[Форум "Пикник на опушке"]  [Книги на опушке]  [Фантазия на опушке]  [Проект "Эссе на опушке"]


Алексей Викторович Тимофеев

Александр Иванович Покрышкин

Аннотация

    Документальное повествование о жизни и подвигах, счастье и невзгодах трижды Героя Советского Союза А. И. Покрышкина (1913–1985) принадлежит перу писателя-историка А. В. Тимофеева. Книга насыщена текстами воспоминаний друзей и соратников легендарного летчика-истребителя, маршала авиации, содержит редкие документальные свидетельства и ранее неизвестные факты. На широком историческом фоне автор эпически и душевно создает богатырский образ Героя XX века. Стиль изложения максимально приближен к лексике фронтовиков, отчетливо звучит суровый язык донесений, сводок, рапортов и приказов. Книгу отличает свободный, правдивый и современный взгляд на противоречивые события 1930–1980-х годов. Среди персонажей повествования — известные военные и государственные деятели (И. В. Сталин, А. Н. Косыгин, П. М. Машеров и др.), плеяда знаменитых летчиков ушедшего века.


Содержание

Покрышкин
  • Аннотация
  • Покрышкин

  • Покрышкин

    Только доблесть бессмертна

        Слева от нашего маршрута виднелись предгорья Кавказских гор. Станицы в белых и розовых красках от цветущих яблонь, миндаля и вишен. Природа звала к радости. А мы летели, чтобы вступить в смертельную схватку с врагом. Может быть, кто-то из нас в последний раз видит эту красоту весны.
        А. И. Покрышкин. Познать себя в бою.
        Весной 1943 года на Кубани взошла грозная звезда одного из самых доблестных воинов в истории Руси. Встретивший войну 22 июня 1941-го безвестным командиром звена, в 1943-м 30-летний капитан Александр Иванович Покрышкин стал легендарным героем, сыграв первую роль в разгроме германских люфтваффе. Это не громкие слова, не преувеличение. Это — истина.
        Кубанское воздушное сражение — самое напряженное и ожесточенное во всей Второй мировой войне. На сравнительно узком участке фронта были сосредоточены сотни самолетов с обеих сторон. Установилась ясная погода, и в небе, по воспоминаниям многочисленных очевидцев, шла «настоящая рубка».
        Немцы направили на Кубань свои лучшие эскадры, в том числе известную 52-ю, где воевали их самые результативные асы — «эксперты». Но на этот раз коса нашла на камень. Гвардия «сталинских соколов» переломила ход битвы в небе войны. Как сообщает вышедшая в Германии книга «История воздушной войны. 1910–1970»: «Советские летчики, воевавшие на Кубани, завоевали мировую известность. Во главе их стоял Александр Покрышкин».
        Он открывал огонь не по устаревшим инструкциям: «С 200 метров пусть стреляют слабаки». После математически точно рассчитанных мощнейших ударов в упор, с 50–100 метров, по мотору и кабине разваливались на части «мессершмитты», превращались в огненный шар разрыва загруженные бомбами «юнкерсы»...
        Первым сокрушительную силу «соколиных ударов» Покрышкина оценил противник. Немцы — и это единственный случай — сразу поднимали тревогу при обнаружении Покрышкина в небе. Он вызывал у них настоящий страх. О разработанной Покрышкиным тактике истребителей докладывалось лично рейхсмаршалу Герингу. За летчиком, умевшим сбивать в одном бою по три-четыре самолета, была организована охота, оставшаяся безуспешной.
        «Не однажды доводилось нам слышать по радио, — пишет Герой Советского Союза летчик-штурмовик А. А. Тимофеева-Егорова, — «Внимание! Внимание! В воздухе Покрышкин!» Открытым текстом радировали предостережение немецкие посты наблюдения, и фашистские асы без промедления покидали жаркое кубанское небо.
        — Кто такой Покрышкин? — спрашивали летчики друг у друга и у командования. О Покрышкине заговорили на летных конференциях, на страницах фронтовых и центральных газет. Говорилось и писалось о его новаторстве, его опыт стал внедряться в ВВС».
