную комнату в более изощренных подробностях («Похищение локона», I, 133–138):

    Там ярко заблистал индийский клад,
    Здесь веет аравийский аромат.
    Слон с черепахой как бы заодно,
    Им сочетаться в гребнях суждено.
    Уместен каждый, кажется, предмет:
    Булавки, бусы, Библия, букет.
    <Пер. В. Микушевича>.

    Поуп был малоизвестен в России девятнадцатого века, где его имя произносилось через «о», как в слове «поп», и с гласной «е» на конце. В период написания главы Первой (1823) Пушкин знал «английского Буало» по французским переводам. Его «Собрание сочинений» издал Жозеф де Ля Порт (Париж, 1779), и там было несколько переводов «Похищения локона» — Марты, графини Кайю (1728), П. Ф. Гийо-Дефонтена (1738), Мармонтеля (1746), Александра Де Мулена (1801), Э. Т. М. Урри (1802) и др.

    *

    Среди вещей известного модника Джорджа Брайена Браммела (когда имущество Разорившегося Красавчика было продано на аукционе после того, как он уехал из Лондона в Кале в мае 1816 г.) его биограф капитан Уильям Джессе («Жизнь», т. I, гл. 24) упоминает «высокое зеркало на подвижной раме в оправе из красного дерева на роликах, с двумя медными руками, каждая для одной свечи», а также разные художественные редкости, как севрский фарфор и весы для писем с позолоченным купидоном, «взвешивающим сердце». Позднее, в Кане, потрепанный, но неисправимый виртуоз потратил большие деньги на приобретение бронзы — пресс-папье «мраморного, увенчанного небольшой бронзовой фигурой орла», принадлежавшего, как говорили, Наполеону.

    *

    Чтение английских, немецких, польских и других переводов нашей поэмы навевает невообразимую скуку, но я нашел в своих папках копии следующих ужасных, невероятно «растянутых» и отвратительно вульгарных переводов этой строфы. <Приводятся немецкие переводы д-ра Роберта Липперта (1840), Фридриха Боденштедта (1854), д-ра Алексиса Люпуса (1899)>.

    В польском переводе Юлиана Тувима (Варшава, 1954) предпринимается попытка преодолеть чудовищную трудность поиска мужских рифм в польском языке (их нет среди слов, состоящих более чем из одного слога):

    Приз за нелепость, однако, принадлежит раннему польскому переводу Л. Бельмонта (1902) под ред. д-ра Вацлава Ледницкого (Краков, 1925).

    Экстракты фиалки и макового зерна в этом переводе превосходят по смехотворности нюхательную соль и мыло Липперта, губки и щетки для бороды Боденштедта и изящные наборы туалетных принадлежностей Люпуса.

    Английские переводчики в целом более рассудительны, даже когда ошибаются. <Приводятся английские переводы отдельных строк: 7–8 — Сполдинга (1881), 5 — Элтона (1936), 3 — Дейч (1936), 2 — Рэдин (1937)>.


    4 Духи. Русское слово всегда во множественном числе; вероятно, истинный щеголь пользовался одними и теми же духами.


    10 важный Грим. Будучи отнесен к вещам, этот эпитет означает «существенный», но в применении к людям он имеет ряд совокупных смыслов, относящихся к должности (значительный, высокопоставленный), положению (влиятельный), поведению (серьезный, величавый) и общему внешнему виду (степенный, внушительный). Подобной же трудностью отмечен и точный перевод словосочетания «важный генерал» в главе Седьмой, LIV, 4.


    12 Красноречивым сумасбродом. Образно говоря, это определение — нечто среднее между Вольтеровым грубым определением Руссо как «un charlatan déclamateur» <«шарлатана краснобая»> (Эпилог к «Гражданской войне в Женеве», 1768) и романтической трактовкой Байрона: «Дикарь Руссо, софист-самоучитель, / Страсть расцветивший, выживший из бед / Хмель красноречья» <пер. Г. Шенгели> (Чайльд-Гарольд, III, LXXII).

    Пушкинское примеч. 6 к этим строкам представляет собой цитату из «Исповеди» Жана Жака Руссо (Женева, 1781 и 1789 гг.), относящуюся к Фредерику Мельхиору Гримму (1723–1807), французскому энциклопедисту немецкого происхождения. Фрагмент, повествующий о 1757 г., находится в части II книги IX, написанной в 1770 г., и начинается так:

    «Столь же пустой и фатоватый, сколь тщеславный, с мутными глазами навыкате, с развинченными манерами, он имел претензию нравиться женщинам… он начал прихорашиваться, его туалет стал для него вопросом первостепенной важности, все знали…»

    <пер. Д. Горбова>.

    XXV

       Быть можно дѣльнымъ человѣкомъ
       И думать о красѣ ногтей:
       Къ чему безплодно спорить съ вѣкомъ?
     4 Обычай деспотъ межъ людей.
       Второй ***, мой Евгеній,
       Боясь ревнивыхъ осужденій,
       Въ своей одеждѣ былъ педантъ
     8 И то, что мы назвали франтъ.
       Онъ три часа, по крайней мѣрѣ,
       Предъ зеркалами проводилъ,
       И изъ уборной выходилъ
    12 Подобный вѣтренной Венерѣ,
       Когда, надѣвъ мужской нарядъ,
       Богиня ѣдетъ въ маскарадъ.

    5 Чадаев. В первом издании имя заменено звездочками. Правильно произносится «Чадаев», пишется обычно «Чаадаев», а иногда — «Чедаев». Полковник Петр Чаадаев (1793–1856) в онегинское время был личностью странной и выдающейся, щеголем и философом, человеком удачливым и остроумным, влиятельным вольнодумцем, поглощенным позднее учением мистицизма. Денис Давыдов в замечательном стихотворении «Современная песня» (1836), предвосхитившем сатирический стиль Некрасова, обращается к Чаадаеву презрительно: «маленький аббатик». Чаадаев — автор «Философических писем», написанных по-французски на заре 1820-х годов. Одно из них было напечатано по-русски в журнале «Телескоп», XXXIV (1836), после чего автора официально объявили сумасшедшим. «Письма» впервые опубликованы иезуитом Иваном Гагариным в книге «Избранного» Чаадаева в Париже в 1862 г.


    12 Венере. Предполагаю, что Пушкин имеет здесь в виду картину «Венера за туалетом» (известную также как «Туалет Венеры») Франческо Альбано или Альбани (1578–1660), посредственного художника сентиментальных аллегорий (его невероятная слава покоится, как представляется, на традиционно панегирических упоминаниях его имени во французской поэзии восемнадцатого века — см. коммент. к главе Пятой, XL, 3).

    XXVI

       Въ послѣднемъ вкусѣ туалетомъ
       Занявъ вашъ любопытный взглядъ,
       Я могъ бы предъ ученымъ свѣтомъ
     4 Здѣсь описать его нарядъ;
       Конечно бъ это было смѣло,
       Описывать мое же дѣло:
       Но панталоны, фракъ, жилетъ,
     8 Всѣхъ этихъ словъ на Русскомъ нѣтъ;
       А вижу я, винюсь предъ вами,
       Что ужъ и такъ мой бѣдный слогъ
       Пестрѣть гораздо меньше бъ могъ
    12 Иноплеменными словами,
       Хоть и заглядывалъ я встарь
       Въ Академическій Словарь.

    1–4 Рядом с черновиком (2369, л. 12 об; Эфрос, с. 125) на левом поле Пушкин нарисовал римский профиль Амалии Ризнич (см. коммент. к главе Первой, LIV).


    4 его наряд. Я полагаю, что на этом именно балу (зима 1819 г.) он был не просто в черном «фраке», но (следуя более Лондону, чем Парижу) во френче лазурного цвета с медными пуговицами и бархатным воротничком, с полами, закрывающими бедра, поверх очень облегающего белого жилета; весьма вероятно, что его брегет с репетиром, со свободно свисающей цепочкой карманной печати, лежал в переднем правом кармане брюк, которые, как я представляю себе, были синего цвета панталонами (также именующимися «трико» — нанковые трико с тремя пуговицами на лодыжке), натянутыми поверх лаковых «escarpins» <«туфель-лодочек»>! Существовало тридцать два способа повязывать галстук.


    7 панталоны, фрак, жилет. — Перечень, безусловно, французский — «pantalon», «frac», «gilet».

    Десятью годами раньше в поэме «Монах» юный Пушкин следовал Карамзину и другим писателям, употребляя для обозначения верхней одежды, закрывающей ноги, русское слово «штаны» («фрак с штанами… жилет»), которое первоначально обозначало любой вид нижнего белья для ног (то, что сегодня называется «подштанники» или «кальсоны», фр. «caleçon»), но к концу восемнадцатого века стало подразумевать «небольшую деталь одежды», т. е. бриджи до колен, достающие только до верхней части икры в чулке. В годы моей юности, до периода советской провинциализации, говорили «панталоны» и «штаны», в то время как синоним «брюки» считался в С.-Петербурге ужасным вульгаризмом, вкупе с «жилеткой» — словом, употреблявшимся низами вместо слова «жилет».

    В ходе довольно комичного изучения борьбы Фридриха Энгельса с русским языком (как это отражено в его немецкой рукописи примечаний к значениям слов первых тридцати трех строф «ЕО») М. П. Алексеев замечает (сборник «Пушкин. Исследования и материалы», [Ленинград, 1956], с. 89, примеч.), что слова «панталоны, фрак, жилет», хотя и отсутствуют в «Словаре Академии Российской» (в 6 т., С.-Петербург, 1789–94), но уже включены в «Новый словотолкователь, расположенный по алфавиту» Яновского (С.-Петербург, 1803–04, 1806).


    14 Академический словарь. Примеч. 6, сделанное здесь Пушкиным к отдельному изданию главы Первой (1825), гласит:

    «Нельзя не пожалеть, что наши писатели слишком редко справляются со словарем Российской Академии[17]. Он останется вечным памятником попечительной воли Екатерины и просвещенного труда наследников Ломоносова, строгих и верных опекунов языка отечественного. Вот, что говорит Карамзин[18] в своей речи [перед Российской Академией 5 дек. 1818 г.]: „Академия Российская ознаменовала самое начало бытия своего творением, важнейшим для языка, необходимым для авторов, необходимым для всякого, кто желает предлагать мысли с ясностию, кто желает понимать себя и других. Полный словарь, изданный Академией, принадлежит к числу тех феноменов, коими Россия удивляет внимательных иноземцев: наша, без сомнения счастливая, судьба, во всех отношениях, есть какая-то необыкновенная скорость: мы зреем не веками, а десятилетиями. Италия, Франция, Англия, Германия славились уже многими великими писателями, еще не имея словаря: мы имели церковные, духовные книги; имели стихотворцев, писателей, но только одного истинно классического (Ломоносова), и представили систему языка, которая может равняться с знаменитыми творениями Академий Флорентинской и Парижской. Екатерина Великая [русская императрица, 1762–96]… кто из нас и в самый цветущий век Александра I [годы правления 1801–25] может произносить имя ее без глубокого чувства любви и благодарности?.. [очень французский риторический оборот] Екатерина, любя славу России, как собственную, и славу побед, и мирную славу разума [фр. „raison“], приняла сей счастливый плод трудов Академии с тем лестным благоволением, коим она умела награждать все достохвальное, и которое осталось для вас, милостивые государи, незабвенным, драгоценнейшим воспоминанием.“

    [подписано] Примеч. соч.»

    (Пушкин в своих примечаниях ведет тонкую игру между «сочинителем» и «издателем»: литературные маскарады были в моде среди писателей-романтиков).

    XXVII

       У насъ теперь не то въ предметѣ:
       Мы лучше поспѣшимъ на балъ,
       Куда стремглавъ въ ямской каретѣ
     4 Ужъ мой Онѣгинъ поскакалъ.
       Передъ померкшими домами
       Вдоль сонной улицы рядами
       Двойные фонари каретъ
     8 Веселый изливаютъ свѣтъ,
       И радуги на снѣгъ наводятъ;
       Усѣянъ плошками кругомъ,
       Блеститъ великолѣпный домъ;
    12 По цѣльнымъ окнамъ тѣни ходятъ,
       Мелькаютъ профили головъ
       И дамъ, и модныхъ чудаковъ.

    Девятнадцать последовательно расположенных строф — с XVIII по XXXVI можно назвать «Преследованием». В XXVII Пушкин настигает своего героя-приятеля и первым добирается до освещенного особняка. Онегин подъезжает, но Пушкин уже внутри. В этой XXVII строфе я попытался точно передать совершенный вид русских глаголов (в других обстоятельствах достаточно хорошо выражаемый по-английски формой настоящего времени), чтобы сохранить в нетронутом виде важный структурный переход от одного персонажа к другому, после которого Пушкин, условный распутник (XXIX) и вдохновенный воспоминатель (XXX–XXXIV, завершающаяся на первоначальной легкомысленной ноте), так основательно берется за дело, что затруднительная хронология в описании вечера Онегина легко отбрасывается прочь (поскольку Онегин не показан распутничающим и играющим, читатель должен предположить, что он проводит на балу семь или восемь часов) посредством великолепного лирического отступления, и Пушкин, задержавшийся на балу (как задержался перед тем в туалетной комнате Онегина), должен снова догонять Онегина на его пути домой (XXXV) только затем, чтобы отстать вновь, в то время как утомленный франт отправляется спать (XXXVI). Преследование, начатое Пушкиным в строфах XVIII–XX, когда на крыльях лирического отступления он прибывает в оперу раньше Онегина (XXI — XXII), теперь закончено.

    Если читатель понял механизм этого преследования, он уловил основную структуру главы Первой.


    3, 7 в ямской карете... Двойные фонари карет. Русское название любого вида четырехколесного закрытого экипажа с наружными козлами для кучера впереди — будь то дорожная карета типа берлин или колесница восемнадцатого века (с двумя лакеями позади), либо почтовый фаэтон, либо строго функциональный современный брогам — это «карета» (польск. «kareta», ит. «carretta», англ. «chariot», фр. «carrosse»). Англичане были всегда очень точны в обозначении типов экипажей, и сложность в определении, какое именно транспортное средство русский имеет в виду в том или ином случае, говоря о «карете», усугубляется трудностью установления соответствий между действительным разнообразием европейского экипажа и его ближайшим английским двойником. Изображения английских почтовых фаэтонов очень напоминают русскую «дорожную карету».

    Во времена Онегина богато украшенный и тяжелый экипаж уже заменялся в городах небольшой «carasse-coupé» <«двухместной каретой)». Пассажирская часть экипажа была, если смотреть сбоку, более или менее симметрична (легко ассоциируясь со сказочной тыквой), с дверцей между двумя окнами. Пассажирская же часть двухместной кареты сократилась приблизительно на треть, сохранив дверцу и дальнее окно. Форма очень легкой двухместной кареты, называемой брогам, была использована в первых электрических автомобилях так же, как силуэт пассажирской части экипажа был заимствован, если смотреть сбоку, в первом железнодорожном вагоне. Я не встречал ни одного наблюдения по поводу любопытного ханжества, с которым придерживающийся условностей человек маскирует переход от старой формы к новой.

    В России не считалось зазорным для молодого щеголя не иметь собственных лошадей и кареты. Друг Пушкина князь Петр Вяземский не побеспокоился купить экипаж во время своего длительного пребывания в С.-Петербурге. То же бывало и в Лондоне. В «Эпизодах из моей биографии» леди Морган (1859; начато в 1818 г.) леди Корк замечает: «Некоторые достопочтенные мои знакомые нанимают экипаж» (с. 49).


    6–11 Ср. «Бал» Баратынского (начато в феврале 1825 г., завершено в сентябре 1828 г.; опубл. в 1828 г.), повесть в стихах, состоящую — в беловом автографе — из 658 ямбических четырехстопников в 47 строфах по 14 строк с рифмовкой abbaceceddifif (строки 15–18):

    … Строем длинным
    Осеребренные луной,
    Стоят кареты…
    Пред домом пышным и старинным.

    Отдельное издание главы Первой «ЕО» появилось 16 февр. 1825 г. Баратынский к концу февраля написал 46 строк. Из них строки 15–19 были опубликованы в «Московском телеграфе» в 1827 г.


    9 радуги. Мои собственные воспоминания пятидесятилетней давности хранят не столько призматические цвета, отбрасываемые двумя боковыми фонарями кареты на сугробы, сколько переливчатое мерцание вокруг расплывавшихся пятен уличных фонарей, проникающее сквозь покрытые морозным узором окна кареты и преломляющееся вдоль края стекол.


    10 плошками. Чашеобразные или в форме горшочка стеклянные сосуды (часто цветные — красные, зеленые, голубые, желтые) с маслом и фитилем, использовавшиеся для освещения.


    14 модных чудаков. Эксцентричные модники, «hommes a la mode». Я полагаю, что мой перевод сверхточен и что Пушкин тавтологично употребил два слова, чтобы передать одно, а именно «модники», «щеголи», «фаты», «сумасброды», «причудники», «merveilleux» <«чудаки»> (от «merveille», рус. «чудо»), которое подразумевает некую причудливую породу, тогда как обычное слово «модник» означало бы традиционность. Слово «чудак» (которое я перевел модным английским словом того времени «quizz») также означает «странный человек», «эксцентрик», «un original» <«оригинал»>, и именно в этом смысле Пушкин в других местах относит его к Онегину: глава Вторая, IV, 14 — «опаснейший чудак» (сказанное другими); глава Пятая, XXXI, 6 — «чудак» (разговорное); глава Шестая, XLII, 11: «пасмурный чудак»; глава Седьмая: XXIV, 6 — «чудак печальный и опасный» (как представляется Татьяне); глава Восьмая, VIII, 2 — «корчит также чудака»; гл. Восьмая, XL, 4 — «мой неисправленный чудак» (шутливо).

    «Чудак» — существительное мужского рода (ужасный московский вульгаризм «чудачка» принадлежит, конечно, иному уровню языка); но как «чудак», «странный человек» постепенно перешел в «модного» при Пушкине, так и существительное женского рода «причудницы», от «причуда» (каприз, прихоть, фантазия, выдумка), означающее «une capricieuse» <«капризуля»>, было образовано для обозначения «une merveilleuse», т. е. экстравагантной модницы, капризной красотки, чудаковатой женщины, избалованной красавицы (глава Первая, XLII и глава Третья, XXIII, 2).

    XXVIII

       Вотъ нашъ герой подъѣхалъ къ сѣнямъ;
       Швейцара мимо, онъ стрѣлой
       Взлетѣлъ по мраморнымъ ступенямъ,
     4 Расправилъ волоса рукой,
       Вошелъ. Полна народу зала;
       Музыка ужъ гремѣть устала;
       Толпа мазуркой занята;
     8 Кругомъ и шумъ, и тѣснота;
       Брянчатъ кавалергарда шпоры;
       Летаютъ ножки милыхъ дамъ;
       По ихъ плѣнительнымъ слѣдамъ
    12 Летаютъ пламенные взоры,
       И ревомъ скрыпокъ заглушенъ
       Ревнивый шопотъ модныхъ женъ.

    4 Расправил волоса рукой. Идиома. Это не обязательно приглаживание; напротив, целью могло быть умышленное взъерошивание (см. коммент. к IV, 6). Мисс Дейч делает нелепую интерполяцию: «…своей узкой / Белой рукой он быстро пригладил волосы…».


    5 Вошел. Интонация перечисления действий в начале этой строфы та же, что и в XVI, 5–7.


    7 Толпа. Часто употребляется в «ЕО». В нескольких случаях я предпочитаю в переводе слово «толчея» «толпе». Картина бала, обеда, раута или любого другого собрания последовательно связана в «ЕО» с тесной толчеей, толкотней, фр. «la presse» («теснота»); см. строку 8 и коммент. к главе Первой, XXX, 6. В английских мемуарах того времени часто можно найти такие фразы, как «в толкотне», «было очень тесно», «тесное сборище»; пушкинские «толпа», «теснота» и «тесный» в том же ключе. В переносном смысле «толпа» часто употребляется Пушкиным в значении «чернь».


    9 кавалергарда шпоры. Или «chevalier garde's». В рукописи Пушкин сделал следующее примечание (2370, л. 82): «Неточность. — На балах кавалергард<ские> (офицеры являются так же как и прочие гости в вицмундире в башмаках. Замечание основательное, но в шпорах есть нечто поэтическое. Ссылаюсь на мнение А.И.В.». Это Анна Ивановна Вульф (Нетти Вульф), которую Пушкин часто встречал в имении Осиповых — Тригорском, близ Михайловского, в то время, когда было написано это примечание (в начале 1826 г., около года спустя после публикации главы Первой; см. также коммент. к главе Пятой, XXXII, 11).

    Не вполне ясно, к какой части примечания следует отнести слово «мнение».

    Ср. четверостишия VIII и IX из написанной хореем десятистрофной «Песни старого гусара» Дениса Давыдова(1817):

    А теперь что́ вижу? — Страх!
    И гусары в модном свете,
    В вицмундирах, в башмаках,
    Вальсируют на паркете!
    Говорят умней они…
    Но что́ слышим от любова?
    «Жомини да Жомини!»
    А об водке — ни полслова!

    11 Прилагательное «пленительный» легко заполняет середину ямбического четырехстопника музыкой скольжения на третьем слоге. Слово «пленить» и его производные — типичные любимые словечки романтической поэзии того времени. Два близких синонима — «обольстительный» и «очаровательный». При самой слабой степени «тяготения» мы имеем «прелестный», «любезный», (фр. «aimable») и «милый» (см. коммент. к главе Третьей, XXVII, 6, 12).


    11–12 Буквальный смысл довольно тривиален, но следует обратить внимание на гибкую аллитерацию: «По их пленительным следам / Летают пламенные взоры». Здесь, как и часто в «ЕО», стилистическое чудо обращает воду в вино.


    14 Галлицизм восемнадцатого века — «femmes à la mode» <«модные жены»>. «Ревнивый шепот» (в беловой рукописи вместо «ревнивый» было «коварный») не вполне ясно, но предположительно означает, что некоторые «модные жены» ругали своих любовников, ухаживавших за другими «модными женами» или, может, не «модными женами» (названными в строке 10 «милыми дамами»).

    Ср.: Колридж, «Строки, сочиненные в концертной зале»:

    Чу! Гул ненависти и тщеславия!
    Презрительно-завистливая с вымученной насмешкой
    Леди рассматривает девицу победней.

    Бродский (1950), с. 90, неправильно толкует явный европеизм «модные жены», понимая «модные» как «нарушающие супружескую верность», и социологично проповедует: «Образом „модной жены“ Пушкин подчеркнул разложение семейных устоев в том светском кругу, где…» и т. д.

    Стихотворная сказка Дмитриева «Модная жена» (1792), жалкое подражание стилю сказок Лафонтена, является в той же мере отголоском фривольной европейской беллетристики восемнадцатого века, что и случайный пушкинский образ здесь.

    XXIX

       Во дни веселій и желаній
       Я былъ отъ баловъ безъ ума:
       Вѣрнѣй нѣтъ мѣста для признаній
     4 И для врученія письма.
       О вы, почтенные супруги!
       Вамъ предложу свои услуги;
       Прошу мою замѣтить рѣчь:
     8 Я васъ хочу предостеречь.
       Вы также, маменьки, построже
       За дочерьми смотрите вслѣдъ:
       Держите прямо свой лорнетъ!
    12 Не то... не то избави, Боже!
       Я это потому пишу,
       Что ужъ давно я не грѣшу.

    9 построже. Это не просто сравнительная форма (ею является слово «строже»), но выражающая многократность форма сравнительной степени, переходящая в превосходную за счет длительности действия, которое предписывается выполнять.


    12 избави, Боже. Идиома. Другое аналогичное выражение — «упаси Боже».

    XXX

       Увы, на разныя забавы
       Я много жизни погубилъ!
       Но если бъ не страдали нравы,
     4 Я балы бъ до сихъ поръ любилъ.
       Люблю я бѣшеную младость,
       И тѣсноту, и блескъ, и радость,
       И дамъ обдуманный нарядъ;
     8 Люблю ихъ ножки: только врядъ
       Найдете вы въ Россіи цѣлой
       Три пары стройныхъ женскихъ ногъ.
       Ахъ, долго я забыть не могъ
    12 Двѣ ножки!... Грустный, охладѣлой,
       Я все ихъ помню, и во снѣ
       Онѣ тревожатъ сердце мнѣ.

    6 тесноту. Слово, постоянно встречающееся в описаниях балов и раутов. Давка, плотная толпа, фр. «la presse» (см. коммент. к гл. XXVIII, 7).


    8–14 ножки [фр. «petits pieds»]. Это начало знаменитого отступления о ножках (написанного в Одессе, начатого не ранее середины августа 1823 г.) — одного из чудес романа. Тема проходит через пять строф (XXX—XXXIV), и ее последние ностальгические отзвуки — это:

    Глава Первая, LIX, 6–8 (Пушкин упоминает рисованные пером женские ножки на полях своих рукописей).

    Глава Пятая, XIV, 6–7 (Пушкин с любовной нежностью описывает, как увязает в снегу Татьянин башмачок в ее сновидении).

    Глава Пятая, XL (Пушкин, собираясь описать провинциальный бал, вспоминает отступление в главе Первой, XXX–XXXIV, вызванное обращением к Петербургскому балу).

    Глава Седьмая, L (Пушкин сужает лирический круг, отсылая к спектаклю терпсихор, с которого все началось: глава Первая, XX, полеты Истоминой — прелюдия к отступлению в главе Первой, XXX–XXXIV).

    Ассоциативный смысл русского «ножки» (вызывающего в воображении пару небольших, изящных, с высоким подъемом и стройными лодыжками женских ног) несколько мягче французского «petits pieds»; оно не имеет тяжести английского «foot» <«нога»>, большая и маленькая, или приторности немецкого «Füsschen» <«ножка»>.

    Ни Овидий, ни Брантом, ни Казанова не вложили большего изящества или оригинальности в свои сочувственные замечания о женских ножках. Среди нежнейших французских поэтов «…deux pieds gentils et bien faits» <«…две ножки милых и стройных»> воспел Винсент Вуатюр («Королеве Анне Австрийской», 1644); можно привести и другие цитаты, но в целом, как представляется, было не слишком много нежных упоминаний «petits pieds» до романтической эры (Гюго, Мюссе).

    У Байрона употребляется банальное обращение к красавицам Кадиса в «Дон Жуане», песнь II, 5 и 6: «Одна походка их уже волнует грудь» и «а щиколотки их, а икры! — очень мило, / Что не дал мне Господь метафор про запас!» <пер. Г Шенгели>.

    Английские переводчики «ЕО» не были удачливы: у грубоватого Сполдинга «три пары хорошеньких женских ног», а энтомологически мыслящая мисс Рэдин упоминает «шесть прелестных ног»; Элтон говорит о «трех парах ног — женских» и об «одной паре, надолго сохранившейся в памяти», а мисс Дейч пишет не только о «маленьких ногах», но добавляет некие «милые конечности» и заставляет сердце биться, «когда две ноги бегут по направлению к своему возлюбленному».

    Для неискушенного переводчика трудность точного следования пушкинскому тексту усугубляется использованием просто слова «ноги» (например, глава Первая, XXX, 10) одновременно с уменьшительным («ножки»). Если не учитывать контекст и считать, что «нога» означает как ступню, так и ногу целиком, строфа XXX, 10 может быть рассмотрена как обращение к изящным женским ножкам. Но несколько далее, в строфе XXXIII, «ноги» означают, конечно, ступни, и их, равно как и современные моды платья и виньетки, Пушкин нарисовал пером на полях своей рукописи, предпочитая лодыжку, подъем и носок икре, голени и бедру.

    *

    Ср.: П. П. «Разговор с Блеквудом в его манере», «London Magazine and Review» (1 марта, 1825), с. 413–14: «…Все, кто имеют хоть каплю вкуса или чувство соразмерности, согласятся, что французские женщины блистают своими ногами и лодыжками, и справедливости ради следует признать, что… вообще говоря, нога англичанки восхищения не вызывает… Даже в Лондоне найдется не более двух-трех мастеров своего дела, способных изготовить дамский башмак».

    Страсть к прелестному подъему, которую Пушкин разделял с Гёте, современный исследователь психологии секса назвал бы «ножным фетишизмом».

    Граф в «Избирательном сродстве» (1809), ч. I, гл. 11, так описывает прелесть ноги Шарлотты О.: «Красивая нога — великий дар природы… Сегодня я наблюдал ее, когда она шла; и все еще хочется поцеловать ее башмачок и повторить несколько варварское, но глубоко прочувствованное воздаяние чести, принятое у сарматов, которые не знали лучшего способа выразить свое почитание, как выпить за здоровье обожаемой женщины из ее башмачка» <пер. Г. А. и А. К. Рачинских>.


    12–14 В копии (и в изд. 1825 г.), где были строки:

    …Грустный, охладелый,
    И нынче иногда во сне
    Они смущают сердце мне,

    Пушкин, не меняя их, делает примечание: «Непростительный галлицизм». Это исправлено в списке опечаток, приложенном к главе Шестой (1828).

    Пушкину могли прийти на память галльские обороты в духе «Ainsi, triste et captif, ma lyre toutefois / S'éveillait» <«Так, хотя я был в печали и в заточении, лира моя / Пробуждалась»> Андре Шенье («Молодая узница», 1794).

    XXXI

       Когда жъ, и гдѣ, въ какой пустынѣ,
       Безумецъ, ихъ забудешь ты?
       Ахъ, ножки, ножки! Гдѣ вы нынѣ?
     4 Гдѣ мнете вешніе цвѣты?
       Взлелѣяны въ восточной нѣгѣ,
       На сѣверномъ, печальномъ снѣгѣ
       Вы не оставили слѣдовъ:
     8 Любили мягкихъ вы ковровъ
       Роскошное прикосновенье.
       Давноль для васъ я забывалъ
       И жажду славы, и похвалъ,
    12 И край отцевъ, и заточенье?
       Исчезло счастье юныхъ лѣтъ —
       Какъ на лугахъ вашъ легкій слѣдъ.

    14 В «Осеннем утре», коротком пятистопном стихотворении 1816 г., у Пушкина (строки 10–12):

                      …на зелени лугов
    Я не нашел чуть видимых следов,
    Оставленных ногой ее прекрасной…

    XXXII

       Діаны грудь, ланиты Флоры
       Прелестны, милые друзья!
       Однако ножка Терпсихоры
     4 Прелестнѣй чѣмъ-то для меня.
       Она, пророчествуя взгляду
       Неоцѣненную награду,
       Влечетъ условною красой
     8 Желаній своевольный рой.
       Люблю ее, мой другъ Эльвина,
       Подъ длинной скатертью столовъ,
       Весной на муравѣ луговъ,
    12 Зимой на чугунѣ камина,
       На зеркальномъ паркетѣ залъ,
       У моря на гранитѣ скалъ.

    3–4 Ср.: «Милая ножка» Никола Эдме Ретифа де ля Бретонна — посредственного, но занимательного писателя восемнадцатого века (1734–1806): «У Сентепалле был своеобразный вкус, и все прелести не производили на него равного впечатления… гибкий и легкий стан, прекрасная рука услаждали его вкус; но прелестью, к которой он был наиболее чувствителен… была милая ножка: ничто в природе не казалось ему обольстительнее этого очарования, которое и в самом деле предвещает тонкость и совершенство всех прочих прелестей».


    7 условною красой. Хотя «условный» означает «обусловленный», единственно возможный смысл здесь должен быть нацелен на идею «un signe convenu» <«условный знак»>, с ударением на знаке, эмблеме, шифре, коде красоты, тайном языке этих узких маленьких ног (см. коммент. к XXXIV, 14).

    Ср.: Шекспир, «Троил и Крессида», IV, v, 55:

    Что говорят ее глаза и губы
    И даже ноги?
    <Пер. Т. Гнедич>.

    8 своевольный рой. Вполне обыкновенный галлицизм «essaim» <«рой», «множество»>; со словом «своевольный» аллитерационно перекликаются такие эпитеты-клише, как «volage» <«ветреный»>, «frivole» <«пустой»>, «folâtre» <«игривый»>.

    Ср. у Лагарпа, который в 1799 г. пишет о Жане Антуане Руше (1745–94, авторе дидактических поэм, умершем на эшафоте вместе с Андре Шенье), и его «Месяцах»: «недостаток, преобладающий в его стихах… это частое использование слов-паразитов [таких, как] „рой“… общих слов, слишком много раз повторенных» («Курс литературы» [изд. 1825], X, 454). Понятие «mots parasites» <«слова-паразиты»> было впервые употреблено в стихотворении Ж. Б. Руссо.

    Нескольких примеров будет достаточно:

    Парни в «Эротических стихотворениях», кн. III (1778) «Воспоминание»: «L'essaim des voluptés» <«Рой наслаждений»>;

    Антуан Бертен «Элегия II, Катилии» (1785): «tendre essaim des Désirs» <«нежный рой Желаний»>;

    Дюси в «Послании дружбе» (1786): «…des plaisirs de dangeraux essaim» <«удовольствий опасный рой»>;

    Ж. Б. Л. Грессе «Вер-вер» (1734; поэма — весьма нравившаяся Пушкину — в четырех небольших песнях, об изменнике-попугае, который был любимцем монахинь): «Au printemps de ses jours / L'essaim des folâtre amours…»[19]. <«B его вешние дни / Рой игривых страстей..»>.

    Пушкин, не говоря о младших его собратьях по перу, годами не мог избавиться от этих Обид, Очарований и Страстей, от этих сонмов купидонов, явившихся из своих фарфоровых ульев Запада восемнадцатого века. Грессе был одаренным поэтом, но средства его выражения были те же, что и у всего «роя» «игривых» поэтов его времени.

    Юрий Тынянов («Пушкин и Кюхельбекер», очерк, который следует воспринимать с известной осторожностью, в «Лит. наследстве», т. 16–18 (1934), с. 321–78) полагает, что Пушкин впервые прочитал Грессе в 1815 г., когда мать Кюхельбекера прислала два тома этого поэта своему сыну, товарищу Пушкина по Лицею.

    Кстати, вариации в написании имени попугая Грессе <«Vert-vert»> оказались забавны. Мой экземпляр имеет следующее название: «Сочинения Грессе, украшенные критикой Vair-vert <„Зеленого горностая“>, Комедия в 1-м действии» (Амстердам, 1748). В указателе содержания — название «Vert-Vert» <«Зеленый-зеленый»> на шмуцтитуле (с. 9) и в самом стихотворении «Ver-Vert» <«Зеленый червь»>, а в критике — в форме комедии, приложенной к тому, — «Vairvert».


    9 Эльвинси Я полагаю — это внебрачное дитя макферсоновой Мальвины, что случается во французских переводах поэмы Оссиана (например, «Elvina, prêtresse de Vesta» <«Эльвина, жрица Весты»> Филодора P., «Almanach des Grâces» [1804], с. 129).


    11–12; XXXIII, 1–4. В последних строках строфы XXXII, после того как поэт обращается к милым ножкам под длинной скатертью столов, имеет место тот редкий случай, когда ряд нескольких (именно четырех) строк со скольжением на второй стопе выполняет роль тормоза, внезапной остановки, сохраняющего импульс замедления перед рывком Быстрой и Быстрого Течения строк в следующей строфе <см. «Заметки о стихосложении»>. Более того, далее в строфе идут четыре строки со скольжением на первой стопе — очень редкий случай.

    XXXIII

       Я помню море предъ грозою:
       Какъ я завидовалъ волнамъ,
       Бѣгущимъ бурной чередою
     4 Съ любовью лечь къ ея ногамъ!
       Какъ я желалъ тогда съ волнами
       Коснуться милыхъ ногъ устами!
       Нѣтъ, никогда средь пылкихъ дней
     8 Кипящей младости моей
       Я не желалъ съ такимъ мученьемъ
       Лобзать уста младыхъ Армидъ,
       Иль розы пламенныхъ ланитъ,
    12 Иль перси, полныя томленьемъ;
       Нѣтъ, никогда порывъ страстей
       Такъ не терзалъ души моей!

    Поиски реальной обладательницы ножки, к которой подошел бы хрустальный башмачок этой строфы, стали для многих пушкинистов испытанием на находчивость либо обнаружили их наивность. Назывались и горячо отстаивались имена, по крайней мере, четырех «претенденток». Рассмотрим для начала наиболее вероятную «кандидатку» — Марию Раевскую.

    В последнюю неделю мая 1820 г. осуществился славный план, задуманный, по крайней мере, за месяц прежде. Генерал Николай Раевский, герой наполеоновских войн, путешествуя с одним из двух своих сыновей и двумя из четырех дочерей из Киева в Пятигорск (Сев. Кавказ), проезжал через Екатеринослав (ныне Днепропетровск) и подобрал Пушкина, высланного туда двумя неделями ранее из С.-Петербурга в распоряжение канцелярии другого благосклонного к нему генерала, Ивана Инзова. Компания генерала Раевского состояла из его сына Николая, близкого друга Пушкина; маленькой Марии тринадцати с половиной лет; маленькой Софьи двенадцати лет; русской няньки, английской гувернантки (мисс Маттен), компаньонки-татарки (таинственной Анны, о коей ниже), врача (д-ра Рудыковского) и французского гувернера (Фурнье). Старший сын Александр, с которым Пушкин еще не был знаком, ждал путешественников в Пятигорске, в то время как г-жа Раевская с двумя старшими дочерьми (Екатериной и Еленой) готовились приветствовать всю компанию в августе в Гурзуфе (Южный Крым).

    Уже в самом начале пути от Екатеринослава к Таганрогу наш поэт легко избавился от лихорадки, приставшей к нему на Днепре. Однажды утром 30 мая, между Самбеком и Таганрогом, пять сидевших в одной из двух огромных карет-дормезов, а именно — две девочки, старая нянька, гувернантка и компаньонка, — увидели справа белые барашки морских волн и высыпали из кареты, чтобы полюбоваться на прибой. Юный Пушкин неспешно вышел из коляски, ехавшей третьей.

    В своих в высшей степени банальных и наивных мемуарах («Mémoires de la Princesse Marie Volkonsky», «с предисловием и приложениями издателя князя Михаила Волконского», С.-Петербург, 1904) урожденная Мария Раевская так описывает (с. 19), лет двадцать спустя, эту сцену:

    «Не подозревая, что поэт шел за нами, я стала, для забавы, бегать за волной и вновь убегать от нее, когда она меня настигала; под конец у меня вымокли ноги… Пушкин нашел эту картину такой красивой, что воспел ее в прелестных стихах, поэтизируя детскую шалость[20]: мне было только пятнадцать лет».

    Последнее утверждение, конечно, неверно: Марии Раевской было только тринадцать с половиной: она родилась 25 дек. 1806 г. по ст. ст. (см.: А. Веневитинов, «Русская старина», XII [1875], 822); умерла она 10 авг. (ст. ст.?) 1863 г. («в возрасте 56 лет»; см. предисловие М. Волконского к «Mémoires», с. X).

    После лета, проведенного на кавказских водах, где Пушкин подпал под циничное обаяние Александра Раевского, наши путешественники, оставив Александра на Кавказе, перебрались в Крым и на рассвете 19 авг. 1820 г. достигли Гурзуфа. В течение последующих четырех лет Пушкин временами видел Марию Раевскую. Комментатор, разумеется, не должен забывать о рисунках нашего поэта на полях рукописей; так, на черновике главы Второй, IXa против строк 6–14, где сказано, что Ленский «не славил сети сладострастья / Постыдной негою дыша / Как тот чья жадная душа /…Преследует…/ Картины Прежних наслаждений / И свету в песнях роковых / Безумно обнажает их», Пушкин в конце октября или начале ноября 1823 г. в Одессе нарисовал пером профиль женщины в чепце, в которой легко признать Марию Раевскую (теперь почти семнадцати лет); над ним он набросал свою собственную, в то время коротко остриженную, голову[21]. Если строфа XXXIII главы Первой относится все-таки именно к этим ласкаемым волнами ножкам, то воспоминание, действительно, «дышит негою» и выдает «прежние наслаждения» (рисунки, изображающие Марию Раевскую, находятся в тетради 2369, л. 26 об., 27 об., 28 и 30 об.).

    Она вышла замуж восемнадцати лет (январь 1825 г.). Ее муж, князь Сергей Волконский, известный декабрист «Южного общества», был арестован после поражения петербургского восстания 14 дек. 1825 г. Отважная юная его жена последовала за ним в далекую сибирскую ссылку, где — довольно банально — влюбилась в другого мужчину, тоже декабриста. Героическая сторона ее жизни была воспета Некрасовым в длинной, неровной и недостойной его истинного таланта ужасающе посредственной поэме «Русские женщины» (1873; в рукописи — «Декабристки»), которая всегда пользовалась успехом у тех читателей, которых более интересовала социальная направленность, нежели художественное исполнение. Единственное, что мне когда-либо нравилось в этой поэме, это — строки из другой, более мелодичной ее части, — там, где описывается досуг декабристов:

    Коллекцию бабочек, флору Читы
    И виды страны той суровой…

    После ноября 1823 г. Пушкин снова видел ее 26 дек. 1826 г. в Москве (в доме княгини Зинаиды Волконской, ее золовки) накануне отъезда к мужу в Сибирь за 4000 миль в Нерчинск, на Благодатский рудник. В Малинниках Тверской губернии 27 окт. 1828 г. Пушкин написал знаменитое посвящение к своей поэме «Полтава» (шестнадцать строк четырехстопного ямба с рифмой abab), которое, как полагают, обращено к Марии Волконской:

    Тебе — но голос музы темной
    Коснется ль уха твоего?
    Поймешь ли ты душою скромной
    Стремленье сердца моего?
    Иль посвящение поэта,
    Как некогда его любовь,
    Перед тобою без ответа
    Пройдет, не признанное вновь?
    Узнай, по крайней мере, звуки,
    Бывало, милые тебе —
    И думай, что во дни разлуки,
    В моей изменчивой судьбе,
    Твоя печальная пустыня,
    Последний звук твоих речей
    Одно сокровище, святыня,
    Одна любовь души моей.

    В черновике и беловой рукописи над этим стоят слова, написанные по-английски: «I love this sweet name» <«Я люблю это нежное имя»> (героиню «Полтавы» зовут Мария). Хотелось бы собственными глазами взглянуть на этот черновик (тетрадь 2371, л. 70), где зачеркнутый вариант строки 13, говорят, читается (см.: Бонда, Акад. 1948, V, 324):

    Сибири хладная пустыня…

    Предположение, что «Полтава» была посвящена Марии Волконской, основано лишь на этом. Читатель обратит внимание на любопытное сходство строк 11–16 посвящения к «Полтаве» и строк 9–14 строфы XXXVI (сочиненных годом ранее) главы Седьмой «ЕО», где поэт обращается к Москве, вдовствующей императрице городов русских, в ознаменование конца своей деревенской ссылки.

    Другая претендентка на роль дамы XXXIII строфы — старшая сестра Марии Раевской, двадцатидвухлетняя Екатерина (вышедшая в 1821 г. замуж за рядового декабриста Михаила Орлова). Пока остальные члены семьи путешествовали, она, ее сестра Елена и мать снимали виллу близ татарской деревни Гурзуф на прекрасном южном берегу Крыма, романтичные скалы и дернистые террасы которого, темные кипарисы и бледные минареты, живописные хижины и покрытые соснами кручи увенчаны зубчатым выступом высокого плато, с моря кажущегося грядой гор, но превращающегося, лишь только вы ступите на берег, в покрытую травой равнину, плавно поднимающуюся к северу. Именно в Гурзуфе, куда морской бриг доставил Пушкина из Феодосии 19 авг. 1820 г. вместе с Николаем Раевским-старшим, Николаем Раевским-младшим и двумя девочками — Марией и Софьей, наш поэт познакомился с Екатериной Раевской. Подробнее об этом путешествии см. мои коммент. к «Путешествию Онегина», строфа XVI, в которой десять лет спустя Пушкин вспоминает о любви с первого взгляда в следующих довольно слабых стихах:

    Прекрасны вы, брега Тавриды,
    Когда вас видишь с корабля
    При свете утренней Киприды,
    Как вас впервой увидел я.
    ........................................
    Атам…
    Какой во мне проснулся жар!
    Какой волшебною тоскою
    Стеснялась пламенная грудь!
    Но Муза! прошлое забудь.

    Это была блистательная, богинеподобная гордая молодая женщина, и таковой она предстает в строфе XVII «Путешествия Онегина», где воскресают воспоминания о прибрежных волнах, скалах и романтических идеалах. Ей, вероятно, Пушкин посвятил элегию «Редеет облаков летучая гряда…» (александрийские двустишия 1820 г.), где изображена юная дева, сама Венера по красоте, которая пытается разыскать во мгле планету Венеры (ее, как отмечает Н. Кузнецов в «Мироведении» [1923], с. 88–89, невозможно было видеть в то время и в том месте — в августе 1820 г. в Крыму) и называет ее своим собственным именем, комически путая, очевидно, «Katharos» <«чистый» — греч.> и «Kypris» <«Киприда», «Венера»>, Китти Р. и Kythereia (в ней было нечто от синего чулка).

    Во время своего трехнедельного пребывания в Гурзуфе Пушкин, возможно, слышал от Катерины («К» — см. его приложение к «Бахчисарайскому фонтану», 1822) татарскую легенду о фонтане Бахчисарая, который он в конце концов посетил с ее братом Николаем приблизительно 5 сент. 1820 г. по пути на север; другой вопрос, целовали ли вообще волны Черного моря ее ножки.

    Теперь (прежде чем расстаться с сестрами Раевскими и обратиться к третьей претендентке — Елизавете Воронцовой) следует рассмотреть историю создания XXXIII строфы главы Первой.

    Среди любопытных фрагментов, написанных нашим поэтом в Кишиневе не позднее 1822 г., по крайней мере за год до начала работы над «ЕО», есть несколько стихов, которые он примерно 10 июня 1824 г. в Одессе использовал в строфе XXXIII главы Первой. Эти фрагменты находятся в тетради 2366, которая хранится (или, по крайней мере, хранилась в 1937 г.) в Ленинской библиотеке в Москве. Их описали В. Якушкин[22], Цявловский[23] и Г. Винокур[24]. Согласно Якушкину, тетрадь состоит из сорока трех пронумерованных от руки листов, причем многие листы были вырваны до начала нумерации. Согласно Цявловскому, несколько листов вырвано также после листа 13.

    Наброски в тетради 2366 теперь относят к стихотворению «Таврида», несколько фрагментов из которого общим объемом около сотни строк (четырехстопный ямб со свободной рифмовкой) известны Томашевскому (см. общедоступное полное, но и ненаучное издание 1949 г. сочинений Пушкина, II, 106). Его название, время написания (1822) и эпиграф («Gieb meine Jugend mir zurück» <«Дни юности моей верни» — пер. Б. Пастернака> из пролога к «Фаусту», «Театральное вступление», последняя строка девятой реплики [около 1790 г.] — цитата, часто встречающаяся в альбомах стихов, цитат, афоризмов пушкинской поры) выписаны каллиграфически на листе 13, вероятно, в процессе подготовки или в предвидении беловой рукописи, отвергнутой позднее.

    На листе 13 об. обнаруживаем не очень разборчивую неоконченную прозаическую заметку: «Страсти мои утихают, тишина цар<ствует><?> в душе моей — ненависть, раскаянье всё исчезает — любовь одушевл<ение><?>», — и это, кажется, предвещает тему фрагмента «Тавриды», представленного в черновике на обеих сторонах листа 16:

    Ты вновь со мною, наслажденье;
    [В душе] утихло мрачных дум
    Однообразное волненье!
    Воскресли чувства, ясен ум.
    Какой-то негой неизвестной,
    Какой-то грустью полон я;
    Одушевленные поля,
    Холмы Тавриды, край прелестный —
    Я [снова] посещаю [вас]…
    Пью томно воздух сладострастья,
    Как будто слышу близкий глас
    Давно затерянного счастья.
    Счастливый край, где блещут воды,
    Лаская пышные брега,
    И светлой роскошью природы
    Озарены холмы, луга,
    Где скал нахмуренные своды…

    Произвольная рифмовка — ababeccedidi ababa.

    Возвращаясь к листу 13 об., обнаруживаем там странный набор дат (проставленных, вероятно, нашим поэтом после того, как он отверг беловую рукопись «Тавриды»):

    Первый ряд цифр относится, по-видимому, к годам учебы Пушкина в Царском, 1811–17, второй же — к его разгульному пребыванию в С.-Петербурге (зима 1817–18 гг. рассматривается отдельно?)

    Далее на той же странице идут четыре неравномерные колонки дат, охватывающие девятнадцать лет, из которых, по крайней мере, девять были еще впереди:

    Предсказатели утверждают, что человек пишет дату своей будущей смерти всегда несколько иначе, чем любую другую дату прошлого или будущего. Пушкин, интерес которого к предсказаниям был почти что болезненным, возможно, пытался здесь, на примере 16 апр. 1822 г., определить, не отличается ли его «22» каким-то образом от других написанных им дат. Полагаю, что дата «16 avr[il] 1822» может относиться ко времени написания приведенного далее фрагмента «Тавриды». Не было ли это накануне дуэли Пушкина с Зубовым? (См. коммент. к главе Шестой, XXIX–XXX). Между прочим, ошибка Якушкина, прочитавшего французское «avr.» как русское «авг.», привела к тому, что некоторые составители сочинений сочли временем написания XXXIII строфы главы Первой «ЕО» или того, что ею впоследствии стало, дату «16 авг.»!

    Внизу той же страницы (л. 13 об.) после приведенных цифр идут двенадцать строк стихов, из которых пять последних превратятся в строки 7–10 и 12 строфы XXXIII главы Первой «ЕО»:

    За нею по наклону гор
    Я шел дорогой неизвестной,
    И примечал мой робкий взор
    Следы ноги ее прелестной —
    Зачем не смел ее следов
    Коснуться жаркими устами,
    Кропя их жгучими <?> [слезами<?>]
    Нет, никогда средь бурных дней
    Мятежной юности моей
    Я не желал [с таким] волненьем
    Лобзать уста младых Цирцей
    И перси, полные томленьем.

    Рифмы — babacee ddidi.