        Богатырь-сибиряк, переносивший немыслимые для большинства перегрузки и вездесущий в небе («Да сколько их, Покрышкин?!» — донесся до дивизионной рации отчаянный вопль немецкого пилота), помимо блистательных личных побед, стал создателем новой тактики. «Высота — скорость — маневр — огонь!» — знаменитая формула наступательного воздушного боя стала итогом большой исследовательской работы, которую вел с первых дней войны в своем альбоме чертежей и схем летчик с логарифмической линейкой в планшете. Обладая даром наставника и редкими душевными качествами, Покрышкин создал целую школу асов. Второй наш трижды Герой И. Н. Кожедуб всегда говорил, что считал себя его учеником, учился у него воевать и жить, быть человеком...
        Александр Иванович Покрышкин, как видится сейчас, с исторической дистанции, стал ярчайшим выразителем перемен, которые сделали нашу армию 1941 года армией 1945-го. От многотысячных колонн пленных, от прорывов из «котлов», жертвенных таранов и бросков на амбразуры — через жесточайший отбор, через приказ № 227 «Ни шагу назад!», через возрождение русского духа и золотых погон — к армии-победительнице.
        Личность Покрышкина неповторима удивительным сочетанием, казалось бы, несочетаемого. Оставаясь всю войну бойцом переднего края, он в эти же годы проявил себя и выдающимся военным мыслителем, полководцем.
        О чем думал Верховный Главнокомандующий И. В. Сталин, утверждая спустя восемь месяцев, в августе 1944-го, Указ о присвоении Покрышкину, первому в стране (и единственному до конца войны), звания трижды Героя Советского Союза?.. Ведь удостоенный этого звания становился символом воюющего народа, символом Победы. Может быть. Верховный вспомнил, как в феврале вызванный в Москву летчик, уже подполковник, командир полка, наотрез отказался от генеральской должности в — штабе ВВС и вернулся на фронт. И 9-я гвардейская истребительная дивизия, по отзывам штаба 1-го Украинского фронта, воистину торила чудеса в наступлении через Украину и Польшу к Берлину. Весь путь дивизии сопровождало немецкое «Achtnng! Achtung! Pokryshkin ist in der Luft!» — «Внимание! Внимание! Покрышкин в воздухе!». Эта фраза осталась в памяти поколений советских людей. Зная итоги боевой работы дивизии, есть что ответить тем, кто утверждает, что не было у нас никаких военных гениев, что мы «завалили немцев трупами».
        Да, цена Победы была велика. Трагедия советской авиации 1941 года до сих пор не исследована до конца. Причины катастрофы далеко не сводятся к внезапности удара на рассвете 22 июня...
        Но когда современного неискушенного читателя давят цифрами заявленных немецкими асами побед на Восточном фронте, убеждая, что русские совершенно не умели воевать, — это нельзя объяснить иначе, чем фатальным провалом России в информационной и психологической мировой войне.
        ...Кажется иногда, когда всматриваешься в фотографии героев-летчиков военных лет, что мы не просто забыли их. Мы от них почти отреклись... И началось это даже не в последние десять лет, а раньше, еще в 60–70-е. Заглянув в свой школьный учебник истории 1976 года издания, я не нашел не только фотографий А. И. Покрышкина и И. Н. Кожедуба, но даже упоминания о них! Назывались несколько фамилий маршалов-полководцев, общее число Героев Советского Союза... (Точно такая же картина, кстати говоря, в современном учебнике по новейшей истории Отечества для 9-го класса.)
        В официальных книгах и статьях о Великой Отечественной войне фотографии летчиков, если и публиковались, то бездушно подобранные, заретушированные до неузнаваемости. За скучноватыми цифрами и описаниями нельзя было увидеть живых героев — стихийных, не всегда приглаженных. В выгоревших фронтовых гимнастерках с благородно-неброскими боевыми орденами, которые еще не затеряны в груде юбилейных медалей и знаков...