    Надо отметить, что хотя этот отрывок, несомненно, относится к неоконченной «Тавриде», горная тропа в Крыму (вероятно, над деревней Гурзуф) никак не связана с «грациозными играми» девочки на таганрогском берегу примерно в 300 милях к северо-востоку в другой части России. Речь шла, таким образом, не о том событии, которое описывает в своих мемуарах Мария Волконская; этот хрустальный башмачок — не с ее ножки; возможно, он подошел бы Екатерине, но это всего лишь догадка, основанная на том, что Пушкин был увлечен ею, живя три недели в Гурзуфе. В действительности же, важно, как мы сейчас увидим (поскольку должны прервать историю XXXIII строфы главы Первой, чтобы представить третью даму), что часть строфы «ЕО» Пушкин взял из фрагмента, находящегося внизу л. 13 об., превратив крымские горы в одесское побережье.

    Теперь мы можем обратиться к даме, которая особенно занимала мысли нашего поэта в 1824 г. Третья претендентка на роль Дамы Моря — графиня Елизавета (Elise) Воронцова (или Woronzoff, как тогда писали эту фамилию, следуя ужасной немецкой моде восемнадцатого столетия), красавица-полячка, жена новороссийского генерал-губернатора, к канцелярии которого в Одессе был приписан Пушкин. Роман между Пушкиным и графиней Воронцовой (урожденной графиней Браницкой, 1792–1880) зашел, по-видимому, не слишком далеко и продолжался недолго. Она приехала в Одессу (из Белой Церкви, имения Браницких в Киевской губернии) 6 сент. 1823 г. (Пушкин к тому времени прожил в Одессе уже около двух месяцев). Она была на последнем месяце беременности; и хотя в любовных историях того времени таким мелочам значения не придавалось, Пушкин, кажется, заинтересовался ею только в ноябре того года. Наиболее страстный период ухаживаний Пушкина продолжался до середины июня 1824 г. при демоническом потворстве ее любовника Александра Раевского, который, как говорили, использовал своего друга Пушкина в качестве громоотвода; негодование обманутого мужа, впрочем, было бы не слишком бурным: у Воронцова были свои любовные делишки. Поэт рисует ее профиль на полях черновиков, начиная со строфы XXIII главы Первой (см. мои коммент. к этой строфе); он возникает затем рядом с концом строфы XXIII (см. коммент.) и началом строфы XXIV главы Второй. Она отплыла на яхте в Крым 14 июня 1824 г. и возвратилась в Одессу лишь 25 июля. Через неделю (31 июля) Пушкин уехал в Михайловское (см. коммент. к «Путешествию Онегина», XXX, 13). Они переписывались всю осень этого года, после чего наш поэт погрузился в ряд более или менее сомнительных интриг с разными дамами семейства Осиповых — Вульф (см. коммент. к главе Пятой, XXXII, 11).

    Имеется любопытное письмо[25] княгини Веры Вяземской от 11 июля 1824 г. к мужу (Петру Вяземскому, поэту, близкому другу Пушкина) из Одессы, куда она прибыла из Москвы с детьми 7 июня. Весьма живым французским языком она описывает сцену на скалистом побережье. Это могло бы случиться только на второй неделе июня 1824 г. или, скажем, числа 10-го июня. В этот день Вера Вяземская, Елизавета Воронцова и Пушкин отправились ждать у самого края воды девятого вала в чреде нарастающих волн прибоя и, спасаясь от накатившей волны, вымокли в брызгах. Вера Вяземская была доверенным лицом Пушкина, и его восхищение прелестными ножками графини в прелестном поспешном бегстве не могло остаться ею незамеченным. Я думаю, Пушкин обещал Вере Вяземской, что запечатлеет эту прогулку в одной из строф «ЕО». Отступление о ножках в главе Первой, за исключением XXXIII строфы, было написано несколькими месяцами ранее (строфы располагались в ином порядке), но теперь наш поэт припомнил, что в старой тетради 1822 г. у него есть некие строки, которые могут пригодиться для строфы «ЕО». Вскоре после прогулки и обещания, не позднее 13 июня, он просмотрел отрывок «За нею по наклону гор», записанный на л. 13 об. кишиневской тетради 2366. Этот отрывок я уже цитировал. Поэт решил его переработать. На той же странице (л. 13 об.) среди набросков 1822 г. имеется беглая запись по-французски пушкинским почерком 1824 г.:

    Strophe 4 croisés, 4 de suite, 1.2.1 et deux.

    <Строфа: 4 перекрестных, 4 смежных, 1.2.1 и два>.

    Это — формула онегинской строфы (четыре строки с перекрестной рифмой, два двустишия с парной, четыре строки с кольцевой рифмой и заключительное двустишие), которую Пушкин решает использовать при переработке отрывка. Первые четыре строки (с рифмой baba) можно было отбросить, поскольку сцену в горах должна заменить морская сцена. Следующие строки:

    Зачем не смел ее следов
    Коснуться жаркими устами,
    Кропя их жгучими [очевидно, слезами]…

    К слову «следов» нет рифмы, и оставляется рабочий пропуск примерно в три строки, прежде чем отрывок будет продолжен:

    Нет, никогда средь бурных дней
    Мятежной юности моей
    Я не желал [с таким] волненьем
    Лобзать уста младых Цирцей
    И перси, полные томленьем…

    Пушкин обнаруживает свободное место на л. 17 об. той же тетради двухлетней давности и начинает соединять прежние строки с новыми, имеющими типично онегинскую интонацию. Полагаю, что «ты помнишь» (вместо «я помню» в окончательном тексте) обращено к Вере Вяземской, вместе с поэтом бывшей свидетельницей того, как волны устремлялись к ее (Елизаветы Воронцовой) ногам:

    Ты помнишь море пред грозою
    Как я завидовал волнам
    Бегущим бурной чередою
    [С любовью пасть] к ее ногам
    И как желал бы я с волнами
    Коснуться ног ее устами
    Нет никогда средь <бурных дней>
    Кипящей младости <моей>
    Я не желал <с таким волненьем>
    <Лобзать уста младых Цирцей>
    <И перси полные томленьем>
    Нет никогда [строка не окончена]…

    При доработке и редактировании окончательного текста были вычеркнуты «с любовью пасть», «с таким волненьем» («волненье» сталкивается с «волнами») и «перси, полные томленьем» (рифма к «волненьем»). Остальные вычеркивания объясняются, очевидно, стремлением Пушкина освободиться от избытка рифмующихся слов. Надо было выбирать — либо рифма «дней — моей», либо «Цирцей». Как известно, Пушкин в итоге заменил «Цирцей» на «Армид», добавил новую строку («розы пламенных ланит» — рифма к «Армид») и нашел завершающее двустишие (с навязчивой рифмой «ей-ей»).

    В это время (вторая неделя июня 1824 г.) наш поэт был уже на середине главы Третьей, поэтому когда он стал работать над тем, что является ныне строфой XXXIII главы Первой, он делал записи в своей одесской тетради 2370 (л. 4) после строфы XXIX главы Третьей, дав варианты (строки 10–11,13–14):

    Нет, нет, любви заветный дар
    И поцалуев томный жар…

    и

    Нет, никогда весь яд страстей
    Так не терзал [души] моей.

    Эту строфу 13 июня 1824 г. или ранее наш поэт переделывает на листке бумаги (с сокращением слов, но, очевидно, если я правильно понял Томашевского, Акад. 1937, с. 550, в окончательной форме), который по небрежности использует 13 июня для письма брату в Петербург. Это письмо с XXXIII строфой главы Первой на обороте хранится (1937) в Ленинской библиотеке в Москве (рукопись 1254, л. 24 об.). Позднее Томашевский предположил («Пушкин» [Москва и Ленинград, 1956] I, 493 примеч.), что строфа могла быть записана на обороте «распечатанного, но снова сложенного» письма Льву Пушкину после того, как братья встретились в Михайловском осенью 1824 г. Не имея рукописи, я не в состоянии разгадать эту путаницу предположений. Во всяком случае, Цявловский ошибается, когда утверждает («Летопись жизни… Пушкина» [Москва, 1951], I, 516), что строфа была написана осенью 1824 г.; она была просто переписана, когда Пушкин готовил главу Первую «ЕО» к публикации. Полагаю, что только во второй половине октября Пушкин послал своему доверенному лицу Вере Вяземской «строфу, которою [он] обязан [ей]». Черновик этого письма (отрывок из него, начинающийся словами «Tout ce qui me rappelle la mer» <«Все, что напоминает мне море»>, будет приведен ниже) находится в тетради 2370, л. 34, после черновика письма Плетневу, сопровождавшего копию главы Первой, которую наш поэт отправил в Петербург с Львом Пушкиным (см. мои коммент. к Посвящению).

    В письме Вере Вяземской (конец октября 1824 г., из Михайловского в Одессу) наполовину по-французски, наполовину по-русски Пушкин пишет:

    «…Tout ce qui me rappelle la mer m'attriste — le bruit d'une fontaine me fait mal à la lettre — je crois qu'un beau ciel me ferait pleurer de rage; но, слава Богу небо у нас сивое, а луна точная репка… A l'égard de mes voisins je n'ai eu que la peine de les rebuter d'abord; ils ne m'excèdent pas — je jouis parmi eux de la réputation d'Onéguine — et voilà je suis prophète en mon pays. Soit. Pour toute ressource je vois souvent une bonne vieille voisine — j'écoute ses conversations patriarcales. Ses filles assez mauvaises sous tous les rapports me jouent du Rossini que j'ai fait venir. Je suis dans la meilleure position possible pour achever mon roman poétique, mais l'ennui est une froide muse — et mon poème n'avance guère — voilà pourtant une strophe que je vous doiz — montrez là au Prince Pierre. Dites lui de ne pas juger du tout par cet enchantillon…»

    <«…Все, что напоминает мне море, наводит на меня грусть — журчанье ручья причиняет мне боль в буквальном смысле слова — думаю, что голубое небо заставило бы меня плакать от бешенства <…>. Что касается соседей, то мне лишь поначалу пришлось потрудиться, чтобы отвадить их от себя; больше они мне не докучают — я слыву среди них Онегиным, — и вот я — пророк в своем отечестве. Да будет так. В качестве единственного развлечения я часто вижусь с одной милой старушкой соседкой — я слушаю ее патриархальные разговоры. Ее дочери, довольно непривлекательные во всех отношениях [т. е. на вид, манерами и нравами], играют мне Россини, которого я выписал. Я нахожусь в наилучших условиях, чтобы закончить мой роман в стихах, но скука — холодная муза, и поэма моя не двигается вперед — вот, однако, строфа, которою я вам обязан, — покажите ее князю Петру. Скажите ему, чтобы он не судил о целом по этому образцу…»>.

    Слова «assez mauvaises» <«довольно непривлекательные»> — явно дипломатический ход, поскольку между Осиповыми и Пушкиным существовала сердечная дружба, не говоря о любовных отношениях.

    С этим письмом небезынтересно сопоставить письмо, полученное Пушкиным несколько ранее из Александрии близ Белой Церкви, имения Воронцовых, от Александра Раевского, написанное 21 авг. 1824 г.: он оставил Одессу дней через десять после отъезда Пушкина в Михайловское. Имя пушкинской героини — «Татьяна» — условно обозначало Елизавету Воронцову.

    «Je remets à une autre lettre le plaisir de vous parler des faits et gestes de nos belles compatriotes; présentement je vous parlerai de Tatiana. Elle a pris une vive part à votre malheur, elle me charge de vous le dire, c'est de son aveu que je vous l'écris, son âme douce et bonne n'a vu dans le moment que l'injustice dont vous étiez la victime; elle me l'a exprimé avec la sensibilité et la grâce du caractère de Tatiana».

    <«Откладываю до другого письма удовольствие рассказать вам о происшествиях и черточках из жизни наших прекрасных соотечественниц; а сейчас расскажу вам о Татьяне. Она приняла живейшее участие в вашем несчастии; она поручила мне сказать всем об этом, я пишу вам с ее согласия, ее нежная и добрая душа видит лишь несправедливость, жертвой которой вы стали; она выразила мне это со всей чувствительностью и грацией, свойственными характеру Татьяны»>.

    Письмо Татьяны, несомненно, должно было быть известно Раевскому, и, таким образом, написано до отъезда Пушкина из Одессы.

    Имеется еще и четвертая претендентка, согласно некоему Д. Дарскому, версия которого обсуждалась и была отвергнута темным холодным вечером в Москве 21 дек. 1922 г. Обществом любителей российской словесности, героически заседавшим посреди мрака и холода ленинского режима. Дарский считал ножки XXXI и XXXIII строф принадлежащими «компаньонке» («dame de compagnie») двух барышень Раевских, вышеупомянутой татарке Анне Ивановне (фамилия неизвестна).

    Мое окончательное мнение таково: если пара ножек, воспетых в XXXIII строфе и принадлежит конкретному лицу, то одна из них должна быть присуждена Екатерине Раевской, а другая — Елизавете Воронцовой. Другими словами, крымские впечатления августа 1820 г. и порожденные ими стихи (написанные, предположительно, 16 апр. 1822 г.) были превращены на второй неделе июня 1824 г. в строфу «Онегина», отразившую одесский роман.

    Кстати, подобные забавы на морском берегу были в то время модным развлечением. «Одним из первых наслаждений, которое я испытал, — пишет Шатобриан в 1846 г. („Замогильные записки“ под ред. Мориса Левайяна [Париж, 1948], ч. 1, кн. 1, гл. 7), — было противоборство со штормящим морем, игра с волнами, которые то отступали передо мной, то устремлялись за мной на берег».


    3–4 Бегущим бурной чередою / С любовью лечь к ее ногам. Читатель, знающий русский язык, заметит здесь великолепное сочетание звукоподражательных аллитераций.

    Ср.: Бен Джонсон, «Рифмоплет», IV, VI (расставание Юлии с Овидием):

    …Я на коленях пред тобой в любви смиренной
    Целую счастливый песок, целующий твои ножки.

    Ср.: Томас Мур, «Любовь ангелов», строки 1697–1702:

    Он девы стан увидел нежный,
    Где розовел песок прибрежный,
    Где вал воды, устал и слаб,
    К стопам чудесным припадает —
    Владыкам так Востока раб
    Приносит дар — и умирает!
    <Пер. А. Шараповой>.

    (Я обнаружил, что эти строки цитируются в рецензии на «Любовь ангелов» Мура и «Небо и землю» Байрона в «Эдинбургском обозрении», XXXVIII [февраль 1823 г.], 38; на с. 31 говорится, что поэзия Байрона — «порой смертоносный анчар» [«Antiaris toxicaria», Лешено де Ла Тур, 1810]. Довольно любопытно, что парафраза строк «exhausted slaves / Lay down the far-brought gift, and die» <«Владыкам так Востока раб / Приносит дар — и умирает!»> имеет место в предпоследней строфе пушкинского стихотворения «Анчар». См. коммент. к строфе L, 10–11).

    Упоминаниями о волнах, целующих ноги, изобилует английская поэзия; приведем еще один пример. В байроновском восторженном описании (1816) Кларан в «Чайльд-Гарольде» (III, С: «Кларан! Любовь божественной стопой тебя прошла»), где Бессмертная Любовь странным образом отождествляется с чувствами Юлии и Сен-Пре у Руссо, оставшимися после них на возвышенностях Швейцарии, есть строки (CI, 5–6):

    …струи рвутся вниз,
    Ей ноги лобызая с тихим пеньем.
    <Пер. В. Фишера>.

    Ножки и волны соединяются также у Ламартина в «Озере» (сентябрь 1817 г.):

    Ainsi le vent jetait d'écume de tes ondes
           Sur ses pieds adorés
    <И ветр бушующий нам ноги орошал
           Летучей влагой легкой пены.
    Пер. М. Вронченко>,

    у Гюго в «Печали Олимпио» (1837):

    D'autres femmes viendront, baigneuses indiscretes,
    Troubler le flot sacré qu'ont touché tes pieds nus!
    <Другие женщины придут к воде журчащей,
    Которая тогда касалась ног твоих.
    Пер. Н. Зиминой>.
    *

    Как известно русским комментаторам, литературная реминисценция здесь (оборачивающаяся, как мне представляется, одной из намеренных литературных пародий, несколько примеров которых в «ЕО» являют собой первые четверостишия некоторых строф) — из «Душеньки»:

    Гонясь за нею, волны там
    Толкают в ревности друг друга,
    Чтоб, вырвавшись скорей из круга,
    Смиренно пасть к ее ногам.

    «Душенька» — большая, написанная ямбическими строками разной длины поэма, которую ее автор Ипполит Богданович (1743–1803) дорабатывал на протяжении нескольких изданий (1783–99) после того, как в 1778 г. появилась первая «книга» под названием «Душенькины похождения». Она написана во фривольной французской манере того времени по следам повести Лафонтена, о любви Психеи и Купидона. Ее легкие четырехстопники и блестящий юмор предвосхищают стихи молодого Пушкина. «Душенька» — важный этап в развитии русской поэзии; ее простодушные разговорные интонации оказали влияние также на непосредственных предшественников Пушкина — Карамзина, Батюшкова и Жуковского. Думаю, Грибоедов тоже отчасти обязан ей своим стилем. В свое время поэму переоценили, затем же недооценивали в глухие, начатые известным, но бездарным Виссарионом Белинским годы гражданственности в критике (см. также ком-мент. к главе Третьей, XXIX, 8).

    Ср.: «L'onde, pour [Vénus] toucher, à longs flots s'entre-pousse / Et d'une égale ardeur chaque flot à son tour / S'en vient baiser les pieds de la mère d'Amour» <«Морской прилив, чтобы коснуться [Венеры], перекатывается большими волнами, / И с равным рвением каждая волна / Стремится поцеловать ноги матери Амура»>, — последние строки второй стихотворной интерлюдии книги первой «Любви Психеи и Купидона» (1669) Жана де Лафонтена (1621–95), заимствовавшего «conduit» <«построение»> и «фабулу» из французского перевода «Метаморфоз», известных также как «Золотой осел» (кн. IV–VI) Люция Апулея (р. ок. 123 г. н. э.), бурлеск которого он смягчил «badineries galantes» <«галантными шалостями»> и прозаическим здравым смыслом, столь дорогим его веку «bienséance», «goût» и «raison» <«приличия», «вкуса»… «разума»> — этой бесплодной троицы. (Написав свой комментарий, я заметил, что Г. Лозинский кратко пишет о том же в своих комментариях к парижскому изданию «ЕО» 1937 г.).

    Тема, которую использовали Лафонтен и Богданович, представляет собой аллегорический эпизод о Психее и ее возлюбленном — сыне Венеры, Купидоне из кн. IV–VI «Метаморфоз» (в 11 кн.). В кн. IV этого слабого романа есть небольшая сцена, где ласковые волны устремляются к Венере, которая касается их розовыми ступнями, поднимаясь в свою морскую колесницу среди плещущихся тритонов и наяд.


    5–6 Как я желал тогда с волнами / Коснуться милых ног устами! <«Comme je désirais alors avec les vagues effleurer ses chers pieds de mes lèvres!»>

    В компилятивной романизированной биографии, банальной и изобилующей ошибками («Pouchkine», в 2 т., Париж, 1946), Анри Труайя пишет по поводу этого эпизода (I, 240):

    «Очарованный образом этой пятнадцатилетней девочки, играющей с волнами, Пушкин написал обращенное к ней сентиментальное стихотворение:

    …Как я желал тогда с волнами
    Коснуться милых ног устами».

    Странно, что княгиня Мария Волконская, цитирующая в своих французских мемуарах эти стихи по-русски, забыла, что это — отрывок из «ЕО» (глава Первая, XXXIII, 5–6); еще более странно, что этого не знает Труайя. Но то, что мисс Дейч, которая перевела «ЕО» на английский язык (1936), не узнала цитату и перевела строки, переложенные Труайя[26] на французский, как:

    Как счастливы были волны, ласкающие
    Милые ножки, к которым я должен был бы прижаться губами

    — совершенно непостижимо, если не увидеть в этом некую поэтическую справедливость, ибо мисс Дейч так отошла от оригинала и исказила XXXIII строфу главы Первой, что даже сама была не в состоянии отождествить ее с (слегка измененной) цитатой у Труайя. В ее «переводе» 1936 г. читаем:

    Волны покрывали их поцелуями,
    Мои губы завидовали их блаженству!

    У других перелагателей:

    Как желал я, подобно волнам,
    Целовать ножки, которыми восхищался!
    — Буквалист подполковник Сполдинг.
    И те дорогие ножки возбудили мое желание
    Целовать их, подобно набегающим волнам!
    — Нарушитель правил проф. Элтон
    Ах, как это было бы славно,
    Подобно волнам, целовать ее ножки.
    — Беспомощная мисс Рэдин.

    6 милых ног [род. пад.]. Коль скоро так много было сказано о том, кому они принадлежали, я должен остановиться еще на некоторых обстоятельствах дела.

    В необычайных, одних из лучших строках, которые Пушкин добавил в 1824 г., спустя четыре года после публикации, к началу «Руслана и Людмилы» —

    Там лес и дол видений полны,
    Там о заре прихлынут волны
    На брег песчаный и пустой

    — из этих волн рождаются и чредой выходят из ясных вод тридцать прекрасных витязей. Здесь, в строфах XXX–XXXIV главы Первой «ЕО» еще звучит отголосок театрального волшебства из предыдущего отступления (XVIII–XX) и Истомина (XX, 8–14) еще танцует перед внутренним взором читателя, а он уже становится свидетелем другого чудесного спектакля — перекатывающиеся волшебные морские волны (XXXIII) и возникающие призрачные женщины, разглядеть у которых можно лишь нежные ножки.

    Среди исследователей прототипов существует тенденция искать одну обладательницу Таинственных Ножек. На самом деле, Пушкин на протяжении строф XXX–XXXIV имеет в виду нескольких и подтверждает это в главе Пятой, XL, 7, вспоминая об отступлении в главе Первой по поводу «ножек мне знакомых дам»:

    A. Дама из строфы XXXI, воспитанная в восточной роскоши, никогда не жила на севере России; ее наш поэт любил в начале своих южных странствий.

    Б. Обобщенный и частично совпадающий с другими образ дамы из строфы XXXII, называемый «Эльвиной» (поэтический синоним «Мальвины», «Эльвиры» и «Эльмины») и представленный в разных обстоятельствах и положениях.

    B. Дама на берегу моря: строфа XXXIII.

    Г. Дама, с которой поэт совершал конные прогулки (возможно, в Кишиневе или Каменке): строфа XXXIV.

    Итого — четыре, по крайней мере, персоны, предположительное или возможное существование которых в «реальной жизни» нимало не интересно.


    8 Кипящей младости моей. Широко распространенное французское клише, русский вариант которого раздражающе часто возникает в стихах Пушкина и поэтов его плеяды. Это — «страстная юность» римских поэтов.

    См.: Вольтер, «Изложение Экклезиаста» (написано в 1756 г., опубл. в 1759 г.), строка I: «В моей кипящей молодости..», или у Монтеня, «Опыты», кн. III, гл. 5 «О стихах Вергилия» (написано в 1586 г., опубл. в 1588 г.): «Эта зеленая и кипящая молодость…»


    10 Армид. Определение «Армиды» во французском лексиконе: «Nom donné par autonomase à une femme qui réunit l'art de séduite à la beaté et aux grâces» <«Имя женщины, сочетающей искусство обольщения с красотой и грацией»>.

    Чувственные образы строк 8–12 легко прослеживаются во французском переводе «Освобожденного Иерусалима» Тассо (1581):

    «Armide… est couchée sur le gazon; Renaud est couché dans ses bras. Son voile ne couvre plus l'albâtre de son sein… elle languit d'amour: sur ses joues enflammées brille une sueur voluptueuse qui l'embellit encore»

    <пер. князя Шарля Франсуа Лебрена, [1774], XVI>
    <Армида и Ринальд на мшистом ложе
    Друг друга обнимают полулежа.
    Играет прядями ее волос
    Прохладный ветер, грудь едва прикрыта,
    Чело овеяно крылами грез,
    Блистают под испариной ланиты.
    <Пер. О. Румера>.

    XXXIV

       Мнѣ памятно другое время:
       Въ завѣтныхъ иногда мечтахъ
       Держу я счастливое стремя,
     4 И ножку чувствую въ рукахъ;
       Опять кипитъ воображенье,
       Опять ея прикосновенье
       Зажгло въ увядшемъ сердцѣ кровь,
     8 Опять тоска, опять любовь...
       Но полно прославлять надменныхъ
       Болтливой лирою своей:
       Онѣ не стоятъ ни страстей,
    12 Ни пѣсенъ, ими вдохновенныхъ;
       Слова и взоръ волшебницъ сихъ
       Обманчивы какъ ножки ихъ.

    8 тоска. Ни одно слово в английском не передает всех оттенков слова «тоска». В его наибольшей глубине и болезненности — это чувство большого духовного страдания без какой-либо особой причины. На менее болезненном уровне — неясная боль души, страстное желание в отсутствии объекта желания, болезненное томление, смутное беспокойство, умственные страдания, сильное стремление. В отдельных случаях это может быть желание кого-либо или чего-либо определенного, ностальгия, любовное томление. На низшем уровне тоска переходит в апатию, скуку (см. также коммент. к главе Третьей, VII, 10).


    9 надменных. Хотя буквально это означает «гордых» или «высокомерных», слово определенно является стилистической имитацией французских «imhumaines» <«бесчеловечные»>, «beautés inhumaines» <«безжалостные красавицы»>, «жестокие красавицы», так часто встречающихся в мадригалах восемнадцатого века.


    11–12 Томашевский (Акад. 1937, с. 262) говорит, что эти две строки находятся в тетради 2366, л. 34 об.


    14 Обманчивы. Можно было бы соблазниться употребить формулу «фальшива как красавица», но в значении «фальшивы» в этом контексте стояло бы слово «изменчивы». Более того, переводчику следует иметь в виду, что «обман» в действительности относится к невыполнению физических обещаний (см. XXXII), — немного тайной похотливости, с которой поэт действует здесь в лучших традициях своих французских образцов.

    В черновике (2369, л. 14 об.) строфа XXXII вдет за той, что теперь XXXIV, которая следует за XXXI.

    XXXV

       Что жъ мой Онѣгинъ? Полусонный
       Въ постелю съ бала ѣдетъ онъ:
       А Петербургъ неугомонный
     4 Ужъ барабаномъ пробуждёнъ.
       Встаетъ купецъ, идетъ разнощикъ,
       На биржу тянется извощикъ,
       Съ кувшиномъ Охтенка спѣшитъ,
     8 Подъ ней снѣгъ утренній хруститъ.
       Проснулся утра шумъ пріятный,
       Открыты ставни, трубный дымъ
       Столбомъ восходитъ голубымъ,
    12 И хлѣбникъ, Нѣмецъ акуратный,
       Въ бумажномъ колпакѣ, не разъ
       Ужъ отворялъ свой васисдасъ.

    1 Что ж мой Онегин? Ср. у Байрона в «Беппо», XXI: «Но ближе к повести моей», и в «Чайльд-Гарольде», II, 16: «Но где ж Гарольд?»


    2 В постелю. «Третьего дня был бал у К***, — пишет молодая особа в „романе в письмах“, который Пушкин начал в 1829 г. (экспериментируя с архаической формой). — Танцовали до пяти часов». Онегин остается даже дольше.


    3–4 А Петербург неугомонный / Уж барабаном пробужден. Отметьте великолепное, чисто пушкинское согласование двух строк с двойным скольжением и с замечательными аллитерациями, которые связаны с повтором ударных и безударных «у» и «бу» и со взаимодействием «о» и «н»… Это был неутомимый город с населением 377 800 человек.


    5 Встает купец, идет разносчик. Мой вариант перевода этой строки — на грани ненавистной парафразы. Однако я не люблю фальшивого буквализма.


    7 Охта. Восточная часть города, восточный берег Невы вдоль протянувшейся с юга на север территории, называемой по-фински Охта. Охтинская девушка несет молочный кувшин, под ногами «поет» снег (как говорит где-то Вальтер Скотт о скрипящем снеге).

    Хотя эта реминисценция не пушкинская, любопытно сравнить петербургское утро Пушкина с утренним Лондоном в произведении Джона Гэя «Пустяки, или Искусство ходить по улицам Лондона» (1716), где есть молочница, записывающая мелом на дверях свой доход, «пергаментный грохот» барабана, разносчики, едущие экипажи, открывающиеся магазины и т. д.


    9 Проснулся утра шум приятный. Аналогичная строка есть в «Полтаве» (1828), песнь II, строка 318: «раздался утра шум игривый». Ср. эти эпитеты с эпитетами английских поэтов, например, Милтона — «деловой гул людей» и Джона Дайера — «шум делового человека».

    Вообще говоря, русское слово «шум» предполагает более длительное и однообразное воздействие, нежели английское. Оно означает также отзвук отдаленный и смутный. Это даже скорее гул, чем гам. Все его формы — «шум» (сущ.), «шумный» (прилаг.), «шумящий» (причаст.), «шуметь» (гл.) — великолепно звукоподражательны, чего лишены английские слова «шумный и шуметь». «Шум» обретает ряд оттенков в сочетании с разными подлежащими: «шум города», «шум лесов», «шумящий лес», «шумный ручей», «шумящее море», «глухой шум» и «шум прибоя на берегу» — «бурный рокот пустынного моря», как у Китса в «Эндимионе» (строка 121). «Шум» также может означать «суматоху», «крики» и т. д. Глагол «шуметь» очень слабо передается английскими словами (см. также ком-мент. к главе Первой, XXXVII, 2).


    12 немец акуратный «Акуратный» или «аккуратный» — полонизм восемнадцатого века, означает больше, чем обычно подразумевается под словом «пунктуальный»; имеет дополнительные оттенки опрятности и методичности — добродетелей, не типичных для русских. Пушкин довольно цинично ожидает здесь грубого хохота с галерки, если судить по отрывку из его письма Гнедичу (13 мая 1823 г. из Кишинева в С.-Петербург), в котором он упоминает одноактную комедию в стихах «Нерешительный» (представленную впервые 20 июля 1820 г.) третьестепенного драматурга Николая Хмельницкого, переделавшего ее с французского (по-видимому, из «L'Irrésolu» <«Нерешительный»> Филиппа Нерико Детуша): «Я очень знаю меру понятия, вкуса и просвещения этой публики… Помню, что Хмельницкий читал мне однажды своего „Нерешительного“; услыша стих „И должно честь отдать, что немцы аккуратны“, я сказал ему: вспомните мое слово, при этом стихе всё захлопает и захохочет. — А что тут острого, смешного? очень желал бы знать, сбылось ли мое предсказание».


    13 В бумажном колпаке. Не только некоторые переводчики «ЕО», но и русские комментаторы поняли «бумажный» как «сделанный из бумаги». На самом деле, выражение «бумажный колпак» — попытка Пушкина передать французское «bonnet de coton» — домашний хлопчатобумажный головной убор. Слово «calpac», или «calpack», или «kalpak» в английских словарях связано с Востоком. Я использовал его, чтобы передать русское слово «колпак» в главе Пятой XVII, 4.


    14 васисдас Французское слово (признанное Академией в 1798 г.) «vasistas», означающее небольшую форточку или фрамугу с подвижной заслонкой или решеткой; отсюда продавались булки; считается, что слово происходит от немецкого «Was ist das» <«Что это?»> (деривация столь же причудливая, как и у слова «haberdasher» <«галантерейщик»> якобы идущего от немецкого «habt ihr dass» <«возьмите это»>); в народном французском встречается в форме «vagistas».

    Пушкин колебался между написанием «Wass ist das» и «васисдас», сделав выбор в пользу второго в беловом автографе («Рукописи», 1937).

    Люпус в комментарии к своему переводу «ЕО» на немецкий (1899) замечает (с. 80), что расположенные в цокольном этаже магазины немецких булочников С.-Петербурга вместо нижнего оконного стекла имели медные пластины, которые по стуку покупателя опускались как маленький подъемный мост, образуя прилавок для торговли.

    В «Альбоме Пушкинской юбилейной выставки» под ред. Л. Майкова и Б. Модзалевского (Москва, 1899) я обнаружил на листе 19 карикатуру — акварельный рисунок 1815 г., выполненный пушкинским школьным товарищем А. Илличевским; на рисунке (который находится теперь в Пушкинском Доме) группа лицеистов, с грубыми ужимками досаждает немецкому булочнику. Он, в полосатом домашнем колпаке, и его жена изображены в благородной ярости в своем окне первого этажа.

    XXXVI

       Но шумомъ бала утомленной,
       И утро въ полночь обратя,
       Спокойно спитъ въ тѣни блаженной
     4 Забавъ и роскоши дитя.
       Проснется за полдень, и снова
       До утра жизнь его готова,
       Однообразна и пестра,
     8 И завтра тоже, что вчера.
       Но былъ ли счастливъ мой Евгеній,
       Свободный, въ цвѣтѣ лучшихъ лѣтъ,
       Среди блистательныхъ побѣдъ,
    12 Среди вседневныхъ наслажденій?
       Вотще ли былъ онъ средь пировъ
       Неостороженъ и здоровъ?

    На этом кончается описание онегинского зимнего дня 1819 г.; прерываемое отступлениями, оно занимает в целом 13 строф (XV–XVII, XX–XXV XXVII–XXVIII, XXXV–XXXVI).

    См. в биографии Якова Толстого, написанной Модзалевским («Русская старина», XCIX [1899], 586–614; С [1899], 175–99), забавную параллель между описанием онегинского дня и четверостишиями Якова Толстого (лишенными какого бы то ни было таланта) — весьма архаичными ямбическими четырехстопниками с примесью журналистской бойкости, предвещающей сатиру середины века, — «Послание к петербургскому жителю» в толстовском собрании отвратительных стихов «Мое праздное время» ([май?], 1821), где есть следующие строки:

    Проснувшись по утру с обедней
    К полудню кончишь туалет;
    Меж тем лежит уже в передней
    Зазывный на вечер билет…
    Спешишь, как будто приневолен,
    Шагами мерить булевар…
    Но час обеденный уж близок…
    Пора в театр: туда к балету,
    И вот, чрез пять минут…
    Ты в ложах лорнируешь дам…
    Домой заехавши, фигурке [ужасный германизм]
    Своей ты придал лучший тон, —
    И вот уж прыгаешь в мазурке…
    С восходом солнца кончишь день…
    На завтра ж снова, моды жертва,
    Веселью в сретенье летишь,
    И снова начинаешь то же…

    Менее чем за три года до написания Пушкиным главы Первой этот Яков Толстой (1791–1867, военный человек и рифмоплет), которого поэт встречал на полулитературных вечерах в Петербурге (собрания вольнолюбивого общества «Зеленая лампа», неизменно упоминаемые, наряду с обедами «Арзамаса», любым историком литературы, хотя они не имеют ни малейшего значения для развития пушкинского таланта; группа, однако, всегда впечатляет историков литературы), простодушно просил Пушкина в стихотворном послании научить его избавиться от немецких ритмов и писать столь же изящно, как автор «Руслана». Может показаться, что Пушкин в главе Первой умышленно продемонстрировал несчастному рифмоплету развитие его же темы.

    *

    Ср. «Мнение о реформе, в частности, игорных клубов» Члена Парламента (1784, цитируется Эндрю Штейнмецом в «Расписании игр» [Лондон, 1870,] I, 116) в отношении дня юного лондонского «модника»: «Он встает, чтобы только хватило времени на прогулку верхом в Кенсингтон-Гарденз; возвращается переодеться, поздно обедает, затем посещает вечера картежников, как делал это и вечером накануне… Таким мы находим современный модный стиль жизни от высшего чина до младшего офицера в гвардии». (Ср. также глава Вторая, XXX 13–14).

    Работа В. Резанова «К вопросу о влиянии Вольтера на Пушкина»[27] подвигла меня заглянуть в сатиру Вольтера «Светский человек» (1736), изображающую «теченье дней порядочного человека» (строка 64) и содержащую подобные онегинским строки (65–66, 89, 91, 99, 105–07):

    Entrez chez lui; la foule des beaux arts,
    Enfants du goût, se montre à vos regards…
    Il court au bain…
    …il vole au rendez-vous…
    Il va siffler quelque opéra nouveau…
    Le vin d'Aï, dont la mousse pressée,
    De la bouteille avec force élancée
    Comme un éclair fait voler son bouchon…
    <Войдите к нему; собрание изящных искусств,
    Детищ вкуса, демонстрируют себя вашим взорам…
    Он спешит гулять…
              …он летит на свидание…
    Он готов освистать некую новую оперу…
    Вино Аи, пена которого
    Со стремительной силой, как молния,
    Заставляет пробку лететь прочь из бутылки… >.

    (См. также коммент. к главе Первой, XXIII, 5–8).

    В томе XIV (1785) Полного собрания сочинений Вольтера (1785–89) этот «Светский человек» (с. 103–26) состоит из «Уведомления издателей», самого текста (с. 111–15), написанного отвратительно скучными стихами, как все стихи Вольтера, нескольких любопытных примечаний к нему (включая знаменитое объяснение бегства автора в Сан-Суси); двух писем; «Защиты светского человека, или Апологии роскоши» и заключительного скверного «Об умении жить».


    7–8 И завтра то же, что вчера. Ср.: Лабрюйер, «Характеры» (1688): «Завтра он [Нарцисс] будет делать то, что делает сегодня, что делал вчера» (описание дня молодого человека, «О столице», § 12) <пер. Ю. Корнеева и Э. Линецкой>.

    XXXVII

       Нѣтъ: рано чувства въ немъ остыли;
       Ему наскучилъ свѣта шумъ;
       Красавицы не долго были
     4 Предметъ его привычныхъ думъ:
       Измѣны утомить успѣли;
       Друзья и дружба надоѣли,
       Затѣмъ, что не всегда же могъ
     8 Beef-steaks и Стразбургскій пирогъ
       Шампанской обливать бутылкой
       И сыпать острыя слова,
       Когда болѣла голова:
    12 И хоть онъ былъ повѣса пылкой,
       Но разлюбилъ онъ наконецъ
       И брань, и саблю, и свинецъ.

    2 света шум. Старое французское клише «le bruit, le tumulte, le fracas du monde» — канонизированный отголосок Рима и его поэтов. Я прибегнул в переводе к английским формулам, например, Байрона «Веселый жизни шум» («Дон Жуан», XIII, XII, 4). «Света шум» отличается от настоящего шума и гула городской жизни, описанных в предшествующей строфе (см. мои коммент. к XXXV, 9).


    6–10 Ср.: Парни, «Goddam!» <«Черт возьми!»> (в четырех песнях, «par un French-Dog»), сочиненное в месяце Фримере (изморозный) XII года (октябрь — ноябрь 1804 г.), песнь I:

    Le Gnome Spleen, noir enfant de la Terre
    Dont le pouvoir asservit l'Angleterre,
    .....................................................
    …le sanglant rost-beef,
    Les froids bons mots…
    .....................................................
    Le jus d'Aï…
    Et ces messieurs, ivres des vins de France,
    Hurlent un toast à la mort des Français.
    <Гном Сплин, черное дитя Земли,
    Силой своей покоривший Англию
    ..................................................
    …кровавый ростбиф,
    холодные остроты…
    ..................................................
    Вино Аи…
    И эти господа, опьяненные винами Франции,
    Горланят тост за смерть французов>.

    О «сплине» см. коммент. к следующей строфе.


    8 Beef-steaks. Европейский бифштекс — обычно небольшой, толстый, темный, румяный, сочный, мягкий, специально отрезанный от филейной части кусок мяса с изрядной кромкой янтарного жира с отрезанной стороны. Он мало — если вообще — похож на наш американский «стейк» — безвкусное мясо трудившейся без устали скотины. Ближе к этому — «filet mignon» <«бифштекс из вырезки»>.

    Пушкин написал слово латинскими буквами, но оно давно было русифицировано (см., например, «Сын Отечества», 1814, с. 128) как «бифстекс», единственное число; позднее, под немецким влиянием, стало «бифштексом». Обслуживание в ресторане при Пушкине стоило четверть рубля, в то время как годовая подписка на еженедельный журнал обходилась в тридцать рублей.


    9 Шампанской [вместо «Шампанского»] обливать бутылкой. Здесь я сохранил в переводе неудачную пушкинскую грамматику. Употреблено в смысле: «запивать шампанским».

    В 1818 г., согласно Николаю Полевому («Московский Телеграф», ч. 34, № 14 [1830], с. 229), из Франции было завезено 158 804 бутылки шампанского на сумму 1 228 579 рублей и 374 678 бутылок — в 1824 г.


    14 брань, и саблю, и свинец. Эта строка раздражает своей неясностью. Что именно разлюбил Онегин? «Брань», подразумевающая собственно войну, может заставить предположить, что около 1815 г. Онегин, как многие другие щеголи его времени, был на действительной службе в армии; однако наиболее вероятно, что отсылка сделана к одному сражению, как следует из чтения рукописи; но (имея в виду дальнейшее поведение Онегина, глава Шестая) было бы крайне важно интерпретировать это в более ясных терминах дуэльного опыта Онегина.

    «Саблю и свинец» — галлицизм: «le sabre et le plomb». Ирландец 1800-х годов сказал бы: «эфес и ствол».

    Сэр Джоуна Баррингтон в «Очерках моего времени» (1827), II, 6–7, пишет: «Около 1777 г. „огнепожиратели“ [дуэлянты] пользовались в Ирландии большой известностью. Ни один молодой человек не мог считать, что закончил свое образование до тех пор, пока не обменялся выстрелами с кем-либо из своих знакомых. Первыми двумя вопросами, которые всегда задавались в отношении респектабельности молодого человека… были „Какого он роду?“ [и] „Он стрелялся?“» На с. 10–14 этой книги даны двадцать семь правил рукописного кодекса чести, принятых в Клонмелле (см. также коммент. к главе Шестой, XXIX–XXX о дуэлях).

    Пушкин упомянут как один из «благородных господ… приглашавших к себе для упражнения в любимом искусстве» известного бретёра О. Гризье, жившего в России во времена Николая I («Заметки о [Огюстене] Гризье» Роже де Бовуара, в кн.: «Оружие и дуэль» А. Гризье, Париж, 1847).

    XXXVIII

       Недугъ, котораго причину
       Давно бы отыскать пора,
       Подобный Англійскому сплину,
     4 Короче: Русская хандра
       Имъ овладѣла по немногу;
       Онъ застрѣлиться, слава Богу,
       Попробовать не захотѣлъ:
     8 Но къ жизни вовсе охладѣлъ.
       Какъ Child-Horald, угрюмый, томный
       Въ гостиныхъ появлялся онъ;
       Ни сплетни свѣта, ни бостонъ,
    12 Ни милый взглядъ, ни вздохъ нескромный,
       Ничто не трогало его,
       Не замѣчалъ онъ ничего.

    1–2 Недуг, которого причину / Давно бы отыскать пора. Этой темой русские критики занимались с огромным рвением, поэтому за дюжину десятилетий накопилась масса самых скучных комментариев, которые когда-либо были известны цивилизованному человеку. Изобрели даже специальный термин для тоски Онегина («онегинство»), тысячи страниц были посвящены ему как «типу» того или иного (т. е. «лишнего человека» или метафизического «денди» и т. д.). Бродский (1950), стоя на демагогической трибуне, доставшейся ему, спустя столетие, от Белинского, Герцена и других, провозгласил, что причина «болезни» Онегина — «деспотический строй» царской России.

    Так характер, заимствованный из книг, но блистательно преображенный фантазией великого поэта (для которого жизнь и книга были одно), помещенный им в блистательно воссозданное окружение и обыгранный в целом ряде творческих образцов — лирических воплощений, гениальных чудачеств, литературных пародий и т. д., — оказался истолкован русскими педантами как социологический и исторический феномен, типичный для эпохи Александра I (увы, это стремление вульгаризировать и свести к общему месту уникальную фантазию гения имеет своих защитников и в Соединенных Штатах).


    3 английскому сплину (см. также «roast-beaf» в XVI, 9 и «beef-steaks» в строфе XXXVII, 8). Диета, которую прописывает Пушкин Онегину, благоприятствует унынию последнего; я думаю, что здесь вполне допустимо предположить реминисценцию, восходящую к карамзинским «Письмам русского путешественника», где — в письме из Лондона, не датированном точно, но относящемся к лету 1790 г., — звучит следующая (впрочем, далеко не оригинальная) мысль:

    «Рост-биф, биф стекс есть их [англичан] обыкновенная пища. От того густеет в них кровь; от того делаются они флегматиками, меланхоликами, несносными для самих себя, и нередко самоубийцами. К сей физической причине их сплина…».


    4 Хандра, «chondria», и сплин, «hyp», являются примерами отчетливого различия, которое наблюдается при лингвистическом изучении двух народов, одинаково известных своим пристрастием к апатии: английского, выбравшего «hypo», и русского — с его склонностью к «chondria». Конечно, в ипохондрии нет ничего специфически локального или обусловленного конкретным периодом времени (если понимать это слово в изначальном широком смысле, исключая, скажем, характерного для Америки понимания воображаемой болезни). «Spleen» («тоска») в Англии и «ennui» <«скука»> во Франции вошли в моду приблизительно в середине семнадцатого века, и в течение всего следующего столетия французские владельцы гостиниц и обитатели швейцарских гор продолжали умолять тоскующих англичан не совершать в их заведениях или в их пропастях самоубийств — к такой решительной мере отнюдь не вела местная и протекающая в более легкой форме скука. Сама по себе эта тема, даже если мы строго ограничимся только литературными явлениями, уже слишком надоела, чтобы долго рассуждать о ней в настоящих комментариях; но несколько примеров необходимо привести для доказательства того, что скука в начале 1820-х годов была модным клише при описании характера, с которым Пушкин мог позабавиться между делом, балансируя на грани пародии и прививая западноевропейские шаблоны на девственную русскую почву. Французская литература восемнадцатого и начала девятнадцатого столетий полна беспокойных молодых людей, страдающих от тоски, — удобный способ побудить своего героя к постоянному передвижению. Байрон сделал этот образ еще более захватывающим; Рене, Адольфу, Оберману и их коллегам по страданию была перелита демоническая кровь.

    В различных книгах, просмотренных в связи с «Онегиным», я обнаружил следующих авторов, обращавшихся к теме этого комментария.

    Вольтер в своей «Орлеанской девственнице» (1755), VIII: «[Сир Кристоф Арондель, с душою надменной и холодной] Британец истинный, не знал он сам, / Зачем скитается… Теперь он путешествовал, скучая. Любовница была с ним молодая [Леди Юдифь Розамор]…» <пер. Г. Адамовича, Н. Гумилева, Г. Иванова под ред. М. Лозинского> (между прочим, эти интонации столетие спустя любопытно отозвались в знаменитом упоминании Альфредом де Мюссе Байрона и «его Гвиччиоли», — зарифмованной с lui). В вольтеровой «Гражданской войне в Женеве», III (1767) есть похожий джентльмен, «милорд Абингтон», который «путешествовал [по Швейцарии], вконец измученный тоской, / Только чтобы избавиться от нее; / Чтобы смягчить свою печаль, / Он возил с собой трех гончих, пунш и свою любовницу».

    Джеймс Босуэлл, в первом эссе из «Гипохондрика» («The London Magazine», октябрь, 1777): «Смею думать, что „Гипохондрию“ может естественно быть воспринят как периодически выступающий эссеист именно в Англии, где болезнь, известная под названиями меланхолии, ипохондрии, сплина или фантазии, давно уже почиталась почти всеобщей». Далее, в пятом эссе (февраль 1778 г.), он вводит различие между Меланхолией и Гипохондрией, определяя первую как «степенно мрачную» и вторую как «невообразимо жалкую». Разумеется, эта болезнь — в классическом смысле, приданном ей в медицинских этюдах об ипохондрии и истерии, — классифицируется по различным категориям. Во Франции Лафонтен использовал существительное «ипохондрик» («Басни», кн. II, № XVIII: «Кошка, обратившаяся в женщину») в смысле «безумно экстравагантный», соответствующем только первой части Босуэллова определения.

    «Лицей» Лагарпа (1799, цит. по изд. 1825 г., V, 261): «Я не знаю, не то же ли в Англии, где всем знакома местная болезнь, суть которой заключается в отвращении к жизни и, таким образом [как было у Сенеки], в страстном стремлении к смерти; сплин не был известен в Риме».

    См. также коммент. к XXXVII, 6–10 («Черный сплин…» Парни) и «черный сплин» в главе Шестой, XV, 3 (в коммент. к главе Шестой, XV–XVI).

    Нодье в письме к другу (Гою) в 1799 г.: «Я больше не способен испытывать какое бы то ни было живое чувство… В двадцать лет я уже все увидел, все познал… выпил до дна все горести… Я заметил в двадцать лет, что счастье существует не для меня».

    Стендаль, 1801 г. (в восемнадцать лет): «…моя постоянная болезнь — это скука» («Дневник»).

    Рене у Шатобриана (1802) «замечал свое существование только по чувству глубокой тоски» <пер. Н. Чуйко>.

    Мадам де Крюднер (1803): «О как же ужасна эта болезнь, это томление… невыносимая скука… страшная боль…» (Гюстав де Линар в «Валерии»).

    Сенанкур, «Оберман» (1804), письмо LXXV:

    «Едва переступив порог того самого детства, о коем принято сожалеть, я вообразил, что чувствую подлинную жизнь; но это был лишь обман чувств: мне чудились живые существа, но то были лишь тени; я стремился к гармонии, но находил лишь диссонансы. Тогда я стал мрачен и задумчив; мое сердце опустело; меня жгли в тиши неисчислимые желания, а я ощущал одну лишь скуку бытия в том возрасте, когда люди только начинают жить»

    <пер. К. Хенкина>.

    Пушкин не читал «Обермана» во время работы над «Онегиным»; он приобрел первое издание книги только тогда, когда эпиграф к «Делорму» (1829, из первого абзаца Оберманова письма XLV) и второе издание (1833) наконец-то сделали несравненно очаровательного «Обермана» знаменитым. Лермонтов имитирует интонации «Обермана» (представленные выше) в «Герое нашего времени» (1840), в «Журнале Печорина» (за 3 июня).

    Проницательность критика курьезно изменяет Пушкину, когда он в опубликованной статье («Литературная газета», XXXII [1831], с. 458–61; см. Акад. 1936, V, 598) одаряет чрезмерной похвалой Сент-Бева за его вторичную и посредственную «Жизнь, стихотворения и мысли Жозефа Делорма» (1829). Он нашел там необыкновенный талант и счел, что «никогда ни на каком языке голый сплин не изъяснялся с такою сухою точностию», — эпитет, который исключительно неуместен по отношению к напыщенной банальности Сент-Бева[28].