        Так в серой безликости и потонули мы. В последние же годы в прессе засверкали гранями Рыцарских крестов, мечей и бриллиантов асы люфтваффе, похожие на парадных снимках в своей щегольской форме на кинозвезд. Лишь иногда в этой апологии «третьего рейха» проступает истина. Вот книга немецкого профессора А. Зегера «Гестапо — Мюллер», переведенная в России в 1997 году. С интересом видишь, что шеф гестапо Г. Мюллер, крепыш с жестким волевым лицом, внешне совершенно не похож на кинематографический образ в сериале о Штирлице. Оказывается, Мюллер был летчиком-асом Первой мировой войны, за налет на Париж был награжден Железным крестом I степени. В 1919 году в 19 лет закончил войну кавалером нескольких орденов. В Берлине 20 апреля 1945 года своей собеседнице он с отчаянием говорит: «Да, лучшие побеждают». Когда она его спросила, не хочет ли он этим сказать, что русские и есть лучшие, он ответил: «Да, они лучше».
        «Наше дело правое» — сейчас мы можем это с полной уверенностью повторить. Поколение фронтовиков прошло «науку ненависти». Покрышкина особенно потряс, как он пишет в своих воспоминаниях, взгляд мальчика с распоротым осколком животом из разбомбленного осенью 1941 года украинского села: «На посиневшем лице ребенка выделялись широко раскрытые глаза. В них застыли удивление и, как мне показалось, укор нам, взрослым, допустившим такое... Я видел много страданий, пережил гибель боевых товарищей... Но такого, видимо, не забуду до конца своей жизни. Ненависть к врагу сжала меня в комок. Жажда мести фашистам за страдания наших людей охватила меня». И Покрышкин останется в истории России как народный заступник, народный мститель.
        Незримая сила берегла Героя... Не раз техники с изумлением рассматривали пробоины на его МиГе, буквально у ног Покрышкина не взрывались сброшенные на аэродром бомбы. Эти случаи, как он пишет, «заставили поверить в судьбу. Никогда не буду прятаться от врага и останусь жив.
        Этому следовал всегда».
        Вспоминается былина о Илье Муромце, где старший из калик перехожих, исцеливших богатыря, говорит ему: «И еще скажу тебе, добрый молодец, — в бою тебе смерть не страшна, выходи не боясь против любого ворога, как бы тот страшен ни был...»
        Летом 1999 года в дни памяти А. И. Покрышкина на Кубани в станице Калининской (Поповической), где в 1943-м базировался его полк, помощник главы района ответил автору этих строк, пораженному размахом и искренностью встречи кубанцев со вдовой Героя Марией Кузьминичной:
        «А как же! Поймите, что Покрышкин у нас — это как Илья Муромец!»
        Сходное отношение к памяти Александра Ивановича и на его родине — в Новосибирске, где книгу летчика «Небо войны» в былые годы читал каждый мальчишка. Да и сейчас все знают его имя. И автора этих строк, родившегося в Новосибирске, отец Виктор Николаевич не раз подводил к бронзовому бюсту трижды Героя на Красном проспекте. Помнится, как кричали сибиряки проходившим по проспекту в парадном строю воинам гарнизона: «Слава армии!» Как возле бюста Покрышкина остановилась колонна танков и меня, шестилетнего, счастливого, танкисты подхватили на броню и на мгновение окунули в темноту люка.
        Да, к концу 1970-х годов память о войне начала угасать... Слишком много фальши осело на священный огонь. Молодежь увлекли другие кумиры. А Покрышкин и люди его круга были выведены из поля зрения, задвинуты в тень... В далеком уже апреле 1984 года удалось попасть в закрытый для обычных посещений Центральный музей пограничных поиск СССР, который располагался тогда на Большой Бронной. После содержательной экскурсии ведущий — умный, с хорошей выправкой сотрудник в штатском сказал несколько слов об идеологической войне, процитировал заключение западных спецслужб о том, что будущее мира в решающей мере зависит от того, каким будет образ мыслей не Ивана Ивановича, с которым уже ничего не поделать, а молодого русского Вани...
        Тогда я не знал о том, что буквально в соседнем доме живет Александр Иванович Покрышкин, что восемь лет спустя доведется беседовать в его кабинете с Марией Кузьминичной — женой и хранительницей памяти Героя. Привели меня к ней журналистские пути-дороги, уже после трех лет работы в журнале «Слово», где главный редактор писатель Л. В. Ларионов поручил вести разделы исторических публикаций «От Февраля до Октября» (1917 год) и «Архив Русской революции». Тема возвращенных из спецхранов книг, их авторов, тех, кто был репрессирован или изгнан из России, будоражила тогда читателя, и мне казалось, что этим интереснейшим делом и предстоит заниматься еще долгое время. Но, как оказалось, и сами мы стояли уже на пороге нового перелома, новых катастроф мирового масштаба. Уже занималось зарево новых пожаров... Грянувшие события заставили отвлечься от изучения былых революций. Быстрота и радикальность развала казавшегося незыблемым Советского Союза, разрушения экономики, армии, науки, морали погружали в тягостное оцепенение.
        Но журнал «Слово», несмотря ни на что, продолжал выходить в свет, готовился очередной майский номер, где главный редактор традиционно поставил на первый план материалы о Великой Отечественной войне. Хотелось найти что-то необычное, способное побудить взявшего журнал в руки дочитать номер до конца. Побывал в Воениздате, где готовилось пятитомное издание «Последние письма с фронта». Начал читать по вечерам предоставленные редакцией письма тех, кто погиб в 1945 году, и вдруг хлынула с этих страниц в душу поразительно светлая, чистая, мощнейшая волна... А вскоре в публицистике Л. М. Леонова встретились строки, написанные 24 июня 1945 года, в день Парада Победы: «И если когда-нибудь усталость надломит ваше вдохновенье или в черные минуты, от которых мы, немножко постаревшие и смертные, не можем оборонить вас на расстоянии веков, — вспомните этот день, и вам смешна станет временная невзгода. Вам будет так, как если бы вы раскрыли бесконечно светлую книгу творческой муки, беззаветного героизма и бессонного труда. Эта книга называется — Великая Отечественная война».
        Интерес к войне вдруг ожил в народе, в обществе. Год 50-летия Победы стал поворотным рубежом. Люди потянулись к этому, оставшемуся незыблемым, празднику, который дорог каждой семье. Даже читая с любопытством книжки немецких генералов, американских теоретиков, а также В. Резуна (Суворова), мы знаем, за что, во имя чего воевал наш отец, дед или прадед.
        В июне 1992 года зашел я в Студию военных художников имени М. Б. Грекова к другу — Сергею Николаевичу Присекину, автору теперь уже хрестоматийных полотен «Александр Невский» («Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет!»), «Маршалы Советского Союза — Г. К. Жуков и К. К. Рокоссовский на Красной площади 24 июня 1945 года», да и многих других замечательных картин. Затем нас с Сергеем пригласил к себе скульптор Михаил Переяславец, у которого мы и задержались. Мастерская скульптора — это сказочный для посетителя мир мрамора, гипса, бронзы, фантастического нагромождения образов разных стран и исков. Но в этом богатом разнообразии внимание сразу приковал отлитый из алюминия монумент — Александр Покрышкин. В полный рост, молодой, в зените славы. Рука Героя вскинута вверх — то ли это торжествующий жест победителя, то ли предостережение, знак какой-то угрозы... Выяснилось, что Михаил дружен с М. К. Покрышкиной. Ознакомились они, когда она искала скульптора для создания памятника Александру Ивановичу на Новодевичьем кладбище. «А нельзя ли познакомиться с Марией Кузьминичной? — попросил я Переяславца. — Года три назад я случайно купил и прочитал ее книгу «Жизнь, отданная небу». И все равно есть еще в судьбе Покрышкина что-то недосказанное. Да и сам он, хотя и написал одну из лучших книг мемуаров, был очень скромен...» Михаил тут же набрал номер телефона Покрышкиных и вскоре передал мне трубку. На следующий день я был у Марии Кузьминичны в гостях. Так рекомендация М. В. Переяславца открыла мне дверь в дом Покрышкиных. Мария Кузьминична была благодарна мастеру за памятник, который выделяется среди других в некрополе современной части Новодевичьего кладбища. Здесь часто останавливаются посетители, вглядываясь в отлитые из бронзы черты одухотворенного лица, читая выбитые в камне слова: «Подвиг требует мысли, мастерства и риска».