    Шатобриан, 1837 («Замогильные записки», ч. II, кн. I, гл. 11):

    «Род Рене-поэтов и Рене-прозаиков расплодился; кругом только и слышно, как жужжат жалобные и бессвязные фразы… почти не попадется писаки, который в двадцать лет не исчерпал бы жизни…. который, в бездне своих мыслей, не предался бы „волне страстей“».

    Наконец — Байрон, «Дон Жуан», XIII, CI, 5–8:

    Хоть ennui взросла в Британии, однако
    У нас нет термина; мы, слово истребя,
    Приемлем факт, — и пусть французы называют
    Зевоту страшную, что даже спать мешает.
    <Пер. Г. Шенгели>.

    Примеч. 40, которым Пишо снабдил этот пассаж, гласит: «Ennui давно уже стало английским словом. У наших соседей есть слова blue devils, spleen и т. д., и т. п.».

    Мария Эджуорт и ее переводчица, мадам Э. де Бон, опередили Байрона и Пишо: «Для этой болезни [ennui] не существует точного английского названия; но увы! иностранное слово сейчас натурализуется в Англии» (Мария Эджуорт, «Ennui, или Воспоминания графа Гленторна» [написано в 1804 г., опубл. в Лондоне в 1809 г.], гл. 1. Эта «Повесть из светской жизни», сюжет которой вращается вокруг подмены героя в детстве, появилась на французском языке в 1812 г., но не была особенно популярна на континенте).

    Вот как Ж. Фонсгрив описал «ennui» в «Большой энциклопедии», т. XV (ок. 1885 г.), и его определение (которое я привожу в переводе) приложимо к меланхолическим настроениям всех литературных персонажей, имеющих общие черты с Онегиным:

    «Ennui — это ощущение печали, тревожное и смятенное, происходящее от чувства усталости и бессилия…

    Испытав наслаждение, душа, склонная к рефлексии, бывает удивлена, найдя наслаждение столь пресным…

    Когда это противоречие между надеждой и реальностью… отмечено несколько раз… душа видит в этом естественный закон… Это состояние ума, которое было свойственно Рене.

    Исповедание эпикуреизма порождает ennui».

    Судя по множеству английских и французских романов начала девятнадцатого века, которые я внимательно прочитал, существовало четыре лекарства или спасения от тоски, обнаруживаемой в героях этих книг: 1) досаждать самому себе; 2) совершить самоубийство; 3) присоединиться к какой-либо хорошо организованной религиозной группе и 4) спокойно подчиниться ситуации.

    В соответствии с просодической необходимостью Пушкин часто использует слова «скука» и «тоска» как синонимы к слову «хандра».


    9 Child-Harold. Произносилось «Чильд-Гарольд» под влиянием французского произношения: «Шильд-Арольд». Это — Чайльд-Гарольд, герой байроновской поэмы (1812), чье лицо «часто в блеске, в шуме людных зал /… муку выражало» (I, VIII), кто «в мире был… одинок» (IX), кто «юности растраченной стыдится, / Ее безумств и призрачных побед» (XXVII), кто скитается «остывший, жизнью умудренный» (XXVIII), кто принужден чувствовать отвращение к своей нынешней ситуации из-за «скуки, скуки! С давних пор она [его] сердце тайно гложет», — «томим сердечной пустотой [он делит] жребий Агасфера» (четырехстопное отступление после LXXXIV) и т. д. <пер. В. Левика>.

    В зачеркнутом варианте этой строки (2369, л. 16 об.) имя байроновского героя заменено именем Адольфа из Бенжамена Констана.

    Пишо и де Салль, упоминая эту поэму в оглавлении, предпосланном первому тому «Произведений лорда Байрона» (1819), писали ее название как «Чайльд-Арольд». В четвертом французском издании она появилась во втором томе (1822) как «Чайльд-Гарольд», «романтическая поэма» (что объясняет, между прочим, почему Пушкин в знаменитом письме из Одессы в Москву, весной 1824 г., определил «ЕО» как «пестрые строфы романтической поэмы»). Позднее во Франции сложилась практика не только написания заглавия поэмы через дефис, но и пропуска конечного «е» в первой его части (Child); например, Беранже, в 1833 г., в примечании к двустишиям, посвященным Шатобриану: «…le chantre de Child-Harold est de la famille de René» <«певец Чайльд-Гарольда — тоже из породы Рене»>.

    Ср. конец XXXVIII строфы главы Первой с VI строфой Первой песни Байрона во французском переводе: «Однако сердце Чайльд-Гарольда было больно скукой…. Он скитался, одинокий, в печальной задумчивости».

    Привычка к французскому произношению, некоторые познания о том, как произносится английское «ch», русская транскрипция, возникшая из смешения английской и французской, а также, не в последнюю очередь, небрежность типографов — все это привело к тому, что имя Childe Harold (абсурдной, но уже принятой русской транслитерацией которого является Чайльд-Гарольд) претерпело множество изменений в различных изданиях «ЕО» при жизни Пушкина:

    Child-Harold (фр.), глава Первая, XXXVIII, 9–1825, 1829 (так же и в черновике, 2369, л. 16 об.);

    Child-Horald (фр.), глава Первая, XXXVIII, 9–1833, 1837;

    Чильд Гарольд, глава Четвертая, XLIV, 1–1828, 1833, 1837 (с дефисом в черновике, 2370, л. 77 об., и в обеих беловых рукописях);

    Чельд Гарольд, примеч. 4–1825;

    Чильд Гарольд, примеч. 4–1829;

    Чальд Гарольд, примеч. 5–1833;

    Чальд Гаральд, примеч. 5–1837.

    Все четыре последних варианта встречаются и в пушкинском примечании к главе Первой, XXI, 14. В наброске этого примечания имеет место аббревиатура «ЧН», как если бы Пушкин, используя русскую букву «Ч», напоминал себе о правильном английском, а не на французский манер [«Ш»] произнесении этого имени.

    «Гарольд» по-русски, как и по-французски, произносится с ударением на последнем слоге. Дефис появился под воздействием французской традиции соединять имена (к примеру, Шарль-Анри). В действительности, конечно, «Чайльд» — это архаическое наименование юноши благородного происхождения, в особенности подающего надежды рыцаря. См. также мой коммент. к главе Четвертой, XLIV, 1.

    Русские комментаторы упустили из виду тот значительный факт, что во времена Пушкина писатели России знали литературу Англии, Германии и Италии так же, как и античные произведения, не по оригинальным текстам, а по огромному количеству французских переложений. Скверные русские переделки популярных европейских романов читались только низшими слоями общества, тогда как восхитительная мелодичность сделанных Жуковским переводов английских и немецких стихотворений и поэм принесли такой триумф русской литературе, что можно пренебречь ущербом, который при этом потерпели Шиллер или Грэй. Благородный сочинитель, с. — петербургский модник, скучающий гусар, образованный помещик, провинциальная девица в ее затененном липами деревянном замке — все читали Шекспира и Стерна, Ричардсона и Скотта, Мура и Байрона, так же как германских романистов (Гёте, Августа Лафонтена) и итальянских поэтов (Ариосто, Тассо) во французских переложениях, и только во французских переложениях.

    Первым французским переводчиком Байрона, кажется, был Леон Тьессе («Зулейка и Селим, или Абидосская дева», Париж, 1816), но его перевод читали мало. Фрагменты четырех песен «Чайльд-Гарольда», как и отдельные отрывки из «Шильонского узника», «Корсара» и «Гяура», появились анонимно в «Женевской универсальной библиотеке», серия «Литература», т. V–VI (1817), VII и IX (1818) и XI (1819). Именно об этих переводах (которые сам Байрон, чьи познания во французском были ограничены, предпочитал переводам Пишо!) упоминает, к примеру, Вяземский в своем письме от 11 окт. 1819 г. к А. Тургеневу в Петербург: «Я все это время купаюсь в пучине поэзии: читаю и перечитываю лорда Байрона, разумеется, в бледных копиях французских». Во Франции, примерно в это же время, Ламартин и Альфред де Виньи тоже зависели от того же самого женевского источника.

    Примерно к 1820 г. пылкие российские читатели уже имели в своем распоряжении начальные четыре тома из первого издания Пишо и де Салля (1819) произведений Байрона по-французски, и как раз эти прозаические переложения «Корсара», «Манфреда» и первых двух песен «Паломничества Чайльд-Гарольда», бледные и искаженные тени оригинала, впервые читал Пушкин (возможно, во время путешествия из Петербурга в Пятигорск и — наверняка — в Пятигорске, с братьями Раевскими — летом 1820; см. коммент. к XXXIII). Девицы Раевские (познавшие английский от гувернантки), которые преподают в беседках и гротах язык Байрона старательному, хотя и охваченному любовью Пушкину, — это легкая форма галлюцинаций у русских редакторов. Следует отметить, что, превращая всю поэтическую продукцию Байрона в легкую французскую прозу, Пишо не только не делал попыток быть точным, но методично трансформировал текст в наиболее тривиальный и потому наиболее «читабельный» французский язык предыдущей эпохи.

    В этом первом издании «Сочинений» Байрона переводчики Амеде Пишо и Эсеб де Салль оставались анонимами. Во втором издании они прибегли к совместному псевдониму «А.Э. де Шастопалли», который является несовершенной анаграммой их имен и, по странному совпадению, очень похож на русское слово «шестипалый». Во время выхода третьего издания А.П. и Э. де С. рассорились (см. примеч. Пишо, VI, 241) и, начиная с VIII тома (1821), Пишо взял ответственность за перевод на одного себя. Вот короткое описание четырех изданий этого монументального, но посредственного труда, опубликованного в Париже Ладвокатом (дополнительные библиографические детали см. в каталоге Национальной Библиотеки и списке французских переводов в работе Эдмона Эстева «Байрон и французский романтизм» [Париж, 1907], с. 526–33):

    1) «Сочинения лорда Байрона», «переведенные с английского», 10 т., Париж, 1819–21 («Корсар», «Лара» и «Прости» — в I т., 1819; «Осада Коринфа», «Паризина», «Вампир», «Мазепа» и стихотворения — в т. II, 1819; «Абидосская невеста» и «Манфред» — в т. III, 1819; первые две песни «Паломничества Чайльд-Гарольда» — в т. IV, 1819; третья песнь «Чайльд-Гарольда», «Гяур» и «Шильонский узник» — в т. V, 1820; первые две песни «Дон Жуана» — в т. VI, 1820; четвертая песнь «Чайльд-Гарольда» — в т. VII, 1820; «Беппо» и стихотворения — в т. VIII, 1820; четыре акта «Марино Фальеро» — в т. IX, 1820; пятый акт «Марино Фальеро», стихотворения и «Английские барды и шотландские обозреватели» — в т. X, 1821).

    2) «Полное собрание сочинений лорда Байрона», перевод А.Ю. де Шастопалли (первых три тома) и А.П. (последних два тома), 5 т., 1820–22 (т. II, 1820, включает «Гяура», первые две песни «Дон Жуана» и «Беппо»; т. III, 1820, содержит «Чайльд-Гарольда» и «Вампира»; последний был изъят из последующих изданий).

    3) «Полное собрание сочинений лорда Байрона», перевод А.П. и Ю. де С. (первые 7 т.) и только А.П. (последние 3 т.), 1821–22.

    4) «Сочинения лорда Байрона», «4-е, полностью переработанное и исправленное издание», «перевод А.П…о», с предисловием Шарля Нодье, 8 т., 1822–25 (первые 5 томов вышли в 1822 г., с «Чайльд-Гарольдом» в т. II; первые пять песен «Дон Жуана» — в т. VI, 1823, остальные — в т. VII, 1824).

    При написании настоящих комментариев я опирался на 2-е и 4-е издания.

    В письме от ноября 1824 <1825> г. из Михайловского Вяземскому в Москву Пушкин замечает: «прочитав первые две [песни „Дон Жуана“], я сказал тотчас [Николаю] Раевскому, что это Chef-d'oeuvre Байрона, и очень обрадовался, после увидя, что Walter Scott моего мнения» (замечания Скотта, сделанные им в «Edinburgh Weekly Journal», 19 мая 1824 г., были процитированы в русской периодике).

    Эти первые две песни «Дон Жуана» Пишо появились в т. VI, 1820, и Пушкин читал их (и последние две песни «Паломничества») впервые между январем 1821 г. и маем 1823 г. либо в Каменке (Киевская губерния), либо в Кишиневе. Впоследствии, не позднее осени 1824, он получил две песни «Дон Жуана», которые уже знал, а также три следующие песни — в т. VI четвертого издания Пишо (1823).

    В том же письме к Вяземскому от ноября 1824 <1825> г. из Михайловского в Москву пассаж, предшествующий уже процитированному, гласит: «Что за чудо „Дон Жуан“! Я знаю только пять первых песен».

    Наконец, в декабре 1825 г., в Михайловском, благодаря любезной помощи своих друзей, Аннеты Вульф и Анны Керн, Пушкин раздобыл из Риги (этих ворот литературного Запада) остальные одиннадцать песен «Дон Жуана», в т. VII Пишо (1824).

    Небесполезно привести здесь в хронологическом порядке несколько примеров, иллюстрирующих борьбу нашего поэта с английским языком. Они основаны, главным образом, на рукописных текстах, собранных в книге «Рукою Пушкина» Львом Модзалевским, Цявловским и Зенгер (Москва, 1935).

    По каким-то причудливым соображениям, среди светских русских семейств начала 1800-х годов часто случалось так, что тогда как французскому языку обучались дети обоего пола, английский преподавался только девочкам. У сестры Пушкина Ольги одно время была гувернантка — англичанка мисс или миссис Белли, но совершенно определенно, что, когда в 1820 г. наш поэт покидал С.-Петербург, уезжая в свою плодотворную южную ссылку, он не знал английского. Как и большинство русских, Пушкин был плохой лингвист: даже его беглому французскому, усвоенному еще в детстве, во-первых, недоставало индивидуальной характерности и, во-вторых, судя по его письмам, так и пришлось в течение всей жизни оставаться под блистательной властью избитых шаблонов, заимствованных в восемнадцатом столетии. Когда он пытался самостоятельно изучать английский (в различные свободные моменты с начала 1820-х до 1836 г), ему никогда не удавалось подняться выше уровня начинающего. В письме от июня 1824 г. (Вяземскому из Одессы) мы обнаруживаем, что он все еще произносит «Childe» из «Чайльд-Гарольда» как «Чильд», лишь на один шаг удалившись от французского произношения.

    В 1821 или 1822 г. Пушкин, попытавшись перевести без подстрочника первые четырнадцать стихов байроновского «Гяура» на французский язык (выбор французского вполне показателен), передает словосочетание «могила афинянина» («the Athenian's grave») как «берег Афин» («la grève d'Athènes») — ошибка школьника. На волшебном русском языке Пушкина это передано как «прах Афин».

    В 1833 г., попытавшись, с помощью англо-французского словаря, сделать буквальный перевод начала «Экскурсии» Вордсворта, Пушкин неправильно перевел такие простые фразы, как «brooding clouds», «twilight of its own», «side-long eye» и «baffled» (тетрадь 2374, л. 31, 31 об.).

    В 1835 г., составляя примечание, основанное на «Воспоминаниях о лорде Байроне» (изданных Томасом Муром, переведенных на французский язык мадам Луизой Св[ан-он]-Беллок, 1830), он все еще пишет «mistriss» вместо «Mrs.», в ужасной французской манере, как было и десять лет назад в одном из черновиков «ЕО».

    В 1836 г. он по-прежнему не знает простейших форм английского языка и переводит прозой 14-й стих байроновского «Ианте» («guileless beyond… imagining») как «не обманчивая перед воображением», a «hourly brightening» — как «минутный блеск».

    Неудивительно, что в принадлежащей ему (написанной по-французски) книге П. Дж. Поллока «Курс английского языка…» (С.-Петербург, 1817)[29] разрезано лишь очень немного страниц — наобум, в нескольких местах.


    11 бостон. Не танец, но карточная игра, представитель семейства вистов. «Русский бостон» очень незначительно отличается от обычного бостона (к примеру, бубны, а не черви являются старшей мастью). Это — разновидность бостона Фонтенбло.


    12 Необходима вся полнота английского александрийского стиха, чтобы точно передать русский четырехстопный размер! Поистине, редкий, парадоксальный случай.


    13 Ничто не трогало его. Галлицизм (rien ne le touchait), который еще в 1860 г. критиковался даже некоторыми западниками. Сейчас эта формула совершенно усвоена русским языком.

    XXXIX, XL, XLI

    В пушкинских рукописях не найдено ничего, что могло бы заполнить эти строфы. В беловой рукописи XLII сразу же следует за строфой XXXVIII. Можно предположить, что этот пропуск является фиктивным, имеющим некий музыкальный смысл — пауза задумчивости, имитация пропущенного сердечного удара, кажущийся горизонт чувств, ложные звездочки для обозначения ложной неизвестности.

    XLII

       Причудницы большаго свѣта!
       Всѣхъ прежде васъ оставилъ онъ.
       И правда то, что въ наши лѣта
     4 Довольно скученъ высшій тонъ.
       Хоть, можетъ быть, иная дама
       Толкуетъ Сея и Бентама;
       Но вообще ихъ разговоръ
     8 Несносный, хоть невинный вздоръ.
       Къ тому жъ онѣ такъ непорочны,
       Такъ величавы, такъ умны,
       Такъ благочестія полны,
    12 Такъ осмотрительны, такъ точны,
       Такъ неприступны для мужчинъ,
       Что видъ ихъ ужъ раждаетъ сплинъ.

    6 Сея и Бентама. Неподражаемый Бродский намекает, что «буржуазный либерализм» «Трактата о политической экономии» (1803) Жана Батиста Сея и «оракул болтливый» (по свидетельству Маркса) ученого юриста Иеремии Бентама (1748–1832) не могли удовлетворить онегинского бессознательного большевизма. Восхитительное мнение.

    Пушкин (позднее) имел в своей библиотеке «Сочинения И. Бентама, юрисконсульта английского» (Брюссель, 1829–31, 3 т., не разрезаны). Была у него и книга Сея «Маленький том, содержащий несколько очерков о людях и обществе» (2-е изд., Париж, 1818).


    9 непорочны. Незапятнанный, чистый, безгрешный— вот возможные варианты перевода этого неопределенного эпитета.


    13 Так неприступны. Рядясь в комментаторы древних текстов, Пушкин в своем примеч. 7 отсылает читателя к книге мадам де Сталь «Десять лет изгнания». Я внимательно прочитал последние десять глав этой посмертно изданной работы (1818), в которых де Сталь, скромный наблюдатель, описывает свое посещение России в 1812 г. (она приехала в июле), столь странно совпавшее по времени с самым неудачным предприятием Наполеона. Отрывок, на который, без сомнения, намекает Пушкин, находится в части II, главе 19; мадам говорит о модном петербургском пансионе для девушек: «Их черты не поражали своей красотой, но их грация была необыкновенной; таковы дочери Востока, со всей благопристойностью, какую христианские обычаи прививают женщинам». Эти «благопристойность» и «христианские обычаи» должны были сильно позабавить Пушкина, не имевшего иллюзий относительно морали своих прекрасных соотечественниц. Таким образом, ирония описывает здесь полный круг.

    XLIII

       И вы, красотки молодыя,
       Которыхъ позднею порой
       Уносятъ дрожки удалыя
     4 По Петербургской мостовой,
       И васъ покинулъ мой Евгеній.
       Отступникъ бурныхъ наслажденій,
       Онѣгинъ дома заперся,
     8 Зѣвая, за перо взялся,
       Хотѣлъ писать: но трудъ упорный
       Ему былъ тошенъ; ничего
       Не вышло изъ пера его,
    12 И не попалъ онъ въ цехъ задорный
       Людей, о коихъ не сужу,
       Затѣмъ, что къ нимъ принадлежу.

    1 красотки молодые. Куртизанки, которых удалые повесы мчат в открытых экипажах. Этот вид экипажа дошел до Англии, через множество стадий транслитерации, как «droitzschka», но к 1830-м стал называться в Лондоне «drosken» или «drosky», почти вернувшись к своей исконной форме — «дрожки».

    Пушкин в беловых рукописях колебался между «красотки» и «гетеры» (лондонская отвратительная идиома того времени — поклонницы Киприды). В русском языке не существовало вежливого слова для обозначения этих девушек (многие из которых происходили из Риги или Варшавы). Писатели восемнадцатого века, включая Карамзина, пытались переводить «filles de joie» с помощью невозможного «нимфы радости».


    3 дрожки удалые. Трудный для перевода эпитет. Он находится в одном ряду с такими, как «увеселительный», «с ветерком», «в стремительном стиле» и т. д., для обозначения отважной, удачливой, смелой беззаботности и того типа доблестной живости, которая ассоциируется с разбойниками на большой дороге и пиратами. Звукоподражательная ценность начального «у» (красиво акцентированного в существительном «удаль»), вызывающего ассоциации с боевыми возгласами, завываниями, свистящим ветром или стоном страсти, и совпадение звуков «д», «а», «л» с русским словом «даль» (это не просто расстояние, но романтика расстояния, туманная отдаленность) добавляют поющую ноту к мужественности слов «удаль», «удалой», «удалый». Немного далее (XLVI–II, 12) Пушкин использует «удалая» как постоянный эпитет (смелая, храбрая) к «песне».


    4 По петербургской мостовой. Произносилось [па петербурской мастовой]. Заметьте двойное скольжение в этой строке и хлопающий повтор «па» «пе», которым атакован стих. Пушкин применил этот прием в поэме «Медный всадник. Петербургская повесть» (1833), ч. II, строка 188, где ожившая статуя царя Петра с грохотом скачет (я вновь отдаю должное позиционной значимости звука «о»)

    па патрясённой мастовой.

    Здесь два быстрых одинаковых «па» взрывают строку, делают ее еще более звучной (соответствуя грохоту бронзовых копыт).

    Некоторые улицы С.-Петербурга были замощены булыжником, другие засыпаны щебнем. Мостовые, состоящие из шестиугольных сосновых блоков, подогнанных со столярной точностью, появились около 1830 г.


    6 Отступник бурных наслаждений. Нечто подобное наш поэт писал (в конце августа 1820 г., в Гурзуфе, Крым) также о безымянном русском аристократе, герое «Кавказского пленника»: «отступник света», найдя измену в сердцах друзей, осознал безумие любовных мечтаний и (строки 75–76),

    Наскуча жертвой быть привычной
    Давно презренной суеты,

    отправился на далекий Кавказ (окрестности Пятигорска— единственный кавказский регион, который Пушкин знал тогда) в байроническом стремлении к внутренней «свободе», где обрел вместо этого плен. Он — смутный и наивный прототип Онегина.

    XLIV

       И снова преданный бездѣлью,
       Томясь душевной пустотой
       Усѣлся онъ съ похвальной цѣлью
     4 Себѣ присвоить умъ чужой;
       Отрядомъ книгъ уставилъ полку,
       Читалъ, читалъ, а все безъ толку:
       Тамъ скука, тамъ обманъ и бредъ;
     8 Въ томъ совѣсти, въ томъ смысла нѣтъ;
       На всѣхъ различныя вериги;
       И устарѣла старина,
       И старымъ бредитъ новизна.
    12 Какъ женщинъ, онъ оставилъ книги,
       И полку, съ пыльной ихъ семьей,
       Задернулъ траурной тафтой.

    2 душевной пустотой. Ср.: «…моя жизнь ужасно пуста» (письмо Байрона Р. Ч. Далласу от 7 сент. 1811 г.).


    4 Себе присвоить ум чужой. Шаблонная формула того времени. Ср.: Мэтью Льюис, «Монах» (1796), гл. 9: «Не в силах вынести это состояние неопределенности, [Амбросио] пытался отвлечься от него, заменив свои мысли мыслями других».


    7 обман. Это — не чарующий «обман» (иллюзия) любимых романов Татьяны, но дешевая ложь модных философий и политических партий.


    12–14 С этой маленькой профессиональной репликой «в сторону» снова появляется второй основной персонаж главы Первой, Пушкин; он, а не Онегин, критикует современную литературу в XLIV строфе; и с XLV до последней (LX) строфы этой главы, за исключением LI–LV (но и здесь голос Пушкина слышен в первых двух строфах), он будет доминировать.

    XLV

       Условій свѣта свергнувъ бремя,
       Какъ онъ отставъ отъ суеты,
       Съ нимъ подружился я въ то время.
     4 Мнѣ нравились его черты,
       Мечтамъ невольная преданность,
       Неподражательная странность
       И рѣзкій, охлажденный умъ.
     8 Я былъ озлобленъ, онъ угрюмъ;
       Страстей игру мы знали оба:
       Томила жизнь обоихъ насъ;
       Въ обоихъ сердца жаръ погасъ;
    12 Обоихъ ожидала злоба
       Слѣпой Фортуны и людей
       На самомъ утрѣ нашихъ дней.

    Эта и следующая строфы переставлены местами в издании первой главы 1825 г.


    2 суеты. Слово «суета», как оно использовано здесь, подразумевает сочетание беспокойства из-за пустяков, суматохи, поглощенности земными интересами, тщеславия и пустой парадности. Ныне оно, главным образом, применяется в первом значении, за исключением крылатой фразы «суета сует» (лат. «vanitas vanitatum»). Пушкин и другие русские поэты его времени имели романтическое пристрастие к тому значению слова «суета», которое соответствует вордсвортовской «светской лихорадке» и «возбуждению и суматохе света» у Колриджа. Прилагательное, отражающее первое значение слова, — «суетливый», а отражающее второе значение — «суетный».


    3 С ним подружился я в то время. В черновике (тетрадь 2369, л. 17 об.) как раз под этой строкой Пушкин набросал чернилами свой слегка похожий на обезьяний профиль, с длинной верхней губой, острым носом и загнутой вверх ноздрей (немного напоминающими рукописную букву h или перевернутую вверх ногами цифру 7), которые он выделял как ключевые черты своих автопортретов. Воротник его батистовой рубашки английского фасона сильно накрахмален и выглядит как шоры, с мысиками, направленными вверх, и широким промежутком посередине. Его волосы коротко острижены. Подобные рисунки (утверждает Эфрос, с. 232) находятся также на л. 36 и 36 об. той же тетради (черновики Второй главы, XXVII и XXIX–XXX).


    4 черты. Галлицизм «ses traits».


    5 Мечтам невольная преданность. [Заметьте устарелое ударение на «-дан», вместо современного «пре-»]. Ср.: глава Седьмая, XXII, 12 (Мечтанью преданной безмерно).

    Онегинская мечтательность производит впечатление эгоцентричной и бесплодной, в противоположность теплой «Schwärmerei» <«мечтательности» — нем.> Ленского (см. коммент. к главе Второй, XIII, 5–7). О чем мечтал Онегин в 1820 г., мы ничего не знаем, но это нас и не заботит (русские комментаторы уповали на то, что эти мечты связаны с «политико-экономическими темами»); но что тут должен быть какой-то многообещающий и фантастический след к разгадке этих мечтаний, запоздало подсказывает одна из самых великих и наиболее художественных строф романа, а именно строфа XXXVII главы Восьмой, в которой Онегин размышляет о всем своем прошлом.


    6 странность. «Странный». Это точный эквивалент французских «bizarrerie», «bizarre», столь упорно употреблявшихся французскими романистами конца восемнадцатого — начала девятнадцатого столетия для характеристики своих привлекательно причудливых героев. Пушкин использует этот эпитет как по отношению к Онегину, так и по отношению к Ленскому (ср. глава Вторая, VI, 11–12; по-французски это было бы: «un tempérament ardent et assez bizarre»).

    Подведем итог: «молодой повеса» строфы II сейчас изображен уже вполне отчетливо. Симпатичный малый, который (хотя он крайне далек от поэзии и начисто лишен творческих способностей) в действительности больше зависит от «мечтаний» (нетривиального представления о жизни, упрямого следования идеалам, обреченных на неудачу амбиций), чем от рассудка; необычайно странный — хотя эта странность так и не раскрыта читателю в прямом описании или как-либо иначе; одаренный острым, холодным умом — возможно, более высокого и зрелого типа, чем тот, который обнаруживается в брутальной вульгарности его слов Ленскому в главе Третьей, V, угрюмый, задумчивый, разочарованный (скорее, чем озлобленный); еще молодой, но уже весьма опытный по части «страстей»; чувствительный, независимый молодой человек, отвергнутый — или находящийся на грани отвержения — Фортуной и Человечеством.

    Пушкин в этот период своей жизни, к которому он ретроспективно отнес встречу с созданным героем (представленным как преследуемый некими неведомыми силами, из коих наиболее ясны бессердечные любовницы и старомодные противники романтических веяний), имел некоторые проблемы с политической полицией из-за некоторых своих антидеспотических (но не прореволюционных, вопреки почти всеобщей убежденности в этом), широко циркулировавших в списках стихотворений, и вскоре (в начале мая 1820 г.) был выслан в южную ссылку.

    Строфа XLV является одной из важнейших в этой главе. Здесь мы узнаем, каким двадцатичетырехлетний Пушкин (родившийся в 1799 г.) видел своего двадцатичетырехлетнего героя (родившегося в 1795 г.). Это не только сжатое описание онегинской натуры (все дальнейшие ключи к ней в романе, — который займет пять лет жизни Онегина, 1820–25, и восемь лет работы Пушкина, 1823–31, — либо повторения с вариациями, либо медленное, призрачное расщепление прямого значения). В этой строфе происходит также контакт Онегина с другим важнейшим персонажем главы — Пушкиным, персонажем, постепенно созданным посредством предшествующих постоянных отступлений или коротких вставных замечаний — ностальгических жалоб, чувственных восторгов, горьких воспоминаний, профессиональных ремарок и добродушных подшучиваний:

    II, 5–14; V, 1–4; VIII, 12–14 (в свете авторского примеч. 1); XVIII, XIX, XX (Пушкин догоняет своего героя и первым приходит в театр, как первым придет и на бал в XXVII); авторское примеч. 5 к XXI, 13–14; XXVI (к которой исподволь подводили три предшествующие строфы); XXVII (ср. XX); XXX, XXXI, XXXII, XXXIII, XXXIV (бальный зал и ностальгическое отступление о «ножках», развивающее ностальгическую тему балета из XIX, XX); XLII (и авторское примеч. 7 к ней); XLIII, 12–14.

    Пушкин сейчас на равных встречается с Онегиным и устанавливает черты сходства с ним, перед тем как провести демаркационную линию в XLV, XLVI, XLVII. Он будет вместе с Онегиным внимать звукам ночи (XLVIII); он пустится в третье ностальгическое отступление («пора покинуть скучный брег», XLIX, L); расстанется с Онегиным (LI, 1–4); вспомнит, как рекомендовал читателю своего героя в строфе II (LII, 11); отделит себя от Онегина (LV, LVI) — и, косвенно, от Байрона (который, несмотря на все вступительные оговорки, байронизировал созданных своей фантазией героев) и завершит главу несколькими профессиональными наблюдениями (LVII, LVIII, LIX, LX).


    8 Я был озлоблен, он угрюм. Специфическое дурное настроение более молодого человека (в беловой рукописи — даже более фамильярно: «я был сердит») сополагается с присущей его другу мрачностью. Вот основные оттенки англо-французской хмурости Онегина на протяжении всего романа: «томный», «угрюмый», «мрачный», «сумрачный», «пасмурный», «туманный».

    Этот спектр не следует смешивать с состояниями созерцательности, которые Онегин разделяет с другими обитателями мира нашей книги и которые обозначаются при помощи следующих эпитетов: «тоскующий», «задумчивый», «мечтательный», «рассеянный».

    Третий ряд эпитетов, описывающих меланхолию, также используется по отношению к Онегину, но особенно щедро применяется к более поэтичным характерам романа: Пушкину, Ленскому и Татьяне: «грустный», «печальный», «унылый».

    XLVI

       Кто жилъ и мыслилъ, тотъ не можетъ
       Въ душѣ не презирать людей;
       Кто чувствовалъ, того тревожитъ
     4 Призракъ не возвратимыхъ дней:
       Тому ужъ нѣтъ очарованій,
       Того змія воспоминаній,
       Того раскаянье грызетъ.
     8 Все это часто придаетъ
       Большую прелесть разговору.
       Сперва Онѣгина языкъ
       Меня смущалъ; но я привыкъ
    12 Къ его язвительному спору,
       И къ шуткѣ, съ желчью пополамъ,
       И злости мрачныхъ эпиграммъ.

    Эта строфа предшествовала XLV в издании 1825 г. Ошибка была исправлена в отдельном издании главы Шестой (1828) в списке опечаток.


    1 Кто жил и мыслил...; 13 к шутке, с желчью пополам… Ср.: Шамфор, «Максимы и мысли» в «Сочинениях Шамфора», «собранных и опубликованных одним из его друзей [Пьером Луи Женгене]» (Париж, 1795), IV, 21: «Правильнее всего применять к нашему миру мерило той жизненной философии, которая взирает на него с веселой насмешкой и снисходительным презрением» <пер. Ю. Корнеева и Э. Линецкой> (см. также коммент. к главе Восьмой, XXXV, 4).

    Под черновиком последних строк этой строфы Пушкин нарисовал фигуру демона в темной пещере и прочую чертовщину (2369, л. 18).


    1–9 Строки 1–7 несколько тяготеют к приему несобственно-прямой речи, так же как 8–9 — к ретроспективной иронии. Суждения Онегина полны псевдофилософских клише, распространенных в его время. Ср.: «… мы увидели мир слишком широко и узнали его слишком хорошо, чтобы не презирать в своей душе мнимые выводы литературной публики» (сэр Вальтер Скотт, «Дневник», запись от 22 нояб. 1825 г., о Томасе Муре).

    XLVII

       Какъ часто лѣтнею порою,
       Когда прозрачно и свѣтло
       Ночное небо надъ Невою,
     4 И водъ веселое стекло
       Не отражаетъ ликъ Діаны,
       Воспомня прежнихъ лѣтъ романы,
       Воспомня прежнюю любовь,
     8 Чувствительны, безпечны вновь,
       Дыханьемъ ночи благосклонной
       Безмолвно упивались мы!
       Какъ въ лѣсъ зеленый изъ тюрьмы
    12 Перенесенъ колодникъ сонной
       Такъ уносились мы мечтой
       Къ началу жизни молодой.

    1–2 Публикация «Литературного архива», 1 (1938), воспроизводит (с. 76) красивую гравированную диаграмму из библиотеки Пушкина, показывающую сроки вскрытия и замерзания Невы за 106 лет («Хронологическое изображение вскрытия и замерзания реки Невы в Санкт-Петербурге с 1718 по 1824 год»). В 1820 г. река вскрылась 5 апреля, на неделю раньше среднего срока, но почти на три недели позднее, чем в годы рекордно ранних ледоходов. Апрель и начало мая (за исключением 1 мая, которое было холодным и мокрым, согласно наблюдению в «Отечественных записках», II [1820]), были теплыми, но затем произошло внезапное понижение температуры 13 мая; и 7 июня Карамзин писал из Петербурга, в письме к Дмитриеву: «Нынешним летом не льзя <так!> хвалиться: мы еще не видали красных дней».

    Онегин покинул Петербург примерно тогда же, когда это сделал Пушкин (9 мая 1820 г.); их прогулки летнею (скорее даже весеннею) ночью по набережной Невы не могли состояться позднее, чем на первой неделе мая (ст. ст.), примерно 20 мая (нов. ст., если, конечно, здесь не припоминается июнь 1819 г.). На этой северной широте (60°) в это время года солнце садится в 8.30 вечера и встает в 3.15 утра: вечерние сумерки заканчиваются незадолго до полночи, а утренний полумрак начинается примерно полчаса спустя. Это и есть знаменитые «белые» ночи (которые особенно коротки в июне: закат в 9.15 вечера, рассвет — в 2.30 утра), когда небо остается «прозрачно и светло», хотя и безлунно.


    3 Стихотворение Гнедича, к которому апеллирует Пушкин в своем примеч. 8, — это «Рыбаки», многоречивая и монотонная эклога, написанная нерифмованным пятистопным амфибрахием и изображающая двух пастухов, которые ловят рыбу на берегу одного из невских островов (предположительно Крестовского острова). Цитируемые строки взяты из первого издания части II (1822, в журнале «Сын Отечества», VIII), которое слегка отличается от окончательного текста 1831 г. На эту чрезмерно обширную цитацию наш поэт, без сомнения, был подвигнут чувством благодарности Гнедичу за то, что тот присматривал за публикацией «Руслана и Людмилы» в 1821 г.


    4–6 Очень хороший пример влияния Пишо, скрывающегося за влиянием Байрона, представлен строкой в этой магически играющей тональностями строфе, где Пушкин описывает свои прогулки с Онегиным по Дворцовой набережной, в грезах воспоминаний и сожалений.

    Ср.: «Чайльд-Гарольд», II, XXIV:

    Глядишь за борт, следишь, как в глуби водной
    Дианы рог мерцающий плывет,
    И сны забыты гордости бесплодной,
    И в памяти встает за годом год…
    <Пер. В. Левика>.

    Французская версия (изд. Пишо 1822 г.) является никудышной парафразой: «Склонившись через округлый борт корабля, чтобы созерцать диск Дианы, отражающийся в зеркале океана [отсюда пушкинское „вод… стекло“], мы забываем наши надежды и нашу гордость: нашей душе мало-помалу представляются воспоминания о прошлом».

    Отметьте этот курьезный и выразительный случай: реминисценция, испорченная влиянием литературного поденщика, выступающего посредником между двумя поэтами.

    XLVIII

       Съ душою, полной сожалѣній,
       И опершися на гранитъ,
       Стоялъ задумчиво Евгеній,
     4 Какъ описалъ себя Піитъ.
       Все было тихо; лишь ночные
       Перекликались часовые;
       Да дрожекъ отдаленный стукъ
     8 Съ Мильонной раздавался вдругъ;
       Лишь лодка, веслами махая,
       Плыла по дремлющей рѣкѣ:
       И насъ плѣняли вдалекѣ
    12 Рожекъ и пѣсня удалая.
       Но слаще, средь ночныхъ забавъ,
       Напѣвъ Торкватовыхъ октавъ!

    1–4 Аллюзия на высокопарную посредственность — пиита Михаила Муравьева (1757–1807). См. пушкинское примеч. 9.


    2 гранит. Гранит парапета. В этой строфе Онегин и Пушкин находятся на южном берегу Невы, на его участке, именуемом Дворцовой набережной, повернувшись лицом к Петропавловской крепости. Петропавловская крепость использовалась как тюрьма для политических преступников на так называемом Петербургском острове на северной стороне 500-метровой Невы.

    В письме к своему брату Льву (ноябрь 1824 г.), во время подготовки первого издания главы Первой, наш поэт писал (из Михайловского в Петербург): «Брат, вот тебе картинка для „Онегина“ — найди искусный и быстрый карандаш. Если и будет другая, так чтоб всё в том же местоположении. <.. > Это мне нужно непременно».

    В книге «Пушкин в изобразительном искусстве», под ред. А. Слонимского и Э. Голлербаха (Ленинград, 1937), я нашел хорошую репродукцию этого карандашного наброска (рукопись МБ, 1254, л. 25). Он изображает двух — о которых идет речь в строфе — человек, опершихся о невский парапет, с цифровыми обозначениями от 1 до 4, поставленными Пушкиным над различными деталями рисунка. № 1 — «Пушкин» нарисован сзади, по-видимому, созерцающим реку: это человек маленького роста, носящий высокую шляпу боливар (из-под которой густым темным потоком до плеч льются вниз волосы, завивающиеся на концах — он побрил свою голову летом 1819 г. в Михайловском, после тяжелой болезни, о которой чем меньше говорить, тем лучше, и носил коричневый кудрявый парик, пока его волосы не отросли снова), суживающиеся панталоны по моде того времени и имеющий форму песочных часов длиннополый сюртук с двумя пуговицами на талии. Он слегка оперся своим левым локтем на парапет, ноги скрещены, левая нога беспечно вытянута. № 2 — Онегин выведен в профиль, примерно так же одетым, только без романтических локонов. Его поза напряжена намного более, как будто он только что сделал широкий неуклюжий шаг, чтобы небрежно наклониться над парапетом. № 3 — плывущая под парусом утлая лодочка. № 4 — приблизительные очертания Петропавловской крепости. Под этим наброском Пушкин черкнул тем же быстрым карандашом: «1 хорош, 2 должен быть опершись на гранит, 3 лодка, 4 крепость Петропавловская».

    Издание 1825 г., однако, появилось без рисунка. Он был со временем перерисован до несчастия плохим художником, Александром Нотбеком, и входил в серию иллюстраций к «ЕО»: шесть гравюр, опубликованных в январе 1829 г. (в «Невском альманахе», ред. Егор Аладьин). Лодка лишилась своего паруса; немного листвы и часть стальной ограды парка — Летнего сада — были добавлены на одном из полей; Онегин — в просторном меховом каррике; он стоит, едва касаясь парапета ладонью своей руки; его друг Пушкин сейчас вежливо повернут к зрителю с руками, скрещенными на груди.

    В середине марта 1829 г. Пушкин отреагировал на это маленькое уродство забавной эпиграммой:

    Вот перешед чрез мост Кокушкин,
    Опершись <—————> о гранит,
    Сам Александр Сергеич Пушкин
    С мосьё Онегиным стоит.
    Не удостоивая взглядом
    Твердыню власти роковой,
    Он к крепости стал гордо задом:
    Не плюй в колодец, милый мой.

    Географическое название в первой строке — это название моста через Екатерининский канал. Любопытно отметить, что в первоначальном наброске Пушкин наделил себя длинными темными кудрями, которые моментально заставляют нас подумать о Ленском, чьими физическими характеристиками оказываются лишь упоминание о том, что он «красавец», и эти кудри. Вполне можно представить Онегина говорящим в главе Второй Ленскому: «А знаешь, ты немного напоминаешь мне молодого Пушкина, с которым я, бывало, виделся в Петербурге».

    Тогда же (1829) Пушкин посвятил несколько фривольных строк еще более слабой мазне ничтожного Нотбека в той же серии: «Татьяна, пишущая Онегину». Здесь изображается дородная особь женского пола в облегающей ночной сорочке, причем одна из толстых грудей полностью обнажена; женщина сидит боком на стуле, лицом к зрителю, ее скрываемые кружевами ноги скрещены, ее рука с гусиным пером тянется к выглядящему по-казенному столу, за которым видна занавешенная кровать. Я колебался, приводить ли эти строки. Но вот они, ибо стоят того, чтобы быть процитированными:

    Сосок чернеет сквозь рубашку,
    Наружу титька — милый вид!
    Татьяна мнет в руке бумажку,
    Зане живот у ней болит:
    Она затем поутру встала
    При бледных месяца лучах
    И на подтирку изорвала
    Конечно «Невский Альманах».

    Самая смешная картинка, однако, — это иллюстрация Нотбека к главе Шестой, XLI (апеллирующая к некой случайной амазонке, которая останавливается, чтобы прочитать эпитафию на могиле Ленского). Она изображает огромную женщину, спокойно сидящую на лошади, как на скамейке, с обеими ногами, свисающими с одного бока ее тощей микрокефальной белой клячи, около внушительного мраморного мавзолея. Вся серия из шести иллюстраций напоминает художество обитателей сумасшедшего дома.


    5 Все было тихо. Я хотел найти какой-нибудь способ для передачи русского «Все было тихо» ямбически, без слишком сильного ударения на «было» и без предварения фразы словом «и», отсутствующим в оригинале. Джеймсу Томсону, чьи идиомы так прекрасно соответствуют идиомам Пушкина и других русских поэтов, писавших столетие после него, я обязан поэтической формулой: «Все тишина» («Времена года. Весна», строка 161). Это было переведено как «Tout est tranquille» во французской версии (Ж. Пулена?) «Времен года» (1802).


    8 Мильонной. Эта улица идет от Дворцовой площади к Марсову Полю, параллельно и к югу от набережной, которая отделена от нее рядом дворцов и с которой она связана поперечными маленькими улочками в несколько сот метров длиной.


    9 См. ниже коммент. к строкам 9–14.


    10 Плыла. Я использовал буквальный перевод этого глагола, который ныне уже архаичен в английском языке, чтобы стилистически связать лодку с гондолой в следующей строфе, как делает это и Пушкин.


    12 Рожок. Я думаю, что здесь подразумевается французский рожок, а не пастушья свирель или флажолет, как некоторые (основываясь на отвергнутом черновике, 2369, л. 18 об., где упоминается «свирель») предполагали, и конечно, не целый оркестр — «оркестровая забава русского дворянства», как это гротескно толкует Бродский. Знай Пушкин в 1823 г. роман Сенанкура, можно было подозревать, что эти звуки долетели с залитого луной швейцарского озера, на которое слуга Обермана «брал с собою рог» (и «двух женщин, немок, поющих с ним в унисон») в одну лодку, в то время как в другой лодке, в одиночестве, размышлял Оберман («Оберман», письмо LXI).

    Эпитет «удалой» (см. коммент. к XLIII, 2), использованный Пушкиным к «песне» («песня удалая»), — это выдающее себя эхо прилагательного к «гребцу» в державинской оде «Фелица» (сочиненной в 1782 г., опубл. в 1783 г.), в которой содержатся следующие строки (строфа IX):

    Или над Невскими брегами
    Я тешусь по ночам рогами
    И греблей удалых гребцов.

    Эта музыка на воде была сочтена некоторыми серьезными комментаторами[30] типом крепостного оркестра, столь остроумно описанным мадам де Сталь на примере музыкантов Дмитрия Нарышкина, каждый из которых мог извлекать только одну ноту из своего инструмента. Люди говорили, видя их: «Вот идет соль, ми или ре Нарышкина» («Десять лет изгнания», ч. II, гл. 18). Этот оркестр существовал в семье Нарышкина с 1754 г.

    На самом деле, Пушкин упоминает о менее формальном веселье; но воздействие этого наблюдения де Сталь было столь сокрушительным для всего мира, что в середине столетия мы находим у Ли Ханта в «Застольных беседах» упоминание о человеке, превратившемся в четвертную ноту, и в «Горах Эфиопии» (Лондон, 1844) майора У Корнуоллиса Харриса — утверждение (III, 288) о том, что абиссинский дудочник в королевском оркестре, «подобно русскому, владеет [только] одной нотой».

    Редкая гравюра (ок. 1770 г.), запечатлевшая рожковый оркестр (четырнадцать человек и дирижера), воспроизведена в «Старом Петербурге» М. Пыляева (С.-Петербург, 1889), с. 75.

    Путаница в умах комментаторов, без сомнения, увеличилась благодаря пассажу в дневнике кузена Антона Дельвига, Андрея («Полвека русской жизни. Воспоминания [барона] А[ндрея] И[вановича] Дельвига, 1820–1870» [Москва — Ленинград, 1930], I, 146–147: «Лето 1830 г. Дельвиги [поэт и его жена] жили на берегу Невы, у самого Крестовского перевоза…. Слушали великолепную роговую музыку Дмитрия Львовича Нарышкина [его оркестр состоял из крепостных музыкантов], игравшую на реке против самой дачи, занимаемой Дельвигами».


    9–14 и XLIX. Если рожок может восприниматься как имеющий слабую связь с местными реалиями, то гондольеры и Тассовы октавы, с другой стороны, принадлежат к банальнейшим общим местам романтизма, и очень жаль, что Пушкин тратил столь много таланта, словесного мастерства и лирической энергии, чтобы перевести на русский язык тему, которая была уже пета и перепета в Англии и Франции. Тот факт, что это ведет к совершенно оригинальному и восхитительному ностальгическому отступлению в главе Первой, L, умаляет банальность, но не позволяет закрыть на нее глаза

    Романтическая формула —

    лодка + река или озеро + музыкант (или певец), —

    которая от «Юлии» Руссо (наиболее одиозного из ранних нарушителей канонов) до пассажей Сенанкура, Байрона, Ламартина и др. постоянно мелькает в поэзии и прозе той поры, временами трансформируясь в более специфический вариант —

    гондола + Брента + октавы Тассо, —

    что имело особенно мощную притягательность для романтиков как в позитивной, так и в негативной разновидностях (гондольер поет Тассо; гондольер больше не поет Тассо). Было бы скучно перечислять, даже коротко, многочисленные дары вдохновения, собранные этой темой, но некоторые из наиболее очевидных можно найти в комментариях далее.


    14 Напев Торкватовых октав. Рифмовка итальянской октавы aeaeaeii.

    Помимо французской прозаической версии «Освобожденного Иерусалима» (1581) Торквато Тассо (1544–95), прекрасная колдунья которого Армида завлекает и зачаровывает рыцарей среди праздных восторгов заколдованного сада, главным источником информации русского поэта относительно Торкватовых октав была в 1823 г. опера (героическая мелодрама) Россини «Танкред» (премьера, Венеция, 1813), основанная на поэме Тассо или, точнее, на бездарной трагедии Вольтера «Танкред» (1760); эта опера шла в С.-Петербурге осенью 1817 г. и позднее.

    Упоминаниям о гондольерах, поющих Тассо, нет числа. Вот только несколько пришедших в голову:

    Ж. Ж. Руссо (статья «Баркаролы» в его «Музыкальном словаре», 1767) говорит, что слышал их, когда бывал в Венеции (летом 1744 г.).

    Фраза в книге мадам де Сталь «О Германии» (ч. II, гл. 11): «Гондольеры Венеции поют стансы Тассо».

    Французские версии таких пассажей у Байрона, как (1819) «Как сладостно внимать / На Адриатике, лазурной ночью лунной, / Плеск весел и напев, через морскую гладь / От гондольера к нам плывущий над лагуной!» <пер. Г. Шенгели> («Дон Жуан», I, CXXI; Пишо перефразирует это à la Ламартин в 1820 г.: «Сладко в полночный час… слушать мерные движения весла и отдаленное пение гондольера Адриатики»); или: «Но смолк напев Торкватовых октав, / И песня гондольера отзвучала» <пер. В. Левика> («Чайльд-Гарольд», IV, III, 1818).

    Последний пассаж вульгарно отозвался эхом в 1823 г. у бесталанного Казимира Делавиня: «О Венеция… твои воины /… утратили свою отвагу / Еще быстрее твоих гондольеров, / Забывших стихи Тассо» («Мессинские элегии», кн. II, № V, «Путешественник», строки 27–32), а также был с мрачным удовлетворением перефразирован в 1845 г. Шатобрианом (который носил в своей душе обиду на Байрона за то, что тот никогда не упоминал Рене, прототип пилигрима): «Эхо Лидо больше не повторяет его [имя Байрона]… то же самое и в Лондоне, где память о нем исчезла» («Замогильные записки», ч. I, кн. XII, гл. 4).

    Пушкин не хотел расставаться с этой темой. Во фрагменте, написанном, возможно, в 1827 г. («Кто знает край…»), Торкватовы октавы «и теперь во мгле ночной / Адриатической волной / Повторены»; в том же году в сентябре он перевел русским александрийским стихом стихотворение Шенье:

    Près des bords où Venise est reine de mer,
    Le Gondolier nocturne, au retour de Vesper,
    D'un aviron léger bat la vague aplanie,
    Chante Renaud, Tancrède, et la belle Herminie.
    <Близ мест, где царствует Венеция златая,
    Один, ночной гребец, гондолой управляя,
    При свете Веспера по взморию плывет,
    Ринальда, Готфрида, Эрминию поет>.

    («Посмертно изданные сочинения Андре Шенье», «с приложением исторических комментариев М. А[нри] де Латуша, сверенные, исправленные Д. Ш[арлем] Робером» [Париж, 1827], с. 257–58). Образцом для стихотворения (написанного, возможно, в 1789 г., в Англии), согласно Л. Беку де Фукьеру в его «критическом издании» Шенье (Париж, 1872, с. 427), послужил сонет Джиованни Батисты Феличе Дзаппи (1667–1719).

    Наконец, в 1829 г., подбирая, так сказать, меланхолическую формулу Пилигрима, Пушкин в незаконченной элегии перечисляет различные дальние страны, где он мог бы искать забвения «надменной», и вспоминает Венецию, в которой «Тасса не поет уже ночной гребец».

    В действительности, Пушкин, кажется, не любил Тассо (по свидетельству Михаила Погодина в письме от 11 мая 1831 г. к Степану Шевыреву, который «перевел» несколько октав).

    В стихотворении («Венецианская ночь, фантазия», 1824), посвященном Плетневу, у кроткого слепого поэта Ивана Козлова (1779–1840) тоже есть все эти формулы — Брента, посеребренная луна, гондолы и Торкватовы октавы (см. мои коммент. к главе Восьмой, XXXVIII, 12).

    Козлов самостоятельно учился читать и писать по-английски. Вот поэма, сочиненная им на этом языке, «Графине Фикельмон» (около 1830 г.):

    In desert blush'd a rose; its bloom,
    So sweetly bright, to desert smiled;
    Thus are by thee my heavy gloom
    And broken heart from pain e'er wiled.
    Let, О let Heaven smile on thee
    Still more beloved, and still more smiling.
    Be ever bless'd — but ever be
    The angel all my work beguiling.
    <Как средь пустыни розы цвет
    Отрадно блещет и пленяет,
    Так твой мне дружеский привет
    В разбитом сердце мир вселяет.
    Пусть всё даруется тебе:
    Любовь, краса, благословенье, —
    За то, что ты в моей судьбе
    Прошла как ангел утешенья.
    Пер. И. Козлова>.

    В очаровательном фрагменте о Венеции в «Литературных диковинках» Исаак Д'Израели (я цитирую по 4-му изданию, Лондон, 1798; между прочим, парижское издание 1835 г. имелось в библиотеке Пушкина) ссылается на слова из автобиографии итальянского драматурга Карло Гольдони (1707–93) о гондольере, который отвозил его в Венецию: он поворачивал нос своей гондолы к городу, все время распевая двадцать шестую строфу XVI песни «Иерусалима» («Fine affin posto al vagheggiar…» — «Наконец ее платье надето…»). Д'Израели продолжает (II, 144–47): «Всегда бывают двое распевающих строфы [Тассо] поочередно. Мы знаем эту мелодию, в конечном счете, благодаря Руссо, в чьих песнях она запечатлелась… Я вошел в гондолу при лунном свете; один певец расположился впереди и другой на корме… их пение было резким и пронзительным… [но на большом расстоянии, на каком происходит вокальное представление] невыразимо чарующим, ибо оно достигает своей цели только из-за ощущения отдаленности [как Пушкин и услышал его — из гондолы Пишо, сквозь пустыню свободы]».

    Музыка лиры Альбиона (см. следующую строфу) в галльской транспонировке была, однако, не единственным связующим звеном; Пушкин тоже читал романы, которыми он снабдил Татьяну в главе Третьей, IX–XII. Валерия, графиня де М., и секретарь ее мужа, Гюстав де Линар, в романе мадам де Крюднер «Валерия» (1803; подробнее об этом см. коммент. к главе Третьей, IX, 8) реализуют романтическую мечту своей эпохи: медленно проплыть по Бренте в гондоле — и услышать «пение какого-нибудь речника» на расстоянии.

    XLIX

       Адріатическія волны,
       О, Брента! нѣтъ, увижу васъ,
       И, вдохновенья снова полный,
     4 Услышу вашъ волшебный гласъ!
       Онъ святъ для внуковъ Аполлона;
       По гордой лирѣ Альбіона
       Онъ мнѣ знакомъ, онъ мнѣ родной.
     8 Ночей Италіи златой
       Я нѣгой наслажусь на волѣ;
       Съ Венеціянкою младой,
       То говорливой, то нѣмой,
    12 Плывя въ таинственной гондолѣ, —
       Съ ней обрѣтутъ уста мои
       Языкъ Петрарки и любви.

    См. также коммент. к XLVIII, 9–4.


    1–2 Адриатические волны, / О, Бре́нта! нет, увижу вас. Ритм и инструментовка здесь божественны. Звуки «в», «то», «тов», «тав» текучей строки, завершившей предшествующую строфу (напев Торкватовых октав), сейчас перерастают в прилив и шум прибоя Адриатических волн — строки с двойным скольжением, богатой отзвуками предыдущих аллитераций; и затем, в великолепном порыве, все приходит к внезапной ярчайшей вспышке: О, Брента! — с ее последним, апофеозным «та» и подъемом на «нет», который, видимо, лучше было бы передать по-английски словом «еще», чем словом «нет».

    И тут же начинается чудесное лирическое отступление, мотивы которого были предвосхищены образом волн из XXXIII строфы главы Первой, где оживающие в памяти буруны Черного моря уже намекали на некую ностальгическую и экзотическую даль. Волны Адриатики и блистательно трепещущая Брента — это, конечно, общие места в литературе, как и у Байрона в «Чайльд-Гарольде», где «мягко течет / Покрытая пятнами Брента» (IV, XXVIII); но как поразительно и нежно их преображение! Пушкин никогда не был за границей (вот почему столь груба ошибка Сполдинга и Дейч, в своих переводах «заставивших» Пушкина «вновь» посетить Венецию). Столетие спустя в — любопытном стихотворении великий поэт Владислав Ходасевич (1886–1939) описал терапевтический шок, пережитый им, когда, посетив реальную Бренту, он увидел, что она — всего лишь «рыжая речонка».


    5 для внуков Аполлона: Галлицизм (и латинизм во французском языке): «neveux», лат. «nepotes», «внуки», «потомки». В шестнадцатом и семнадцатом столетиях английское «nephew» часто употреблялось в этом смысле.

    Ср. в анонимном и таинственном «Слове о полку Иго-реве» (1187? 1787?) обращение «вещий Бояне, Велесов внуче» (где Боян, как предполагается, — это древний сказитель, а Велес — вроде русского Аполлона). См. «Слово о полку Игореве», пер. В. Набокова (Нью-Йорк, 1960), строка 66 (см. также коммент. к главе Второй, XVI, 10–11).


    6 гордой лире Альбиона. Отсылка к поэзии Байрона, переложенной Пишо во французскую прозу.


    9 негой. Нега, с ее уклоном в праздную эйфорию, ассоциируется с мягкостью, изнеженностью, нежностью и не является точным синонимом «сладострастия», где преобладает эротический элемент. Используя слово «нега», Пушкин и поэты его круга пытались перевести французские поэтические формулы «paraisse voluptueuse», «mollesse», «molles délices» и т. д., которые английскими приверженцами аркадских мотивов уже были перелицованы в «soft delights» («приятное удовольствие»). Я повсюду переводил слово «нега» при помощи архаичного, но очень точного «mollitude».


    12 «Таинственная гондола» (в черновике было «мистическая», в смысле «таинственности») «плывет» прямо из байроновского «Беппо» (XIX), переложенного по-французски Пишо (1820): «…когда находишься внутри, никто не может ни видеть, ни слышать, что там происходит или о чем там говорят». Эпиграф к «Беппо» взят Байроном из «Как вам это понравится» (IV, 1); слова Розалинды: «…вы катались в гондоле», — подсказали мне словесное оформление перевода этой строки.

    L

       Придетъ ли часъ моей свободы?
       Пора, пора! — взываю къ ней;
       Брожу надъ моремъ, жду погоды,
     4 Маню вѣтрила кораблей.
       Подъ ризой бурь, съ волнами споря,
       По вольному распутью моря
       Когдажъ начну я вольный бѣгъ?
     8 Пора покинуть скучный брегъ
       Мнѣ непріязненной стихіи,
       И средь полуденныхъ зыбей,
       Подъ небомъ Африки моей,
    12 Вздыхать о сумрачной Россіи,
       Гдѣ я страдалъ, гдѣ я любилъ,
       Гдѣ сердце я похоронилъ.

    Эта строфа особенно важна, и верный перевод ее представляет столь особую трудность, что для достижения абсолютной точности (одновременно сохраняя сходство ямбического метра) я счел себя обязанным сломать ритм и допустить несколько сбоев в виде переносов (10–11, 12–13, 13–14), отсутствующих в оригинале. Клубок трудностей сопутствует переводу третьей строки: «Брожу над морем, жду погоды». Предлог «над» грамматически означает «сверху», но в данном случае его следует понимать, как «рядом», «около» или «вдоль», поскольку он употреблен в связи с массой воды (ср. далее, глава Четвертая: XXXV, 11: «над озером моим», т. е. вдоль моего озера, вдоль его берегов). Я сохранил «над» только потому, что Пушкин мог ведь сказать «у моря», но не сказал, возможно, держа в памяти возвышающееся побережье в Одессе. Русское слово «погода», будучи употреблено (как здесь) без прилагательного, часто подразумевает (особенно в южной России) позитивное определение: «благоприятная погода», «погода, подходящая для каких-либо целей». Это значение является устарелым в английском языке («Оксфордский словарь английского языка» дает несколько примеров его в пятнадцатом веке); в современном английском употреблении существительного «погода» без эпитета пессимистически подразумевает неблагоприятную погоду (и так же «погода» в северной и центральной России, скорее, значит не просто «погода», но «отвратительная погода», вопреки существованию негативного «непогода»). Английским оборотом, самым близким к «погоде» в смысле, использованном здесь Пушкиным, было бы «wind and weather», но этот «ветер» раздул бы перевод до парафразы, что несовместимо с моими целями. Измученный переводчик должен не упустить из виду, что пушкинский стих «Брожу над морем, жду погоды» основан на общеязыковом фразеологизме: «сидеть у моря и ждать погоды», т. е. «инертно ждать, когда обстоятельства улучшатся».

    И, наконец, нельзя забывать и о том хорошо известном факте, что здесь, как и в других произведениях, Пушкин делает намек на свое политическое положение, прибегая к метеорологическим терминам.

    *

    «Маню ветрила кораблей… Пора покинуть скучный брег… И средь полуденных зыбей… Вздыхать о сумрачной России» и т. д. Эти темы, столь красиво выраженные здесь и одушевленные искренними эмоциями, технически — лишь общие места европейской романтической поэзии того времени. Пьер Лебрен, подражая Байрону в своем «Путешествии в Грецию», песнь III, воспевает:

    J'irai, loin de ce bord que je ne veux plus voir,
    Chercher… quelqu'île fortunée.
    ....................................
    Vaisseau, vaisseau que j'aperçoi
    ....................................
    … écoute, écoute!
    Et pourtant je l'amais [ce bord]
    ....................................
    Je regretterai ses collines;
    Je les verrai dans mon sommeil.
    <Я буду, вдали от того края, который я больше не хочу видеть,
    Искать… некий счастливый остров.
    ....................................
    Корабль, корабль, который я вижу
    ....................................
    … услышь, услышь!
    И все же я люблю [этот край]
    ....................................
    Я буду сожалеть о его холмах;
    Я буду видеть их в своих снах>.

    4 Маню ветрила кораблей. Согласно Бартеневу (источник — А. Россет, 1850-е годы), Пушкин, бывало (в 1824 г.?), называл графиню Елизавету Воронцову «la princesse Belvetrille» <«принцесса Бельветриль»>, потому что в Одессе она, глядя на море, любила повторять две строчки из Жуковского:

    Не белеет ли ветрило,
    Не плывут ли корабли.

    Это строки из баллады Жуковского «Ахилл» (1814), состоящей из 208 четырехстопных хореических стихов с рифмовкой abab; строки 89–92:

    Будешь с берега уныло
        Ты смотреть — в пустой дали
    Не белеет ли ветрило,
        Не плывут ли корабли?

    Бартенев приводит их неточно; к тому же, никто не удивился бы, если это относилось бы на самом деле не к графине Воронцовой, а к княгине Вяземской.


    5 Под ризой бурь. «Риза», внушающая современному читателю мысль о богатых одеждах (праздничном или церковном облачении), — яркое украшение строки, но не находка Пушкина. Ср. строку из поэмы Михаила Хераскова «Владимир» (1785), описывающей христианизацию России в десятом веке:

    Там Посвист, бурями, как ризой, вкруг увитый…

    В русском рококо Посвист — это славянский или псевдославянский бог свистящего ветра, неоклассический «nepos» <«внук» — лат.> Стрибога (который упомянут в «Слове о полку Игореве») — грохочущий бог атмосферных потрясений, сын Перуна, славянского Юпитера.


    11 Под небом Африки моей. Похожая интонация встречается и в пушкинском «Анчаре» (9 нояб. 1828 г.), девяти четырехстопных катренах, а именно в вычеркнутой строке (5) — «природа Африки моей», — замененной в окончательном тексте строкой о «природе жаждущих степей», которая «в день гнева породила» Антиарис или упас-дерево, малайское растение, растущее у Пушкина в неопределенно-обобщенной тропической местности. Поэма основывается на французском переводе Пишо монолога из музыкальной драмы Кольмана-младшего «Закон Явы», впервые поставленной в Лондоне 11 мая 1822 г.

    В послании к Николаю Языкову (20 сент. 1824 г., сорок девять строк четырехстопного ямба) Пушкин приглашает его в Михайловское, куда темнокожий предок нашего поэта удалился от жизни при дворе и где (строки 31–33):

    Под сенью липовых аллей
    Он думал в охлажденны леты
    О дальней Африке своей…

    — процесс, прямо противоположный описываемому в «ЕО», глава Первая, L.

    LI

       Онѣгинъ былъ готовъ со мною
       Увидѣть чуждыя страны;
       Но скоро были мы судьбою
     4 На долгій срокъ разведены.
       Отецъ его тогда скончался.
       Передъ Онѣгинымъ собрался
       Заимодавцевъ жадный полкъ.
     8 У каждаго свой умъ и толкъ:
       Евгеній, тяжбы ненавидя,
       Довольный жребіемъ своимъ,
       Наслѣдство предоставилъ имъ,
    12 Большой потери въ томъ не видя,
       Иль предузнавъ изъ далека
       Кончину дяди старика.

    4 На долгой срок. Три с половиной года. В рамках хронологии романа прогулки двух основных персонажей, Пушкина и Онегина, вдоль Невы совершались «летом» (XLVII, 1) 1820 г. Первая неделя мая — последний период, который мы можем выбрать, соотнося «вымысел» и «жизнь». После того как 2 апр. 1820 г. был написан донос (неким Каразиным, литератором) на Пушкина как на мятежного автора эпиграмм, реальный Пушкин оставил Петербург на семь лет в начале мая 1820 г., т. е. точно за три года до того, как он приступил к «ЕО» (см. также коммент. к главе Четвертой, XIX, 5). Путешествуя на почтовых лошадях, он покрыл тысячу миль за двенадцать дней, остановился на несколько дней в Екатеринославе (Днепропетровске), куда он был назначен на службу в канцелярию Попечительного комитета о колонистах Южного края России, к генералу Инзову, и затем с семьей генерала Раевского 28 мая отправился в Пятигорск. Хотя поэт и планировал поездку в Крым еще в середине апреля, он, кажется, не пребывал тогда «in meditatione fugae» <«в размышлении о бегстве» — лат.>,как в октябре 1823 г., когда создавалась эта строфа. Он оставался на северокавказских курортах с июня по август 1820 г., провел вторую половину августа и начало сентября в крымском Гурзуфе (который Онегину суждено будет посетить через три года), затем проследовал в Кишинев (куда к тому времени была переведена екатеринославская канцелярия, из которой он был отпущен в отпуск по болезни), жил в Кишиневе с 21 сент. 1820 г. примерно до июля 1823 г. и подвел черту под своей южной ссылкой годичным пребыванием в Одессе (где был прикреплен к канцелярии генерал-губернатора), уехав из нее 31 июля 1824 г. в северное место ссылки (до 1826 г.) — родовое поместье Пушкиных Михайловское, в Псковской губернии. Отрывки из «Путешествия Онегина», опубликованные при жизни Пушкина, заканчиваются первой строкой сходящей на нет строфы: «Итак, я жил в Одессе…». Интонация обещает то, что мы все-таки узнаём из опубликованных посмертно отрывков отвергнутого продолжения «Путешествия», — Онегин и Пушкин встречаются снова, в 1823 г., в Одессе, откуда оба отправляются на север в 1824 г., Пушкин — в Михайловское, а Онегин — в С.-Петербург (см. также коммент. к «Путешествию Онегина», XXX, 13).


    8 У каждого свой ум и толк. Фр. «chacun a son goût». Помимо обычной трудности перевода неопределимого «толк» (мнение, понимание, суждение, толкование и т. д.), здесь есть дополнительная неясность. Означает ли это, что у каждого из кредиторов был свой взгляд на происходившее, или это уже переходная фраза, подводящая нас к индивидуальному пониманию событий Онегиным?

    LII

       Вдругъ получилъ онъ въ самомъ дѣлѣ
       Отъ управителя докладъ,
       Что дядя при смерти въ постелѣ
     4 И съ нимъ проститься былъ бы радъ.
       Прочтя печальное посланье,
       Евгеній тотчасъ на свиданье
       Стремглавъ по почтѣ поскакалъ
     8 И ужъ заранѣе зѣвалъ,
       Приготовляясь, денегъ ради,
       На вздохи, скуку и обманъ
       (И тѣмъ я началъ мой романъ);
    12 Но, прилетѣвъ въ деревню дяди,
       Его нашелъ ужъ на столѣ,
       Какъ дань, готовую землѣ.

    Словесное оформление этой строфы неловко в оригинале. Дважды повторены производные от «готовить» (после того как одно уже использовалось в предыдущей строфе), дважды фигурирует «уж». В третьей строке «при смерти в постеле» (от «постеля», не «постель») — это разложение галлицизма, «sur son lit de mort», который давным-давно вошел в русский язык как «на смертном одре». Было бы нетрудно сгладить все эти неловкости посредством английских парафраз, но я предпочел передать их буквально, хоть это связано с очень кропотливой работой и возней.


    7 поскакал. «Переводчики» имели большие трудности с глаголом «скакать», который встречается несколько раз на протяжении всего романа. Он означает буквально «скакать галопом»: см., к примеру, Томас Рейкс, «Посещение Санкт-Петербурга зимой 1829–30» [26 нояб. 1829 г. — 25 марта 1830 г. нов. ст.] (Лондон, 1838): «Экипаж был запряжен четырьмя почтовыми лошадьми в один ряд: они шли легким галопом всю дорогу, и мы проезжали по восемь или девять верст ежечасно» [верста равна 0,6629 мили, или 1,067 километра] (Письмо IV, из Миттавы, 28 нояб. 1829 г.) — и его «Дневник» (запись от пятницы, 17 авг. 1838 г.): «Поездка на званый вечер в Эльнбоген, который расположен примерно в восьми милях [от Карлсбада] и знаменит своими романтическими пейзажами. Граф де Витт, у которого здесь было двадцать лошадей, вывезенных из России, снарядил три экипажа. Мы путешествовали русским аллюром — полным галопом — и достигли пункта назначения в полчаса». Но, использованный в обычном смысле как здесь, так и повсюду в романе, глагол «скакать», хотя и подразумевает известную быстроту движения, означает просто «ехать в экипаже», — если только о путешественнике не заявлено определенно, что он скачет верхом на лошади, когда этот глагол означает «скакать галопом или легким галопом».


    11 И тем я начал мой роман. Теперь круг замкнулся (I–LII–I). Он заключает в себе пятьдесят две строфы. Внутри него Евгений перемещается по меньшей, концентрической траектории своих ежедневных занятий (XV–XXXVI). Движущей силой, направляющей «колеса» главы, является дух лирических отступлений, участие Пушкина, ряд лирических взрывов. Как Стерн говорил о своем «Тристраме Шенди» (т. 1, гл. 22), «…произведение мое отступательное, но и поступательное в одно и то же время… Отступления, бесспорно, подобны солнечному свету; они составляют жизнь и душу чтения» <пер. А. Франковского>. Пушкин добавил внутреннего горения.

    Следующая строфа (LIII) продолжит историю, начатую в I–II. Она продлится в еще одной строфе (LIV), — и все это будет в рамках прямого повествования в главе Первой (пять строф: I–II, LII–LIV).


    12 в деревню. В этом смысле деревня означает поместье, имение, владение, наследственную собственность, а не «село», как «переводчики» понимают его здесь и во всем романе («село» или «села» во времена крепостного права могли быть важнейшей частью имения, но это само собой разумеется). Сам Пушкин в своей переписке, когда писал по-французски, был склонен использовать бросающийся в глаза русицизм «mon village» (например, письмо к Анне Керн, 25 июля 1825 г., по-французски: «…лучшее, что я могу сделать в моей печальной деревне <de mon triste village>, — это стараться больше не думать о Вас») вместо правильного «mon bien» или «ma propriété», или же «ma campagne» (терминов, которые он и его приятели помещики использовали повсюду). Татьяна тоже поэтично использует слово «деревня» в своем письме (глава Третья), в котором ситуация Пушкин — Анна Керн, так сказать, повернута наоборот (см. также коммент. к главе Второй, I, 1).

    LIII

       Нашелъ онъ полонъ дворъ услуги;
       Къ покойному со всѣхъ сторонъ
       Съѣзжались недруги и други,
     4 Охотники до похоронъ.
       Покойника похоронили.
       Попы и гости ѣли, пили,
       И послѣ важно разошлись,
     8 Какъ будто дѣломъ занялись.
       Вотъ нашъ Онѣгинъ сельскій житель,
       Заводовъ, водъ, лѣсовъ, земель
       Хозяинъ полный, а досель
    12 Порядка врагъ и расточитель,
       И очень радъ, что прежній путь
       Перемѣнилъ на что нибудь.

    1–7 В этой строфе, в которой Пушкин трактует тему смерти в духе торжествующий веселости, очень отличающейся от лирического эсхатологизма следующей главы, посвященной Ленскому, читатель насладится забавным рядом аллитераций в строках 1–7, усиленным весомым двойным пропуском ударений в строках 4 и 5 — редко встречающимся ритмом и исключительно редким в соседних строках:

    Нашел он полон двор услуги;
    К покойнику со всех сторон
    Съезжались недруги и други,
    Охотники до похорон.
    Покойника похоронили.
    Попы и гости ели, пили
    И после важно разошлись…

    Аллитерирующие элементы в эти строках таковы:

               о́л, о́л;
    по́, по, по, по, по, по, по́;
         охо́, охо, охо;
              ли, ли.

    Эти повторяющиеся звуки пронизывают следующие слова:

    нашел, полон;

    полон, к покойнику, похорон, покойника похоронили, попы, после;

    охотники до похорон, похоронили;

    ели, пили.

    Компоненты слова «похоронили» здесь, кажется, просто веселятся.

    Один вопрос в связи с этим пассажем беспокоит меня с детства. Как могло случиться, что соседи Онегина, Ларины, не присутствовали на похоронах и поминках, ощутимое эхо которых, как кажется, встречается в Татьянином сне (глава Пятая, XVI, 3–4), когда она слышит крики и звон стаканов «как на больших похоронах».


    8 делом занялись. В этом стереотипном обороте «дело» означает нечто имеющее ценность, смысл, тогда как под «бездельем» («лень», «ничегонеделание») подразумевается противоположное.


    10 Заводов, вод, лесов, земель. «Воды», «леса» звучат подобно «Eaux et forêts» французского чиновничества. Слово, завершающее строку, делает ее окончание несколько неубедителным: целое ковыляет вслед за частями. «Заводов», «вод» — отмечено какой-то слишком бросающейся в глаза аллитерацией. Слово «завод» имеет много значений; «фабрика» или «мастерская» кажутся достаточными здесь, но остается еще несколько возможностей. «Заводы», принадлежащие богатому собственнику того времени, могли включать в себя любой вид мастерской или мельницы, так же как и конный завод, разведение рыбы, винокуренный, кирпичный завод и т. п.

    LIV

       Два дня ему казались новы
       Уединенныя поля,
       Прохлада сумрачной дубровы,
     4 Журчанье тихаго ручья;
       На третій, роща, холмъ и поле
       Его не занимали болѣ,
       Потомъ ужъ наводили сонъ;
     8 Потомъ увидѣлъ ясно онъ,
       Что и въ деревнѣ скука та же,
       Хоть нѣтъ ни улицъ, ни дворцовъ,
       Ни картъ, ни баловъ, ни стиховъ.
    12 Хандра ждала его на стражѣ
       И бѣгала за нимъ она,
       Какъ тѣнь, иль вѣрная жена.

    Очаровательно нарисованная фигура на левом поле идентифицирована Эфросом (который на с. 133 «Рисунков поэта» воспроизводит черновик 2369, л. 20) как Амалия Ризнич (1803–25) в шали и капоре. Ее спокойная поза, положение рук подсказывают проницательному Эфросу мысль о ее беременности (она родила сына в начале 1824 г.). Тот же комментатор идентифицирует красивый профиль на правом поле как профиль ее мужа, Ивана Риз-нича(р. 1792).


    3 Прохлада сумрачной дубровы. Я перевел «дуброва» (произносилось также «дубрава») как «park» и «роща» как «grove». Слово «дуброва» едва ли уже пригодно к использованию сегодня. Оно имеет поэтическое, псевдоархаическое, искусственное звучание.

    В дуброве преобладают лиственные деревья (хотя не обязательно дубы), в то время как вечнозеленые произрастают в «бору».

    Во времена Пушкина и ранее слово «дуброва» употреблялось как для обозначения «общественного парка», так и — менее удачно — парка частного: величавые аллеи деревьев в дворянских усадьбах. Слово использовалось также неточно в смысле «небольшого леса». Лес из дуба — «дубняк», а не «дуброва».


    4 Журчанье тихого ручья. Ср. у Филиппа Депорта (1546–1606) в «Молитве во сне»: «[маленький ручей] сладко льющийся», — к которому устоявшийся русский эпитет «тихоструйный» близок, но не так, как был бы близок эпитет «тихотечный».

    См. также Андре Шенье, «Уединение»:

    Il ne veut que l'ombre et le frais,
    Que le silence des forêts,
    Que le bruit d'un ruisseau paisible…
    <O, как бы я хотел от шума вдалеке
    Среди лугов и рощ в укромном уголке
    Иметь смиренный кров и воду ключевую.
    Пер. Е. Гречаной>.

    Отметим, что этот тихий ручей находится в онегинских владениях. Есть много бьющих ключом, лепечущих, журчащих, шумящих ручьев, потоков, ручейков, бегущих по рощицам западноевропейской поэзии, с их источником в (Вергилиевой) Аркадии, в Сицилии, в Риме и с их слезливейшими ответвлениями в приглаженной и подстриженной итальянской, французской и английской поэзии шестнадцатого, семнадцатого и восемнадцатого столетий; и всегда неизменно рядом находится прохладная тень листвы.

    Именно этим литературным пейзажем, заимствованным преимущественно во Франции или через Францию, Пушкин в «ЕО» замещает конкретное и точное описание лета северо-западной России, тогда как его зимы (как мы увидим в дальнейшем) принадлежат к северному типу, описанному его предшественниками и современниками в России, отличаясь, однако, несравненно более искусным и талантливым отбором и организацией деталей.

    В действительности, эта тема восходит не столько к элегическому пейзажу Вергилия или к Горацию с его сабинским владением, сколько к Аркадии рококо более поздних средиземноморских поэтов, — тому виду идеализированных окрестностей, лишенных колючек и шипов, который искушал странствующего рыцаря освободиться от своих доспехов. Знаменитым нарушителем канонов был Ариосто в своем мрачном «Неистовом Роланде» (1532). В 1826 г. Пушкин переложил по-русски словами несколько октав (С–СXII) «Неистового Роланда» из песни XXIII. Прозаическая версия октавы С, выполненная графом де Трессаном по-французски (каждое словосочетание здесь — клише), звучит так: «… Рыцарь [Роланд, граф д'Анжер] прибыл на приятный берег прекрасного источника, который извивался по лугу, усыпанному цветами; большие деревья, вершины которых соединялись в арку, давали тень этому источнику, и теплый ветерок, проникающий их листву, умерял жару у этого тихого берега».

    Наш поэт сжал это до пяти стихов четырехстопного ямба с рифмовкой ababa:

    Пред рыцарем блестит водами
    Ручей прозрачнее стекла,
    Природа милыми цветами
    Тенистый берег убрала
    И обсадила древесами.

    Мы еще узнаем ручеек, который «виясь бежит зеленым лугом» вокруг могилы Ленского (глава Седьмая), с пастухом, заимствованным из CI октавы Ариосто.

    Если свести воедино все водные объекты, упомянутые в романе, они таковы:

    1. Ручей или ручеек, бегущий по лугу и по липовой рощице, из ключа, расположенного непосредственно к западу от Красногорья (см. главу Шестую, IV, 3–4), имения Ленского и деревни в этом имении; у этого родника он будет похоронен (убитые дуэлисты и самоубийцы не допускались в освященную землю кладбищ).

    2. Продолжение этого ручейка, текущего по соседней долине, где он вливается в реку.

    3. На пути к этой реке он протекает по саду и дубраве за домом Лариных (около липовой аллеи, где Татьяне довелось выслушать проповедь Онегина) и, повернув вокруг холма (того, с которого Татьяна увидела дом Онегина), бежит через рощи, принадлежащие Онегину.

    4. Ручей — символ разлуки в сознании Татьяны — претерпевает любопытные трансформации в ее мечтах, став многоводным стремительным потоком, который, однако, в то же самое время воспринимается как прототипический идиллический ручей.

    5. Безымянная река, в которую впадает ручей, состоит из двух рукавов; один — это ларинская река, которую видно из дома Лариных.

    6. Другое ответвление этой реки — местный «Геллеспонт», куда Онегин ходит плавать; оно блестит у подножья холма, на склоне которого стоит его дом.

    На реку, протекающую через владения Онегина, ясно указывают следующие пассажи:

    Глава Вторая, I, 7 [Дом Онегина] Стоял над речкою...

    Глава Четвертая, XXXVII, 7–8: [Онегин] отправлялся налегке / К бегущей под горой реке…

    Глава Седьмая, V, 5–8, 10–11: С моею музой своенравной / Пойдемте слушать шум дубравный / Над безыменною рекой / …где Онегин мой… / Еще недавно жил… / B соседстве Тани молодой.

    Глава Седьмая, XV, 8–12: Татьяна долго шла одна. / …И вдруг перед собою / С холма господский видит дом, / Селенье, рощу под холмом / И сад над светлою рекою…

    Глава Седьмая, XX, 4—5: [вид из окна онегинского кабинета] Темно в долине. Роща спит / Над отуманенной рекою.

    Связаны с этой рекой или, возможно, синонимичны ей «струи», имеющие отношение к ручью, пробегающему по онегинским владениям:

    Глава Первая, LIV, 3–4: Прохлада сумрачной дубровы / Журчанье тихого ручья…

    Глава Четвертая, XXXIX, 2: Лесная тень, / Журчанье струй.

    Струйки онегинского ручья достигают Красногорья и могилы Ленского:

    Глава Шестая, XL, 5–9, 13–14: Есть место: влево от селенья, / Где жил [Ленский] / [там] струйки извились / Ручья соседственной долины… / Там у ручья в тени густой / Поставлен памятник простой.

    Эти струйки (или другие струйки, вытекающие из ключа) впадают в реку:

    Глава Седьмая, VI, 2–4, 7: Пойдем туда [к могиле Ленского], где ручеек / Биясь бежит зеленым лугом / К реке сквозь липовый лесок… И слышен говор ключевой...

    Эта речка (поток) или другая река бежит через владения Лариных.

    Глава Третья, XXXII, 10–11: [на восходе] поток / Засеребрился…

    Глава Седьмая, XV, 1–2, 4—5: …Воды / Струились тихо… Уж за рекой, дымясь, пылал / Огонь рыбачий.

    Как и в случае с онегинской рекой, река Лариных пополнялась или восстанавливала свои воды ручьями или ручейками:

    Глава Третья, XXXVIII, 13 [Татьяна] По цветникам летя к ручью…

    Глава Седьмая, XXIX, 1–3: Ее прогулки длятся доле. / Теперь то холмик, то ручей / Остановляют [Татьяну].

    Глава Седьмая, LIII, 10–11, 13: [Татьяна в Москве стремится душой] В уединенный уголок, / Где льется светлый ручеек… И в сумрак липовых аллей…

    В мечтах Татьяны этот ручеек (который в обобщенной форме — «у старых лип, у ручейка» — появляется в главе Третьей, XIV, 4, где наш поэт излагает план создания идиллического романа в прозе) претерпевает странные трансформации:

    Глава Пятая, XI, 7–8: Кипучий, темный и седой / Поток…

    Глава Пятая: XII, 2, 13: Татьяна ропщет на ручей… Перебралась через ручей…

    Мы подозреваем, что те же самые воды, которые связывают три поместья, имеют отношение (будучи теперь замерзшими) к мельнице, упомянутой в главе Шестой, XII, 11 и XXV, 10, около которой Ленский отправлен на тот свет во время дуэли с Онегиным. Есть еще блистающая льдом речка (глава Четвертая, XLII, 6), которую зима сравняла снегом с ее «брегами» (глава Седьмая, XXX, 5), в надлежащем русском заключении к средиземноморской теме.

    Строки в главах Первой, LIV, 4–5; Третьей, XIV, 4 и Четвертой, XXXIX, 2 — это особенно типичные примеры «водно-лесных» клише. Пушкину, кажется, доставляли извращенное удовольствие поиски различных изысканных русских вариантов к этим общим местам, уже застилизованным донельзя в течение столетий. Стоило бы педантично составить перечень бесчисленных образчиков этого симбиоза «тенистые леса — журчащие ручьи» в западноевропейской поэзии; несколько примеров дано в моих коммент. к главе Четвертой, XXXIV.


    5–8 Ср.: Вольтер, «Ханжа» (1772):

    Le lendemain lui parut un peu fade;
    Le lendemain fut triste et fatiguant;
    Le lendemain lui fut insupportable.
    <Следующее утро показалось ему немного поблекшим;
    Следующее утро было печальным и скучным;
    Следующее утро для него было невыносимо>.

    11 Ни карт… ни стихов. Пушкин воздержался от того, чтобы изобразить Онегина азартным игроком, и в следующей главе отказался от великолепного лирического отступления о своей собственной страсти к азартным играм. Слово «стихи» намекает на настольные книги светских дам, описанных в главе Четвертой, XXVII–XXX.


    12 Хандра ждала его на страже. Ср.: Жак Делиль, «Сельский житель, или Георгики французские» (1800), песнь I, строки 41–46:

    Ce riche qui, d'avance usant tous ses plaisirs.
    ..........................................
    S'écrie à son lever: «Que la ville m'ennuie!
    Volons aux champs; c'est là qu'on jouit la vie,
    Qu'on est heureux». Il part, vole, arrive;
    l'ennui Le reçoit à la grille et se traîne avec lui.
    <O вы, которы жить в полях счастливо мните!
    ..........................................
    Распутный сын отцев, почтенных в простоте,
    ..........................................
    Восстав от сна кричит: «Увы! как город скучен!
    Укроемся в поля; там счастие для всех,
    Там наша жизнь течет среди приятств, утех.
    Спешит, летит, он там; но скука там встречает,
    И по следам везде его сопровождает».
    Пер. Е. Станевича [1804])>.

    LV

       Я былъ рожденъ для жизни мирной,
       Для деревенской тишины:
       Въ глуши звучнѣе голосъ лирной,
     4 Живѣе творческіе сны.
       Досугамъ посвятясь невиннымъ,
       Брожу надъ озеромъ пустыннымъ,
       И far nіente мой законъ.
     8 Я каждымъ утромъ пробуждёнъ
       Для сладкой нѣги и свободы:
       Читаю мало, много сплю,
       Летучей славы не ловлю.
    12 Не такъ ли я въ былые годы
       Провелъ въ бездѣйствіи, въ тиши
       Мои счастливѣйшіе дни?

    Как поэт Пушкин не показывает никакого настоящего знания русской деревенской жизни (как Тургенев или Толстой показали через пятнадцать лет после его смерти). Стилистически он остается верен концепции восемнадцатого века об обобщенной «природе» и в целом всегда избегает конкретных черт и субъективных деталей пейзажа либо снабжает их застенчивой улыбкой как нечто, что могло бы смутить или позабавить обычного читателя. (Я не говорю здесь о гротескном выборе деревенских характеристик, служащих целям юмора или социальной сатиры, — любой журналист умеет делать «это»). С другой стороны, как человек Пушкин не только был любителем сельского уединения, но действительно в нем нуждался, особенно осенью, для творческой работы. Будет полезно для читателя, если я резюмирую здесь то, что известно о пребывании Пушкина в сельской местности.

    Еще мальчиком Пушкин шесть раз проводил лето в Захарино (или Захарово), имении его бабушки по материнской линии (приобретенном Марией Ганнибал в ноябре 1804 г. и проданном в январе 1811 г.), в Московской губернии, Звенигородском уезде.

    Девять раз Пушкин жил в Михайловском (см. ниже: LV, 12), в Псковской губернии, Опочецком уезде:

    Осенью и зимой 1799 г., в первый год его жизни.

    С середины июня до конца августа 1817 г., вскоре после выпуска из Лицея.

    С середины июля до середины августа 1819 г.

    С 9 августа 1824 г. по 4 сентября 1826 г. — по приказанию правительства.

    С начала ноября до середины декабря 1826 г.

    С конца июня до второй недели октября 1827 г.

    С 8 по 12 мая 1835 г. (посещает Тригорское по делам).

    Со второй недели сентября до середины октября 1835 г.

    Вторую неделю апреля 1836 г. (похороны его матери).

    Осенью 1830 г., в последний год его холостой жизни, он провел три исключительно плодотворных месяца (с сентября по ноябрь) в Болдине, отцовском имении на юго-востоке Нижегородской губернии, в Лукояновском уезде, и останавливался там еще раз для работы в течение двух месяцев в октябре — ноябре 1833 г. Третий, и последний, визит туда был с середины сентября до середины октября 1834 г. (см. также коммент. к главе Восьмой, XVII, 3).

    Другие сельские места, ассоциирующиеся с литературными занятиями Пушкина, — это Каменка, имение Давыдова в Киевской губернии, где Пушкин жил зимой 1820–21 гг., и земли, принадлежавшие семейству Вульфов в Тверской губернии, в Старицком уезде (Малинники, Павловское и др.), где Пушкин останавливался четыре раза (на две недели в феврале 1827 г.; с последней недели октября до первой недели декабря 1828 г.; 7–16 янв. 1829 г. и с середины октября до первой недели ноября 1829 г.).


    1–2 В письме к Вяземскому от 27 марта 1816 г., из Царского Села, Пушкин так жаловался на схоластическое уединение Лицея:

    Блажен, кто в шуме городском
    Мечтает об уединеньи,
    Кто видит только в отдаленьи
    Пустыню, садик, сельский дом,
    Холмы с безмолвными лесами,
    Долину с резвым ручейком
    И даже… стадо с пастухом!

    Ср. у Дюси: «J'étais né pour les champs» <«Я был рожден для полей»> («Послание к Жерару») или «C'est pour les champs qui le ciel m'a fait naître» <«Небо породило меня именно для деревенских полей»> («Стихи о человеке, удалившемся в деревню»).


    2–4 «Деревня» (1819) — стихотворение, написанное свободным ямбом и состоящее из 61 стиха, содержит в себе следующие близкие строки:

    Оракулы веков, здесь вопрошаю вас!

    В уединеньи величавом
    Слышнее ваш отрадный глас
    .........................
    И ваши творческие думы
    В душевной зреют глубине.

    7 И far niante мой закон. Ср.: Франсуа де Берни (1715–94) «Послание о лени»: «…Goûter voluptueusement / Le doux plaisir de ne rien faire» <«…Наслаждаться сладострастно / Приятным удовольствием ничегонеделания»> — или Луи де Фонтан (1757–1821) «Ода»: «Je lis, je dors, tout soin s'efface, / Je ne fais rien et le jour passe / …je goûte ainsi la volupté» <«Я читаю, я сплю, все заботы отходят в сторону, / Я ничего не делаю, и день пролетает / …я наслаждаюсь также довольством»> — и сотни других пассажей у десятка других маленьких поэтов. Использование итальянских слов «far niente» (которые даны здесь четырьмя слогами как если бы они были латинскими) — это на самом деле галлицизм (см., например, «Дневник Гонкуров», запись от 26 окт. 1856 г.: «...far niente без осознания себя самого, без угрызений совести».


    8 Я каждым утром пробужден. Читательское ухо, вероятно, понимает эту слабую строку как солецизм (надо: «я каждое утро пробуждаюсь»).


    12 былые годы. Два лета, 1817 и 1819 гг., когда наш поэт посещал имение своей матери Михайловское, которое он называл по-французски Michailovsk, Michailovsky, Michailovskoy и Michailovsko. Это Михайловское (известное в округе так же, как Зуёво), расположенное в Псковской губернии, в Опочецком уезде, в двадцати шести милях от этого города, в 120 милях от Новоржева, в 285 милях на юго-запад от С.-Петербурга и в 460 милях на запад от Москвы, принадлежало Абраму Ганнибалу и затем его сыну Осипу (деду Пушкина по материнской линии), после смерти которого в 1806 г. оно перешло к Надежде Пушкиной. Согласно земельному реестру 1786 г., имение включало в себя 5500 акров, из коих одна шестая часть была очень лесистой (в основном — сосна), и несколько разбросанных деревушек с примерно двумястами крепостных обоего пола.

    Господский дом (как он описывался в 1838 г) был очень скромным, деревянным, на каменном фундаменте, одноэтажным, пятидесяти шести футов длиной и сорока пяти с половиной футов шириной, с двумя крылечками, одним балконом, двадцатью дверями, четырнадцатью окнами и шестью голландскими печами. Его окружали кусты сирени. Было четыре жилых помещения, одно с баней, и парк в три тысячи футов протяженностью, с еловыми аллеями и дорогой, обсаженной липами. С садовой террасы можно было видеть речку Сороть (шириной в четырнадцать футов), вьющуюся по сочным лугам, с озером на каждой ее стороне: маленьким озером Малинец и очень большим Лучановым озером. Читатель найдет эту речку упомянутой в последней строфе «Путешествия Онегина» (ее образ есть и в главе Четвертой, XXXVII), Лучаново озеро фигурирует в главе Четвертой, XXXV и упомянуто в стихотворении, которое я цитирую в моих комментариях к первой строфе главы Второй.


    13 в тени. Здесь наблюдается типографская ошибка: словосочетание «в тиши», которое не рифмуется с «дни», — в обоих отдельных изданиях главы и в полных изданиях 1833 и 1837 гг. В черновике (2369, л. 20 об.) имеется «в сени», исправленное из «в тени». Последнее исправление в беловой рукописи — «в тени» (рукою Пушкина), тогда как в копии — «в тиши» (рукою Льва Пушкина).

    LVI

       Цвѣты, любовь, деревня, праздность,
       Поля! я преданъ вамъ душой.
       Всегда я радъ замѣтить разность
     4 Между Онѣгинымъ и мной,
       Чтобы насмѣшливый читатель,
       Или какой нибудь издатель
       Замысловатой клеветы,
     8 Сличая здѣсь мои черты,
       Не повторялъ потомъ безбожно,
       Что намаралъ я свой портретъ,
       Какъ Байронъ, гордости поэтъ, —
    12 Какъ будто намъ ужъ невозможно
       Писать поэмы о другомъ,
       Какъ только о себѣ самомъ?

    1 Цветы, любовь, деревня. Здесь интонация банальна, как и интонация похожих перечислений «objets charmants» <«прелестных вещей»> во второстепенной французской поэзии. Ср. у Ж. Б. Руссо, «Оды», III, VII:

    Des objets si charmants, un séjour si tranquille,
    La verdure, les fleurs, les ruisseaux, les beaux jours…
    <O, сколь прелестные вещи — пребывание в покое,
    Зелень, цветы, ручьи, прекрасные дни… >.

    2 Поля! Французское слово «champs», употребленное в псевдолатинском смысле (деревня), досадное галлицистское клише. «Aller aux champs» <«ехать в поля»> означало в семнадцатом столетии «ехать в деревню», «aller à la campagne». См., к примеру, Этьен Мартен де Пеншен (1616–1705), «Георгики Вергилия», II:

    Champs, agréables champs, vos bois et vos fontaines
    Régleront désormais mes plaisirs et mes peines;
    Je cueillerai vos fleurs, vivrai des votre fruit,
    Content d'être éloigné de la gloire et du bruit.
    <Поля, милые поля, ваши леса и ваши родники
    Определят впредь мои радости и мои страдания;
    Я нарву цветов, буду вкушать ваши плоды,
    Довольный жизнью вдали от славы и шума>.

    Восхваление деревни было около 1820 г., возможно, самым затертым общим местом поэзии. От «Посланий» великого Горация до рационалистических поделок Делиля эта тема пережила традиционную кристаллизацию и художественное разжижение. Даже мощная мелодичность Андре Шенье в конце восемнадцатого столетия не сумела дать ей новую жизнь:

    Quand pourrai-je habiter un champ qui soit à moi?
    Et, villageois tranquille, ayant pour tout emploi
    Dormir et ne rien faire, inutile poète,
    Goûter le doux oubli d'une vie inquiète?
    Vous savez si toujours, dès mes plus jeunes ans,
    Mes rustiques souhaits m'ont porté vers les champs…
    <Ах, суждено ли мне иметь земли клочок
    Где, мирный селянин, на воле я бы мог
    Лишь спать и праздным быть, и в тишине, в забвенье,
    Поэт ненадобный, найти успокоенье.
    Вам, Музы, ведомо: еще на утре дней
    Стремился я душой в объятия полей.
    Пер. Е. Гречаной>.
    «Элегии», II, строки 19–24.
    Mes rêves nonchalants, l'oisiveté, la paix,
    A l'ombre, au bord des eaux, les sommeil pur et frais.
    <Беспечной праздности, в тени, у лона вод,
    Где греза чистая над берегом плывет.
    Пер. М. Яснова>.
    «Элегии», VIII, 2, Авелю де Фонда, строки 5–6.

    См. также коммент. к главе Четвертой, XXXIV, 1–4.

    «Деревенские пристрастия» Пушкина были реализованы, несколько неожиданно для него, в августе следующего (1824) года.

    См. также у Гийома Амфри де Шольё (1639–1720), который начинает свои «Похвалы сельской жизни» так:

    Désert, aimable solitude,
    Séjour du calme et de la paix,
    ............................................
    C'est toi qui me rends à moi-même;
    Tu calmes mon coeur agité;
    Et de ma seule oisiveté
    Tu me fais un bonheur extrême.
    <Пустынное, приятное уединение,
    Обитель покоя и мира,
    ............................................
    Это ты возвращаешь меня самому себе;
    Ты успокаиваешь мое возбужденное сердце;
    И в праздности моей одинокой
    Ты делаешь меня необыкновенно счастливым>.

    На русском языке примером обращения к этой теме уже в 1752 г. (когда русской метрической <силлабо-тонической> системе стихосложения еще не исполнилось и двадцати лет) были «Строфы похвальные поселянскому житию» Василия Тредиаковского (подражание Горацию, написанное пятистопным хореем с перекрестной рифмовкой; этот размер был прекрасно использован в девятнадцатом веке Лермонтовым и в двадцатом — Блоком), в которых аркадский декор дан в строках 37–40:

    Быстрые текут между тем речки;
    Сладко птички по лесам поют;
    Трубят звонко пастухи в рожечки;
    С гор ключи струю гремящу льют.

    3–4 разность / Между Онегиным и мной; 10–11 [Не] намарал я свой портрет, / Как Байрон... Ср.: Байрон, «Чайльд-Гарольд», песнь IV, посвящение Джону Хобхаузу, 2 янв. 1818 г.:

    «…я устал последовательно проводить линию, которую все, кажется, решили не замечать… Я напрасно доказывал и воображал, будто мне это удалось, что пилигрима не следует смешивать с автором. Но боязнь утерять различие между ними и постоянное недовольство тем, что мои усилия ни к чему не приводят, настолько угнетали меня, что я решил затею эту бросить — и так и сделал [в последней песни]»

    <пер. В. Левика>.

    В черновом наброске письма к Николаю Раевскому-младшему, в июле 1825 г., в Михайловском, в самый разгар работы над «Борисом Годуновым», Пушкин писал: «Правдоподобие положений и истинность диалога… вот истинное правило трагедии… Какой человек этот Ш[експир]… Сколь жалок перед ним Байрон как трагик… этот Байрон… разделил между своими персонажами те или иные черты собственного характера: свою гордость отдал одному, свою ненависть другому, свою меланхолию — третьему… это вовсе не трагедия… Читайте Ш[експира]…» <оригинал по-французски>.