        Следует также сказать, что Сергей Присекин в 1995 году написал портрет А. И. Покрышкина, признанный Марией Кузьминичной лучшим. Эта картина находится в Центральном музее Вооруженных Сил, репродукции с нее неизменно сопровождают публикации о Герое.
        Первое, что поразило в доме Покрышкиных, — фуражка маршала авиации, бережно обернутая прозрачной пленкой, которая покоилась на полке в прихожей.
        Со дня смерти летчика прошло уже несколько лет, но Марии Кузьминичне была близка надпись на мемориальной носке в одном из аэропортов в память об авиаторах, которые ушли на завоевание неба и еще не вернулись...
        На стенах, за стеклами книжных полок я увидел множество фотографий из семейного архива. Они излучали сильнодействующее поле. Так же притягивали и картины воздушных боев Покрышкина, написанные летчиком его дивизии талантливым художником А. С. Закалюком. Первой у входа были та, где «аэрокобра» Героя пронзает облако взрыва расстрелянного в упор «юнкерса». Этот бой над Большим Токмаком видели многие в небе и с земли 21 сентября 1943 года.
        Марии Кузьминичне будет посвящено в этой книге немало строк, ведь Покрышкин — это не только история воздушных побед, но и история удивительной, верной любви...
        Благодаря Марии Кузьминичне появилось название первой статьи автора этих строк о А. И. Покрышкине, опубликованной в «Слове» (№ 1–2, 1993 г.). Спутнице жизни героя запомнилась надпись на одном из памятников на Бородинском поле — «Все тленно, все переменно, только доблесть бессмертна». Так и была озаглавлена та статья.
        В справедливости этих слов я убедился, побывав с М. К. Покрышкиной и ветеранами-покрышкинцами в Новосибирске, где многое делается для того, чтобы память о великом земляке жила. Там строится его музей, названа в 2000 году его именем новая станция метро; изданы и переизданы за последние годы мемуары самого Александра Ивановича «Небо войны» и «Познать себя в бою», его теоретическое наследие «Тактика истребительной авиации», сборник воспоминаний «Покрышкин в воздухе и на земле», книга Марии Кузьминичны «Взойди, звезда воспоминаний». В этом городе живут неравнодушные, по-сибирски надежные люди.
        Ведь не случайно пишут о решающем участии сибиряков на фронтах Великой Отечественной войны. Сибиряки — это отмеченные и немцами, и нашими полководцами самые стойкие воины в 1941-м под Москвой, и в 1942-м под Сталинградом. Все знали — сибиряк не дрогнет.
        В начале 2001 года Александр Александрович Покрышкин, сын трижды Героя, был приглашен в Новосибирск, где ему было вручено такое свидетельство памяти об отце на родине:
        В канун нового столетия Александр Покрышкин признан благодарными земляками «Гражданином XX века Новосибирской области».
        «Гражданин XX века» — это человек, которым по праву гордятся новосибирцы, чья деятельность прославила наш край далеко за его пределами.
        Его жизненный путь и спустя много лет будет примером беззаветного служения Родине.
        31 декабря 2000 г. г. Новосибирск О встрече М. К. Покрышкиной на Кубани мною уже упоминалось. Это было не официальное мероприятие, а насущнейшая потребность души и сердца... Память о Герое хранима в крае, она вдохновила создание редкостного в наши дни детского патриотического движения «Юные покрышкинцы». Надо было видеть, с каким чувством приветствовали Марию Кузьминичну ученики краснодарской школы № 27:
    Покрышкин — самый наш любимый
    И замечательный герой.
    Он остается сердцу милым!
    Отважный, честный, огневой!