    7 Замысловатой: Этот эпитет не имеет точного английского эквивалента. Здесь подразумеваются, иронически, «невразумительный», «причудливый», «запутанный» и другие подобные значения.

    LVII

       Замѣчу кстати: всѣ поэты —
       Любви мечтательной друзья.
       Бывало, милые предметы
     4 Мнѣ снились, и душа моя
       Ихъ образъ тайный сохранила;
       Ихъ послѣ Муза оживила:
       Такъ я, безпеченъ, воспѣвалъ
     8 И дѣву горъ, мой идеалъ,
       И плѣнницъ береговъ Салгира.
       Теперь отъ васъ, мои друзья,
       Вопросъ не рѣдко слышу я:
    12 «О комъ твоя вздыхаетъ лира?
       «Кому, въ толпѣ ревнивыхъ дѣвъ,
       «Ты посвятилъ ея напѣвъ?

    Пушкин дает здесь свою концепцию того, как работает ум поэта, и выделяет четыре стадии:

    1. Прямое восприятие «милых предметов» или событий.

    2. Горячее, безмолвное потрясение от иррационального восторга, сопровождающего воскрешение этого впечатления в фантазии или во сне.

    3. Сохранение образа.

    4. Более позднее и спокойное прикосновение к нему искусства, отождествленного с рационально контролируемым вдохновением, словесным преображением и новой гармонией.


    2 мечтательной. Слово «мечта», с производными от него, — главное «действующее лицо» в словаре русских романтиков… Комбинация звуков в слове «мечта» смешивает сочное «м-» с легким «-ч-» и музыкальным «-та»; естественные рифмы для «-та» (ж. р., ед. ч.) или «-ты» (род. пад., ед. ч. и им. пад., мн. ч.) — это слова «красота», «цветы» и «ты»; многочисленные оттенки значения (от «химеры» до «амбиции»), передаче которых оно служит, делают его самым прилежным, трудолюбивым членом романтической команды. И поэты девятнадцатого века, действительно, слишком уж эксплуатировали это слово, пока оно не потеряло всякое значение и всякую привлекательность в вялых строках рифмоплетов и дам-писательниц. Пушкин очень благоволит не только к «мечте», но и ко всем производным от этого слова, таким, как «мечтание», «мечтанье», «мечтать», «мечтатель» и «мечтательный», которое близко к «задумчивый» — другому пушкинскому любимому слову.


    8–9 и деву гор... / И пленниц берегов Салгира. Здесь две аллюзии: 1) на черкешенку из стихотворной «повести» «Кавказский пленник», начатой в августа 1820 г., законченной весной 1821 г., опубликованной в 1822 г., на последней неделе августа; и 2) на пленниц из гарема в «Бахчисарайском фонтане», написанном в первой половине 1822 г., опубликованном 10 марта 1824 г. с интересным предисловием Вяземского[31].

    Эти поэмы — потоки-близнецы четырехстопного, не разделенного на строфы ямба, отчетливо запечатлели юношеские увлечения Пушкина восточными мотивами. Рудиментарная библиография, которую наш поэт набрасывает в главе Первой, LVII, будет расширена им в первой строфе главы Восьмой, когда он совершит «путешествие» по своим творениям и отождествит свою Музу с их героинями.

    Согласно Б. Недзельскому (см.: Бродский, 1949), Салгир — это употреблявшееся крымскими татарами название любой реки в Крыму; здесь так называется, очевидно, Чурук-река, около татарского города Бахчисарай (центральный Крым), прежней резиденции крымских ханов (1518–1783), впоследствии туристской достопримечательности. Может быть, однако, Пушкин смешал Чурук с настоящим Салгиром, который течет в другой части Крыма, пересекая его восточный район от окрестностей Аяна на север к Симферополю.

    LVIII

       «Чей взоръ, волнуя вдохновенье,
       «Умильной лаской наградилъ
       «Твое задумчивое пѣнье?
     4 «Кого твой стихъ боготворилъ?» —
       И, други, никого, ей Богу!
       Любви безумную тревогу
       Я безотрадно испыталъ.
     8 Блаженъ, кто съ нею сочеталъ
       Горячку рифмъ: онъ тѣмъ удвоилъ
       Поэзіи священный бредъ,
       Петраркѣ шествуя во слѣдъ,
    12 А муки сердца успокоилъ,
       Поймалъ и славу между тѣмъ;
       Но я, любя, былъ глупъ и нѣмъ.

    2 Умильной лаской. Этот же эпитет используется в главе Второй, XXXV, 11, и означает мягкосердечие, состояние растроганности чем-то, что приятно поражает чью-то чувствительность. Он не имеет точного английского эквивалента. Пушкин использует его практически как синоним к слову «умиленный», фр. «attendri», испытывающий «умиленье», хотя, чтобы быть совершенно точным, «умильный» подразумевает, как что-то или кто-то выглядят, будучи побуждаемы к «умиленью» или испытывая оное.


    8 Блажен, кто… Едва ли есть необходимость напоминать читателю, что все эти «счастлив тот», «блажен тот», «благословен тот» и т. д., ответвляются (через французское «heureux qui») от «felix qui» или «beatus ille qui» античных поэтов (например, Гораций, «Эподы», II, 1).

    LIX

       Прошла любовь, явилась Муза,
       И прояснился темный умъ.
       Свободенъ, вновь ищу союза
     4 Волшебныхъ звуковъ, чувствъ и думъ;
       Пишу, и сердце не тоскуетъ;
       Перо, забывшись, не рисуетъ,
       Близъ неоконченныхъ стиховъ,
     8 Ни женскихъ ножекъ, ни головъ;
       Погасшій пепелъ ужъ не вспыхнетъ,
       Я все грущу; но слезъ ужъ нѣтъ,
       И скоро, скоро бури слѣдъ
    12 Въ душѣ моей совсѣмъ утихнетъ:
       Тогда-то я начну писать
       Поэму, пѣсенъ въ двадцать пять.

    6–8 Это было написано 22 окт. 1823 г. в Одессе и семь месяцев спустя Пушкин нарисовал чернилами, на левом поле черновика главы Третьей: XXIX (2370, л. 2 об.; Эфрос, с. 197), рядом со строками 6–8:

    Мне галлицизмы будут милы,
    Как прошлой юности грехи,
    Как Богдановича стихи,

    — очаровательную пару женских ножек, скрещенных, протянутых из-под элегантной юбки, в белых чулках, в заостренных черных туфельках из лакированной кожи с переплетенными ленточками на подъеме. Они приписаны Эфросом графине Елизавете Воронцовой, чей портрет (без изображения ног) набросан сверху, среди стихов XXIX строфы в той же рукописи, в правой части текста. Однако ее стройной шее недостает ожерелья. Черновик главы Третьей, XXIX, датируется 22 мая 1824 г.; этой датой начинается (2370, л. 1) первый черновой набросок пушкинского знаменитого письма (заканчивающегося как раз над профилем Елизавете Воронцовой, л. 2) к Александру Казначееву (1788–1880), правителю канцелярии графа Воронцова — хорошему, дружелюбному человеку. В этом письме Пушкин заявляет, что любая реальная служба в качестве чиновника из штата генерал-губернатора Новороссии помешала бы его, значительно лучше вознаграждающимся, литературным занятиям. Он хочет оставаться формально прикрепленным к канцелярии, но ввиду того, что страдает от «аневризма» (это, «sensu stricto» <«в узком смысле» — лат.>, — постоянное, аномальное расширение заполненной кровью артерии, вызванное болезнью стенки сосуда; в действительности же болезнью Пушкина оказался варикоз ног, каковой диагноз был поставлен в конце сентября 1825 г. в Пскове, после того как наш поэт тщетно пытался использовать свой «фатальный аневризм» в качестве повода получить позволение на поездку за границу), просит оставить его «в покое на остаток жизни, которая верно не продлится» (так завершается письмо 1824 г. на л. 2, со словом «верно», наполовину затерявшимся в прическе Элизы Воронцовой).

    С. Венгеров, в своем издании пушкинских произведений, III (1909), с. 247, первым воспроизвел рисунки женских ножек из пушкинских черновиков «ЕО» (тогда находившихся в Румянцевском музее). Он напечатал три таких рисунка в ряд. Я идентифицирую средний из них как ту пару ножек, которую я только что описал по репродукции Эфроса, с. 197 (2370, л. 2). Первый рисунок изображает женскую левую ногу в профиль, одетую во что-то типа хорошо подогнанного ботинка для верховой езды, с острым носком, лежащим на опоре треугольного стремени. Если небрежное упоминание Венгеровым «тетради 2369, л. 1 об.» относится к этому, а не к третьему рисунку, это может означать, что он «закрепляет» его за некоей дамой в Кишиневе, весной 1823 г. Третья виньетка, которая, возможно, извлечена из «тетради 2370, л. 8», следующей за набросками, относящимися к главе Третьей, XXII, — явно изображает ногу балерины, стоящую на пуантах, с изогнутым подъемом и мускулистой икрой.


    14 Этот пассаж имеет юмористически зловещий колорит, подобный грессетовскому: «…И двадцатью песнями усыпить читателя» («Вер-Вер», I, 19; см. коммент. к главе Первой, XXXII, 7–8). Байрон обещал «двадцать или двадцать пять» песен в «Дон Жуане» (II, CCXVI, 5), но умер, начав только семнадцатую.

    LX

       Я думалъ ужъ о формѣ плана,
       И какъ героя назову.
       Покамѣсть моего романа
     4 Я кончилъ первую главу;
       Пересмотрѣлъ все это строго:
       Противорѣчій очень много,
       Но ихъ исправить не хочу.
     8 Ценсурѣ долгъ свой заплачу,
       И журналистамъ на съѣденье
       Плоды трудовъ моихъ отдамъ:
       Иди же къ Невскимъ берегамъ,
    12 Новорожденное творенье!
       И заслужи мнѣ славы дань —
       Кривые толки, шумъ и брань.

    2 Жизнь вторгается здесь в художественный вымысел, так как благодаря искусству стиля этот пассаж намекает, что Онегин как-то («тем временем») развился до определенной индивидуальности, тогда как автор суетится над (неизвестным) героем «другой» эпической поэмы (обещанной в LIX, 14), принадлежащей к многословному и a priori скучному жанру.


    3–4 моего романа… первую главу. Этого романа.


    6 Противоречий. Едва ли аллюзия на недочеты в хронологии; возможно, намек на двойственную натуру Онегина — сухую и романтичную, холодную и пылкую, поверхностную и проницательную.


    8 Цензуре долг свой заплачу. В том смысле, что некоторые пассажи могут быть вынужденно изъяты.


    9 журналистам. «Господам рецензентам ежемесячных журналов!», как сказал бы Стерн.


    11–12 Явное подражание широко известному пассажу Горация («Послания», I, XX), часто парафразировавшемуся в восемнадцатом столетии. Например, Льюис в своем «Предисловии» к «Монаху»:

    Что ж, книга милая, прости!
    Иди! Счастливого пути!
    <Пер. И. Гуровой>.

    «Новорожденное» в данном контексте, — галлицизм. Ср.: Жильбер, «Восемнадцатый век» (1775), строка 391: «Услужливый читатель этих новорожденных стихов…».


    14 Кривые толки. Предвзятое мнение, что, поскольку глава Первая «ЕО» имеет некоторое внешнее сходство с «Беппо», Пушкина следует рассматривать как ученика Байрона, вело к тому, что первые читатели сравнивали Пушкина с «русским Байроном» Иваном Козловым, популярной посредственностью — и, как ни странно, это сравнение не всегда было в пользу Пушкина. 22 апр. 1825 г. Вяземский в письме к Александру Тургеневу отметил в связи с публикацией поэмы Козлова «Чернец» (написанной четырехстопным размером истории молодого монаха с мрачным прошлым): «…скажу тебе на ухо — [в „Чернеце“] более чувства, более размышления, чем в поэмах Пушкина». И в тот же самый день Языков писал своему брату о том же «Чернеце», которого он еще не прочитал: «Дай Бог, чтоб правда, чтоб он был лучше „Онегина“». Почему надо надеяться, что Бог даст это, — здесь не очень ясно, но когда вышла глава Вторая «Онегина», Языков во всяком случае получил удовольствие, найдя ее «не лучше первой:… та же рифмованная проза…».

    Под этой строфой Пушкин написал по-французски:

    Octobre 22

    1823

    Odessa.

    Глава Вторая

    Эпиграф

    O rus!
    Hor.

    О rus!.. О Русь! Первое («О, деревня!») — из Горация. Сатиры, II, VI: «…О, когда ж я увижу поля? [„О rus, quando ego te aspiciam“] И дозволит ли жребий / Мне то в писаниях древних, то в сладкой дремоте и лени / Вновь наслаждаться забвением жизни пустой и тревожной!» <пер. М. Дмитриева>. (К этой теме поэт вновь возвращается в главе Четвертой, XXXIX, 1; см. коммент.).

    Второе («Русь») — древнее краткое поэтическое название России.

    В дневнике Стендаля за 1837 г. я обнаружил: «В 1799 г… аристократы ожидали русских в Гренобле… [Суворов был тогда в Швейцарии] они восклицали: „О деревня, когда ж я увижу тебя!..“» («Дневник». Париж, 1888. Прилож. VII). Стендаль избрал тот же эпиграф («О rus, quando ego te aspiciam!») для главы 31 («Сельские развлечения») в своем романе «Красное и черное» (1831).

    Л. Гроссман в «Этюдах о Пушкине» (Москва, 1923, с. 53) усмотрел тот же каламбур в «Бьевриане» издания 1799 г. В сборнике, который я смотрел: Bievriana, ou Jeux de mots de M.de Bièvre (François Georges Maréchal, Marquis de Bièvre, 1747–89), ed Albéric Deville (Paris, 1800) <«Бьевриана, или Игра слов М. де Бьевра»> (Франсуа Жорж Марешаль, Маркиз де Бьевр), он отсутствует. В различных сборниках подобного рода многие остроты, приписываемые Бьевру, относятся к событиям, случившимся уже после его смерти.

    В черновике, вероятно, относящемся к «Альбому Онегина», анекдоты «Бьеврианы» правильно названы «площадными».

    I

       Деревня, гдѣ скучалъ Евгеній,
       Была прелестный уголокъ;
       Тамъ другъ невинныхъ наслажденій
     4 Благословить бы Небо могъ.
       Господскій домъ, уединенный,
       Горой отъ вѣтровъ огражденный,
       Стоялъ надъ рѣчкою; вдали
     8 Предъ нимъ пестрѣли и цвѣли
       Луга и нивы золотыя.
       Мелькали села здѣсь и тамъ,
       Стада бродили по лугамъ
    12 И сѣни расширялъ густыя
       Огромный, запущенный садъ,
       Пріютъ задумчивыхъ Дріадъ.

    Из знаменитой пушкинской «Деревни» (см. коммент. к главе Первой, LV, 2–4), стихотворения, состоящего из двух частей (идиллического описания Михайловского, которое поэт посетил тем летом, и красноречивого осуждения рабства), в главе Второй «ЕО» повторяются следующее понятия: «уголок», «приют», «ручьи», «нивы», «рассыпанные хаты», «бродящие стада» и др. Во второй части стихотворения «друг человечества» предостерегает «друга невинных наслаждений», а резкие слова адресованы развратным помещикам. Однако в последующие годы Пушкин не стеснялся побить слугу или сделать беременной дворовую девушку (см. коммент. к главе Четвертой, XXXIX, 1–4).


    1 Деревня, где скучал Евгений. «La campagne où s'ennuyait Eugène». Русское «деревня» и французское «campagne» оба включают понятия «сельская местность», «имение». Слово «деревня» имеет три значения, и переводчик должен не ошибиться в выборе: 1) Деревня — в общем смысле сельская местность, сельская жизнь в противоположность городской; в деревне — «в сельской местности», «à la campagne». 2) Деревня в смысле поселок; синонимы: село, сельцо. 3) Деревня в смысле поместье, сельская собственность, имение, барский дом, земельное владение, земельная собственность; синонимы: поместье, имение; пример: «Деревня Пушкина в Псковской губернии была меньше онегинской деревни». Деревня могла состоять из нескольких селений и со всеми своими душами принадлежать одному землевладельцу. Вместо правильного «ma campagne» или «ma propriété» русский помещик мог, говоря по-французски, употребить русизм «mon village».


    2 уголок. Лат. «angulus mundi» <«уголок мира» — лат.> (Проперций, IV, IX, 65) и «terrarum angulus» (Гораций. Оды, VI, 13–14); фр. «petit coin de terre».

    Небольшое владение Горация («parva rura» — «маленькие поля») находилось в естественном амфитеатре Сабинских холмов в тридцати милях от Рима Пушкин исходит из своих собственных воспоминаний о деревне 1819 г. в конце Первой и начале Второй главы, однако следует иметь в виду, что имение Онегина расположено не в Псковской губернии и не в Тверской губернии, а в Аркадии.

    Пушкину пришлось повторить выражение «уголок» двенадцать лет спустя в своей превосходной элегии, написанной белым стихом, начинающейся словами «Вновь я посетил..» и посвященной Михайловскому (26 сент. 1835 г.):

    [Михайловское!] Вновь я посетил
    Тот уголок земли, где я провел
    Изгнанником два года незаметных.

    Слово «Михайловское» (в скобках), как представляется мне, было опущено Пушкиным и естественно заполняет первые пять слогов первой строки.

    Вопрос о влиянии Вордсворта на «Возвращение в Михайловское», как мы могли бы назвать стихотворение, слишком сложен, чтобы обсуждать его здесь, однако в связи с «angulus» я процитирую следующий отрывок из «Прогулки» (1814), 1, «Путник», строки 470–73:

    …мы умираем, мой Друг,
    Не мы одни; но и то, что каждый любил
    И ценил в своем собственном уголке земли,
    Умирает вместе с ним иль меняется.

    3 друг невинных наслаждений. Подобным тонким ценителем мог бы быть, к примеру, аббат (Пьер) де Вильер (1648–1728). См. строфы из его «Хвалы одиночеству» (в Ториньи около Санса):

    I
    Dans le fond d'un vallon rustique,
    Entre deux champêtres coteaux,
    De toute part entourés d'eaux,
    S'élève un bâtiment antique:
    Des prés s'étendent d'un côté,
    De l'autre avec art est planté
    Un bois percé de vingt allées…
    II
    C'est là l'aimable solitude
    Où d'un tranquille et doux loisir
    Je goûte l'innocent plaisir,
    Libre de toute inquiétude…
    VIII
    Ici, pour l'Auteur de mon être
    Tout sollicité mon amour…
    I
    <B глуби сельской долины
    Меж двух полевых склонов,
    Со всех сторон окруженное водой,
    Возвышается старинное строение:
    Луга простираются с одной стороны,
    По другую — искусно посаженная
    Роща, разделенная двадцатью аллеями.
    II
    Там — приятное уединение,
    Где спокойный и нежный отдых
    Дарит мне невинное наслаждение,
    Лишенное всяких тревог…
    VIII
    К моему Создателю здесь
    Все вызывало мою любовь… >.

    См. также Ж. Б. Руссо. «Кантата» III:

    Heureux qui de vos doux plaisirs
    Goûte la douceur toujours pure!
    <Блажен, кто вкушает от ваших нежных наслаждений
    Всегда невинную сладость!>.

    8 пестрели. «Обнаруживали свои различные цвета». В ином случае я употребил бы эпитет «пестрый», чтобы перевести слою, которое в своей непереходной глагольной форме не имеет английского эквивалента.


    10 Мелькали сёла. Еще одна трудность с непереходными глаголами. «Разрозненные села были видны мельком». Связанное со словом «мелькать» понятие света обычно не ощущается при употреблении этого глагола, поэтому перевод «села сверкали» вызвал бы впечатление искристости и блистательности. В современных изданиях произвольно поставлена запятая или точка с запятой после «села» и никакого знака после «там».


    12–14 И сени расширял густые / Огромный, запущенный сад, / Приют задумчивых Дриад. Милые клише французской поэзии восемнадцатого века — «impénétrables voûtes», «dômes touffus», «larges ombrages», «épaisse verdure», «abris», «retraite», «dryades», etc. <«He-проницаемые своды», «густые своды», «тенистая сень», «непроходимые заросли», «убежище», «приют», «дриады» и проч.> — доведены здесь Пушкиным до лаконичной миниатюры (ср., например, «Наваррский лес» (1780) Фонтана, в лабиринте которого блуждает поэт «tel jadis à Windsor Pope s'est égaré») <«Как когда-то в Виндзоре заблудился Поуп»>.

    II

       Почтенный за́мокъ былъ построенъ,
       Какъ за́мки строиться должны:
       Отмѣнно проченъ и спокоенъ,
     4 Во вкусѣ умной старины.
       Вездѣ высокіе покои,
       Въ гостиной штофные обои,
       Портреты дѣдовъ на стѣнахъ,
     8 И печи въ пестрыхъ израсцахъ.
       Все это нынѣ обветшало,
       Не знаю, право, почему:
       Да впрочемъ другу моему
    12 Въ томъ нужды было очень мало,
       Затѣмъ, что онъ равно зѣвалъ
       Средь модныхъ и старинныхъ залъ.

    1 замок. Обычный русский перевод французского «château». Пояснение этого пушкинского слова у Чижевского («вероятно, под влиянием прибалтийских губерний поблизости» — каким влиянием? поблизости чего?) — типичный пример комической наивности в его поверхностном или, вернее, спотыкающемся комментарии к «ЕО» (см. коммент. к главе Второй, XXX, 3).


    1–3 Чрезмерное количество предикативных форм в оригинале. Двоеточие не избавляет от солецизма: «построен… прочен» вместо «построен прочно».


    4 старины. В произведении, где постоянно упоминаются «новизна» и «мода», неизбежно противопоставление их старому, немодному, прошлым временам. Более того, «старина» принадлежит к числу рифм на «-на», к которым Пушкин испытывал особую склонность.


    4–7 Приемы описания в этой строфе были привычны для европейского романа того времени, происходило ли действие в Московии или Нортгемптоншире. Таково описание дома Джеймса Рашворта (в «Мэнсфилд-парке» Джейн Остин (1814), малоизвестном в России романе; см. мои коммент. к главе Третьей, Письмо Татьяны, 61); дом состоял из «множества комнат с высокими потолками… обставляемых мебелью во вкусе полувековой давности, с блестящими полами [и] богатым дамаском… По большей части [на стенt] фамильные портреты» <пер. Р. Облонской> (т. 1, гл. 9).


    7 Сначала Пушкин написал «царей портреты», однако «для цензуры» (царей нельзя было упоминать мимоходом) он изменил строку на «портреты дедов».

    Рукописная сноска в обеих беловых копиях: «Дл[я] ценз[уры]: Портреты предков».


    14 модных. Вероятно, лучше перевести эпитетом «современных».

    III

       Онъ въ томъ покоѣ поселился,
       Гдѣ деревенскій старожилъ
       Лѣтъ сорокъ съ ключницей бранился,
     4 Въ окно смотрѣлъ и мухъ давилъ.
       Все было просто: полъ дубовый,
       Два шкафа, столъ, диванъ пуховый,
       Нигдѣ ни пятнышка чернилъ.
     8 Онѣгинъ шкафы отворилъ:
       Въ одномъ нашелъ тетрадь расхода,
       Въ другомъ наливокъ цѣлый строй,
       Кувшины съ яблочной водой,
    12 И календарь осьмаго года;
       Старикъ, имѣя много дѣлъ,
       Въ иныя книги не глядѣлъ.

    11 яблочной водой. Яблочный отвар, напиток, сидр, «eau-de-pomme» — буквальный русский перевод французского понятия, постоянно встречающегося в медицинских рецептах восемнадцатого века. Иные читатели воспринимают это как «яблочная водица» или «яблочная водка», содержащаяся в закупоренных пробкой или по-другому закрытых сосудах. Ср.: «брусничная вода», упоминаемая в главе Третьей, III, 8 и IV, 13.


    12 календарь. Я почерпнул представление о календаре из первой главы «Капитанской дочки» Пушкина, начатой десятью годами спустя (23 янв. 1833 г.): «Батюшка у окна читал Придворный Календарь, ежегодно им получаемый. Эта книга имела всегда сильное на него влияние: никогда не перечитывал он ее без особенного участия, и чтение это производило в нем всегда удивительное волнение желчи».

    Следует заметить, однако, что это мог быть ежегодный «Брюсов календарь», нечто вроде «Фермерского альманаха», если, конечно, помещик не пользовался более новым его изданием.

    IV

       Одинъ среди своихъ владѣній,
       Чтобъ только время проводить
       Сперва задумалъ нашъ Евгеній
     4 Порядокъ новый учредить.
       Въ своей глуши мудрецъ пустынный,
       Яремъ онъ барщины старинной
       Оброкомъ легкимъ замѣнилъ;
     8 Мужикъ судьбу благословилъ.
       За то въ углу своемъ надулся,
       Увидя въ этомъ страшный вредъ,
       Его расчетливый сосѣдъ.
    12 Другой лукаво улыбнулся,
       И въ голосъ всѣ рѣшили такъ:
       Что онъ опаснѣйшій чудакъ.

    6–7 барщины… Оброком. Барщина — бесплатный труд крепостного на своего хозяина; оброк — особый сбор, выплачиваемый крепостным хозяину вместо барщины или с учетом того, что ему дозволяется заниматься ремеслом на стороне.

    Образованные помещики первой половины девятнадцатого века делали все, чтобы облегчить участь крепостного — нередко вопреки собственным интересам, чему какой-нибудь марксист едва ли поверит. Таковых помещиков было не слишком много, но в конце концов человеколюбие возобладало, и крепостные были официально освобождены в 1861 г.

    В молодые годы люди — поэты, монархи и прочие — стремятся совершенствовать мир, но позднее становятся убежденными консерваторами или жалкими деспотами. Онегин под добродушным присмотром Пушкина отдает скромную дань сочувствию и своей безрассудной молодости, — и лукавые соседи улыбаются (IV, 12), зная, что это чудачество скоро пройдет.

    Бродский поднимает по этому поводу неимоверный шум, мрачно обсуждая на четырех страницах вопрос о том, «как мог дворянин Онегин осуществлять недворянскую программу?» И сам же отвечает на него.


    8 Мужик. Слово «мужик» — во всех изданиях 1825–37 гг. В черновике (2369, л. 24 об.) — «и Небо» и «раб»: «и Небо раб благословил». В зачеркнутых черновиках — «народ» и «мужик». В беловом варианте — «и раб судьбу благословил».


    11 сосед. Здесь и по всему роману (например, глава Восьмая, XVIII, 4) «сосед» означает скорее «деревенский сосед», «местный землевладелец», «приятель-помещию», а в двух случаях просто «помещик» (глава Пятая, XXXV, 6; глава Шестая, XXXV, 4). Удобный ямб этого слова и простота, с которой оно ложится в рифмы, делает его подходящим для рифмовки. Отсюда его частая однообразная повторяемость.

    V

       Сначала всѣ къ нему ѣзжали,
       Но такъ какъ съ задняго крыльца
       Обыкновенно подавали
     4 Ему Донскаго жеребца,
       Лишь только вдоль большой дороги
       Заслышатъ ихъ домашни дроги: —
       Поступкомъ оскорбясь такимъ,
     8 Всѣ дружбу прекратили съ нимъ.
       «Сосѣдъ нашъ неучъ, сумасбродитъ,
       «Онъ фармасонъ; онъ пьетъ одно
       «Стаканомъ красное вино;
    12 «Онъ дамамъ къ ручкѣ не подходитъ;
       «Все да, да нѣтъ, не скажетъ да-съ
       «Иль нѣтъ-съ.» Таковъ былъ общій гласъ.

    6 Заслышат. Значение переходного глагола «заслышать» (в тексте употреблено в третьем лице множественного числа) в отношении слуха равнозначно глаголам «заметить» или «завидеть» издалека — в отношении зрения.


    6 дроги. Здесь слово «дроги» может означать либо «старомодный экипаж» в общем смысле, либо, как я полагаю, — самодельную простую повозку, без рессор, которой русский помещик пользовался так же, как английский сквайр своей охотничьей тележкой или коляской с местом для собак под сиденьем.


    7 Поступком… таким. Вообще «поступок» — синоним слова «действие», однако в данном контексте (т. е. в смысле повторного действия) это слово ближе к понятию «поведение».


    10 фармасон. Либеральная мысль восемнадцатого века искала прибежище в масонских организациях. Провинциальный помещик был склонен считать франкмасона революционером. Масонские ложи были запрещены в России весной 1822 г.

    В зачеркнутом черновике (2369, л. 24 об.) вместо «фармазон» читаем «либерал», слово «либерал» восстановлено в первой беловой рукописи этой главы.

    Слово «фармазон» (вульгаризм того времени от «франкмасона» или «масона») — происходящее от французского «francmaçon», употреблялось в смысле «дерзкий вольнодумец».


    10–11 пьет одно… красное вино. Очевидно, подразумевается, что Онегин предпочитает бокал заграничного вина стопке отечественной благословенной водки. Однако, возможно, понимание слова «одно» не как «только», а как «неразбавленное»:

    он масон, пьет красное вино
    неразбавленным целыми стаканами.

    В те времена только пресыщенные петербургские франты, а не провинциальные пьяницы, разбавляли свое вино. По-видимому, Онегин, подобно Пушкину, перешел с шампанского на бордо (см. главу Четвертую, XL VI).

    В восемнадцатом и начале девятнадцатого века вино водой разбавляли немолодые дворяне. Пушкин отразил это в небольших стилизациях — антологических стихах 1833 и 1835 г. («Юноша! скромно пируй…», «Что же сухо в чаше дно?»); а сам, как Байрон в белый рейнвейн, добавлял в шампанское сельтерскую воду. Согласно свидетельству Веллингтона (1821), записанному Сэмюелем Роджерсом в его «Воспоминаниях» (1856), Людовик XVIII смешивал шампанское с водой.


    14 Провинциальные консерваторы считают Онегина чудаком; на самом деле его эксцентричное чудачество (байроническое настроение, метафизический культ Наполеона, французские фразы, английская одежда, поза бунтаря, восходящая скорее к Вольтеру, чем к «бунту», и т. д.) весьма характерно для того круга, условностям которого он привержен столь же крепко, как и презираемые им обыватели — условностям своего более широкого круга. В недалеком прошлом советские идеалисты весьма идеализировали идеологию Онегина. Вот почему я в своем комментарии не стал рассматривать Онегина как «реальное» лицо.

    Возникает вопрос, не таится ли в глубине призматического сознания Пушкина замечательная история о попытке в 1819 г. декабриста Ивана Якушкина улучшить условия существования крестьян в своем имении (в Смоленской губернии). (Возможно, Якушкин говорил об этом Пушкину в 1821 г.). Якушкин в пишет в своих воспоминаниях (1853–55. «Избранные… произведения декабристов», ред. И. Щипанов. Ленинград, 1951, I, 115–17), что соседи считали его «чудаком» — таким словом назван и Онегин (см. также коммент. к главе Десятой, XVI).

    VI

       Въ свою деревню въ ту же пору
       Помѣщикъ новый прискакалъ,
       И столь же строгому разбору
     4 Въ сосѣдствѣ поводъ подавалъ.
       По имени Владиміръ Ленскій,
       Съ душою прямо Геттингенской,
       Красавецъ, въ полномъ цвѣтѣ лѣтъ,
     8 Поклонникъ Канта и поэтъ.
       Онъ изъ Германіи туманной
       Привезъ учености плоды:
       Вольнолюбивыя мечты,
    12 Духъ пылкій и довольно странный,
       Всегда восторженную рѣчь
       И кудри черныя до плечъ.

    5 Ленский. Третий главный мужской персонаж в романе. В этих строфах восемнадцатилетний Ленский завязывает более тесные дружеские узы с двадцатипятилетним Онегиным, чем двадцатилетний Пушкин в главе Первой; но, с другой стороны, этот наивный энтузиаст, которого Онегин одарил большей привязанностью, нежели Пушкина, сильнее отличается от Онегина, чем Пушкин, который столь же опытен и разочарован, как и Онегин. Оба, Ленский и Пушкин, лучше понимают поэзию, чем Онегин; однако Пушкин в свои восемнадцать (в 1817 г.) был несравненно лучшим поэтом, чем Ленский теперь (в «1820 г.»), невзирая на их увлечение модной французской элегией, офранцуженным «Оссианом» и переводами Жуковского и мадам де Сталь из немецких поэтов. Онегин выработает в себе покровительственное отношение к Ленскому, поочередно впадая то в снисходительность, то в подшучивание; Онегин и Пушкин, несмотря на разницу лет, встречаются на равных; и если Онегин выступает учителем Пушкина по части байронической меланхолии, то Пушкин может научить его многому в отношениях с женщинами, чего не найдешь и у Овидия.

    Имя Ленский (происходящее от названия реки в восточной Сибири) уже использовалось ранее. В первом издании (апрель 1779 г.) эпической поэмы Михаила Хераскова (1733–1807) «Россияда», чудовищно скучном собрании псевдоклассических банальностей (но считавшейся современниками бессмертной), один из приближенных царя Ивана был злодей по имени Ленский. В одноактной комедии Грибоедова и Андрея Жандра (1789–1873) «Притворная неверность», представляющей собой переработку одноименной пьесы (1768) Никола Тома Барта, впервые поставленной 11 февр. 1818 г., среди русских имен, заменивших французские, встречается имя Ленского (этот Ленский — веселый молодой человек, и его друг разыгрывают старого волокиту, заставляя своих возлюбленных прикидываться влюбленными в него).


    6 геттингенской. О Геттингенском университете (в городе с тем же названием в провинции Ганновер на северо-западе Германии) с симпатией упоминается в письме поэта Батюшкова к Александру Тургеневу (выпускнику Гетгингена) от 10 сент. 1818 г., отправленному из Москвы в С.-Петербург: «Сверчок[32] что делает? Кончил ли свою поэму [ „Руслан и Людмила“]? Не худо бы его запереть в Геттинген и кормить года три молочным супом и логикою… Как ни велик талант Сверчка, он его промотает, если… Но да спасут его музы и молитвы наши!»

    Александр Тургенев (1784–1845) содействовал зачислению Пушкина в Лицей в 1811 г., и именно он сопровождал гроб Пушкина из Петербурга в Святые Горы (Псковской губернии) в феврале 1837 г.

    Любопытно заметить, что вымышленный Владимир Ленский был вторым студентом Геттингенского университета, ставшим другом Онегина: первым был Каверин (глава Первая, XVI, 6; см. коммент.), который, как бывало в те времена, окончил учение там в семнадцать лет, в возрасте Ленского.

    Тынянов усматривал в Ленском главы Второй портрет Кюхельбекера, который в 1820 г. посетил Германию. Я не согласен с таким поиском прототипа, затемняющим подлинный, не поддающийся прямой расшифровке процесс творчества.

    Наречие «прямо», приложенное к «геттингенской», — слабая позднейшая доработка. В обоих отдельных изданиях главы Второй (1826,1830) было «душой филистер геттингенский» вместо окончательного «с душою прямо геттингенской». Рецензируя Вторую главу, Булгарин отметил в своей «Северной Пчеле» (СXXXII, 1826), что «филистер» на студенческом жаргоне означает «горожанин», не имеющий отношения к университету, тогда как Пушкин, который, кстати, делает ту же ошибку в письме от 7 мая 1826 г. к Алексею Вульфу, студенту Дерптского университета, имел в виду слово «бурш» или «Schwärmer» <«мечтатель» — нем.>, обозначавшее студентов. Если бы Пушкин был склонен принять совет этого критика, он, может быть, изменил бы строку и написал: «Душою швермер геттингенский», — и тогда восторг Булгарина не знал бы предела. К сожалению, наш поэт не возвратился к своему черновику (2369, л. 25 об.) и первому беловому варианту: «…школьник геттингенсюй» («геттингенской» — старая форма окончания именительного падежа мужского рода, совпадающая с окончанием творительного падежа женского рода).


    7 полном. Прилагательное «полный» часто используется поэтами, чтобы заполнить середину строки (как здесь) или чтобы закончить ее. Женская предикативная форма «полна» рифмуется легко, а мужская предикативная форма — это единственная рифма к «волн» и «челн». «Полная луна» — полностью видимый диск луны.


    8–9 Поклонник Канта... Германии туманной. Кроме переводов и переделок из немецких писателей Жуковским и другими, знакомство Пушкина с немецкой литературой было почти всецело основано на книге мадам де Сталь «О Германии» (весьма посредственное сочинение, которое она написала в соавторстве с добропорядочным, но бесталанным Августом Вильгельмом Шлегелем в 1810 г). Такие строки из этой книги (том X Полного собрания ее сочинений, 1820–21), как «Les Allemands… se plaisent dans les ténèbres» <«Немцам… нравится тьма»> (ч. II, гл. 1), «[ils] peignent les sentimens comme les idées, à travers des nuages» <«склад их чувств, как и мыслей, пробивается сквозь туман»> (ч. II, гл. 2), «[et ne font] que rêver la gloir et la liberté» <«[только и] мечтают о славе и свободе»> (там же) (ср.: глава Вторая, VI, 11: «вольнолюбивые мечты»), так же как и «sentiments exaltéz» <«восторженные чув-ства»>(ср.: глава Вторая, IX, 12: «возвышенные чувства»), которые она приписывает поэзии Виланда (ч. II, гл. 4), или «enthousiasme vague» «неясный восторг»>, усматриваемый ею у Клопштока (ч. II, гл. 5), — вот материал, из которого создает образ мыслей Ленского его творец. Как видно из дальнейшего, поэзия и язык Ленского зависят от второстепенной французской поэзии в такой же мере, как и от французских и русских переводов Шиллера.

    То, что Ленский почерпнул из Канта, можно обнаружить в той же «О Германии» (ч. III, гл. 6. Сочинения, т. XI): «[Кант] ставит [чувство] на первое место в человеческой природе… чувство истинного и ложного, по его мнению, есть первичный закон сердца, как понятия пространства и времени — первичны для мышления». И далее: «[Из] приложения чувства, бесконечного к изящным искусствам, должен родиться идеал, то есть прекрасное, полагаемое… как воплощенный образ того, что представляет себе наша душа». Существительное «идеал» станет последним словом последнего стихотворения, за которым бедняга Ленский заснет в последний раз перед своей дуэлью в главе Шестой. Любопытно, что это слово — главное в последней строфе последней главы «ЕО».

    11 Вольнолюбивые. Пушкин, уже употреблявший ранее этот искусственный эпитет («Чаадаеву», 1821, строка 82), заметил в письме к Николаю Гречу (21 сент. 1821 г., Кишинев), что он хорошо выражает французское «libéral». Рифма «плоды — мечты» плохая.


    13 восторженную. Ср.: Руссо. «Юлия». Второе предисловие: «…une diction toujours dans les nues» <«…всегда выспренная речь»>.


    14 В те времена носить волосы до плеч вовсе не было признаком женоподобия юноши.

    VII

       Отъ хладнаго разврата свѣта
       Еще увянуть не успѣвъ,
       Его душа была согрѣта
     4 Привѣтомъ друга, лаской дѣвъ.
       Онъ сердцемъ милый былъ невѣжда;
       Его лелѣяла надежда,
       И міра новый блескъ и шумъ
     8 Еще плѣняли юный умъ.
       Онъ забавлялъ мечтою сладкой
       Сомнѣнья сердца своего.
       Цѣль жизни нашей для него
    12 Была заманчивой загадкой;
       Надъ ней онъ голову ломалъ,
       И чудеса подозрѣвалъ.

    Здесь Пушкин начинает пристальную разработку темы Ленского. Она заключается в изображении образа этого юного и посредственного поэта в выражениях, которые сам Ленский использует в своих элегиях (образец их дан в главе Шестой), — выражениях, то затуманенных потоком неопределенных слов, то проникнутых наивной высокопарностью в псевдоклассическом духе второстепенных французских поэтов. Даже самый точный перевод сталкивается с неизбежной и неопределенной «flou» <«туманностью»> великолепного пушкинского изображения.

    Эта строфа была первой опубликованной Пушкиным строфой «ЕО» (в «Северных цветах на 1825 год» Дельвига, конец декабря 1824 г.). Я полагаю, причиной избрания этих отрывков (строфы VII–X) для предварительной публикации стало желание нашего поэта привлечь внимание своих друзей (в строфе VIII), ибо никто из них ничего не сделал, чтобы разбить сосуд его клеветников (см. мои коммент. к главе Четвертой, XIX, 5).

    VIII

       Онъ вѣрилъ, что душа родная
       Соединиться съ нимъ должна;
       Что, безотрадно изнывая,
     4 Его вседневно ждетъ она;
       Онъ вѣрилъ, что друзья готовы
       За честь его принять оковы,
       И что не дрогнетъ ихъ рука
     8 Разбить сосудъ клеветника:
       Что есть избранныя судьбою
       . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
       . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    12 . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
       . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
       . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    5–6 друзья… оковы. Здесь отзвук истории Дамона и Пифия (последний получил три дня, чтобы привести в порядок свои дела перед казнью, первый же поручился своей жизнью, что его друг вернется), поведанной Шиллером в балладе «Порука» (1799), не однажды переводившейся на французский язык.

    IX

       Негодованье, сожалѣнье,
       Ко благу чистая любовь,
       И славы сладкое мученье
     4 Въ немъ рано волновали кровь.
       Онъ съ лирой странствовалъ на свѣтѣ;
       Подъ небомъ Шиллера и Гете,
       Ихъ поэтическимъ огнемъ
     8 Душа воспламенилась въ немъ.
       И Музъ возвышенныхъ искуства,
       Счастливецъ, онъ не постыдилъ;
       Онъ въ пѣсняхъ гордо сохранилъ
    12 Всегда возвышенныя чувства,
       Порывы дѣвственной мечты
       И прелесть важной простоты.

    1 Негодованье, сожаленье. Хотя ритм в моем переводе нарушается, я не хотел менять порядок слов.


    1–2 Китс, которого Пушкин не знал, начинает сонет «К Хейдону» (1816) с удивительно сходной интонации:

    Благородство, стремленье к добру…

    Подобные совпадения смущают и сбивают с толку охотников за сходствами, искателей источников и неутомимых преследователей параллельных мест.


    2 Очевидно, мне не следовало переводить «благо» как «добро», чтобы сохранить соотношение с философским понятием «благо» в главе Шестой, XXI, 10, о чем см. мои коммент.


    5–6 на свете... Гете. Эта ужасная рифма (с именем немецкого поэта, небрежно произнесенным по-русски) была, как ни странно, повторена в 1827 г. Жуковским в стихотворении, посвященном Гёте, в четвертом из шести его четверостиший:

    В далеком полуночном свете
    Твоею музою я жил.
    И для меня мой гений Гете
    Животворитель жизни был!

    Немецкий язык Пушкин знал еще хуже английского и имел весьма туманные представления о немецкой литературе. Он не испытал ее влияния и неприязненно относился к ее тенденциям. То немногое, что он читал из нее, было либо во французских переводах (оживлявших Шиллера, но удушавших Гёте), либо в русских пересказах: например, переработка Жуковским темы шиллеровской «Теклы» по мастерству и благозвучию превосходит свой оригинал; однако добрейший Жуковский сделал («Лесной царь», 1818) из гётевского, исполненного галлюцинаций «Erlkönig», жалкую мешанину (подобно тому, как в 1840 г. Лермонтов из великолепного «Auf allen Gipfeln»[33] сделал «Горные вершины»). С другой стороны, некоторые читатели предпочитают пушкинскую «Сцену из Фауста» (1825) всему гётевскому «Фаусту», в котором они усматривают подозрительные черты банальности, ослабляющие общее впечатление.

    Второстепенный поэт Веневитинов (покончивший самоубийством[34] в 1827 г. в возрасте двадцати одного года), в чем-то похожий на Ленского, обладал бо́льшим, чем Ленский, талантом, но столь же наивно стремился отыскать себе учителей и наставников. Вместе с другими молодыми людьми он преклонялся пред алтарями немецкой «романтической философии» (парадоксальным образом перемешавшейся с идеями славянофильства — одного из наиболее скучных учений), восхищаясь Шеллингом и Кантом, подобно тому, как молодежь следующего поколения восхищалась Гегелем, а затем Фейербахом.

    Хотя Пушкин был все еще готов говорить «о Шиллере, о славе, о любви» с друзьями своей туманной юности (см. в его стихотворении 1825 г., посвященном годовщине Лицея, — «19 октября» — строфу, обращенную к Кюхельбекеру) и хотя он безгранично восхищался Гёте, которого ставил выше Вольтера и Байрона, в один ряд с Шекспиром (конечно, в переводе Пьера Летурнера), он никогда определенно не высказывался о «le Cygne de Weimar» <«веймарском лебеде»>. В немного нелепом стихотворении («К Пушкину», 1826) Веневитинов безуспешно умолял его написать оду к Гёте:

    И верь, он…
    В приюте старости унылой
    Еще услышит голос твой,
    И, может быть, тобой плененный,
    Последним жаром вдохновенный,
    Ответно лебедь запоет
    И, к небу с песнию прощанья
    Стремя торжественный полет…
    Тебя, о Пушкин, назовет.

    9–10 И муз возвышенных искусства… он не постыдил. Мне представляется, что здесь присутствует произвольная инверсия, имеющая смысл: «и он не постыдил искусства возвышенных муз».


    13–14 Замышляя образ Ленского, Пушкин был здесь, по-видимому, более высокого мнения о нем, чем в главе Шестой, XXI — XXIII, где о приведенных стихах Ленского и их описании едва ли можно сказать «порывы [фр. „les é l ans“] девственной мечты». Они нарочито созданы Пушкиным, чтобы сообразовать их с русскими вариантами французских рифмованных банальностей того времени.

    X

       Онъ пѣлъ любовь, любви послушный,
       И пѣснь его была ясна,
       Какъ мысли дѣвы простодушной,
     4 Какъ сонъ младенца, какъ луна
       Въ пустыняхъ неба безмятежныхъ,
       Богиня тайнъ и вздоховъ нѣжныхъ.
       Онъ пѣлъ разлуку и печаль,
     8 И нѣчто, и туманну даль,
       И романтическія розы;
       Онъ пѣлъ тѣ дальныя страны,
       Гдѣ долго въ лоно тишины
    12 Лились его живыя слёзы;
       Онъ пѣлъ поблеклый жизни цвѣтъ,
       Безъ малаго въ осьмнадцать лѣтъ.

    2 ясна. Русское слово подразумевает ясность как чистоту и безмятежность, что отсутствует в английском эквиваленте (т. е. в отношения «мыслей» и «сна» в этой строфе). С другой стороны, позднее мы узнаем, что высшее достижение Ленского, последняя его элегия, была даже еще более темной, чем упомянутая здесь «туманна даль». «Ясность», очевидно, относится скорее к его личности, чем к его поэзии.


    8 И нечто, и туманну даль. Русское книжное «нечто» нельзя передать одним словом по-английски. По-французски это выглядело бы как: «Je ne sais quoi de vague, et le lointain brumeux».

    Ср. замечание Шатобриана о «le vague de ses passions» <«туманности его чувств»>, которое я цитирую в коммент. к главе Первой, XXXVШ, 3–4. См. также коммент. к главе Четвертой, XXXII.

    Дополнительный оттенок туманности прекрасно передан употреблением стилизованной и архаично усеченной формы «туманну» вместо «туманную». И все это смодулировано в подобном вздоху ключе скольжения на второй стопе (см. «Заметки о стихосложении»). Прекрасная строка в прекрасной строфе.


    8 даль. Необъятный простор, необозримое пространство, ширь, открывающийся вид, перспектива; загадочность далекого пространства — излюбленная тема русских романтиков, вызывающая ассоциации, которые отсутствуют в английском языке; хорошо рифмуется со схожими понятиями: «жаль», «печаль» и «хрусталь». Производное «отдаление», французское «l'éloignement», не имеет точного английского соответствия; еще есть слово «удаляться», французское «s'éloigner», уходить куда-то, которое Ленский использует в своей элегии, глава Шестая, XXI, 3.


    11 лоно тишины. Французское слово «sein» <«лоно», «чрево»> — избитое выражение в языке французской поэзии и прозы восемнадцатого века для обозначения женского чрева (в узком смысле «лоно» — это матка) в таких фразах, как «l'enfant que je porte dans mon sein» <«ребенок, которого я ношу в моем чреве»>. Даже трудолюбивые пчелы, как говорят поэты, несли мед в своем «sein».

    «Лоно тишины» — обычный галлицизм: «le sein du repos». Английский эквивалент встречаем у Джеймса Битти: «Когда возлежа на лоне тишины…» («Уединение», 1758, строка 35). Замечательный французский пример в «Стихах для подножия статуи» Шарля Пьера Колардо (1732–76):

    … cette jeune beauté…
    Rêveuse au sein de la tranquillité…
    <…эта юная красавица…
    Мечтательница на лоне тишины…>

    или в «Послании в деревню» («Almanach des Muses», 1801, с. 195) мадам Бурдик-Вио:

    Au sein de la tranquillité,
    Loin du tumulte de la ville…
    <Ha лоне тишины,
    Вдали от городского шума…>.

    Можно было привести еще немало других французских примеров.

    Это «лоно тишины» еще долго после гибели Ленского преследовало стихи пушкинских современников. Языков (чьи элегии упомянуты наравне с элегиями Ленского в главе Четвертой, XXXI) использовал это выражение в своем стихотворении «Тригорское» (имение госпожи Осиповой; см. последние строфы «Путешествия Онегина»). Оно встречается также в «Романсе» (1831) Александра Полежаева. Весьма любопытно, что сам Пушкин использует его в главе Седьмой, II, 8: «на лоне сельской тишины», — в романтическом духе изображая весеннее томление. Следует отметить, однако, что в главе Второй, X, 11 это выражение дано в винительном падеже; странное вместилище для слез Ленского.

    Неточный и весьма посредственный, кроме идиоматических клише, Дюпон правильно переводит большинство галлицизмов в «ЕО», а также и это выражение, в то время как честолюбивая, трудолюбивая и в целом гораздо более точная в переводе команда Тургенев — Виардо выдает фальшивое «sur la sein de la placidité» <«на лоне спокойствия»>.


    13–14 Как пел Пушкин в свои семнадцать лет в последний год в лицее («Наслажденье», 1816, строки 1–2):

    В неволе скучной увядает
    Едва развитый жизни цвет.