        А когда хор запел песню «В небе Покрышкин» на стихи школьницы Марины Марченко (музыка заслуженного деятеля искусств России композитора В. Д. Пономарева), кажется, у всех защипало в глазах. Эта песня стала поистине гимном набирающего силу покрышкинского движения.
    Стелется дым, и темно, словно ночью,
    Яркие вспышки, машин злобный вой.
    Небо свинцовое порвано в клочья,
    Пули свистят, начинается бой.
    Весь в напряженье, и взгляд непокорный,
    Только штурвал и надежда в руках.
    Небо родное, а значит, по курсу
    Смело идет самолет в облаках.
    Враг отступает, наверное, струсил,
    Или почувствовал жизненный крах,
    Или услышал в эфире по-русски
    Имя, на всех наводящее страх.

        С особенным подъемом исполнялся припев:
    В небе Покрышкин!
    В небе Покрышкин!
    Будто бы пишет по небу крылом.
    Сердцем отважным он Родину слышит
    И на врага налетает орлом.

        После тех памятных поездок в Новосибирск и Краснодар становится очевидно — в тяжелое для Родины время имя великого русского летчика, военачальника и человека становится собирающим символом огромной притягательной силы...
        В наши дни задается порой малодушный вопрос о смысле и цене жертвенного подвига героев Великой Отечественной войны. Ведь многое из завоеванного не удалось отстоять. Уходят из жизни ветераны, смещаются и искажаются контуры отгремевшей эпохи. Надвигавшаяся с Запада тьма нацизма кажется нестрашной кому-то из потомков славян, обреченных Гитлером на уничтожение...
        Жизнь зовет к радости, но герой отвергает ее соблазны. В этом и высокий патриотизм, и высшая духовность. Как пишут святые отцы, сильная душа не боится смерти, но ищет жертвы за други своя. Она стремится к бессмертию.
        ...Весна 1943-го. Аэродром на кубанском чистом поле. Свою «аэрокобру» Покрышкин называл «кобряткой», и в этом ласковом прозвище слышится что-то от былинной Сивки-бурки. Заряжен боекомплект — «стрелы каленые» — калибра 37 мм. Уже почти два года сапог оккупанта на русской земле. Их свастики заполонили небо. Команда на взлет. Впереди — знаменитые битвы и поверженный Берлин, три Золотые Звезды и Парад Победы...
        Высшая слава и терновый венец.
        От всего сердца автор книги приносит благодарность Александру Александровичу и Светлане Борисовне Покрышкиным. В книге впервые публикуются многие материалы семейного архива — документы, письма, фотографии. Фрагменты воспоминаний А. И. Покрышкина приводятся по рукописи, без издательской правки 1960–1980 годов.
        Замысел книги встретил поддержку земляков А. И. Покрышкина — сибиряков. Автор глубоко благодарен мэру Новосибирска Владимиру Филипповичу Городецкому, первому заместителю мэра, председателю Новосибирского фонда А. И. Покрышкина Владимиру Николаевичу Шумилову, руководителю Новосибирской службы спасения Сергею Николаевичу Захарову и его соратникам Андрею Николаевичу Бровину, Александру Николаевичу Шипулину, Мераби Иодоновичу Тостиашвили. М. К. Покрышкина, побывав в Новосибирске, оставила такой отзыв о Новосибирской службе спасения: «Люди огромной сердечной доброты и подвига ради жизни на земле. Восхищаюсь вами и низко кланяюсь». Ценная помощь при подготовке рукописи и подборе архивных данных оказана автору исследователем боевой деятельности А. И. Покрышкина Олегом Владимировичем Левченко. Автор также благодарен Ирине Ивановне Кванской, в течение ряда лет заместителю директора Новосибирского областного краеведческого музея. Могу сказать одно — без всестороннего содействия сибиряков работа над книгой была бы намного более трудной и продолжительной.