    Здесь начинается тема «цвет — гибель», проходящая через всю главу Четвертую, XXVII (рисунки Ленского в альбоме Ольги: голубок, надгробный камень) и обретающая полное воплощение в последней элегии Ленского («Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни?» глава Шестая, XXI–XXII; см. коммент.). Эта тема свяжет пушкинскую элегию 1816 г. со смертью Ленского в главе Шестой, XXXI, 12–13 («Дохнула буря, цвет прекрасный увял») и достигнет высшего выражения в выводах главы Шестой, XLIV, 7–8, где «увял» венец молодости поэта.

    Заметим, что глава Вторая, X, 14 соотносится с главой Первой, XXIII, 14.

    XI

       Въ пустынѣ, гдѣ одинъ Евгеній
       Могъ оцѣнить его дары,
       Господъ сосѣдственныхъ селеній
     4 Ему не нравились пиры;
       Бѣжалъ онъ ихъ бесѣды шумной.
       Ихъ разговоръ благоразумной
       О сѣнокосѣ, о винѣ,
     8 О псарнѣ, о своей роднѣ,
       Конечно не блисталъ ни чувствомъ,
       Ни поэтическимъ огнёмъ,
       Ни остротою, ни умомъ,
    12 Ни общежитія искуствомъ;
       Но разговоръ ихъ милыхъ женъ
       Гораздо меньше былъ уменъ.

    1 В пустыне. На монашеском языке — уединенное место отшельника. В шестнадцатом веке часто означало дикий лес или всякое иное дикое безлюдное место. Ср. французское «désert» в выражениях: «mes déserts, beau désert» и др.

    См., например, Шольё, который начинает «Похвалу сельской жизни» словами: «Désert, aimable solitude» <«Пустыня, приятное уединение»> (см. главу Первую, LVI, 2).

    См. также главу Восьмую, XLIV, 1.

    В предшествующей строфе (X, 5) слово «пустыни» означает широкое пустое пространство. В настоящей строфе «пустыня» — это синоним слов «глушь», «захолустье», означающих отдаленную малонаселенную местность, провинциальную дыру, глухомань, покинутое место, поселок в лесу, тихую заводь (см. коммент. к главе Первой, VIII, 14).


    3 Господ соседственных селений. Это всего лишь означает «помещиков», причем в слове «господ» (род. пад. мн. ч. от «господин») ощущается легкий отголосок французского «ces messiers», что придает фразе торжественно-иронический оттенок.


    7 о вине. Явное единственное число здесь означает крепкие напитки, виски, джин, водку; более того, подразумевается изготовление вина. Множественное число («вина») всегда означает «виноградное вино».

    XII

       Богатъ, хорошъ собою, Ленскій
       Вездѣ былъ принятъ какъ женихъ:
       Таковъ обычай деревенскій;
     4 Всѣ дочекъ прочили своихъ
       За полурусскаго сосѣда;
       Взойдетъ ли онъ — тотчасъ бесѣда
       Заводитъ слово стороной
     8 О скукѣ жизни холостой;
       Зовутъ сосѣда къ самовару,
       А Дуня разливаетъ чай,
       Ей шепчутъ: «Дуня, примѣчай!»
    12 Потомъ приносятъ и гитару:
       И запищитъ она (Богъ мой!):
       Приди въ чертогъ ко мнѣ златой!...

    2 жених. Это место звучит фальшиво, поскольку ранее было сказано, что Ленский избегал своих соседей-помещиков. Тем более (согласно строфе XXI) все, бесспорно, знали, что Ленский был влюблен в Ольгу. Переход к Онегину (что означает это «Но»?) в начале XIII строфы весьма неудачен. Кажется, что здесь Пушкин еще не разработал план о существовании некой Ольги Лариной.


    5 полурусского (вин. пад.). Насмешливый намек на то, что Ленский учился за границей.


    6 Взойдет. Старомодное, вместо «зайдет».


    11 «Дуня, примечай!». Эта уменьшительная форма от Авдотьи (Евдокии). Повелительная форма «примечай!», т. е. «обрати внимание на подходящего холостяка!» Это еще ничто по сравнению с тем толчком локтем, который Татьяна получит в главе Седьмой, LIV.


    12 приносят и гитару. Я не могу вполне передать выразительность здесь этого «и».


    14 Примечание Пушкина: «Из первой части Днепровской русалки» («русалка» — водяная фея, речная нимфа, прибрежная русалка, в строгом смысле слова отличается от морской русалки тем, что имеет ноги).

    Написано на мотив арии Гульды из некогда популярной комической оперы («Ein romantisches komisches Volksmärchen mit Gesang nach einer Sage der Vorzeit» <«Романтическая комическая народная сказка с пением старинных легенд»>, в трех действиях, впервые поставленная в Вене 11 янв. 1798 г.) «Das Donauweibchen» <«Фея Дуная»> Фердинанда Кауера (1751–1831), которому русалка отплатила тем, что большинство его рукописей погибло во время наводнения на Днепре в 1830 г.

    По неизвестной причине автор во всем остальном прекрасной работы об источнике неоконченной драмы Пушкина[35] не указывает имени композитора, смешивает «оперу» с «пьесой» и называет автора книги «Генслер» вместо Карл Фридрих Хенслер (1759–1825); при этом смешно наблюдать попытки несведущего, но осторожного составителя Бродского (1950), с. 139, плавать вокруг этого вопроса, не обнаруживая своего невежества.

    Полностью куплет, исполняемый Лестой, как именуется Гульда у Краснопольского, переложившего на русский язык первую часть оперы под названием «Днепровская русалка» (впервые представлена в С.-Петербурге 26 окт. 1803 г., опубликована в 1804 г.), листки с нотами которой были в каждом доме — на фортепиано провинциальной барышни, в мансарде влюбленного чиновника и на подоконнике в борделе (как сказано в поэме Василия Пушкина «Опасный сосед» (1811), строка 101), таков: «Приди в чертог ко мне златой, приди, о князь ты мой драгой» или как в не менее дрянном немецком оригинале: «In meinem Schlosse ist's gar fein, komm, Ritter, kehre bei mir ein» <«B моем замке очень хорошо, заезжай ко мне, рыцарь» — нем.> (дейст. I, сц. 4).

    Весьма любопытно, что «Днепровская русалка» не только послужила Пушкину основой для его неоконченной драмы, названной позднее издателями «Русалкой» (он работал над ней в разное время между 1826 и 1831 г.), но и отозвалась в некоторых моментах сна Татьяны в «ЕО» (см. коммент. к главе Пятой, XVII, 5).

    Отмечу, что в библиотеке Пушкина был экземпляр «Русалки»: «Опера комическая в трех действиях», переложение с немецкого Николая Краснопольского с музыкой Кауера, Кавоса и Давыдова (С.-Петербург, 1804).

    У Пушкина было удивительное пристрастие к заимствованию из нелепых источников. Томашевский[36] устанавливает, что Пушкин утащил из «Сороки-воровки» (дейст. I, сц. 8) Россини сцену в корчме на границе в «Борисе Годунове», когда беглец нарочно неправильно читает описание своей внешности в указе о поимке преступника.

    Я установил из «Летописи оперы» Лёвенберга, из различных французских энциклопедий и других источников, что опера Джоаккино Антонио Россини «Сорока-воровка» (либретто Дж. Герардини, написанное по мелодраме Ж. М. Т. Бодуэна д'Обиньи, или Добиньи, и Л. Ш. Кэнье «Сорока-воровка») впервые была поставлена 31 мая 1817 г. в Ла Скала (Милан); первое представление в России прошло в С.-Петербурге 7 февр. 1821 г. нов. ст. (в пер. И. Свечинского) и в Одессе (во время пребывания там Пушкина) в 1823–24 гг. в исполнении итальянской труппы.

    XIII

       Но Ленскій, не имѣвъ конечно
       Охоты узы брака несть,
       Съ Онѣгинымъ желалъ сердечно
     4 Знакомство покороче свесть.
       Они сошлись: волна и камень,
       Стихи и проза, ледъ и пламень
       Не столь различны межъ собой.
     8 Сперва взаимной разнотой
       Они другъ другу были скучны;
       Потомъ понравились; потомъ
       Съѣзжались каждый день верхомъ,
    12 И скоро стали неразлучны.
       Такъ люди — первый каюсь я —
       Отъ дѣлать нечего — друзья.

    1–2 Вероятно, нам следует понимать, что, ухаживая за Ольгой метафизически, как за небесным идеалом любви, Ленский полагает, что речь не идет о земном браке. Однако планы относительно него его родителей и Дмитрия Ларина не умерли вместе с ними, как Ленский, по-видимому, думает здесь и в строфе XXXVII. К концу лета он будет формально помолвлен.


    4 покороче. Эта старинная русская форма, придающая некую условность сравнительной степени «короче» от «короткий», подразумевает здесь мысль: «так близко, как только могут позволить обстоятельства».


    5 Они сошлись. Это двусмысленно: «сойтись» может значить либо «встретиться», либо «стать неразлучным целым». (Остальная часть строфы в таком случае либо развитие темы, либо повторение).


    5–7 Действительно, темперамент Ленского, та философская меланхолия, которую Марджери Бейли в отношении «Времен года» Томсона (см. вступление к ее изданию [1928] «Гипохондрика» Босуэлла) прекрасно определила как «своего рода бурное, открытое сострадание к прошлым бедам других», ведущее к «мистической любви к человечеству, природе, Богу, славе, добродетели, отечеству и проч.», — на самом деле всего лишь разновидность того же Меланхолического Безумия, которое у Онегина приобретает форму байронической тоски — и русской «хандры» (см. также X, 7 и др.).

    В обеих беловых рукописях «волна и камень» заменены на «заря и полночь».


    13–14 Нет, Пушкин не был «первым». Ср.: «…в безделье люди становятся довольно общительными, вот он [лорд Бомстон] и постарался свести со мною [Сен-Пре] знакомство» (Руссо, «Юлия», ч. I, Письмо XLV) <пер. Д. Худадовой>.


    14 От делать нечего — друзья. Через три дня после окончания главы Второй, 8 дек. 1823 г., и более чем через месяц после завершения строфы XIII (1 нояб. или ранее), Пушкин использовал то же выражение, обращаясь к Кюхельбекеру (см. коммент. к главе Четвертой, XXXII, 1) при следующих обстоятельствах. 11 дек. 1823 г. Василий Туманский (1800–60), бледный элегический поэт, написал из Одессы, где он был сослуживцем Пушкина при Воронцове, большое письмо о литературных делах (очевидно, сочиненное совместно с Пушкиным). Оно начинается: «Спасибо тебе, друг мой Вильгельм, за память твою обо мне. Я всегда был уверен, что ты меня любишь не от делать нечего, а от сердца». Здесь в письме рукою Пушкина проставлена звездочка и его же рукою сделано примечание внизу страницы. Оно гласит: «Citation de mon nouveau poéme. Suum cuique» <«Цитата из моей новой поэмы». «Каждому свое»>.

    XIV

       Но дружбы нѣтъ и той межъ нами;
       Всѣ предразсудки истребя,
       Мы почитаемъ всѣхъ — нулями,
     4 А единицами — себя;
       Мы всѣ глядимъ въ Наполеоны;
       Двуногихъ тварей милліоны
       Для насъ орудіе одно;
     8 Намъ чувство дико и смѣшно.
       Сноснѣе многихъ былъ Евгеній;
       Хоть онъ людей конечно зналъ,
       И вообще ихъ презиралъ;
    12 Но правилъ нѣтъ безъ исключеній:
       Иныхъ онъ очень отличалъ,
       И вчужѣ чувство уважалъ.

    9 Сноснее. Современный читатель здесь предпочел бы «терпимее» (ср. главу Четвертую, XXXIII, 7, где это слово употреблено в обычном значении).


    12 Комментаторы рассматривали эту строку как косвенную речь. Я согласен с ними.


    13–14 Иных он очень отличал, / И вчуже чувство уважал. Снова очаровательная аллитерация на «ч», к чему Пушкин имел особую склонность в эмоциональных местах.

    В связи с этой строкой аскетический Бродский (1950), с. 140, неожиданно говорит, что, изображая Онегина, Пушкин разоблачал образ жизни дворянской молодежи тех дней — «вечера, балы, рестораны, балетные увлечения и прочие жизненные забавы».


    14 вчуже. Это наречие не имеет эквивалента в английском языке. Оно означает: «не будучи близким чему-либо», «как незначительный наблюдатель», «нейтрально», «беспристрастно», «со стороны», «оставаясь невовлеченным» и т. д.

    XV

       Онъ слушалъ Ленскаго съ улыбкой:
       Поэта пылкій разговоръ,
       И умъ, еще въ сужденьяхъ зыбкой,
     4 И вѣчно вдохновенный взоръ —
       Онѣгину все было ново;
       Онъ охладительное слово
       Въ устахъ старался удержать,
     8 И думалъ: глупо мнѣ мѣшать
       Его минутному блаженству;
       И безъ меня пора придетъ;
       Пускай покамѣстъ онъ живетъ
    12 Да вѣритъ міра совершенству;
       Простимъ горячкѣ юныхъ лѣтъ
       И юный жаръ, и юный бредъ.

    2–5 Разговор… ум… взор… всё. Набросок в стилистической манере вводного описания, более полно использованного по отношению к Ольге в строфе XXIII, 1–8 (см. коммент. к XXIII, 5–8).


    13–14 Это означает: «Давайте припишем жар и бред горячке юных лет — и простим их». Строки построены согласно банальному галлицизму. См., например, «Господину Юму» Клода Жозефа Дора (1734–80):

    …les tendres erreurs,
    Et le délire du bel âge…
    <…ошибки нежные
    И горячка молодости…>.

    XVI

       Межъ ними все раждало споры
       И къ размышленію влекло:
       Племенъ минувшихъ договоры,
     4 Плоды наукъ, добро и зло,
       И предразсудки вѣковые,
       И гроба тайны роковыя,
       Судьба и жизнь въ свою чреду,
     8 Все подвергалось ихъ суду.
       Поэтъ въ жару своихъ сужденій
       Читалъ, забывшись, между тѣмъ
       Отрывки сѣверныхъ поэмъ;
    12 И снисходительный Евгеній,
       Хоть ихъ не много понималъ,
       Прилѣжно юношѣ внималъ.

    По-видимому, текст здесь уводит нас обратно к источнику эпиграфа этой главы — «Сатирам» Горация II, VI, а именно к строкам 71–76 шестой сатиры второй книги, где хозяин и его гости за деревенским столом обсуждают, находят ли люди счастье в богатстве или в добродетели, что лежит в основе дружбы — полезность или честность и в чем природа добра.

    Эта строфа, без сомнения, основана на спорах Пушкина с Кюхельбекером в лицейском дортуаре. Действительно, Пушкина, казалось, преследовали личные воспоминания о Кюхельбекере, что грозило превратить вымышленные отношения между вымышленным Онегиным и вымышленным Ленским в пародию на отношения между двумя другими лицами, пребывающими в различных временных уровнях — Пушкина, каким он был в конце 1823 г., и Кюхельбекера, каким он был, по воспоминанию Пушкина, в 1815–17 гг.

    Согласно Тынянову («Лит. наследство», 1934), любимой книгой молодого Кюхельбекера было сочинение швейцарского последователя Руссо — Франсуа Рудольфа (Франца Рудольфа) Вайсса «Философские, политические и нравственные принципы» (1785), которое Кюхельбекер использовал в Лицее, чтобы составить для себя рукописную энциклопедию. У Вайсса перечислены опасные предрассудки: идолопоклонство, обряды жертвоприношения, религиозные гонения.

    «Договоры» и «плоды наук» — несомненные отсылки к Руссо, к его сочинениям «Общественный договор» (1762) и «Способствовало ли возрождение наук и искусств очищению нравов?» (1750).

    Этот невероятный Бродский (1950), с. 143–45 (пишущий с ошибкой название сочинения Руссо «Общественный договор») полагает, что «плоды наук», которые обсуждают (в 1820 г.) прогрессивные помещики Онегин и Ленский, — это достижения техники, такие как сельскохозяйственные машины, и замечает, что те, кто побывал за границей, были затем изумлены реакционным образом мышления простых русских помещиков, обсуждавших сенокос, вино и псарню.

    Недоверчивому читателю напоминаем, что книга Бродского — это «Пособие для учителей средней школы», выпущенное Государственным учебно-педагогическим издательством Министерства просвещения РСФСР. Москва, 1950.


    10 между тем (или меж тем). Непереводимое русское выражение, более абстрактное, чем английское «тем временем».


    11 Отрывки северных поэм. Где Ленский нашел эти отрывки? Ответ: в книге мадам де Сталь «О Германии»:

    Sur le rocher de la mousse antique, asseyons-nous, ô bardes!
    <Ha скалу с древним мохом воссядем, о певцы!>
    — Клопшток. «Герман, песнь бардов» («О Германии», ч. II, гл. 13).
    … les morts vont vite, les morts vont vite…
    Ah! laisse en paix les morts!
    <…мертвые скачут быстро, мертвые скачут быстро…
    Ах! оставь в покое мертвых>
    — Бюргер. «Ленора» (там же, ч. II, гл. 13)
    Il est, pour les mortels, des jours mystérieux
    Où, des liens du corps notre âme dégagée,
    Au sein de l'avenir est tout à coup plongée,
    Et saisit, je ne sais par quel heureux effort,
    Le droit inattendu d'interroger le sort.
    La nuit qui précéda la sanglante journée,
    Qui du héros du Nord trancha la destinée…
    <Для смертных есть таинственные дни,
    Когда освобожденная от телесных пут наша душа
    Вдруг погружается в чрево будущего
    И получает, не знаю благодаря какому счастливому усилию,
    Непредвиденное право вопрошать судьбу.
    В ночь накануне кровавого дня,
    Который решил судьбу героя Севера… >
    — Шиллер. «Walstein» (sic)[37], дейст. II, в «переводе» Констана (там же, ч. II, гл. 18; отметим нелепые длинноты этого «heureux effort» <«счастливого усилия»>).
    Coupe dorée! tu me rappelles les nuits bruyantes de ma jeunesse.
    <Золоченый кубок! Ты напомнил мне бурные ночи моей юности>
    — Гёте. «Фауст» (там же, ч. II, гл. 23).

    То, что это и были те самые «Северные поэмы», которые читал Ленский, становится ясно из еще одного отрывка в книге мадам де Сталь (ч. II, гл. 13): «Поэтам Севера свойственна меланхолия и созерцание… Ужас — неистощимый источник поэтического творчества в Германии: привидения и ведьмы нравятся простому народу как и людям просвещенным… это вызвано… длинными ночами северных стран… Шекспир изобразил чудесные действия призраков и волшебства, и поэзия не сумела бы стать народной [= национальной], если бы пренебрегла тем, что оказывает такое неимоверное воздействие на воображение».

    Он, несомненно, читал также фрагменты из книги «Оссиан, сын Фингала, бард третьего века, гэльская поэзия, переведена на английский язык г-ном Макферсоном и на французский г-ном Летурнером». Париж, 1777 (или, что более вероятно, новое издание того же «ornée de belles gravures» <«украшенное прекрасными гравюрами»>, которые надо увидеть, чтобы поверить, 1805 г.). «Переведена на английский г-ном Макферсоном» — это издание 1765 г. «Сочинений Оссиана» в двух томах, которое, в свою очередь, вобрало в себя «Отрывки старинных стихотворений, собранных в горной Шотландии и переведенных с гэльского, или эрского языка» (Эдинбург, 1760), и еще две части: «Фингал, старинная эпическая поэма» в шести книгах, опубликованная в 1762 г., и «Темора», также «старинная эпическая поэма» в восьми книгах, 1763 г.

    Знаменитая подделка Джеймса Макферсона — это груда более или менее ритмизованной упрощенной английской прозы, которую без труда можно перевести на французский, немецкий и русский. Речитатив нередко переходит в короткие ямбические стихи балладного типа с чередованием четырехстопного и трехстопного ямба в таких местах, как в книге III «Фингала»: «И ветр в ее густых власах, лицо ее в слезах»; это, конечно, исчезло во французском переводе-пересказе, который сделал Оссиана популярным в Европе.

    Короли Морвена, их голубые щиты поверх призрачного вереска под покровом горного тумана, гипнотически повторяющиеся расплывчатые многозначительные эпитеты, звучные, отраженные от скал имена, неясные очертания баснословных событий — все это застилало романтические умы туманной пеленой, столь отличной от плоских декораций классических коллонад Века Вкуса и Разума.

    Макферсоновы писания оказали огромное воздействие на русскую литературу, как и на литературу других стран.

    Рино, сын Фингала, Мальвина, дочь Тоскара, и предводитель Фингаловых бардов Уллин попадали в самые несообразные переводы и были использованы Жуковским в качестве имен-символов («Рино, горный вождь» и «Мальвина», дочь Уллина) в его довольно забавном переложении <«Уллин и его дочь»> посредственной баллады Кэмпбелла «Дочь лорда Уллина».

    В «Руслане и Людмиле», «преданье старины глубокой» о «делах давно минувших дней» (фразы под Оссиана), отец Оссиана Фингал (или, по-ирландски, Финн МакКумхал) становится отшельником Фином (Финн), а Мойна (дочь Рейтамира и мать Картона) становится девой-волшебницей Наиной, тогда как Рейтамир превращается в Ратмира, молодого хазарина (персоязычный монгол из Афганистана).

    XVII

       Но чаще занимали страсти
       Умы пустынниковъ моихъ.
       Ушедъ отъ ихъ мятежной власти,
     4 Онѣгинъ говорилъ объ нихъ
       Съ невольнымъ вздохомъ сожалѣнья.
       Блаженъ, кто вѣдалъ ихъ волненья
       И наконецъ отъ нихъ отсталъ;
     8 Блаженнѣй тотъ, кто ихъ не зналъ,
       Кто охлаждалъ любовь разлукой,
       Вражду злословіемъ; порой
       Зѣвалъ съ друзьями и женой,
    12 Ревнивой не тревожась мукой,
       И дѣдовъ вѣрный капиталъ
       Коварной двойкѣ не ввѣрялъ!

    1 страсти. Байрон постоянно играл на этих пронзительных струнах. Неистовые, бунтарские, бурные чувства, становящиеся возвышенными от одной резкости их выражения, подобно пронзительному звуку, раздающемуся в тишине. Представляется, что двое молодых людей обсуждают такие острые темы, как любовь, ревность, судьба, карточные игры, бунтарство. Вайсс (см. выше коммент. к строке XVI) перечисляет опасные страсти: леность в детстве, плотская любовь и тщеславие в юности, честолюбие и мстительность в зрелом возрасте, жадность и потакание своим желаниям в старости.


    14 двойке. «Двойка» — любая двузначная карта; смиренный раб удачи, который, однако, может оказаться предателем; здесь используется для обозначения азартной игры, такой как фараон или штосс.

    Эти семнадцать строф были закончены к 3 нояб. 1823 г. в Одессе.

    XVIII

       Когда прибѣгнемъ мы подъ знамя
       Благоразумной тишины,
       Когда страстей угаснетъ пламя,
     4 И намъ становятся смѣшны
       Ихъ своевольство, иль порывы
       И запоздалые отзывы: —
       Смиренные не безъ труда,
     8 Мы любимъ слушать иногда
       Страстей чужихъ языкъ мятежный
       И намъ онъ сердце шевелитъ;
       Такъ точно старый инвалидъ
    12 Охотно клонитъ слухъ прилѣжный
       Расказамъ юныхъ усачей,
       Забытый въ хижинѣ своей.

    5 Их своевольство, иль порывы. Я уверен, что в принятом чтении «иль» — опечатка и должно быть второе «их»: «их своевольство, их порывы».


    11 инвалид. Ветеран войны.


    11–14 Рукопись пушкинского стихотворения в сорок четыре четырехстопные строки, адресованная в сентябре 1821 г. «[Николаю] Алексееву», доброму кишиневскому приятелю Пушкина, и обращенная к той же теме, что и эта строфа, содержит среди других отброшенных строк такие:

    Вдали штыков и барабанов
    Так точно старый инвалид —
    Встречает молодых уланов
    И им о битвах говорит.

    Отброшенное Пушкиным примечание к этой строфе (в черновиках примечаний для издания 1833 г., ПД, 172) таково:

    Et je ressemble au vieux guerrier
    Qui rencontre ses frères d'armes
    Et leur parle encore du métier.

    Пушкин не упоминает автора этих строк, и либо он, либо его переписчики (я не видел автографа) ошибаются в написании «encore», которое не вписывается в ритмическую структуру стиха. Я установил, что это цитата из начала стихотворения Парни «Взгляд на Киферу» (1787; озаглавлено в издании 1802 г. «Болтовня для моих друзей»):

    Salut, ô mes jeunes amis!
    Je bénis l'heureuse journée
    Et la rencontre fortunée
    Qui chez moi vous ont réunis.
    De vos amours quelles nouvelles?
    Car je m'intéresse aux amours.
    Avez-vous trouvé des cruelles?
    Vénus vous rit-elle toujours?
    J'ai pris congé de tous ses charmes,
    Et je ressemble au vieux guerrier,
    Qui rencontre ses frères d'armes,
    Et leur parle encor du métier.
    <Привет, о мои юные друзья,
    Благословляю тот счастливый день
    И ту удачную встречу,
    Что собрали вас у меня.
    Какие новости у вас в любви?
    Ибо меня интересует любовь.
    Встретились ли вы с жестокосердием?
    Всегда ли Венера вам благоволит?
    Я распрощался со всеми ее прелестями
    И похож на старого воина,
    Который встречает своих собратьев по оружию
    И рассказывает им о военных делах>.

    Мысль не нова. Ср. XL сонет Ронсара из «Сонетов к Елене» [де Сюржер], 1578 (Ронсар. Полн. собр. соч. под ред. Гюстава Коэна [2 т., Париж, 1950], I, 258), строки 1–5.

    Comme un vieil combatant…
    ......................................
    Regarde en s'esbatant l'Olympique jeunesse
    Pleine d'un sang boüillant aux joustes escrimer,
    Ainsi je regardois [les champions] du jeune
          Dieu d'aimer…
    <Как старый боец…
    Смотрит на борьбу юных олимпийцев
    Кипящих кровью на битвах по фехтованию,
    Так я смотрю на [победителей] юного
          Бога любви…>

    и сонет из его «Сочинений», 1560, посвященный принцу Шарлю, кардиналу Лотарингскому (под ред. Коэна, II, 885), строка 9:

    Maintenant je ressemble au vieil cheval guerrier…
    <Теперь я похож на старого боевого коня… >

    13 усачей. Усачи — галлицизм.


    13–14 Рассказам юных усачей, / Забытый в хижине своей. Окончание единственного числа мужского рода «забытый» легко привязывает это слово к строке 11, совсем иное в английском переводе, где мне пришлось перестроить строки.

    XIX

       За то и пламенная младость
       Не можетъ ничего скрывать:
       Вражду, любовь, печаль и радость,
     4 Она готова разболтать.
       Въ любви считаясь инвалидомъ,
       Онѣгинъ слушалъ съ важнымъ видомъ,
       Какъ, сердца исповѣдь любя,
     8 Поэтъ высказывалъ себя;
       Свою довѣрчивую совѣсть
       Онъ простодушно обнажалъ.
       Евгеній безъ труда узналъ
    12 Его любви младую повѣсть,
       Обильный чувствами расказъ.
       Давно не новыми для насъ.

    5 В любви считаясь инвалидом. Сполдинг перефразирует:

    Считая себя ветераном, раненным
    В любовных сраженьях…

    14 для нас. Для Пушкина, Онегина и третьего героя романа — Читателя, все трое — светские люди.

    XX

       Ахъ, онъ любилъ, какъ въ наши лѣта
       Уже не любятъ; какъ одна
       Безумная душа поэта
     4 Еще любить осуждена:
       Всегда, вездѣ одно мечтанье,
       Одно привычное желанье,
       Одна привычная печаль!
     8 Ни охлаждающая даль,
       Ни долгія лѣта разлуки,
       Ни музамъ данные часы,
       Ни чужеземныя красы,
    12 Ни шумъ веселій, ни науки
       Души не измѣнили въ немъ,
       Согрѣтой дѣвственнымъ огнемъ.

    1,9 наши ле́та; долгие лета́. Интересен сдвиг в ударении (аналогично «годы», «года»). Не знаю, подразумевал ли Пушкин в первой строке «в наше время» или «в нашем возрасте».


    12 Науки. Широкое понятие, включающее в себя все виды знаний. См. также вводное замечание к коммент. строфы XVI.


    14 девственным огнем. Этот и иные эпитеты, характеризующие Ленского, были общепринятыми. См., например, описание Аллана Клэра в «Розамунде Грей» Чарлза Лэма (1798), глава 4: «…при виде Розамунды Грей в нем вспыхнул первый огонь» и «в его характере была та мягкая и благородная откровенность, которая свидетельствовала, что он еще девственно невинен в делах света».

    XXI

       Чуть отрокъ, Ольгою плѣненный,
       Сердечныхъ мукъ еще не знавъ,
       Онъ былъ свидѣтель умиленный
     4 Ея младенческихъ забавъ;
       Въ тѣни хранительной дубравы
       Онъ раздѣлялъ ея забавы,
       И дѣтямъ прочили вѣнцы
     8 Друзья-сосѣди, ихъ отцы.
       Въ глуши, подъ сѣнію смиренной,
       Невинной прелести полна,
       Въ глазахъ родителей, она
    12 Цвѣла какъ ландышъ потаенный,
       Незнаемый въ травѣ глухой,
       Ни мотыльками, ни пчелой.

    3 умиленный. Фр. «attendri» — растроганный, умильный, смягченный, готовый расплакаться, трогательный.


    3–4 Он был свидетель умиленный / Ее младенческих забав. Явно французская фраза: «Il fut le témoin attendri de ses ébats enfantins». Любопытно и привлекательно соответствие русского «забав» и французского «ébats», также, равным образом, русского «надменных» и французского «inhumaines» в главе Первой XXXIV, 9.


    9–14 Ср.: Парни. «Эротические стихотворения», кн. IV, элегия IX:

    Belle de ta seule candeur,
    Tu semblois une fleur nouvelle
    Qui, loin du Zéphyr corrupteur,
    Sous l'ombrage qui la recèle,
    S'épanouit avec lenteur.
    <Прекрасная своим душевным чистосердием,
    Ты казалась новым цветком,
    Который вдали от соблазнителя Зефира
    Таится в тени листвы
    И медленно распускается>.

    11 В глазах. Галлицизм («aux yeux») быстро укоренился. См. полвека спустя у Толстого в «Анне Карениной», ч. I, гл. 6: «в глазах родных».


    12–14 Мотыльки, как правило, не обращают внимания на сладкий запах белых колокольчиков Convallaria majalis, по Линнею, который у русских называется ландышем, у французов — «muguet», в старой сельской Англии — «mugget», у Томсона («Весна», строка 447) — «Lily of the Vale», а у Китса («Эндимион», кн. I, строка 157) — «valleylilly» — прекрасного, но ядовитого растения, которое, хотя поэты и расцвечивали им свои пасторальные пейзажи, в действительности смертельно для ягнят.

    В другой, зачеркнутой, метафоре, относящейся к той же девице (вариант строфы XXI), Пушкин, несомненно, имел в виду этот же цветок, намекая, что он может погибнуть под косой (очевидно, по его первоначальному плану, Ольга должна была подвергнуться более настойчивым ухаживаниям Онегина, чем в окончательном тексте).

    В заметке на полях, оставленной нашим поэтом на его экземпляре «Опытов в стихах и прозе» Батюшкова (ч. II, с. 33; «Выздоровление», 1808), Пушкин правильно критикует своего предшественника за то, что применил для «убиения» ландыша серп жнеца вместо косы косаря (см. Сочинения 1949, т. VII, с. 575; дата неизвестна, вероятно 1825–30 гг.)[38].

    Следует заметить, что в главе Шестой, XVII, 9–10 ландыш превращается в обычную лилию, которую точит некий обобщенный, но энтомологически вполне возможный червь.

    XXII

       Она поэту подарила
       Младыхъ восторговъ первый сонъ,
       И мысль объ ней одушевила
     4 Его цѣвницы первый стонъ.
       Простите, игры золотыя!
       Онъ рощи полюбилъ густыя,
       Уединенье, тишину,
     8 И ночь, и звѣзды, и луну —
       Луну, небесную лампаду,
       Которой посвящали мы
       Прогулки средь вечерней тмы,
    12 И слезы, тайныхъ мукъ отраду....
       Но нынѣ видимъ только въ ней
       Замѣну тусклыхъ фонарей.

    4 Его цевницы. Поэты начинают с этого аркадского инструмента, переходят к лире или лютне и кончают тем, что полагаются на вольные свирели своих собственных голосовых связок, что по-гегелевски, замыкает круг.


    5 игры золотые. Детство — золотая пора жизни, поэтому детские шалости тоже золотые.

    Все это мало что значит в тексте; оно и не предназначено что-либо значить или выражать современное представление о детстве. Мы всецело находимся во французском (более, чем в немецком) словесном мире Ленского: «flamme» («пламень»), «volupté» («сладострастие»), «rêve» («мечта»), «ombrage» («тень»), «jeux» («игра») и т. д.


    5–8 Было бы ошибочно рассматривать Ленского, лирического любовника, как «типичный продукт своего времени» (как будто время может существовать отдельно от своих «продуктов»). Напомним услады «любовной меланхолии»: «Источники и непротоптанные рощи, / Места, любимые блеклой страстью, / Прогулки при луне… / Полночный колокол, стон при расставанию» (Флетчер. «Славная доблесть», дейст. III, сц. 1) и прочий подобный «fadaises» <«вздор»> семнадцатого века, восходящий к тошнотворным персонажам ранних итальянских и испанских пасторалей.


    6 рощи. Пушкин отдал Ленскому (чтобы не пропадали) в строфах XXI и XXII строки, которые сам сочинял в юности. Ср. черновик отрывка, написанного предположительно в 1819 г.:

    В с<ени пленительных> дубрав,
    Я был свидетель умиленный
    Ее [младенческих] забав
    ........................................
    И мысль об ней одушевила
    [Моей] цевницы первый звук.

    Обычно я перевожу слово «дубрава» английским словом «парк» (каковым она и предстает в ряде мест на протяжении романа), но иногда «парк» незаметно переходит в «лес» или «рощу». К тому же множественное число в элегии 1819 г. дает определенный ключ к пониманию единственного числа в строке 1823 г.

    XXIII

       Всегда скромна, всегда послушна,
       Всегда какъ утро весела,
       Какъ жизнь поэта простодушна,
     4 Какъ поцѣлуй любви мила,
       Глаза какъ небо голубые,
       Улыбка, локоны льняные,
       Движенья, голосъ, легкій станъ,
     8 Все въ Ольгѣ.... но любой романъ
       Возмите, и найдете вѣрно
       Ея портретъ: онъ очень милъ;
       Я прежде самъ его любилъ,
    12 Но надоѣлъ онъ мнѣ безмѣрно.
       Позвольте мнѣ, читатель мой,
       Заняться старшею сестрой.

    1–2 Пушкин, вероятно, не знал и даже не слышал об Эндрю Марвелле (1621–78), который во многих отношениях схож с ним. Ср. в «Эпитафии…» Марвелла (опубл. в 1681 г.), строка 17: «Скромна как утро, светла как полдень…» и в «Моей малютке Пегги» («Нежный пастушок», 1725) Аллана Рамзея (1686–1785), строка 4: «Светла как день и вечно весела».

    Интонация первой пушкинской строки такая же, как в «Тщетном поучении» Понса Дени (Экушар) Лебрена (1729–1807), «Сочинения» (Париж, 1811), кн. II, ода VII:

    Toujours prude, toujours boudeuse…
    <Всегда стыдлива, всегда недовольна…>.

    3 простодушна. Ср. X, 3. Пушкин неоднократно использует слово «простодушный, -ная, -но», чтобы передать французское «naïf», «naïve», «naïvement». Выражение «как жизнь поэта простодушна» не очень хорошо звучит по-английски, но «чистосердечный» или «бесхитростный», или «искренний» были бы менее подходящими. Хотя простодушие Ленского сохраняется до конца его жизни (и даже в посмертной метафоре и аркадских гробницах), простодушие Ольги оказывается не без доли жеманных и жестоких уловок.

    Говоря о поэтах, Шатобриан замечает в «Рене» (под ред. Артема Вейла [Париж, 1935] с. 28): «Жизнь их полна простодушия и вместе с тем величия… они высказывают чудесные мысли о смерти» <пер. Н. Рыковой>. Сравнение «простодушной» жизни поэта с сущностью Ольги аналогично сравнению поэзии Ленского с «мыслями девы простодушной» в строфе X, 3, чему предшествует в строфе VII, 14 слабое эхо о «чудесах».


    5–6 Прототипом как пушкинской Ольги, так и Эды Баратынского является аркадская девица, например, в «Моем гении» (1815) Батюшкова:

    Я помню очи голубые,
    Я помню локоны златые
    .................................
    Моей пастушки несравненной…

    5–8 Глаза… Улыбка… стан, / Всё в Ольге. Этот перечислительно-суммирующий прием — пародия не только на содержание, но и на стиль повествования. Пушкин прерывает себя, как бы захваченный стилем Ленского и потоком предложения, нарочито подражающего обычным риторическим приемам подобных описаний в современных европейских романах, с их формой предложений, заканчивающихся восторженным вздохом «всё…».

    Ср.: «Sa taille…. ses regards… tout exprime en elle…» <«Ee стан… ее взоры… все в ней выражает..»> (описание Дельфины д'Альбемар в одноименном скучном романе мадам де Сталь (1802), ч. I, письмо XXI от Леонса де Мондовилля своему закадычному другу Бартону, литературному племяннику лорда Бомстона [в «Юлии»]; см. также коммент. к главе Третьей, X, 3); у Нодье: «Sa taille… sa tête… ses cheveux… son teint… son regard… tout en elle donnait l'idée…» <«Ee стан… ее голова… ее волосы… цвет ее лица… ее взор… все в ней давало представление..»> (описание Антонии де Монлион в мрачном, но не столь уж значительном романе «Жан Сбогар» (1818), гл. 1; см. также коммент. к главе Третьей, XII, 11), и, наконец, у Бальзака: «Непринужденно склонялся ее стан… её ноги, свободная и небрежная поза, усталые движения — все говорило о том, что эту женщину…» (описание маркизы д'Эглемон в слишком переоцененной вульгарной, повести «Тридцатилетняя женщина», гл. 3; «Сцены частной жизни», 1831–34).


    6 локоны. Я чувствую, что пошел по проторенной дорожке, переводя «локоны» как «locks» и «кудри» как «curls» (см. VI, 14). В действительности понятие девичьих «кудрей» ближе к «локонам», тогда как английское слово «локоны» несет дополнительное значение «кудри», особенно когда говорится о мужчинах.


    7 стан. Французское «taille» подразумевает талию и торс.


    8 но любой роман. Ср.: Пирон, «Розина»:

    Ne détaillons pas davantage
    Un portrait qui court les romans.
    <He будем более детализировать
    Портрет, встречающийся в романах>.

    Прозаический перевод не всегда ближе оригиналу, чем стихотворный с притянутыми насильно рифмами. Это может быть прекрасно подтверждено целым рядом смешных ошибок в английских «переводах» некоторых отрывков из «ЕО» в статье о Пушкине (The Westminster and Foreign Quarterly Review, CXIX, [1883], 420–51) некоего неизвестного писателя (Уильям Ричард Морфилл, автор нескольких малозначительных работ о России). Намек на «любой роман» он спутал с «любовным романом» и перевел: «Ольга была живой историей любви».

    Несмотря на свое неведение простейших русских слов и выражений, этот критик имел смелость в нескольких презрительных словах (с. 443–44) отвергнуть перевод «ЕО», сделанный Сполдингом. Меня навело на эту статью примечание в очерке М. Алексеева «И. С. Тургенев — пропагандист русской литературы на Западе»[39], в которой, однако, имеются две ошибки: перевод Сполдинга был сделан не в 1888 г., и Морфилл не дал его «детального анализа», а ограничился шестью примерами неуклюжего английского языка.


    14 Заняться. Одно из тех простых слов, которые вселяют в переводчика ужас. «Заняться» здесь — это на самом деле французское «m'occuper de»…

    XXIV

       Ея сестра звалась Татьяна....
       Впервые именемъ такимъ
       Страницы нѣжныя романа
     4 Мы своевольно освятимъ.
       И что жъ? оно пріятно, звучно,
       Но съ нимъ, я знаю, неразлучно
       Воспоминанье старины
     8 Иль дѣвичьей. Мы всѣ должны
       Признаться, вкуса очень мало
       У насъ и въ нашихъ именахъ
       (Не говоримъ ужъ о стихахъ);
    12 Намъ просвѣщенье не пристало,
       И намъ досталось отъ него
       Жеманство — больше ничего.

    1 Ее сестра звалась Татьяна. Трехсложное имя с мягким «т» посередине и ударным «а», звучащим как «ах». Во времена Пушкина это имя считалось простонародным.

    Русские эквиваленты греческих имен, упомянутые в пушкинском примеч. 13,—Агафон, Филат, Федора и Фекла.

    В черновике примечаний для издания 1835 г. (ПД, 172) Пушкин приводит еще имена Агофоклея и Феврония (русифицированное — Хавронья).

    В черновике этой строфы (2369, л. 35) Пушкин примерял для героини имя Наташа (уменьшительное от Наталья) вместо Татьяны. Это было за пять лет до того, как он впервые встретил свою будущую жену Наталью Гончарову. Наташа (как Параша, Маша и др.) — имя с гораздо меньшими возможностями рифмы («наша», «ваша», «каша», «чаша» и еще несколько), чем Татьяна. Имя Наташа уже встречалось в литературе (например, «Наталья, боярская дочь» Карамзина). Пушкин использовал имя Наташа в 1825 г. в своем «Женихе, простонародной сказке» (см. главу Пятую. Сон Татьяны) и в конце того же года в «Графе Нулине» для очаровательной героини, русской Лукреции, которая дает пощечину странствующему Тарквинию (хотя и спокойно, с двадцатитрехлетним соседом, наставляет рога своему мужу, помещику).

    Татьяна как «тип» (любимое словечко русских критиков) — мать и бабушка множества женских образов в произведениях многих русских писателей от Тургенева до Чехова. Развитие литературы превратило русскую Элоизу — пушкинское сочетание Татьяны Лариной и княгини N. — в «национальный тип» русской женщины, горячей и чистой, мечтательной и откровенной, верной подруги и героической жены. В исторической действительности этот образ ассоциировался с революционными устремлениями, породившими в последующие годы, по крайней мере, два поколения благородных, приятных на вид, высоко интеллектуальных, но невероятно безрассудных русских женщин, готовых отдать свою жизнь, чтобы спасти народ от гнета государства. В жизни при встречах с крестьянами и рабочими эти чистые, подобно Татьяне, души сталкивались с многими разочарованиями: их не понимали, им не верил простой народ, который они пытались учить и просвещать. Татьяна исчезла из русской литературы и русской жизни как раз перед революцией, руководимой деловыми мужчинами в тяжелых сапогах, в ноябре 1917 г. В советской литературе образ Татьяны был вытеснен образом Ольги, пышущей здоровьем, краснощекой, шумной и веселой. Ольга — положительная героиня советской литературы; она выправляет дела на фабрике, раскрывает саботаж, произносит речи и излучает здоровье.

    Рассмотрение «типов» весьма забавно, если правильно подходить к делу.


    9–10 вкуса очень мало / У нас и в наших именах. Поскольку «и» означает либо «даже», либо «также», то может быть понято или как «у нас очень мало вкуса даже в наших именах», или как «очень мало вкуса в нас и также в наших именах». Однако первое прочтение предпочтительнее.


    14 Жеманство. Пушкин писал Вяземскому (конец ноября 1823 г.): «Я не люблю видеть в первобытном нашем языке следы европейского жеманства и французской утонченности. Грубость и простота более ему пристали».

    В «ЕО», однако, Пушкин не сохранил «библейскую похабность», которую защищал.

    XXV

       И такъ она звалась Татьяной.
       Ни красотой сестры своей,
       Ни свѣжестью ея румяной,
     4 Не привлекла бъ она очей.
       Дика, печальна, молчалива,
       Какъ лань лѣсная боязлива,
       Она въ семьѣ своей родной
     8 Казалась дѣвочкой чужой.
       Она ласкаться не умѣла
       Къ отцу, ни къ матери своей;
       Дитя сама, въ толпѣ дѣтей
    12 Играть и прыгать не хотѣла,
       И часто, цѣлый день одна,
       Сидѣла молча у окна.

    2 После этого отрицательного вступления Пушкин не стал, как можно было бы, судя по интонации, ожидать, употреблять придаточное предложение, начинающееся с «но», чтобы достичь стилистического равновесия (как в главе Восьмой, XIV и XV). Ср. анонимное произведение «Современная жена» (Лондон, 1769), I, 219–20 (капитан Уэстбери — сэру Гарри): «Она [Джульет, младшая дочь леди Бетти Перси] не была красива, но в высшей степени обладала „je ne sais quoi“ <„не знаю чем“>, что еще более привлекательно, чем слишком правильная красота… Я был очарован… ее здравым смыслом, ее непосредственным поведением, лишенным легкомыслия, кокетства или высокомерия».


    8 девочкой чужой (тв. пад. после «казалась»). Странная девочка, беспризорный ребенок, девочка-подкидыш.

    Тема необщительных детей, мальчиков и девочек, часто встречается в романтизме. Такова Розамунда Грей у Чарлза Лэма: «С детства она была чрезвычайно застенчива и задумчива…» («Розамунда Грей», гл. 1).


    14 Сидела молча у окна. Глава Третья, V, 3–4 — «молчалива… села у окна»; глава Третья, XXXVII, 9 — «Татьяна пред окном стояла»; глава Пятая, I, 6 — «В окно увидела Татьяна»; глава Седьмая, XLIII, 10 — «Садится Таня у окна»; глава Восьмая, XXXVII, 13–14 — «и у окна / Сидит она». Ее лунная душа постоянно обращена в романтическую даль; окно становится символом тоски и одиночества. Последнее воспоминание Онегина о Татьяне (глава Восьмая, XXXVII, 13–14) весьма изящно связано с первым впечатлением о ней (глава Третья, V, 3–4).

    XXVI

       Задумчивость, ея подруга
       Отъ самыхъ колыбельныхъ дней,
       Теченье сельскаго досуга
     4 Мечтами украшала ей.
       Ея изнѣженные пальцы
       Не знали иглъ; склонясь на пяльцы,
       Узоромъ шелковымъ она
     8 Не оживляла полотна.
       Охоты властвовать примѣта:
       Съ послушной куклою, дитя
       Приготовляется шутя
    12 Къ приличію, закону свѣта,
       И важно повторяетъ ей
       Уроки маменьки своей.

    14 XXVII, 1. Еще один редкий пример того, как одна строфа переходит в другую.

    XXVII

       Но куклы, даже въ эти годы,
       Татьяна въ руки не брала;
       Про вѣсти города, про моды
     4 Бесѣды съ нею не вела.
       И были дѣтскія проказы
       Ей чужды; странные расказы
       Зимою, въ темнотѣ ночей,
     8 Плѣняли больше сердце ей.
       Когда же няня собирала
       Для Ольги, на широкій лугъ,
       Всѣхъ маленькихъ ея подругъ,
    12 Она въ горѣлки не играла,
       Ей скученъ былъ и звонкій смѣхъ,
       И шумъ ихъ вѣтренныхъ утѣхъ.

    6 страшные. В издании 1837 г. «странные», что бессмысленно и, очевидно, опечатка. В ранних изданиях — «страшные».


    7 Ради рифмы и ритма Пушкин употребляет «темнота» (как здесь) либо «тьма», «потемки». Другие синонимы — «сумрак», «мрак» и «мгла». Последнее в точном смысле означает более темное и туманное, чем чаще встречающаяся поэтическая «темнота», подразумеваемая понятиями «сумрак» и «мрак». Прилагательные «темный», «сумрачный» и «мрачный» обычны в сочинениях Пушкина. Для иных русских «сумрак» мягче, чем «мрак», очевидно, из-за слова «сумерки».


    12 горелки. Игра, сходная с шотландским и английским барли-брейком («барли» — крик о перерыве в игре), деревенской игрой в салки. Горелки — языческого происхождения, и во времена Пушкина еще связывались крестьянами со встречей весны. Само слово происходит от «гореть», употребляемого в игре в особом значении. Любопытное различие между шотландским барли-брейком и горелками в том, что в первом «салка» стоит в середине, «в аду», где «горит» как грешник, тогда как в горелках он «горит» весенней жаждой и любовным огнем под светлыми березами на залитом солнцем холме. (Отметим в зачеркнутой черновой рукописи 2369, л. 36, строку 12: «весной в горелки не играла»).

    В некоторых старых сельских «горелках» «горящий» представляет собой «горящий пень» (пень в русском языке — символ «единичности», «одинокости», воплощенных в «я»). Происхождение слова «пень» неясно… Владимир Даль «Толковый словарь живого великорусского языка». 3-е изд., 1903) приводит следующий разговор между одиноким «пнем» и парами перед началом игры: «Горю, горю пень». — «Чего горишь?» — «Девки хочу». — «Какой?» — «Молодой». — «А любишь?» — «Люблю». — «Черевички купишь?» — «Куплю».

    Маленькая Ольга и ее девочки-подружки играют под присмотром няни на широкой лужайке, обсаженной по краям сиренью, в смягченный вариант игры. После того как играющие становятся столбцом по двое, стоящий впереди одиночка поет:

    Гори, гори ясно,
    Чтобы не погасло.
    Глянь на небо,
    Птички летят,
    Колокольчики звенят…
    Бегите!

    В этот момент стоящая сзади пара разбегается вперед по разные стороны от «горящего», а он пускается в погоню. В конце концов, вместе с пойманным он занимает место в столбце, а непойманный становится «горящим» (пнем).

    Я нашел упоминание об этой старинной игре у Томаса Деккера в «Добродетельной шлюхе» (1604), ч. I, дейст. V, сц. 2: «Мы первые побежим в барли-брейке, а ты будешь в аду» (то есть «будешь водить») и у Аллана Рамзея в песне «Приглашение» — «За чайным столом» (издание 1750, с. 407) — строфа 2 начинается:

    Смотри как нимфа со всею своею свитой
    Быстро скачет через парк,
    Чтобы попасть в рощу
    И резвиться, и играть в барли-брейк…
    *

    Элгон собирает на «широком лугу… шумно играющих девочек и мальчиков», Сполдинг называет это «шумным сборищем» «молодых людей», мисс Рэдин объясняет неучастие Татьяны в играх тем, что «это было шумно, но так скучно», а у мисс Дейч девочки не только гонялись друг за другом, но и «бродили по лесу», пока «Татьяна оставалась дома, отнюдь не удрученная своим одиночеством». И все это выдается за «Евгения Онегина».

    XXVIII

       Она любила на балконѣ
       Предупреждать зари восходъ,
       Когда на блѣдномъ небосклонѣ
     4 Звѣздъ исчезаетъ хороводъ,
       И тихо край земли свѣтлѣетъ,
       И вѣстникъ утра, вѣтеръ вѣетъ,
       И всходитъ постепенно день.
     8 Зимой, когда ночная тѣнь
       Полміромъ долѣ обладаетъ,
       И долѣ въ праздной тишинѣ,
       При отуманенной лунѣ,
    12 Востокъ лѣнивый почиваетъ,
       Въ привычный часъ пробуждена,
       Вставала при свѣчахъ она.

    2 Предупреждать. Я искал устарелые глагол, чтобы оттенить русское слово (перевод французского «prévenir» или «devancer»), тоже устарелое.

    Эта строфа — прекрасная мелодическая миниатюра, счастливейший подъем пушкинского мастерства стиля. Не переходя классические границы бесцветных подробностей литературы восемнадцатого века, он смог придать глубину и одушевленность всей картине.

    «Предупреждать зари восход», как любила делать Татьяна, было романтическим действом. См., например, стих в «Утренней прогулке в лесу Виль-д'Аврэ» (1814) Пьера Лебрена:

    J'éprouve de la joie à devancer l'aurore…
    <Я испытываю радость приближения утренней зари… >.

    6 И вестник утра, ветер веет. Прекрасная аллитерация на «в» и «т». В следующей строке я примирился с простой инверсией, чтобы передать выразительное замедление, создаваемое скольжением на второй стопе.

    И всходит постепенно день.

    И, конечно, я чувствовал себя обязанным передать, каким чудесным образом строка 8 завершает восьмистишие, чтобы присоединиться к шестистишию.

    Если я и достиг точности в этой строфе, то благодаря решительному и торжественному отказу от рифмы. Сохранение рифм было одной из причин того, что привело мою предшественницу (мисс Дейч, 1936) к созданию стихов, якобы представляющих перевод этого отрывка XXVIII, 1–8):

    Татьяну можно было застать мечтающей
    На балконе одну,
    Когда звезды уже перестали мерцать,
    Когда первый луч зари едва показался;
    Когда прохладный вестник утра,
    Ветер, появится и мягко предупредит,
    Что скоро день придет
    И пробудит птиц на буке и лиственнице.

    Погрешности пропусков легко заметить; но здесь присутствует погрешность наращения, типичная именно для этого перевода «ЕО», когда всякого рода образы и подробности щедро прибавляются Пушкину. Что, например, делают здесь эти птицы и деревья: «И пробудит птиц на буке и лиственнице»? Почему это, а не, к примеру: «И возьмется белить и крахмалить» или иная бессмыслица? Особенно мило то, что бук и лиственница не произрастают в западной части центральной России и Пушкин не мог бы вообразить их растущими в усадьбе Лариных.

    XXIX

       Ей рано нравились романы;
       Они ей замѣняли всё;
       Она влюбилася въ обманы
     4 И Ричардсона и Руссо.
       Отецъ ея былъ добрый малый,
       Въ прошедшемъ вѣкѣ запоздалый;
       Но въ книгахъ не видалъ вреда;
     8 Онъ, не читая никогда,
       Ихъ почиталъ пустой игрушкой,
       И не заботился о томъ,
       Какой у дочки тайный томъ
    12 Дремалъ до утра подъ подушкой,
       Жена жъ его была сама
       Отъ Ричардсона безъ ума.

    1–4 романы… И Ричардсона и Руссо; 5–12 Отец ее... См. мои коммент. к более подробному описанию в главе Третьей, IX–X «тайной» библиотеки, которой наслаждается Татьяна, читая эти книги по-французски или во французских переводах в 1819–20 гг., как раз после того, как уехала французская гувернантка (конечно же жившая, вопреки черновикам, в доме Лариных), и незадолго до смерти Дмитрия Ларина. Это — «сентиментальные» романы Руссо, мадам Коттен, мадам Крюднер, Гёте, Ричардсона и мадам де Сталь; а в главе Третьей, XII (см. коммент.) Пушкин в противовес им приводит список более «романтических» произведений (в который, с современной точки зрения, первый список незаметно переходит) Байрона, Метьюрина и его французского последователя Нодье, — произведений, которые «нынче» (т. е. в 1824 г., когда Пушкин писал главу Третью) тревожат сон «отроковицы». Этот второй, модный перечень книг, по существу, принадлежит Онегину 1819–20 г, как следует задним числом из упоминаний в главе Седьмой, XXII, когда Татьяна, погрузившись в чтение книг Онегина, начинает понимать его.

    Литературное развитие идет от лорда Бомстона к лорду Байрону.


    3 Она влюблялася в обманы. Я уверен, что Пушкин под «обманами» имел в виду «иллюзии», «вымыслы». Ср. сатиру Жильбера «Восемнадцатый век» (1775) против Вольтера:

    Sous le voile enchanteur d'aimables fictions…
    <Под пленительной вуалью сладких вымыслов… >.

    Я заметил также, что Алексей Вульф в своем знаменитом дневнике (1 нояб. 1828 г.)[40] использует слово «обман», чтобы выразить французское «illusion».


    8–9 Он, не читая никогда, / Их почитал. Это — каламбурная аллитерация, и если вы замечаете ее, — обе строки для вас испорчены.

    XXX

       Она любила Ричардсона,
       Не потому, чтобы прочла,
       Не потому, чтобъ Грандисона
     4 Она Ловласу предпочла;
       Но встарину, Княжна Алина,
       Ея Московская кузина,
       Твердила часто ей объ нихъ.
     8 Въ то время былъ еще женихъ
       Ея супругъ; но по неволѣ;
       Она вздыхала по другомъ,
       Который сердцемъ и умомъ
    12 Ей нравился гораздо болѣ;
       Сей Грандисонъ былъ славный франтъ,
       Игрокъ и гвардіи сержантъ.

    3 Грандисона. Проф. Чижевский из Гарварда в своих комментариях к «Евгению Онегину» (Кембридж, Масс, 1953) делает следующее невероятное заключение (с. 230): «Грандисон, герой „Клариссы Гарлоу“ [не тот роман!] известен матери только как прозвище московского сержанта [неправильный перевод]… Превращение старой Лариной из чувствительной девицы в строгую метрессу [двусмысленно] было обычно как для мужчин [очень двусмысленно], так и для женщин в России».


    3–4 Грандисона… Ловласу. Благородный сэр Чарлз Грандисон и негодяй-джентльмен Ловлас (по-русски Ловлас рифмуется с Фоблаз, фр. «Faublás») — это, как говорит Пушкин в примеч. 14, «герои двух славных романов». Имеются в виду, конечно, эпистолярные романы (1753–54 и 1747–48 соответственно) Сэмюела Ричардсона (1689–1761) «История сэра Чарлза Грандисона» в 7 томах и «Кларисса, или История молодой леди», «охватывающая важнейшие вопросы частной жизни и показывающая, в особенности, бедствия, проистекающие из дурного поведения как родителей, так и детей в отношении к браку», в 8 томах.

    Я читал обе эти книги в изданиях 1810 г. В предисловии к «Грандисону» Ричардсон так определяет Клариссу, героиню его более раннего создания: «Молодая леди… оказывается вовлеченной в такие разнообразные и тяжкие бедствия, которые приводят ее к преждевременной смерти; что дает предостережение родителям против насилия над склонностями их детей в самой важной проблеме их жизни… Однако героиня как истинно христианская героиня оказывается выше выпавших ей испытаний; а ее столь прекрасное сердце, еще более возвысившееся чрез эти испытания, радуется в преддверии блаженной вечности».

    И Грандисона: «…Грандисон, пример человека, постоянно поступающего хорошо в различных выпавших на его долю испытаниях, потому что во всех своих деяниях он руководствуется одним неизменным принципом: быть религиозным и добродетельным человеком, живым и сильным духом, благовоспитанным и приятным в общении, счастливым для себя и благословенным для других».


    8–9 В то время был еще жених / Ее супруг, но поневоле. Очень неловко и нескладно сказано по-русски. В упрощенном виде это звучит следующим образом: «В те дни она была уже помолвлена с Лариным, но по принуждению».


    13–14 Сей Грандисон был… гвардии сержант. Чин (упразднен в 1798 г.) соответствовал младшему лейтенанту в армии, в отличие от гвардии, дававшей особые привилегии, касающиеся продвижения офицеров по службе; в соответствии с «Табелью о рангах», введенной царем Петром в 1722 г., чин в гвардии был на два класса выше, чем одноименный чин в армии. С другой стороны, следует отметить, что чин «гвардии сержант» нес в себе больше очарования, чем практического значения и, будучи своего рода ступенькой для последующего быстрого продвижения, отнюдь не предполагал немедленную службу, когда этим чином записывали отрока. Вспомним, что Петр Гринев, главное лицо в прелестной пушкинской повести «Капитанская дочка» (1836), при рождении в 1757 г. был записан батюшкой (по милости титулованного родственника) «гвардии сержантом» (в Семеновский полк), а позднее «считался в отпуску до окончания наук», т. е. случайного обучения, получаемого дома под руководством выпивающего учителя француза. Мальчику было шестнадцать лет, когда его отец решил, что ему пора служить — в армии («будет солдат»), а не в гвардии («мотать и повесничать»), как первоначально предполагалось.

    На светских балах лихой «гвардии сержант» царствования Екатерины (1762–96) был сменен во времена Александра (1801–25) томной изысканностью «архивных юношей» (молодых людей в модном Московском архиве коллегии иностранных дел; см. коммент. к главе Седьмой, XLIX, 1) которым, в свою очередь, на смену в тридцатые при Николае I пришли «камер-юнкеры» (младшее придворное звание), как замечает Ф. Вигель (ок. 1830 г.) в своих мерзких, но умных «Записках».

    Татьяна — старшая дочь Прасковьи Лариной — родилась в 1803 г. Когда удалой молодой игрок ухаживал за ее матушкой, той едва ли было более шестнадцати или восемнадцати. Принимая все во внимание, я думают что она, вероятно, родилась около 1780 г. и поэтому, хотя она и названа поэтом «милой старушкой» (глава Третья, IV, 12), в 1820 г. ей едва исполнилось сорок. Она и ее московская кузина-княжна Алина (русская форма французского модного уменьшительного имени от Александры), вновь встретятся в главе Седьмой.

    Нечто подобное можно обнаружить в английской жизни того времени. Так, капитан Гронов в своих грубых и неуклюжих «Воспоминаниях» (с. 1) писал: «По окончании Итона я получил [в 1812 г.] офицерский чин прапорщика в Первой гвардии… [и] вступил на службу в… 1813 г.».

    *

    В этом месте Тургенев и Виардо сделали к своему переводу следующее запутанное примечание: «Поскольку в гвардии тогда был только один полковник — император [или императрица], а простые солдаты были из дворян, то чин сержанта равнялся чину полковника [лейтенанта?]».

    XXXI

       Какъ онъ, она была одѣта,
       Всегда по модѣ и къ лицу.
       Но не спросясь ея совѣта,
     4 Дѣвицу повезли къ вѣнцу,
       И чтобъ ея разсѣять горе,
       Разумный мужъ уѣхалъ вскорѣ
       Въ свою деревню, гдѣ она,
     8 Богъ знаетъ кѣмъ окружена,
       Рвалась и плакала сначала,
       Съ супругомъ чуть не развелась;
       Потомъ хозяйствомъ занялась,
    12 Привыкла и довольна стала.
       Привычка свыше намъ дана:
       Замѣна счастію она.

    9 Рвалась и плакала сначала. Глагол «рваться» (от «рвать») пропитан такой силой выразительности, как ни один английский глагол этого ряда. Он означает не просто «метаться», а предполагает сильное волнение человека, охваченного страстью и горем и сдерживаемого другими, в то время как он бьется в отчаянных и диких телодвижениях. Когда мать Марии Кочубей в великолепной поэме Пушкина «Полтава» просит свою дочь сделать все, от нее зависящее, чтобы Мазепа пощадил Кочубея, то говорит: «Рвись, требуй…». Вторая повелительная форма означает «настоятельно проси», а «рвись» означает все телесные выражения горя и неистовства, включая заламывание рук, вырывание волос и тому подобное.


    14 Отрывок, цитируемый Пушкиным в примеч. 15, взят из «Рене», немного далее первой трети повести (изд. Уэйла, с. 40): «Моя ли вина, если повсюду я нахожу пределы, если все завершенное не имеет ценности в моих глазах? Однако же мне приятно бывает однообразие повседневных переживаний и чувств, и если бы я еще подвержен был безумию верить в счастье, то искал бы это счастье в привычке» <пер. Н. Рыковой>.

    См. также: Вольтер. «Фанатизм, или Пророк Магомет», дейст. V, явл. 1: «Характер, по-моему, не что иное как привычка».

    XXXII

       Привычка усладила горе,
       Неотразимое ничѣмъ;
       Открытіе большое вскорѣ
     4 Ее утѣшило совсѣмъ.
       Она межъ дѣломъ и досугомъ
       Открыла тайну, какъ супругомъ
       Единовластно управлять,
     8 И все тогда пошло на стать.
       Она ѣзжала по работамъ,
       Солила на зиму грибы,
       Вела расходы, брила лбы,
    12 Ходила въ баню по субботамъ,
       Служанокъ била осердясь —
       Все это мужа не спросясь.

    7 В издании 1826 г. было «как Простакова», а в списке опечаток, приложенном к изданию главы Шестой 1828 г., и в тексте изданий 1833 и 1837 г. изменено на «единовластно». Современные издатели заменяли на «самодержавно», полагая, что этот имперский эпитет был вычеркнут в рукописи из цензурных соображений.


    11 брила лбы. Среди крепостных она выбирала рекрутов для армии; тем, кто предназначался на военную службу, отрезали спереди волосы для лучшего распознавания.

    XXXIII

       Бывало писывала кровью
       Она въ альбомы нѣжныхъ дѣвъ,
       Звала Полиною Прасковью,
     4 И говорила на распѣвъ;
       Корсетъ носила очень узкій,
       И Руской Н какъ N Французскій
       Произносить умѣла въ носъ;
     8 Но скоро все перевелось:
       Корсетъ, альбомъ, Княжну Полину,
       Стишковъ чувствительныхъ тетрадь
       Она забыла — стала звать
    12 Акулькой прежнюю Селину,
       И обновила наконецъ
       На ватѣ шлафоръ и чепецъ.

    2 альбомы. «Альбом — книга, в которую, согласно доброжелательным обычаям немцев, каждому из друзей дается возможность записать нечто на память». Определение, данное мадам де Сталь в книге «О Германии», ч. II, гл. 23 (Сочинения, т. X, 1820). См. также главу Четвертую, XXVII–XXXI.


    3 Звала Полиною Прасковью. Прасковья или Парасковья — обычное русское женское имя, уменьшительное — Параша, Паша. В своей офранцуженной молодости мадам Ларина (чье имя, кстати, было Прасковья) имела обыкновение называть Прасковью (или Парасковью) не Пашей, а Полиной (ср. «Алина», XXX, 5 и коммент. к XXX, 13–14) от французского «Pauline». Даже русские уменьшительные имена были офранцужены, и Пашу Ларину ее модная московская кузина называет Pachette (см. главу Седьмую, XLI, 1).


    4 Московский обычай, особенно среди женщин, говорить нараспев, чтобы произвести впечатление музыкального растягивания слов, — снова упоминается в главе Седьмой, XLVI, 13.


    6–7 Она произносила в нос русское «н» (например, «солнце»), как если бы это было французское «n».

    Лернер («Звенья», № 5 [1935], с. 65) замечает, что при чтении строки «И русский H как N французский» хороший чтец пушкинского времени прочитал бы первое «Н» как «наш» — старое название этой буквы в русском алфавите. Второе «N» произносится, конечно, как «эн».


    14 На вате шлафор… чепец. Шлафор происходит от немецкого «Schlafrock», французское «robe de chambre», домашний халат; «на вате» означает с подкладкой из ваты (фр. «ouatée»). Чепец — это головной убор с оборками или гофрированный, какой носили замужние женщины. По своему убранству он близок английскому «капору» (ср. главу Третью, XXVIII, 4).

    XXXIV

       Но мужъ любилъ ее сердечно,
       Въ ея затѣи не входилъ,
       Во всемъ ей вѣровалъ безпечно,
     4 А самъ въ халатѣ ѣлъ и пилъ.
       Покойно жизнь его катилась;
       Подъ вечеръ иногда сходилась
       Сосѣдей добрая семья,
     8 Нецеремонные друзья,
       И потужить, и позлословить,
       И посмѣяться кой о чемъ.
       Проходитъ время; между тѣмъ
    12 Прикажутъ Ольгѣ чай готовить;
       Тамъ ужинъ, тамъ и спать пора,
       И гости ѣдутъ со двора.

    2 затеи. Затея — любимое слово Пушкина. Имеет много оттенков: «проект», «план», «предприятие», «причуда», «шутка» и т. д.


    7 добрая семья. Эти добрые хозяева претерпели странное изменение в худшую сторону к тому времени, как поэт достиг главы Пятой. Он никак не мог решить — высмеивать или хвалить (нелепый или вполне разумный?) старомодный провинциализм и (пустое или просвещенное?) петербургское общество (что однажды, а именно в главе Восьмой, XXIII, варианты, он пытался примирить, как примирял в своем стиле славянизмы и галлицизмы).

    XXXV

       Они хранили въ жизни мирной
       Привычки милой старины;
       У нихъ на масляницѣ жирной
     4 Водились Русскіе блины
       . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
       . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
       . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     8 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
       . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
       . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
       . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    12 Имъ квасъ, какъ воздухъ былъ потребенъ
       И за столомъ у нихъ гостямъ
       Носили блюда по чинамъ.

    3 на масленице жирной. Эпитет соответствует последнему дню карнавала (на Западе вторник — последний день масленицы, но это — второй день Великого поста в России). Русская масленица продолжается с понедельника до сыропустного воскресенья, а на следующей неделе (чистый понедельник) начинается русский Великий пост. Немцы, живущие в России, переводят «масленица» как Butterwoche (масленичная неделя), а русские шутливо называют чистый понедельник и вторник (первые дни Великого поста) «немецкой масленицей».

    Прежде в Англии был обычай в чистый вторник исповедоваться в грехах священнику, а затем есть оладьи и веселиться. Русская праздничная еда блины — это легкие, пышные, поднявшиеся на дрожжах оладьи, очень тонкие и вкусные, по сравнению с нашими, американскими. Сложив золотисто-коричневый подрумяненный блин и пронзив его вилкой, русский едок окунает его в растопленное масло и поедает с консервированной (черной) или свежей (серой) икрой, макая в сметану и повторяя это действо до сорока раз за присест. Блин схож с ватрушками, французским «flan» и с «blintz» y американских евреев.


    5–11 В беловой рукописи этот отрывок (опущенный в прижизненных изданиях) читается:

    Два раза в год они говели;
    Любили круглые качели,
    Подблюдны песни, хоровод;
    В день Троицын, когда народ
    Зевая слушает молебен,
    Умильно на пучок зари
    Они роняли слезки три…

    6 круглые качели. В романе «Тысяча душ» (1858) писателя Алексея Писемского (1820–81) упомянуты «круговые» (или «круглые») качели (при описании красного двора помещика князя Ивана Раменского), на которых качаются приказчица и две поповны и которые вертит скотник, упираясь грудью в вал.


    7 Подблюдны песни. См. коммент. к главе Пятой, VIII, 5–8. «Хоровод» — простой, подобный гирлянде танец-ходьба, исполняемый здесь крепостными девушками.


    8 день Троицын. Восьмое воскресенье, после Пасхи.


    10 пучок зари. Существует несколько растений, которые в России называют «заря» или «зоря». В словаре Даля их шесть. Среди них менее всего подходит любисток (Levisticum officinale); однако все переводчики невольно ухватились за него, даже не побеспокоившись узнать, встречается ли эта южноевропейская зонтичная трава в северозападной России (где жили Ларины); она не растет там; и никакое другое растение, которое определяется как любисток в Англии, не называется «зарей» в России. Среди других цветов, именуемых «заря», претендовать на использование в Троицу могут Achillea ptarmica и дикая ангелика (кудрявый дягиль); кроме того, существует Conioselinum (болиголов), малоизвестность которого привлекает ученых педантов; но самой очевидной «зарей» (определенно связанной с весной) является, конечно, Ranunculus acris, луговой лютик, или калужница болотная. (В Западной Европе цветок, связанный с Троицей, — гвоздика, Dianthus caryophyllus).

    В отношении несчастного «пучка зари» пушкинисты в непременных комментариях неизменно и безнадежно приводят два обычая.

    На Троицу сельские церкви в России украшаются ветвями березы, и в некоторых местностях существует обычай, согласно которому человек должен уронить столько слез за свои грехи, сколько капель росы (если он не принес цветов) на принесенной им березовой ветке. Люди состоятельные, да и многие бедняки, приносят, однако, с собой в церковь букеты цветов[41]. В псковской губернии эти пучки цветов использовались впоследствии — в языческой части ритуала, — чтобы обметать могилы родителей и тем самым прочищать им глаза. Об этом пишет Иван Снегирев (без малейшего намека на источник) в книге «Русские простонародные праздники и суеверные обряды», вып. 1 (Москва, 1837), с. 185. В «ЕО» назван только первый обычай — «слезы греха» (которых Ларины «роняли слезки три»). Другой обычай Пушкин упомянул в разговоре со Снегиревым.

    Лернер[42] приводит запись от 18 сент. 1826 г. в дневнике, который в 1825–27 гг. вел профессор Снегирев, этнограф, цензор и чудак: «Был у А. Пушкина, который привез мне как Цензору свою пиесу Онегин, ч. II, и согласился на сделанные мною замечания, выкинув и переменив несколько стихов[43], сказывал мне, что есть в некоторых местах обычай Троицкими цветами обметать гробы родителей, чтобы прочистить им глаза».

    О подобном же упоминает Павел Мельников (псевд. Андрей Печерский) в своем этнографическом романе «В лесах» (1868–75), ч. III, гл. 1, где описывает любопытное слияние языческих обычаев и христианской службы у русских крестьян в лесах Костромской и Нижегородской губерний.


    10 Умильно. Полагаю, что Пушкин использует здесь это наречие в значении «умиленно», мягкосердечно.


    11 слезки три. По-русски слово «три», поставленное после «слезки», образует значение «две или три». Нечетное число («три слезки») заставляет образ немного «хромать». Можно вспомнить, как Китс писал своему брату и его жене 21 апр. 1819 г. относительно «поцелуев четырех» в «La Belle Dame Sans Merci» <«Безжалостная Прекрасная Дама»>, которую он посылал им: «Я вынужден был избрать четное число, чтобы оба глаза получили по равному числу поцелуев».


    12 Им квас как воздух был потребен. Ср.: Тредиаковский, «Строфы похвальные поселянскому житию» (см. мой коммент. к главе Первой, LVI, 2), строки 87–88:

    Все ж в дому, в чем вся его потреба,
    В праздник пиво пьет, а квас всегда.

    Квас — национальный безалкогольный напиток (иногда слегка бродящий), обычно изготовляемый из заквашенного ржаного теста или ржаного хлеба с солодом. Имеются и иные способы приготовления кваса из меда и фруктов.

    В черновике эта строфа написана после XLI (и после того, как первая беловая рукопись была окончена), на л. 43 в тетради 2369. В этом черновике вместо «круглые качели» (строка 6) — «сельские качели».

    XXXVI

       И такъ они старѣли оба.
       И отворились наконецъ
       Передъ супругомъ двери гроба,
     4 И новый онъ пріялъ вѣнецъ.
       Онъ умеръ въ часъ передъ обѣдомъ,
       Оплаканный своимъ сосѣдомъ,
       Дѣтьми и вѣрною женой,
     8 Чистосердечнѣй чѣмъ иной.
       Онъ былъ простой и добрый баринъ,
       И тамъ, гдѣ прахъ его лежитъ,
       Надгробный памятникъ гласитъ:
    12 Смиренный грѣшникъ, Дмитрій Ларинъ,
       Господній рабъ и бригадиръ
       Подъ камнемъ симъ вкушаетъ миръ.

    1 И так они старели оба. Логическая интонация здесь того же мечтательного тона, как и в строке «Она его не понимает» (глава Восьмая, XLII, 1), о чем речь далее (эта великолепная строфа XXXVI открывает ряд строф с мелодикой, трижды повторенной в данной строфе — строки 1, 5 и 9: «И так они старели оба»; «Он умер в час перед обедом»; «Он был простой и добрый барин»).

    В русском глаголе «стареть» присутствует смысл длящегося и незавершенного действия — «становиться старше», что невозможно эмоционально точно передать по-английски. Совершенный вид будет «постареть», «стать старым».


    4 новый… венец. Это второй венец — аура смерти доброго человека; первый венец — свадебный, который шафер держит над головой жениха.


    12 Дмитрий Ларин. В первой беловой рукописи Пушкин прикидывал и отвергал несколько других христианских имен «Антоний», «Сергий» и, возможно, «Сава» (Акад. 1937 отмечает это имя вопросительным знаком).

    Фамилия Ларин существует. В 1840-е годы писатель Александр Вельтман (1800–60) встретился в Москве со своим старым знакомцем Ильей Лариным. Это был «оригинал», фантазер, бродяга, который объездил всю Россию, и четверть века назад в Кишиневе забавлял Пушкина своим шутовством и попойками, подарив, между прочим, свое имя его герою (возможно, подсознательно пушкинский записной глупец Ларин связан с Йориком в последующих строках). В ходе разговора Ларин спросил Вельтмана: «— Помнишь Пушкина? Вот добрая душа! Где, брат, он? — Пушкина давно нет на свете. — Неужели? Ах, голубушка моя! А Владимир Петрович? (Кем бы он ни был). <В.П. Горчаков> Что он делает?»[44]

    Независимо от всего сказанного, я полагаю, что пушкинский выбор имени Ларин для этого помещика-домоседа мог быть подсказан сходством с «ларами», порождая ощущение дремотного старосветского существования под покровительством мирных богов домашнего очага.


    13 бригадир. Военный чин пятого класса, согласно «Табели о рангах». Учрежден Петром I и упразднен Павлом I, оставившим пробел в шкале чинов. Бригадир командовал бригадой из двух или трех полков. Находясь между «полковником» (6-й класс) и «генерал-майором» (4-й класс), этот чин соответствовал «капитану-командору» на флоте и «статскому советнику» на гражданской службе. Он менее значителен, чем бригадный генерал в армии США.

    XXXVII

       Своимъ пенатамъ возвращенный,
       Владиміръ Ленскій посѣтилъ
       Сосѣда памятникъ смиренный,
     4 И вздохъ онъ пеплу посвятилъ;
       И долго сердцу грустно было.
       «Poor Yorick! молвилъ онъ уныло,
       «Онъ на рукахъ меня держалъ.
     8 «Какъ часто въ дѣтствѣ я игралъ
       «Его Очаковской медалью!
       «Онъ Ольгу прочилъ за меня,
       «Онъ говорилъ: дождусь ли дня?...»
    12 И полный искренней печалью,
       Владиміръ тутъ же начерталъ
       Ему надгробный мадригалъ.

    1 Своим пенатам возвращенный. То же выражение составляет 181-ю строку поэмы Баратынского «Наложница», в 1510 строк четырехстопного ямба, завершенной осенью 1830 г. и опубликованной в 1831 г. (Название окончательного текста 1835 г. — «Цыганка»).


    6 Poor Yorick. Бродский (1950), в связи с пушкинским примеч. 16, поясняет: «Ссылаясь на Стерна… Пушкин тонко раскрывал свое ироническое отношение к Ленскому в его неуместном применении имени английского шута к бригадиру Ларину».

    Увы, бедный Бродский! Примечание Пушкина восходит непосредственно к исправленному Ф. Гизо и Амедеем Пишо изданию «Гамлета» в переводе Летурнера, которое было в библиотеке Пушкина (Œuvres complètes de Shakespeare, vol. 1. Paris, 1821), где примечание на страницах 386–87 гласит: «Увы, бедный Йорик! Все помнят и главу Стерна, где он цитирует эти слова Гамлета, и как в „Сентиментальном путешествии“ [пер. Ж. П. Френэ, 1769] он, кстати, дал „самому себе имя Йорика“».

    Заглавие первоначального издания, выпущенного Пьером Примом Фелисьеном Летурнером, называлось: «Гамлет, принц датский. Сочинение Шекспира, переведенное с английского Летурнером, посвящено Королю». Париж, 1779.

    Упомянутый отрывок в «Тристраме Шенди» Стерна (т. I, конец гл. 12) читается:

    «Он [священник Йорик] покоится у себя на погосте… под гладкой мраморной плитой, которую друг его Евгений, с разрешения душеприказчиков, водрузил на его могиле, сделав на ней надпись всего из трех слов, служащих ему вместо и эпитафии и элегии: „Увы, бедный Йорик“.

    Десять раз в день дух Йорика получает утешение, слыша, как читают эту надгробную надпись… каждый, кто проходит мимо, невольно останавливается, бросает на нее взгляд — и вздыхает, продолжая свой путь: „Увы, бедный Йорик!“»

    <пер. А. Франковского>.

    Пушкинское знание Стерна основано на французских переводах, таких как «Жизнь и мнения Тристрама Шенди» в 4 томах, первые два — в переводе Френэ, 1776 г., а остальные — главным образом Боннэ, 1785 г. Более чем за год до начала «ЕО» в письме от 2 янв. 1822 г. из Кишинева в Москву Пушкин критиковал «Лаллу Рук» Мура (в прозаическом переводе Пишо) как скверное подражание восточному воображению, говоря, что вся вещь «не стоит десяти строчек Тристрама Шенди».


    9 Очаков. В то время и позднее название этого укрепленного молдавского города и русского порта в сорока милях западнее Одессы в английской прессе звучало «Окцаков». Крепость была взята приступом войсками Суворова в 1788 г. во время турецкой войны и стала русской по договору 1792 г. Ларин, очевидно, женился тридцати пяти лет, году в 1797-м, и умер между 1817 и 1820 г.


    14 надгробный мадригал. Этот похоронный мадригал-эпитафия, начертанный Ленским, приводит в смущение некоторых комментаторов. Действительно, «мадригал» используется здесь не в современном значении — восхваление кого-либо (как в главе Пятой, XLIV, 7 или в главе Восьмой, XXXV, 12), а в старом, восходящем к Франции шестнадцатого века: поэты времен Ронсара называли мадригалом смешанную форму стихотворения, часто в основе своей элегического, в котором была последовательность рифм, как в сонете, но число строк более четырнадцати.

    XXXVIII

       И тамъ же надписью печальной
       Отца и матери, въ слезахъ,
       Почтилъ онъ прахъ патріархальной....
     4 Увы! на жизненныхъ браздахъ
       Мгновенной жатвой, поколѣнья,
       По тайной волѣ Провидѣнья,
       Восходятъ, зрѣютъ и падутъ;
     8 Другія имъ во слѣдъ идутъ....
       Такъ наше вѣтренное племя
       Растетъ, волнуется, кипитъ
       И къ гробу прадѣдовъ тѣснитъ.
    12 Придетъ, придетъ и наше время,
       И наши внуки въ добрый часъ
       Изъ міра вытѣснятъ и насъ!

    4–14 В проповеди «О смерти», произнесенной в Лувре в среду 22 марта 1682 г., Боссюэ говорит: «Это постоянное обновление человеческого рода, я имею в виду рождающихся детей, приобретает размеры все растущие и увеличивающиеся; кажется, толкают нас плечом и говорят: уходите, ведь теперь наш черед. Как мы видим, что другие проходят перед нами, так другие увидят, как мы проходим, и они, вероятно, предоставят своим наследникам такое же зрелище. О Боже! еще раз, — что же мы такое?»

    Меня навело на этот источник некое упоминание в издании «ЕО» (1937), сделанное Лозинским. Я отмечаю, что последняя фраза процитированного отрывка была пересказана Пушкиным в главе Второй, XIV <черновик>, 14 («Что ж мы такое!.. боже мой…»).


    5 жатвой [тв. пад.]. Почтенное французское клише. Метафоры «la mort fait sa moisson» <«смерть собирает свою жатву»>, «le temps moissonne les humains» <«время пожинает людей»>, «sa vie a été moissonnée» <«смерть скосила его»> и другие встречаются в тысячах различных сочетаний во французской классической литературе и повседневной журналистике. Поэтому смешно видеть, как русские комментаторы (например, Чижевский) с серьезным видом привлекают для объяснения славянскую древность или псевдодревность.


    10 волнуется. Французское «s'agite» — вздымается, пульсирует и колеблется как волнующееся море или хлебное поле; в состоянии возбуждения и беспокойства. В русском языке глагол встречается часто, но его обычно нелегко перевести.


    11 теснит. Опечатка в издании 1826 г. изменила этот глагол на бессмысленное «спешит». (Два слова очень похожи в рукописи Пушкина).


    13 в добрый час. Идиоматическое выражение, среднее между «в хорошее время» и в «должное время». С восклицательным знаком означает «желаю счастья, удачи».

    XXXIX

       Покамѣстъ упивайтесь ею,
       Сей легкой жизнію, друзья!
       Ея ничтожность разумѣю,
     4 И мало къ ней привязанъ я;
       Для призраковъ закрылъ я вѣжды;
       Но отдаленныя надежды
       Тревожатъ сердце иногда:
     8 Безъ непримѣтнаго слѣда
       Мнѣ было бъ грустно міръ оставить.
       Живу, пишу не для похвалъ;
       Но я бы, кажется, желалъ
    12 Печальный жребій свой прославить,
       Чтобъ обо мнѣ, какъ вѣрный другъ,
       Напомнилъ хоть единый звукъ.

    1–4 Четверостишие:

    Покаместь упивайтесь ею,
    Сей легкой жизнию, друзья!
    Ее ничтожность разумею,
    И мало к ней привязан я…

    — имеет поразительное сходство с интонацией оды Державина «Приглашение к обеду» (1795), строфа IV, строки 1–4:

    Друзьям моим я посвящаю,
    Друзьям и красоте сей день;
    Достоинствам я цену знаю,
    И знаю то, что век наш тень…

    8 Без неприметного следа. Я виноват в непроизвольном переносе. Этого не произошло бы, если бы я сказал то, что Пушкин хотел сказать (но не сказал):

    Без следа, пусть малого…

    Но я, как всегда, предпочитаю в переводе быть верным даже ошибке автора.


    12 Печальный жребий свой. Эта личная жалоба была высказана в ссылке и устарела к октябрю 1826 г. (когда он был прощен и глава опубликована), поэтому Пушкин счел за лучшее в отдельном издании главы Второй (с. 5) указать: «Писано в 1823 году». Под черновиком этой строфы (2369, л. 41 об.) Пушкин поставил дату: «8 декабря 1823, nuit» <«ночь»>.

    XL

       И чье нибудь онъ сердце тронетъ;
       И сохраненная судьбой,
       Быть можетъ, въ Летѣ не потонетъ
     4 Строфа, слагаемая мной;
       Быть можетъ — лестная надежда! —
       Укажетъ будущій невѣжда
       На мой прославленный портретъ,
     8 И молвитъ: то-то былъ Поэтъ!
       Прими жъ мое благодаренье,
       Поклонникъ мирныхъ Аонидъ,
       О ты, чья память сохранитъ
    12 Мои летучія творенья,
       Чья благосклонная рука
       Потреплетъ лавры старика!

    5 лестная надежда. Галлицизм «espérance flatteuse».

    Предположения относительно судьбы его произведений схожи по тональности с теми, которые Пушкин высказывает о Ленском после его смерти в главе Шестой — сходство в пророческом тоне, пронизывающем посвященную обреченному поэту главу Вторую.


    9 мои благодаренья. В рукописи и в «Северных цветах на 1826 год» опечатка: «мое благодаренье» (ед. ч.), что нарушает рифму.

    Глава Третья

    Эпиграф

    Elle étoit fille, elle étoit amoureuse.
    Malfilatre.

    Это строка из песни II «Нарцисса, или Острова Венеры» (напечатано в 1768 г.), третьеразрядной поэмы в четырех длинных песнях Жака Шарля Луи Кланшана де Мальфилатра (1733–67): «Она [нимфа Эхо] была дева [и стало быть, любопытна, как все девы]; она была [мало того] влюблена… / Но я ей прощаю [как надлежит простить моей Татьяне]; вина ее лишь в том, что она любила [ср. „ЕО“, глава Третья, XXIV]. / Так пусть же ей простит и судьба!»

    По греческому мифу, Эхо, чахнувшая от любви к Нарциссу, который, в свою очередь, чах от любви к собственному отражению, высохла так, что остался лишь ее голос, слышимый в лесу, — почти та же история с Татьяной в главе Седьмой, XXVIII, когда она все время видит перед собой Онегина, перелистывая книги, которые он читал (глава Седьмая, XXII–XXIV).

    В школьном учебнике Пушкина — «Лицей, или Курс литературы древней и новой» (она была учебником и для Ламартина, сформировав его ужасный вкус, а также для Стендаля, признающегося в своем «Дневнике» 1804 г., что ему хотелось бы «делагарпизировать» свой стиль, — в чем он, наследник Вольтера и Лакло, так и не преуспел) — Лагарп (VIII, 252) приводит два вполне невинных отрывка из «Нарцисса», и первый из них открывается строкой, вынесенной в эпиграф, — Пушкину могла вспомниться та самая страница из Лагарпа.

    Хотя, вообще говоря, у Пушкина очень часты рискованные намеки, которые даются непредумышленно, я не убежден, что в этом случае он вполне ясно сознавал: мальфилатрова нимфа увлечена подслушиванием (за спиной Лагарпа) малопристойной беседы Венеры со стариком Тиресием, которого Юнона лишила мужской силы за то, что он убил двух змей «in copula» <«спаривающихся» — лат.>.

    На титульном листе беловой рукописи главы Третьей (ПБ, 10) эпиграфу, оставшемуся в окончательной редакции, Пушкин предпослал три строки из Данте («Ад», песнь V):

    Ma dimmi: nel tempo di dolci sospiri,
    A che e come concedette amore,
    Che conoscete i dubiosi desiri?
    <Ho расскажи: меж вздохов нежных дней,
    Что было вам любовною наукой,
    Раскрывшей слуху тайный зов страстей?
    Пер. М. Лозинского>.

    I–II

    Глава Третья открывается диалогом, чистым диалогом без прибавлений, вроде «он сказал», «он ответил» и т. п. Диалог занимает две первые строфы и открывает третью («Поедем»). В ту пору (1824 г.) подобный прием (вступительный диалог) был относительно нов для европейского романа.

    С другой стороны, для пушкинской эпохи не в новость «реалистически» воссозданная беседа, которая, сохраняя свой естественный темп и ритм, дается в жесткой рамке поэтической структуры, отличающейся замысловатой системой рифм, так что по контрасту возникает живой комический эффект. Среди многочисленных примеров такого рода самый пленительный — сонет «Диалог двух прихожан во время мессы» — Бернара де ля Моннуа (1641–1728), подражающий итальянскому сонету Маттео Франко (1447–94):

    ........................................................................
    «Voulez-vous qu'au sortir nous déjeunions en ville?».
    «Tope». «Nous en mettrons Sire Ambroise et Rolait».
    «D'accord»…
    ........................................................................
    «A propos, on m'a dit que le voisin Lucas
    Épouse votre…». «Point. J'ai découvert ses dettes»…
    <........................................................................
    «Не позавтракать ли нам вместе в городе?».
    «Отчего нет?». «Тогда отправимся в „Сир Амбруаз-э-Роле“».
    «Прекрасно»…
    ........................................................................
    «Да кстати, говорят сосед Люка Женится на вашей…».
    «Ни за что. Я выяснил, он весь в долгах»…>.

    Во вступительных строфах главы Третьей мы находим все — разговорную интонацию, строку, состоящую из двух или трех реплик, ритм вопросов-ответов, отбор наиболее кратких слов, чтобы для реплики было достаточно первой стихотворной стопы, перебивы разговора и даже один строчный перенос. Эти строфы отчасти напоминают стилистику некоторых басен Лафонтена и Крылова.

    Строфы I–II главы Третьей составляют логическое единство: двадцать восемь строк содержат шестнадцать (7+9) реплик, причем Онегин тут втрое разговорчивее Ленского: на его сто слов приходится лишь тридцать пять, произнесенных собеседником. Простодушный энтузиаст поначалу «sur ses gardes» <«настороже»>, ибо саркастичный Онегин здесь слишком не схож с тем снисходительным господином, который в главе Второй, XV, едва сдерживал охладительное слово. Теперь Онегин (II, 3–5) говорит колкости Ленскому, вызывая эмоциональный всплеск, но затем озадачивает его, обращаясь с предложением, очень для того приятным (и снова выказывает свою терпимость, как в главе Второй, XV, 13–14).

    Здесь впервые в «ЕО» мы присутствуем при разговоре Онегина с Ленским; прежде, начиная еще с главы Второй, XV, такие разговоры только передавались автором. Кстати, создается впечатление, что Онегин давно мог бы (глава Вторая, XIX) удовлетворить свое любопытство, о котором он говорит в главе Третьей, I–II, однако получается, что лишь сейчас он впервые слышит о Лариных.

    I

       — «Куда? Ужъ эти мнѣ поэты!»
       — «Прощай, Онѣгинъ, мнѣ пора.»
       — «Я не держу тебя; но гдѣ ты
     4 Свои проводишь вечера?»
       — «У Лариныхъ.» — «Вотъ это чудно.
       Помилуй! и тебѣ не трудно
       Такъ каждый вечеръ убивать!»
     8 — «Ни мало.» — «Не могу понять.
       Отселѣ вижу, что такое:
       Во-первыхъ — слушай, правъ ли я? —
       Простая, Русская семья,
    12 Къ гостямъ усердіе большое,
       Варенье, вѣчный разговоръ
       Про дождь, про ленъ, про скотный дворъ...»

    1, 3 Богатая рифма «поэты — где ты» связана здесь с составной структурой одного из компонетов.


    1–7 Томашевский[45] публикует уголок страницы из тетради Пушкина (1824), где справа на полях рукою нашего поэта набросан профиль Вольтера в ночном колпаке. Редакторам издания не пришло в голову указать, какая это пушкинская рукопись. Однако на фотовоспроизведении можно разобрать окончания семи последних в строках слов. Это начало главы Третьей.

    Указано, что тетрадь (ныне хранящаяся в Пушкинском Доме) находится во Всесоюзной библиотеке имени Ленина в Москве. Она обозначается так же, как Ленинская библиотека и Публичная библиотека.

    Согласно сделанному Томашевским описанию пушкинских рукописей в Акад. 1937, данный автограф находится в тетради 2369, л. 39 об. и датирован «8 févr. la nuit 1824».

    На полях черновика имеется помета, относящаяся к графине Елизавете Воронцовой (или, как она писала свое имя, — к Elise Woronzoff): «soupé chez C.E.W.» («ужинал у C.E.W.»).


    5 Вот это чудно. Галлицизм («voilà une belle merveille»), отчасти оправдываемый наличием таких русских словесных форм, выражающих удивление, как «чудное дело», т. е. «странно».


    7 Так. В других редакциях — «Там».

    II

       — «Я тутъ еще бѣды не вижу.»
       — «Да скука, вотъ бѣда, мой другъ.»
       — «Я модный свѣтъ вашъ ненавижу;
     4 Милѣе мнѣ домашній кругъ,
       Гдѣ я могу....» — «Опять эклога!
       Да полно, милый, ради Бога.
       Ну что жъ? ты ѣдешь: очень жаль.
     8 Ахъ, слушай, Ленской; да не льзя ль
       Увидѣть мнѣ Филлиду эту,
       Предметъ и мыслей, и пера,
       И слезъ, и рифмъ et cetera?
    12 Представь меня.» — «Ты шутишь.» — «Нѣту.»
       — «Я радъ.» — «Когда же?» — «Хоть сей часъ.
       Онѣ съ охотой примутъ насъ.

    5 Опять эклога! Галлицизм. Под «эклогой» в данном случае надо подразумевать не литературную форму (такую, как пасторальная поэма, вергилиева буколика, беседа пастухов, идиллия, ода, предметом которой являются домашние заботы, просто «короткое стихотворение», как оно понималось римлянами), но, во французском духе, чувство «agréments de la vie champêtre»: благостности сельской жизни.


    9 Филлиду эту. В английской версии Phyllida, Phillida (например, у Исаака Уолтона, ок. 1640) и Phillis; во французской — Philis, Phylis, Filis, Fillis (см. различные — 1609, 1627 г. и др. — издания «Стансов» Жана де Линжанда «Откуда пришли те, что без усилий» и т. д.).

    Это не та исстрадавшаяся от безответной любви фракийская царевна, что повесилась и была превращена в цветущее миндальное дерево, но обобщенный образ, томимая любовью дева «аркадической» поэзии — пасторалей и тому подобных произведений, в которых царит буколическое время и пространство, а изысканные пастухи и пастушки, предоставив картинным стадам бродить по лугу, усыпанному никогда не увядающими цветами, предаются бестелесной страсти в тенистых беседках у нежно журчащих ручейков. Поэтам не было дела до того, что овцы с виду напоминают жаб и способны вытоптать целый континент. На полированном пороге Бронзового века эти мотивы изо всех сил внедрял в поэзию перехваленный Вергилий; в его десяти эклогах, представляющих собой бледные подражания идиллиям Феокрита, то один, то другой пастух, если он не сожигаем страстью к подпаску, который его моложе, ухаживает за какой-нибудь пастушкой, и одну из этих пастушек зовут Филлидой. Замечу, что нет ничего более унылого, чем выдуманная символика, которой наделяют подобные поэтические пассажи их английские толкователи.

    Впоследствии буколические темы процветали в европейской поэзии от Возрождения до начала прошлого столетия, облекаясь в припомаженные и надушенные строфы; истинных шедевров не появилось нигде, однако отголоски подобных мотивов слышны у некоторых великих поэтов, включая Шекспира и Лафонтена.


    10–11 Предмет и мыслей, и пера, / И слез, и рифм et cetera. На слух француза 1820 г. онегинский каламбур явно старомоден.

    Антуан Бертен. «Даме, чье имя я не назову», 1785:

    Beauté, talent, esprit, jeunesse,
    Taille, et minois d'une déesse,
    Jambe élégante, et cœtera.
    <Красота, талант, ум, юность,
    Стан и личико, как у богини,
    Дивная нога ei cœtera>.

    Пирон, «Розина» («Полное собрание сочинений», 1776):

    Le sort bientôt se déclara:
    Le lot fut pour un Insulaire…
    Beau, bien fait, jeune, et cætera.
    <Судьба вскоре стала ясна,
    Свершился жребий Островитянина
    Красавца, дивно сложенного, юного et cætera>.

    Габриель Шарль де Латтеньян (1697–1779, ничтожный виршеплет, за вычетом удивительных стихов «Серьезные размышления»), «Куплеты, написанные в продолжение комедии „Наследники“»:

    J'appris dès mon bas âge
    Le chant, la danse et cœtera
    <Я с самых юных лет владел искусством
    Петь, танцевать et cœtera…>.

    Лагарп, «Тень Дюкло», 1773:

    Couplets badins, et tristes facéties,
    Contes rimés, lyriques inepties;
    Flore, Zéphyr, et jargon d'opéra,
    Roses, baisers, boudoirs, et cætera…
    <Шутливые куплеты, печальные фацетии,
    Сказки в стихах, лирическая нелепица,
    Флора, Зефир, оперные страсти,
    Розы, объятья, будуары et caetera…>.

    Пушкин и сам использовал тот же прием еще в 1816 г. в написанных четырехстопником стихах к своему дяде, поэту Василию Пушкин}; которого, как и всех, он поздравляет с Пасхой, желая (строки 14–15):

    …побольше серебра
    И золота et caetera.

    12 Нету. Онегин использует устаревшую диалектальную форму отрицания «нет».


    13 Хоть сейчас. Еще одно мучение для переводчика. «Хоть» может означать «да пожалуйста» и «почему нет», а правильный перевод должен донести готовность сделать намеченное в любую минуту, например, вот в эту самую.

    III

       Поѣдемъ.» —
                        Поскакали други,
       Явились; имъ расточены
     4 Порой тяжелыя услуги
       Гостепріимной старины.
       Обрядъ извѣстный угощенья:
       Несутъ на блюдечкахъ варенья,
     8 На столикъ ставятъ вощаной
       Кувшинъ съ брусничною водой.
       . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
       . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    12 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
       . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
       . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    1 Поедем. Я понимаю это слово как заключительную реплику Онегина. Тут своего рода внутристрофный перенос, хотя и не настолько яркий, как в главе Третьей, XXXVIII–XXXIX и главе Восьмой, XXXIX–XL.


    7 варенья. Домашней варки варьенья — вишневое, малиновое, клубничное, крыжовенное, из красной и черной смородины (в черновом варианте упоминалось «медовое») — перечисляем только чаще всего готовившиеся — подавались гостям в маленьких стеклянных вазочках на подносе; гости (пользуясь общей ложкой) брали варенье себе на блюдечко, передавая поднос дальше, а затем ели его чайными ложками или добавляли в чай.


    8 столик… вощаной. Не «натертый воском», как явствовало бы, следуя в переводе за грамматикой, но «покрытый навощенным холстом».

    В стихах к своему лицейскому товарищу Ивану Пущину, написанных 4 мая 1815 г., Пушкин уже упоминал «столик вощаной» и предлагал поставить на него пивную кружку.