        Книга не могла быть написана без встреч и бесед с фронтовиками, воевавшими под командованием А. И. Покрышкина. Низкий поклон ветеранам-покрышкинцам Герою Советского Союза Георгию Гордеевичу Голубеву, Виктору Васильевичу Маслову, Борису Степановичу Дементееву, Ирине Викторовне Дрягиной, Юрию Сергеевичу Храповицкому, Антонине Титовне и Ивану Михайловичу Михайлиным, Илье Давидовичу Гурвицу, Анатолию Гавриловичу Филимонову, Валентине Николаевне Новиковой.
        Автор благодарит за воспоминания о А. И. Покрышкине тех, кто лично его знал, — Героя Советского Союза маршала авиации Ивана Ивановича Пстыго, генерал-полковника авиации Николая Ивановича Москвителева, ветерана Великой Отечественной войны полковника в отставке Петра Михайловича Дунаева, летчика и писателя Льва Михайловича Вяткина, Василия Игнатьевича Севостьянова, Константина Прокопьевича Александрова, Юрия Ильича Мироненко.
        Большое значение для автора книги имели советы и пожелания летчиков-истребителей Героя Советского Союза генерал-майора в отставке Георгия Артуровича Баевского и Героя Советского Союза полковника в отставке Федора Федоровича Архипенко, генерал-полковника авиации Владимира Ивановича Андреева, генерал-майора медицинской службы запаса академика Владимира Александровича Пономаренко, писателя и главного редактора журнала «Слово» Арсения Васильевича Ларионова, фотохудожника Павла Павловича Кривцова, автора книг «Сталинские соколы» и «Советские асы» Николая Георгиевича Бодрихина, Ольги Александровны Головановой, Владимира Алексеевича Клубова, доктора исторических наук, профессора Анатолия Филипповича Смирнова, доктора исторических наук, профессора Василия Петровича Попова, Анны Николаевны и Николая Борисовича Путимцевых.
        За возможность побывать на Кубани, за встречи на казачьей земле — признательность автора краснодарцам Герою Советского Союза Владимиру Васильевичу Козлову, летчику-фронтовику и поэту Крониду Александровичу Обойщикову, Валентине Карловне Поповской, Владимиру Алексеевичу Платонову, Александру Александровичу Махинову.
        Автор благодарен начальнику объединения «Мосгорархив» Алексею Самсоновичу Киселеву, директору Центра научного использования и публикаций архивного фонда объединения «Мосгорархив» Лилии Николаевне Селиверстовой и заместителю директора Центра Михаилу Михайловичу Горинову.
        В книге использованы материалы Центрального архива Министерства обороны РФ и документального фонда Центрального музея Вооруженных Сил. Автор благодарен командованию Главного штаба ВВС. За помощь автор признателен начальнику Центрального архива Министерства обороны РФ полковнику Сергею Ивановичу Чувашину, начальнику Центрального музея Вооруженных Сил полковнику Александру Константиновичу Никонову, старшим научным сотрудникам музея Ольге Васильевне Тихомировой, Ирине Дмитриевне Барановой, Федору Васильевичу Овсюку, Александру Федоровичу Швечкову.
        Особая благодарность священникам Русской православной церкви — иерею Николаю Емельянову, благословившему написание книги, и иерею Александру Птицыну.