    Дмитриев в сатирической фантазии «Причудница» (1798) описывает доктора, который составляет у постели больного рецепт «за столом, восчанкою накрытым» (см. также коммент. к главе Пятой, XVIII, 12).

    Писемский в романе «Тысяча душ», ч. III, гл. 1, изображает дешевый — всего рубль — маленький номер на пятом этаже гостиницы с «вощеным столиком и таковым же диваном».

    «Словарь языка Пушкина» (т. 1, Москва, 1956) объясняет «вощаной» как «навощенный».


    9 с брусничною водой. Брусника (у Линнея Vaccinium vitis-idaea) встречается на севере Англии, где носит название «красная черника», в Швеции называется lingon, в Германии — Preisselbeere, a y французских ботаников — airelle ponctuée; растет в северных сосновых борах и в горах. Ее именуют также «коровьей» или «волчьей» ягодой, путая, однако, с другими ягодами, которые на нее похожи. В Шотландии известна как «клюква обыкновенная» или «вересковая ягода» — и то, и другое название вводит в заблуждение, поскольку брусника ничего общего не имеет ни с настоящей клюквой (Oxycoccus oxycoccus, или же palustris), ни с плодами вереска (Calluna). В Америке ее считают «горной клюквой» (например, Торо в «Лесах Мэна», 1864) или же «травяной клюквой» (так говорят канадские рыбаки), и возникает безнадежная путаница, поскольку имеется и американская разновидность настоящей клюквы — Oxycoccus. Словари, а также те злостные педанты, которые пользуются ими при переводе русских авторов, смешивают бруснику с ее голубым собратом Vaccinium myrtillus по Линнею (черника, та, что фигурирует как «голубое поле круглой формы» в геральдике); замечу, что Тургенев не поправляет в переводе, сделанном Виардо, смехотворное cassis, т. е. черную смородину вместо брусники!

    «Брусничная вода» (или «водица») соответствует французскому «eau d'airelle rouge» <«вода из красной ягоды»> (ср. «лимонная вода» у Свифта в «Дневнике современной леди», 1729) и нуждается в пояснениях лишь ввиду того, что существуют также другие красные ягоды. Как видно из дальнейшего (IV, 13–14), Онегин опасается, как бы ему не пошла во вред брусничная вода г-жи Лариной: желудку, привычному к городской кухне, непросто справиться с деревенскими напитками. В деревнях бруснику использовали часто и много: и ягоду, и листья, которые заваривали против почечной колики или расстройства желудка. Уже в шестнадцатом веке «Домострой», рукописный свод наставлений по ведению домашнего хозяйства, упоминает «воды брусничные» в числе того, что должно непременно находиться в погребе у хорошего хозяина.

    Бруснику в России любят не меньше, чем чернику, клюкву, малину, дикую и садовую землянику, а также дикую или садовую клубнику, которую провинциалы нередко именуют садовой земляникой, викторией и т. д. Изучающие русскую литературу вспомнят замечательный новый «фрак брусничного цвета с искрой» на Чичикове у Гоголя в «Мертвых душах», гл. II.

    Надеюсь, будущие переводчики русских классиков проникнутся чувством благодарности ко мне за всю эту информацию.

    У мисс Дейч гостей потчуют «черничным сиропом», а у мисс Рэдин им подносят «кувшин черничного сока». Сполдинг просто опускает строфу, правда, упоминая в следующей за нею «черничную настойку», а Элтон подвергает онегинское пищеварение тяжкому испытанию «черничным отваром» и «ликером из черники».

    IV

       Они дорогой самой краткой
       Домой летятъ во весь опоръ.
       Теперь подслушаемъ украдкой
     4 Героевъ нашихъ разговоръ.
       — «Ну что жъ, Онѣгинъ? ты зѣваешь.»
       — «Привычка, Ленскій.» — «Но скучаешь
       Ты какъ-то больше.» — «Нѣтъ, равно.
     8 Однако въ полѣ ужъ темно;
       Скорѣй! пошолъ, пошолъ, Андрюшка!
       Какія глупыя мѣста!
       А, кстати: Ларина проста,
    12 Но очень милая старушка;
       Боюсь: брусничная вода
       Мнѣ не надѣлала бъ вреда.

    2 В пушкинском примеч. 17 пояснено, что в прежнем издании вместо «домой» было напечатано «зимой».


    5–6 Онегин... Ленский. В эпоху Пушкина (и Толстого) среди людей благородного происхождения, будь то военные или литераторы, было принято, если они считали себя друзьями «qui se tutoyaient» <«говорили друг другу „ты“»>, обращаться один к другому по фамилии или называя дворянский титул (см. коммент. к главе Восьмой, XVII–XVIII). К просто знакомым и к людям преклонных лет обращались по имени и отчеству, а только по имени — лишь к самым близким родственникам и к тем, кого знали с детства.

    «Ну что ж», с которого Ленский начинает разговор, соответствует французскому «eh bien».


    5–14 Во втором диалоге, занимающем IV, 5–14 и V, 1–12 — восемь реплик, и вновь Онегин, произносящий семьдесят пять слов, втрое разговорчивее Ленского. Отметим, что по сравнению с диалогом, открывающим главу (I–III, 1), эмоциональная последовательность оказывается обратной: на сей раз Онегин поначалу охвачен скукой, но держится с собеседником вполне дружелюбно и лишь под конец становится холодно саркастичным. Снисходительно похваливая г-жу Ларину, Онегин внушает Ленскому обманчивое чувство, что нет никакой угрозы его счастью, а вопрос «Которая Татьяна?» задается им с провокационной целью: Ленский простосердечно объясняет то, что Онегин, разумеется, и сам превосходно разглядел во время их визита, — и навлекает на себя те нападки-эпиграммы, которыми заканчивается их беседа. Собственно, Онегин здесь не столько остроумен, сколько груб, и остается лишь удивляться, как пылкий Ленский не вызвал его тут же на дуэль. Когда мальчиком лет девяти или десяти я впервые читал «ЕО», это место (глава Третья, V) так меня расстроило, что я принялся воображать, как Онегин на следующее утро, проявляя изысканную открытость души, которая особенно притягательна в гордеце, скачет к Ленскому с извинениями за то, что излил свой сплин на возлюбленную поэта, сравнив ее с луной.

    «Ларина… очень милая старушка», «une petite vieille très aimable». Перефразируя шекспировский Сонет II, ее чело, по крайней мере, «избороздили сорок зим» (см. коммент. к главе Второй, XXX, 13–14).


    8 поле. Фр. «la campagne».


    10 Какие глупые места. Любопытно, что эта строка эхом отзовется у Тютчева («Какие грустные места») — строка 6 знаменитого стихотворения «Песок сыпучий по колени» (написано трехстопным ямбом, с рифмами ababecec; создано в 1830 г., напечатано в пушкинском литературном журнале «Современник» в 1837 г.):

    Песок сыпучий по колени…
    Мы едем — поздно — меркнет день,
    И сосен, по дороге, тени
    Уже в одну слилися тень.
    Черней и чаще бор глубокий —
    Какие грустные места!
    Ночь хмурая, как зверь стоокий,
    Глядит из каждого куста!

    Как указывают русские исследователи, строки 7–8 содержат образ, развивающий метафору Гёте из «Свидания и разлуки»: «Wo Finsternis aus dem Gesträuche mit hundert schwarzen Augen sah» <«И тьма, гнездясь по буеракам, смотрела сотней черных глаз» — пер. Н. Заболоцкого>.


    11 А кстати. «Глупые места» наводят Онегина на мысль о населяющих их «глупых людях», вроде г-жи Лариной, которая «проста», — оттого «кстати».


    11–14 Невозможный немецкий «перевод» Боденштедта дает вот какую версию:

    «Lensky! Die Larina ist schlicht,
    Aber recht hübsch für ihre Jahre;
    Doch ihr Likör, wie schlechter Rum,
    Steigt mir zu Kopfe, macht mich dumm».
    <«Ленский! Ларина проста,
    Но вполне недурна для своих лет;
    Вот только ее наливка, как скверный ром,
    Ударила мне в голову, ничего не соображаю»>.

    Редкий случай, когда переводчик не просто выдумывает наливку, но она еще и ударяет ему в голову, что якобы происходит и с говорящим.

    V

       Скажи: которая Татьяна?»
       — «Да та, которая, грустна
       И молчалива какъ Свѣтлана,
     4 Вошла и сѣла у окна.»
       — «Не ужъ-то ты влюбленъ въ меньшую?»
       — «А что?» — «Я выбралъ бы другую,
       Когда бъ я былъ какъ ты поэтъ.
     8 Въ чертахъ у Ольги жизни нѣтъ,
       Точь въ точь въ Вандиковой Мадонѣ:
       Кругла, красна лицомъ она,
       Какъ эта глупая луна
    12 На этомъ глупомъ небосклонѣ.» —
       Владиміръ сухо отвѣчалъ
       И послѣ во весь путь молчалъ.

    1 Скажи: которая Татьяна? Начиная с этого места, Татьяна будет все время присутствовать в главе Третьей, за вычетом тех двух мест, когда в рассказ непосредственно вторгается автор с обещаниями в будущем написать роман в прозе (XI–XIV) и рассуждениями о кокетках в сравнении с Татьяной (XIV, XXV), о писании писем, о дамской грамматике (XXII — XXIII, XXVII–XXX); кроме того, есть еще «Песня девушек», собирающих ягоды (хореический трехстопник с долгими окончаниями), и завершающее отступление (XLI, 9–14).


    1–12 См. коммент. к главе Четвертой, 5–14.


    2–4 Подразумевается шедевр Жуковского «Светлана» (1812), строфы II, строки 3–4 («Молчалива и грустна / Милая Светлана») и XVII, строки 1–2 («села… / Под окном Светлана»). Это — баллада в двадцать строф по четырнадцать строк каждая, с рифмой по принципу сонета (babaceceddiffi), написанная двумя хореическими размерами — четырехстопником (восемь строк с мужскими рифмами b, с, d, f) и трехстопником (шесть строк с женскими рифмами а, е, i). Мне часто приходило в голову, что онегинская строфа Пушкина возникла под влиянием этой необычной сонетной строфы у Жуковского, хотя, разумеется, хореический ритм с перебоями и введение трехстопника с женскими рифмами в четырехстопник с мужскими создают мелодию, вовсе не напоминающую «ЕО».

    Баллада начинается сценой гадания девушек (как и в «ЕО», глава Пятая, VIII), которые «ярый воск топили» («Светлана», 1, 8), «клали перстень золотой, / Серьги изумрудны», (1, 10–11, 14, см. мой коммент. к главе Пятой, VIII), а также использовали «зеркало с свечою» (IV–VI). После всех этих ухищрений появляется суженый, и в следующих девяти строфах пародируется «Ленора» Бюргера с ее женихом-мертвецом, скачущим во весь опор. Все пригрезившееся предстает как невинный сон, который под конец баллады развеивается в пленительных утренних лучах — свет восхитительной реальности прогоняет дикие кошмары ночи, и возлюбленный Светланы после годичного отсутствия возвращается к ней живым и здоровым.

    В «ЕО» есть и другие отзвуки «Светланы». Так, заключительные шесть строк баллады Жуковского и, в частности, слова «как приятный ручейка / Блеск на лоне луга», предсказывают описание пейзажа в духе Ленского (в особенности глава Седьмая, VI), в то время как отдельные детали занятным образом отзываются в сне Татьяны (глава Пятая).

    Пушкин и прежде вдохновлялся девичьим образом, который создал Жуковский. В 1814 г. наш поэт адресовал своей сестре Ольге Пушкиной послание в 121 строку четырехстопного ямба, вопрошая, смотрит ли она «в темну даль / Задумчивой Светланой» (строки 45–46). См. также мои коммент. к главе Пятой, Эпиграф и X, 6 и к главе Восьмой, IV, 7–8.


    9 Точь в точь в Вандиковой Мадоне. В первом издании читалось не «точь-в-точь», а «как у» (фр. «comme chez»), требовавшее родительный падеж (мадоны) — в ущерб рифме.

    Согласно Гофману (1923), Пушкин обдумывал варианты не только с Рафаэлевой, но и с Перуджиновой, прежде чем остановиться на Вандиковой. Среди религиозных картин Ван Дейка (сэр Антони Ван Дик, или Ван Дейк, 1599–1641), таких как «Мадонна с четками» в Oratorio del Santissimo Rosario в Палермо, или «Мадонна с младенцем» в Лувре, или «Святое семейство с куропатками» в петербургском Эрмитаже, ни одна не представляет особого интереса.

    Пушкин любил слово «мадонна». Бартенев в тетради для записей[46] отмечает, что (утраченное) письмо 1830 г. к Елизавете Хитрово (1783–1839) сообщало о предстоящей женитьбе на «мадонне, у которой косит глаз и рыжие волосы» («j'épouse une madonne louche et rousse»). Пушкинские нежные, сочетающие несочетаемое упоминания о жене как о «косой мадонне» запомнились и другим мемуаристам (по Бартеневу — княгине Вере Вяземской).


    10–11 Кругла, красна лицом она, / Как эта глупая луна. Старинное значение прилагательного «красный» — «красивый», и для меня «красна лицом» означает «пригожа», а не «краснолица». Красное, т. е. отливающее красным оттенком, лицо означает приступ грубого бешенства, или же высокое кровяное давление, или вспышку гнева, или нахлынувшее чувство стыда и т. п., так что употребленный в этом смысле эпитет был бы явно неподходящим, чтобы с его помощью охарактеризовать румяную Памелу или румяную мадонну, подразумеваемую Онегиным. Он и без того уже был довольно груб. Описывая прелестное личико Ольги, Пушкин пользуется словом «румянец» и производным от него — «румяная»: так, в зачеркнутом черновом варианте (над небрежно набросанным рисунком, изображающим в профиль графа Воронцова, чей эполет чокается с черновиком строки 13) можно угадать слова «румяна и бела». «Красная девица» означает «красавица», а Красная площадь, знаменитая древняя площадь в Москве, повергала несколько поколений иностранных корреспондентов в изумление, когда они узнавали, что ее название означает не «красное по цвету», а «замечательно красивое место».

    Моя трактовка смысла этих строк подкрепляется сравнением с луной, означающей здесь прекрасную в своей законченности сферическую форму (луна «кругла и красива»), воспеваемую поэтами, — в общем именно ту яркую луну, которая внушала меланхоличную любовь Ленскому в главе Второй, XXII, 8–12. Ни в одном черновике луны нет, как не отыскать ее и в беловой рукописи, однако можно предположить, что вариант со строками о луне все-таки имелся, на основании любопытного пассажа в письме (опубликованном в «Архиве братьев Тургеневых») Вяземского Александру Тургеневу и Жуковскому от 6 янв. 1827 г. (за девять месяцев до публикации главы Третьей), в котором строки 11–12 строфы V приводятся в таком виде:

    Как ваша глупая луна
    На вашем глупом небосклоне, —

    причем «ваша» означает второе лицо множественного числа (т. е. «луна, которую воспеваете вы, поэты»). Эта поэтическая, обобщенная луна, конечно, не может иметь какого-либо цвета, да и сравнение красного лица с красной луной означало бы, что лицо цветом напоминает помидор, а не розу. Мне хорошо известно, что в написанной в 1819 г. «Русалке» (семь четырехстопных восьмистрочников ямбом, описывающих историю русалки и монаха) Пушкин, рисуя картину летнего вечера, когда над озером туман, в строке 14 упоминает луну или полумесяц, который в облаках кажется явно красным («И красный месяц в облаках»), однако это не Аркадия, как в главе Третьей «ЕО», а Оссиановский пейзаж (например, в «Суль-малла с Лумона»).

    Распространенное мнение, которого придерживаются не только переводчики, но и простаки русские (включая составителей «Словаря языка Пушкина», т. II, Москва, 1957), сводится к тому, что «красна лицом» означает буквально «краснолица», а в результате выходит просто несусветная глупость.

    В «достоверном» английском переводе (напечатанном около 1920 г. в Нью-Йорке для театра «Метрополитен Опера») немыслимого итальянского либретто глупой оперы Чайковского «Евгений Онегин» («Лирические сцены в 3-х действиях, текст по Пушкину», Москва, 1878, либретто композитора Константина Шиловского [виршеплета], впервые исполнено учащимися московского Императорского музыкального училища в 1879 г.) разыгрывается в действии I, где «синьора Ларина» занимается «изготовлением сладостей», расположившись под деревом (тогда как Ольга находится на дереве, а Татьяна пребывает в полуобморочном состоянии), следующая безумная сцена:

    Онегин (Ленскому): «Ну, так которая Татьяна? / …На вид ей недостает холодности Мадонны. / Клянусь, она страстна, ужастно страстна, / Вся так и сияет, точно глупая луна» (бесцеремонно разглядывает Татьяну).


    12 небосклоне. Существительное «небосклон» давно утратило свой метафорический оттенок («небесная арка») и стало просто синонимом «неба», охотно используемым русскими поэтами, ибо «небосклон» лучше рифмуется.


    13 сухо. Галлицизм («sèchement», «d'un ton sec»). По-английски «едкость ума» в данном случае, конечно, совсем не годится.

    VI

       Межъ тѣмъ Онѣгина явленье
       У Лариныхъ произвело
       На всѣхъ большое впечатлѣнье
     4 И всѣхъ сосѣдей развлекло.
       Пошла догадка за догадкой.
       Всѣ стали толковать украдкой,
       Шутить, судить не безъ грѣха,
     8 Татьянѣ прочить жениха;
       Иные даже утверждали,
       Что свадьба слажена совсѣмъ,
       Но остановлена затѣмъ,
    12 Что модныхъ колецъ не достали.
       О свадьбѣ Ленскаго давно
       У нихъ ужъ было рѣшено.

    VII

       Татьяна слушала съ досадой
       Такія сплетни; но тайкомъ
       Съ неизъяснимою отрадой
     4 Невольно думала о томъ;
       И въ сердце дума заронилась;
       Пора пришла, она влюбилась.
       Такъ въ землю падшее зерно
     8 Весны огнемъ оживлено.
       Давно ея воображенье,
       Сгарая нѣгой и тоской,
       Алкало пищи роковой;
    12 Давно сердечное томленье
       Тѣснило ей младую грудь;
       Душа ждала... кого нибудь,

    10 Сгорая негой и тоской. Оба существительных несут на себе точно не определимый отпечаток романтической стилистики, столь часто встречающейся в «ЕО» и столь трудно поддающейся аутентичному английскому переводу. «Нега» может означать очень многое: расслабляющую мягкость (фр. «mollesse»), т. е. роскошество и изнеженность, различные стадии любовного томления («douce paresse») и, наконец, самое откровенное чувственное наслаждение (фр. «volupté»). Переводчику следует остерегаться в английской версии той чрезмерности, которой сам Пушкин едва избегает по-русски, заставив свою деву томиться всеми французскими разновидностями истомы, терзающей плоть и воображение.

    «Тоска» — емкое понятие, передающее чувство физической или метафизической неудовлетворенности, покинутости и одиночества, неотступной тревоги, несчастья, которое сводит с ума, душевной взвинченности, от которой некуда деться (см. также коммент. к главе Третьей, XIV, 9–10).


    10, 12 негой… тоской… томленье. Три излюбленных пушкинских слова — собраны в этих строках.


    14 Душа ждала… кого-нибудь. Не слишком удавшаяся строка; оттенок цинической легкости оставляет чувство, что мысль выражена плоско и неизобретательно.

    Мой дословный перевод не рассчитан на чтение вслух и не ставит целью воссоздание всех оттенков перелагаемого текста, что часто, но без всякой необходимости делается, тогда как единственной заботой должна быть текстуальная точность, а музыка допустима лишь в той мере, насколько она не ослабляет ясности смысла.

    VIII

       И дождалась. Открылись очи;
       Она сказала: это онъ!
       Увы! теперь и дни, и ночи,
     4 И жаркій, одинокій сонъ,
       Все полно имъ; все дѣвѣ милой
       Безъ умолку волшебной силой
       Твердитъ о немъ. Докучны ей
     8 И звуки ласковыхъ рѣчей,
       И взоръ заботливой прислуги.
       Въ уныніе погружена,
       Гостей не слушаетъ она,
    12 И проклинаетъ ихъ досуги,
       Ихъ неожиданный пріѣздъ
       И продолжительный присѣстъ.

    7 Твердит. См. коммент. к главе Второй, XXX, 7.

    IX

       Теперь съ какимъ она вниманьемъ
       Читаетъ сладостный романъ,
       Съ какимъ живымъ очарованьемъ
     4 Пьетъ обольстительный обманъ!
       Счастливой силою мечтанья
       Одушевленныя созданья,
       Любовникъ Юліи Вольмаръ,
     8 Малекъ-Адель и де Линаръ,
       И Вертеръ, мученикъ мятежной,
       И безподобный Грандисонъ,
       Который намъ наводитъ сонъ,
    12 Всѣ для мечтательницы нѣжной
       Въ единый образъ облеклись,
       Въ одномъ Онѣгинѣ слились.

    3–4 и Х, 5 Ср.: Мэри Хейс. «Мемуары Эммы Кортни» (1796) т. 1, гл. 7: «… в руки мои попала „Элоиза“ Руссо. — О, с каким глубоким чувством… погрузилась я в чтение этой опасной, этой притягательной книги!»


    4 обман. Иллюзия, вымысел, а также туман, мистификация. Пушкин с филологической виртуозностью использует все оттенки этого слова (см. главу Вторую, XXIX, 3).


    7 Любовник Юлии Вольмар Не точно, она звалась Юлия д'Этанж, а не Вольмар, когда стала возлюбленной «Сен-Пре» (такое прозвище ее приятельница Клара д'Орб дает выступающему без имени персонажу, за которым скрыт автор). Имеется в виду роман «Юлия, или Новая Элоиза. Письма двух любовников, живущих в маленьком городке у подножия Альп. Собраны и изданы Ж. Ж. Руссо» (Амстердам, 1761, 6 томов).

    Юлия, «blonde cendrée» <«блондинка с пепельным оттенком»> (оттенок, который был очень в ходу и впоследствии, когда требовалось изобразить чувствительную героиню, такую, например, как Клелия Конти в «Пармской обители», 1839, Стендаля), с нежными лазурно-голубыми глазами, золотистыми веками, прекрасными руками и ослепительным цветом лица, дочь барона д'Этанжа, который, случалось, наносил ей побои (ч. 1, письмо LXIII). Сен-Пре — частный учитель, «человек среднего сословия, без средств». О его внешности нам мало что сообщается, мы знаем только, что у него неважно со зрением («близорук и не могу поступить на военную службу», — ч. 1, письмо XXXIV; прием, впоследствии много раз использованный другими авторами). Его ученица отдается ему на одну ночь, ясно осознавая смысл своего поступка. Она заболевает (оспа). Он покидает Европу, проведя три или четыре года в совершенно лишенной зримых примет Южной Америке. Последняя часть романа живописует его возвращение, жизнь Юлии замужем и ее смерть.

    Юлия выходит за г-на де Вольмара (изощренная форма имени Вольдемар), польского аристократа, за плечами которого пятьдесят зим, воспитанного то ли по неразумию, то ли в силу осмотрительности своего родителя «в греческой вере», а не в римско-католической, как большинство поляков; одно время был в ссылке в Сибири, потом сделался вольнодумцем. Задумываешься о том, какие чувства пробудили в Татьяне Лариной подстрочные (восхитительные) примечания Руссо по поводу гонений за веру, а также такие его эпитеты, как «смехотворный культ» или «глупое ярмо», — в тех случаях, когда речь идет о православии, к которому принадлежала она сама. (Существовал подчищенный и искромсанный русский «перевод», который появился в 1760-е годы, однако, — факт, не принятый во внимание большинством комментаторов, — Татьяна читала роман по-французски).

    Оспа, которая впоследствии для того ли, чтобы придать драматизм сюжету или чтобы вызвать сочувствие читателей, сделалась болезнью стольких превосходных персонажей (кто забудет глаз, которого в «Опасных связях» Шодерло де Лакло лишилась мадам де Мертей, или ужасные затруднения, которые испытывал Диккенс под конец «Холодного дома», почти непоправимо испортив внешность Эстер Саммерсон!). Именно эта болезнь передается Сен-Пре от больной Юлии, чью руку он поцелован, прежде чем пуститься в свое «voyage autour du monde» <«кругосветное путешествие»>, из которого он вернется с изуродованным лицом, «orottu» <«щербатым»> (ч. IV, письмо VIII). Наружность же Юлии болезнь пощадила, если не считать того, что она порою чуть краснеет. Он тревожится — узнают ли они друг друга, но тревога напрасна — и вот Сен-Пре предоставлено вволю насладиться творогом с кислым молоком в доме Юлии де Вольмар, в руссоистском царстве яиц «laitages» <«молочных смесей»>, овощей, форели и вина, щедро разбавляемого водой.

    Со стороны художественной, роман представляет собой весьма жалкое сочинение, но в нем встречаются отступления, не лишенные некоторого исторического интереса, а содержащимися в нем сведениями о самом авторе с его болезненными, путаными, но в то же время и довольно наивными мнениями никак не следует пренебрегать.

    Есть заслуживающая внимания сцена шторма на Женевском озере (ч. IV, письмо XVII), разыгравшегося во время прогулки на хрупкой лодочке («утлом челне»), вверенной заботам пяти гребцов (Сен-Пре, слуга и трое местных профессионалов). Юлия ужасно страдает от волн, но ее присутствие всем необходимо: она «ободряла нас своими неустанными ласковыми заботами, всем без различия она вытирала влажные лица; смешав в сосуде (!) вино с водой, чтобы мы не опьянели (!), она по очереди поила самых изнуренных» <пер. Н. Немчиновой> (из этого пассажа явствует, что «утлый челн» то и дело накренялся из-за поднявшейся суматохи).

    Постоянно чувствующаяся в романе забота автора о том, как бы кто-нибудь не выпил лишнего, особенно примечательна: после того как Сен-Пре, сильно опьянев, как-то позволил себе в присутствии Юлии ужасные выражения (ч. I, письмо LII), она принудила героя «умеренно пить вино и разбавлять его прозрачной ключевой водой». Однако, попав в Париж, Сен-Пре вновь поддается искушению и, не осознав, что собутыльники привели его в бордель (о чем он с подробностями пишет Юлии), принимает белое вино за воду; придя же в чувство, он с изумлением обнаруживает себя «в уединенной комнате, в объятиях одной из девиц» (ч. II, письмо XXVI). После спасения своего младенца Марселина, который едва не утонул в озере, Юлия тихо угасает от перенесенного потрясения, — это одна из самых искусственных сцен во всей книге. Героиня оставляет мир как истинный Сократ с пространными речами, съехавшимися гостями и изрядным количеством спиртного: в свои последние часы она едва не отравилась алкоголем.

    Эпистолярный роман, столь модный в восемнадцатом столетии, получил для себя такой стимул к развитию, поскольку, видимо, увлекала довольно странная идея, сводящаяся (как сказано поэтом Колардо в «Любовном письме Элоизы Абеляру», ок. 1760) к тому, что «искуство писать, без сомнения, изобретено / Томившимся в плену иль сожигаемым страстью любовником»; у Поупа в «Послании Элоизы Абеляру» (1717, строки 51–52) по этому же поводу сказано, что

    … смысл письма — иного не найду —
    Унять тоску попавшего в беду
    Любимого и разрешить от боли
    Любимую, скорбящую в неволе.
    <Пер. Д. Веденяпина>.

    Вот отчего автору непременно надо было окружать главных героев конфидентами (правда, Лакло и Гёте сумели обойтись без писем, сочиняемых этими манекенами). Сердечный друг Сен-Пре — некто лорд Эдуард Бомстон (у которого в Италии были свои терзания страсти) — в письме III, ч. II предлагает Юлии и ее возлюбленному удалиться в «край, где приготовлено убежище для любви и невинности», в его поместье, располагающееся «в герцогстве Йорк», где (как ни странно) «мирный поселянин еще хранит… простые нравы первобытных времен». Любопытно, как бы отнеслись к этим рассуждениям крестьяне лорда Бомстона.

    Успех романа был предопределен не этой чепухой, но романтическими нотами, драматичными восклицаниями («О варвар!», «О заблудшая дщерь!», «Дикарь во облике человеческом!»), которыми переписывающиеся осыпают то самих себя, то своего адресата, душераздирающими расставаниями, сценой первого поцелуя в рощице… Историки литературы сильно преувеличивают «sens de la nature» <«чувство природы»> Руссо; «les champs» <«сельская местность»> виделась ему сквозь пелену морализаторства.

    Вольтер был крайне суров к своему главному сопернику; в «Послании» XCIV к герцогине де Шуазель (1769) читаем:

    [Jean-Jacques]… aboie à nos beautés
    Il leur a préféré l'innocente faiblesse,
    Les faciles appas de sa grosse Suissesse,
    Qui contre son amant ayant peu combattu
    Se défait d'un faux germe, et garde sa vertu.
    ....................................
    …gardez-vous bien de lire
    De se grave insensé l'insipide délire.
    <[Жан Жак]… обгавкав наших чаровниц [дам света],
    Предпочел им простодушную податливость,
    Доступные прелести своей толстой швейцарки,
    Которая, не оказывая сопротивления любовнику,
    Избавляется от случайного семени и вновь невинна
    .....................................................
    …остерегитесь же читать сочинения
    Этого напыщенного болвана с их безвкусным вздором>.

    (Ср. «ЕО», глава Первая, XXIV, 12).

    Сам Лагарп, автор учебника, по которому занимался Пушкин, хотя и критически отозвался о сюжете и о персонажах Руссо, тем не менее воздал его роману должное за страстность чувств и выразительность их описания, а также за то, что о человеческих слабостях сказано языком достойным и честным.

    Что же касается этого и остальных романов, которые читала Татьяна, нужно заметить: их героини — Юлия (несмотря на добрачную «fausse-couche» <«незаконную связь»>), Валерия и Лотта (хотя ее и принудили к поцелую) — оставались столь же непоколебимо верными своим почтенным мужьям, сколь и княгиня N. (в девичестве Татьяна Ларина) верна будет своему супругу, и что Кларисса отказала в супружестве своему соблазнителю. Заметим также, с каким едва ли не патологическим почтением и несколько экзальтированной сыновней любовью юные герои этих произведений относятся к зрелым годами, чопорным мужьям юных героинь.


    7–11 Юлии Вольмар... Малек-Адель… де Линар… Вертер.... Грандисон. Чудо аллитерации, явленное нашим поэтом, когда он перечисляет имена популярных литературных персонажей, — скажем точнее, когда он выстраивает контрапункт, называя избранные имена, — вот восхительный пример того, как художник находит поэзию в прозаическом хаосе. Мелодия следующих одно за другим лепечущих, ласкающих слух «л» («Любовник Юлии Вольмар, Малек-Адель и де Линар»), сменяется печальным «м» — «мученик мятежный», и далее комичное завершение, оттеняемое металлическим «о» — «И бесподобный Грандисон, / Который нам наводит сон»: неподражаемая инструментовка изумительной строфы.


    8 Малек-Адель. Герой «Матильды» (1805), во всех отношениях мертворожденного романа чувствительной, но бесталанной Софи Коттен, урожденной Мари Ристо (1773–1807), вдовы парижского банкира, который, «пленившись ее нежной душой», сочетался с нею браком, когда она была «задумчивым ребенком семнадцати лет от роду». Малек-Адель — военачальник у магометан во времена Третьего крестового похода (двенадцатый век), суровый, неукротимый воин, который в песчаную бурю пленяется английской путешественницей — добродетельной принцессой Матильдой, сестрой короля Ричарда Львиное Сердце. Должен сознаться, перелистывая книжку, я пропускал десятки страниц. Но книжка само совершенство по сравнению со скукой «Дельфины» мадам де Сталь (к которой мы сейчас обратимся), да и, раз уж об этом речь, на фоне приторных «исторических» романов, которые рассылают домохозяйкам нынешние американские книжные клубы.


    8 де Линар. Об этом молодом человеке повествует «Валерия, или Письма Гюстава де Динара Эрнесту де Г.» (Лондон, 1803; Париж, 1804; я пользовался изданием 1837 г.), сочинение мадам де Крюднер (Барбары Юлианы баронессы фон Крюднер, урожденной фон Фитингоф), немки, писавшей по-французски, одной из наиболее романтически настроенных дам своей эпохи, писательницы и влиятельного религиозного мистика; родилась она в 1764 г. в Риге, а скончалась в Крыму, в Карасубазаре, в 1824 г. Первым ее любовником стал в Венеции, примерно в 1785 г., некий русский дворянин (полагаю, Александр Стахеев), секретарь барона фон Крюднера, русского дипломата, за которого она вышла в семнадцать лет и которому перед своей смертью любовник отправил письмо с чистосердечным признанием: он застрелился, узнав, что возлюбленная изменяет ему — как и барону — еще с одним господином в Копенгагене. Роман, написанный мадам де Крюднер в Италии и Швейцарии, до некоторой степени автобиографичен. Она рекламировала свое произведение, заказывая модисткам шляпки, «как у Валерии». Ее экзальтированность совершенно пленила Александра I, которого она назвала Ангелом Божьим при встрече в 1815 г. в Гейльбронне.

    Юная Валерия, графиня де М., предположительно родом из Ливонии, вышла за графа М., когда ей было четырнадцать, а в шестнадцать встретила Динара; своего замечательного, печального супруга преклонных лет, как и пепельно светлые волосы, она получила в наследство от Юлии, но, в отличие от пышушей здоровьем прелестницы из Швейцарии, Валерия — существо нежное, бледное, хрупкое и стройное, глаза у нее, хоть голубые, но темнее, чем у Юлии; ей свойственна то безудержная веселость, то апатия.

    Гюстав де Линар, ее почитатель, которому она не отвечает взаимностью, — юный швед, обладатель темной шевелюры и бурного темперамента; он в духовном сродстве с Акселем Ферсеном — героическим, эксцентричным и меланхоличным возлюбленным королевы Марии-Антуанетты. О характере и о душевном расположении Динара говорят следующие подробности эмблематического свойства: одиночество, горы, бури, передвижение «крупными, решительными шагами» (последний широко известный пример использования той же детали — походка Константина Лёвина в «Анне Карениной» Толстого), привычка прижиматься пылающим лбом к оконному стеклу (как после него будет делать Базаров в «Отцах и детях» Тургенева), тоска, апатия, мрачность и больные легкие.

    В книге есть несколько прелестных штрихов: запах апельсинов и крепко заваренного чая, сопровождающий Валерию; эффектный танец с шалью; итальянские соловьи, роза, украсившая головку героини, «моя душа, изнемогавшая от страсти», — и вдруг точная деталь: «светлячки на самшитовой изгороди» или этот сфинкс (бабочка-бражник), выступающий на стволе кипариса посреди старого кладбища, которое заросло цветущими сливовыми деревьями. Надо признать, что не только богатые новые краски пейзажа, в котором преобладают смягченные, размытые тона, но и доминирующие мотивы усталости, неутоленного вожделения, чахотки — все это ассоциируется скорее с Шатобрианом, чем с Руссо. А живые изгороди, в которых нашли себе приют фонариками сверкающие жуки, — итог трудов того же садовника, который подстригал «миртовую изгородь… жилище светлячков», окаймлявшую поля под Ливорно, где, по свидетельству его вдовы, однажды летним вечером Шелли услышал трель жаворонка и увидел, как свершает свою работу «светляк зеленый, вспыхнувший в тени» <пер. В. Левика>: тот, что упомянут в его прославленной оде.

    Экземпляр «Валерии» (1804), сохранившийся среди книг Пушкина, как говорят, содержит разного рода пометы (чьей рукой сделанные?) на шмуцтитуле (где сказано что-нибудь вроде: «Увы, всего только один миг…» или «Всемогущий Боже…. сей очаровательный проблеск жизни» и т. п.), а также имя «A Mademoiselle Olga Alexeeff».


    9 Вертер. Герой «Страданий молодого Вертера» (Лейпциг, 1774), сентиментального романа Гёте. Его читали по-французски Пушкин и русские девицы. В то время существовало несколько переложений: «Страсти юного Вертера» К. Обри (граф Ф.В.К. фон Шметтау; Париж, 1777), «Терзания юного Вертера» барона С. Зекендорфа (Эрланген, 1776), «Вертер», «перевод с немецкого по новому изданию, дополненному автором [т. е. Гёте] двенадцатью письмами и с совершенно новым изложением развязки истории» — труд Шарля Луи Севеленжа (Париж, 1804).

    Остатки былого очарования все еще чувствуются при чтении этого романа, в художественном отношении сильно уступающего не только «Рене» Шатобриана, но даже «Адольфу» Констана. Вертер, молодой посредственный живописец, удаляется в уединенный маленький городок, где гроты, и липы, и черепичные крыши, а поблизости находится Вальхейм, образцовое сельское поселение. Он знакомится с Шарлоттой С., Лоттой, «мамзель Лотхен» (восхитительно, что именно так он к ней обращается в своих письмах, что и вправду было свойственно мещанам-немцам в ту пору). Она становится женой положительного, флегматичного, честного Альберта. Роман написан преимущественно в эпистолярной форме, он состоит из писем — верней было бы назвать их монологами, — которые Вертер адресует некоему Вильгельму, к счастью, остающемуся безгласным и незримым.

    Вертер разражается рыданиями по любому поводу, обожает возиться с детьми и страстно влюблен в Шарлотту. Они вместе читают «Оссиана», заливаясь слезами. Он — предвестие байроновских героев: «Я страдаю жестоко, ибо утратил то, что было единственным блаженством моей жизни, исчезла священная животворная сила, которая помогала созидать вокруг меня миры!» «…Порой я говорю себе… еще никто не терпел таких мучений!»

    Его последние дни описаны «Издателем», т. е. самим Гёте. Измученный своей трагической любовью, преследуемый меланхолией, проникшийся отвращением к жизни, Вертер стреляется. Во времена, когда на романы смотрели как на истории «болезней эпохи», у мадам де Сталь находились основания написать о «Вертере», что книга изображает «не только страдания любви, но пороки воображения, присущие нашему веку» («О Германии», ч. II, гл. 28).


    10 И бесподобный Грандисон; X, 3 Кларисой (тв. пад.). Татьяна читает Ричардсона (см. коммент. к главе Второй, XXIX, 1–4) по французскому переложению, которым мы обязаны перу невозможно плодовитого аббата Антуана Франсуа Прево. Его переводы «Клариссы Гарлоу» и «Сэра Чарлза Грандисона» вышли соответственно в 1751 и 1755 гг., выдержав несколько изданий; возможно, Татьяна держала в руках то же издание 1777 г., над которым скучал Пушкин в ноябре 1824 г. в Михайловском, откуда он писал брату: «Читаю „Клариссу“, мочи нет какая скучная дура!»

    Я сравнил английский и французский текст, использовав для этого перевод Прево в изданиях (парижских и амстердамских) 1784 г., — они составили тома XIX–XXIV и XXV–XXVIII его «Избранных сочинений» (заметьте: всего лишь «избранных»!). Эти тома содержат «Английские письма, или Историю мисс Клариссы Гарлов (sic)», изданную в Лондоне в 1751 г., 6 томов, и «Новые английские письма, или Историю кавалера Грандиссона (sic)», «автора „Памелы“ и „Клариссы“», изданную в Амстердаме в 1755 г., 4 тома.

    Перевод Летурнера называется «Кларисса Гарлоу, изображенная Ричардсоном» (Женева, 1785–86).

    Во Франции романы Ричардсона, переложенные Прево, подверглись критике уже в восемнадцатом веке. Сочинитель песенок Шарль Колле (1709–83) около 1753 г. написал ироничную балладу «Кларисса», в которой один из куплетов звучит так:

    Ce ne sera point par lettres
    Que j'écrirai ma chanson;
    Deux bonnes sur cent de piètres
    Se trouvent dans Richardson.
    <Уж, будь уверены, не из писем
    Будет состоять моя песенка;
    Двое сносных на сотню скверных истуканов —
    Вот что такое Ричардсон>.

    Шатобриан, вне всякого сомнения, величайший французский писатель своего времени, замечательно сказал в 1822 г.: «Если у Ричардсона нет стиля (о чем не нам судить, поскольку для нас он иностранец), он не останется в памяти потомков, так как жизнеспособностью обладает только стиль» («Замогильные записки» под редакцией Левайана, ч. I, кн. XII, гл. 2).

    Стиля у Ричардсона не было, но живописные и достойные внимания пассажи встречаются то и дело. К сожалению, переводческий метод Прево сводился к тому, чтобы сокращать и подчищать. Так, в своем «Грандисоне» он предусмотрительно выбросил превосходное, в духе Хогарта, описание «подлого-преподлого» сообщника сэра Харгрейва (который должен был помочь ему с насильственным увозом истеричной Гарриет) — этого высоченного, ширококостного, плоскостопого, мордастого, с красными прыщами священника в каких-то отрепьях. И разумеется, неверный перевод ввиду всевластия клише (определявших тогдашние французские понятия о «bon goût» <«хорошем вкусе»>) дает себя почувствовать (к примеру: «скопище глупцов, расточавших мне комплименты», вместо «толпы дураков, не дававшей мне прохода»).

    X

       Воображаясь героиной
       Своихъ возлюбленныхъ творцовъ,
       Кларисой, Юліей, Дельфиной,
     4 Татьяна въ тишинѣ лѣсовъ
       Одна съ опасной книгой бродитъ,
       Она въ ней ищетъ и находитъ
       Свой тайный жаръ, свои мечты,
     8 Плоды сердечной полноты,
       Вздыхаетъ, и себѣ присвоя
       Чужой восторгъ, чужую грусть,
       Въ забвеньи шепчетъ наизусть
    12 Письмо для милаго героя....
       Но нашъ герой, кто бъ ни былъ онъ,
       Ужъ вѣрно былъ не Грандисонъ.

    1, 3 героиной (тв. пад.)… Дельфиной (тв. пад). Чтобы «героиня» правильно рифмовалось с «Дельфиной», пришлось изменить окончание творительного падежа, требующегося после «воображаясь», и написать недопустимое по-русски «героиной».


    3 Кларисой. См. коммент. к главе Третьей, IX, 10.


    3 Дельфиной. Если обветшавших «Вертера» и «Юлию» все-таки можно читать и сегодня — по крайней мере, с определенными научными целями, — то произведение мадам де Сталь «Дельфина» (1802) просто невыносимо, и я не уверен, что Пушкин обременил бы Татьяну необходимостью осиливать ее эпистолярный роман в 250 000 невыразительных слов, не запамятуй он, что тут нет даже псевдоэкзотического интереса к лучшей книге месяца — нелепой «Матильде» мадам Коттен, не говоря уже об эмоциональной насыщенности, в которой не отказать ни Гёте, ни Руссо.

    Дельфина д'Альбемар, овдовев в двадцать один год, поглощена своей любовной историей, происходящей в 1790–92 гг. Ее обожатель — женатый человек по имени Леонс де Мондовиль, но в конце концов она от него отказывается, ощущая моральный долг перед его женой. Когда Дельфина болеет, он стоит у ее постели, «ухватившись за столбики ее кровати в состоянии ужаса еще большего, нежели испытываемый его подругой» (ч. IV, письмо IV). Немыслимые кипучие страсти бушуют в ч. IV, письме XIX (от Дельфины к мадам де Лебенсей): «…я бросилась к ногам Леонса… он… отнес меня на софу, недвижно замерев у моих ног» и т. п. Как художник Сталь полностью лишена чутья: «Матильда! — вскричала я, сжимая ее воздетые к небу руки» (ч. IV, письмо XXXIV).


    5 См. коммент. к IX, 3–4.


    14 Грандисон. В этом месте своего комментария к «ЕО» Чижевский (с. 237) снова дезинформирует читателя (см. коммент. к главе Второй, XXX, 3), сообщая: «Грандисон — герой „Клариссы Гарлоу“ Ричардсона». Он, кроме того, видимо, полагает, что Пушкин читал эти романы по-русски.

    XI

       Свой слогъ на важный ладъ настроя,
       Бывало, пламенный творецъ
       Являлъ намъ своего героя
     4 Какъ совершенства образецъ.
       Онъ одарялъ предметъ любимый,
       Всегда неправедно гонимый,
       Душой чувствительной, умомъ
     8 И привлекательнымъ лицомъ.
       Питая жаръ чистѣйшей страсти,
       Всегда восторженный герой
       Готовъ былъ жертвовать собой,
    12 И при концѣ послѣдней части
       Всегда наказанъ былъ порокъ,
       Добру достойный былъ вѣнокъ.

    2 пламенный. Несомненно, это одна из тех условных стилистических фигур, к которым питали пристрастие Пушкин и поэты его школы. Ударение, приходящееся в этом трехсложном слове на первый слог, легко — может быть, слишком легко — совпадает с необходимостью сделать ударным второй слог в ямбическом четырехстопнике, так что строка сползает к банальной модуляции русского стихосложения — скольжению на третьей стопе в трехсловной строке (как здесь). Схожи в метрическом отношении такие слова, как «радостный», «трепетный», «девственный» и т. п., равно как отдельные случаи множественного числа (и разные падежные и родовые формы) двусложных прилагательных, как, например, в главе Третьей, XVI, 12 «Напевы звучные заводит». «Пламенный» почти то же, что и «пылкий», — еще одно излюбленное слово Пушкина и его школы.


    5 предмет. Видимо, любимый предмет автора — его герой.


    9 Питая жар. Распространенный галлицизм. См., например, у Расина в его драматической эклоге («трагедии») «Федра» (1677), III, 1: «Не гасишь ты огонь, но раздуваешь пуще» <пер. М. Донского>; примеров таких множество.


    10 Всегда восторженный герой. Два первых слова представляют собой тот же самый эпитет, который характеризовал в главе Второй, VI, 13 манеру говорить Ленского, его «всегда восторженную речь»; оставшись в памяти читателя, строка заставляет как бы самопроизвольно соединить слова «всегда» и «восторженный». На самом деле логичнее в этой назидательной строфе слово «всегда» отнести к следующей строке («всегда готов был»), связав его со вторым «всегда», указывающим на порок — непременно наказуемый, и добро — непременно вознаграждаемое.

    XII

       А нынче всѣ умы въ туманѣ,
       Мораль на насъ наводитъ сонъ,
       Порокъ любезенъ и въ романѣ,
     4 И тамъ ужъ торжествуетъ онъ.
       Британской музы небылицы
       Тревожатъ сонъ отроковицы,
       И сталъ теперь ея кумиръ
     8 Или задумчивый Вампиръ,
       Или Мельмотъ, бродяга мрачной,
       Иль вѣчный жидъ, или Корсаръ,
       Или таинственный Сбогаръ.
    12 Лордъ Байронъ прихотью удачной
       Облекъ въ унылый романтизмъ
       И безнадежный эгоизмъ.

    5 небылицы. Т. е. «недостоверности», «выдумки», «ирреальности», «фантастические предположения».


    6 Тревожат сон отроковицы. Обычная для тех времен идея; ср. у Чарлза Седли в сочинении «Карточный столик, или Матери-картежницы», «современная притча автора сочинения „Возница Барух и его жена“» (Лондон, 1808), «Предуведомление»: «Романтические авторы пытались представить дело так, будто чтение романов идет на пользу юному поколению. Вздор! — Кому придет в голову подпалить собственный дом, желая удостовериться в надежности средств для тушения пожара? — Назидания, заключающиеся в подобных произведениях, вместо того, чтобы быть обращены к кому следует, неизменно адресуются юным девицам, точно девицы наделены пороками, кои изобличает сочинитель».

    Странно, что даже осторожный и многознающий Лернер («Звенья», V. [1935], 71–73) допускает ошибку, считая, что слово «отроковица» в этой строфе подразумевает Татьяну, и стало быть, Татьяне принадлежит вся описываемая тут библиотека (помимо тех книг восемнадцатого века, которые назывались в строфе X); в действительности же список в строфе XII обозначает круг чтения юной девушки в пушкинское «теперь», т. е. 1824 г., точно так же, как выше очерчен круг чтения Онегина 1820 г. Иначе бессмысленной оказываются строфы XXII–XXIV главы Седьмой, где Татьяна открывает для себя Байрона (и через Байрона постигает душу Онегина), — ведь получается, что эти небылицы британской музы ей давно знакомы. Впрочем, демонические взоры Онегина, грезящиеся Татьяне в главе Седьмой, XLI и главе Пятой, XVII–XX, гораздо скорее напомнят о Метьюрине, чем о Жане Жаке: Пушкин, следовательно, читал и Метьюрина.

    Пять книг миссис Радклиф в баллантайновской серии романов (том X, 1824), в том числе «Сицилийский роман» и «Удольфские тайны», имелись в библиотеке Пушкина, однако по-английски их не читали ни он сам, ни отроковица, ни Онегин.


    8 задумчивый Вампир. О поверьях, связанных с вампирами, упомянуто в поэме Байрона «Гяур» (1813), а кроме того, нельзя, конечно, упустить из вида «Вампира, повесть», впервые опубликованную в «New Monthly Magazine» в апреле 1819 г., сочинение доктора Джона Уильяма Полидори (врача Байрона, вместе с которым поэт навсегда покинул Англию 25 апреля 1816 г.), а в июле 1819 г. отпечатанную под заглавием «Вампир. Повесть», «сочинено лордом Байроном. С приложением описания его пребывания на острове Митилини».

    Критики сурово отнеслись к этому незадачливому произведению. «The British Review» (XVIII, 1819) назвала повесть «образцом отвратительных ужасов» «под взятым напрокат именем», которое принадлежит «нашему благородному поэту [лорду Байрону]»; «The London Magazine» (II, 1820) писал о «жалкой подделке». Тем не менее повесть несколько раз переводили на французский, впервые под заглавием «Вампир, повесть лорда Байрона, переложенная с английского» (Париж, 1819), пер. А. Фабера.


    9 Мельмот, бродяга мрачный. «Мельмот, или Скитающийся, сочинение Матюрина [sic], свободный перевод с английского» Жана Коэна (Париж, 1821, 6 томов). Оригинал, почти неизвестный в России — «Мельмот Скиталец» (Эдинбург, 1820, 4 тома); автор — Чарлз Роберт Метьюрин (ирландский священник), имевший обыкновение творить, прилепив ко лбу облатку, означавшую, что никто из членов семьи, войдя в кабинет, не должен заговаривать с ним. Книга, хотя и превосходит писания Льюиса и мисс