    Часть первая. Сибирский самородок

    I. Благодатное небо

        Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном.
        М. В. Ломоносов
        Александр Иванович Покрышкин родился 6 марта 1913 года на скрещении двух великих дорог России — реки Обь, одной из крупнейших на земном шаре, которая несет в Северный Ледовитый океан слившиеся воды Бии и Катуни, бурных снеговых рек горной страны Алтай, и самого протяженного в мире Великого Сибирского рельсового пути, Транссибирской магистрали, построенной в 1891–1916 годах и соединившей Европу и Азию, Москву и Владивосток. Эту вторую дорогу называли «Становым хребтом русского великана».
        Даже американцы, бесцеремонно вытесняющие нас из анналов свершений и побед, включили Транссибирскую магистраль в число самых выдающихся архитектурных сооружений и памятников всех времен и народов. Правда, и здесь они добавили свою ложку дегтя, утверждая, что строилась дорога главным образом каторжанами и политзаключенными. Но это неправда. Изумившая мир скорость возведения Транссиба — это заслуга государства, вложившего в строительство огромные средства (без участия иностранного капитала), инженеров-путейцев и феномена русской самоорганизации — мужицкой артели.
        В 1891 году сын офицера и крестник императора Николая I, известный инженер и писатель Н. Г. Гарин-Михайловский определил место, где железная дорога пересечет Обь. На этом месте был воздвигнут в кратчайшие сроки (1893–1897 гг.) красавец мост — одно из высших достижений мостостроения. Рядом с мостом возник поселок, а затем и город Новониколаевск, с самого начала удивлявший своим ростом. Чикаго... Американские темпы... — сразу заговорили о Новониколаевске. Но и Америка осталась позади. Чикаго стал городом с миллионом населения за 90 лет, Нью-Йорк — за 250. А Новосибирск — за 70 лет! Поселок, в котором улицами становились просеки в сосновом бору, уже в 1921 году стал центром губернии, а в 1925-м — Сибирского края. Сейчас новосибирцы не без оснований считают свой город столицей Сибири и третьим в стране. Да, это единственная в своем роде, но, конечно, не американская, а русская судьба...
        Обь соединяет две гигантские геологические платформы. За левым берегом реки простирается Западно-Сибирская низменность, на правом — начало Салаирского кряжа. Место для моста было выбрано потому, что здесь оба берега и ложе реки — гранитная труба, которая ставит пределы весеннему половодью.
        Гранитные глыбы лежали и в устье притока Оби — маленькой речки Каменки, на берегу которой стоял домик Покрышкиных. Неподалеку от домика — точка, которую определили как географический центр Российской империи в границах 1913 года. Здесь в честь 300-летия Дома Романовых, на главном в городе Николаевском проспекте, была поставлена часовня святителя Николая. Освященная 6 (19) декабря 1915 года, в 1930 году часовня была разрушена, затем здесь стоял памятник И. В. Сталину, потом — пустота... В 1993 году, к 100-летию города, часовня была восстановлена на народные пожертвования «в знак всенародного покаяния» накануне 2000-летия Рождества Христова. Часовня остается символом Новосибирска. Белокаменная, с золотым куполом, удивительно соразмерная, гармоничная, эта часовня — хранительница светлой, самоотверженной души города-гиганта, который кажется иногда нескладно разбросанным, неуютным и угрюмым...
        Вся история города — это стремительное достижение высот в науке, культуре и промышленности. Начиная с индустриализации 1930-х годов этот рост носит выраженный военный, оборонный характер. Летопись Новосибирска — это создание совершенных самолетов, снарядов, тяжелых станков и гидропрессов, тончайших электронных и оптических приборов и многого другого. В войну при острейшей нехватке жилья город принял десятки тысяч эвакуированных. И очень, очень немного было сделано им для себя... Прежде всего-то, что требует спасение Отечества. Все для фронта, все для Победы...
        Первым каменным зданием города стал храм Александра Невского, построенный в 1899 году. Как и часовня святителя Николая, эта церковь своей архитектурой напоминает Древнюю Русь. Храм-богатырь, построенный в честь святого князя-полководца, выдержал все потрясения XX века и сейчас на крутом обском берегу сияет золотом куполов и крестов. А если подниматься по Красному (Николаевскому) проспекту от храма к часовне святителя Николая, то в центре этого краткого пути — бронзовый бюст трижды Героя Советского Союза А. И. Покрышкина, пожалуй, самого знаменитого в мире сибиряка...
        Таким образом, Александр Иванович Покрышкин родился в самом центре Российской империи, на гранитной сибирской основе. Колыбели его достигали гудки паровозов, сулящие дальнюю дорогу...
        Имя Александр — греческое. Значит оно — защитник людей. В метрической книге о рождении, браке и смерти по Томской духовной консистории Покровской церкви г. Новониколаевска за 1913 год сохранилась запись о рождении 6 марта и крещении 10 марта младенца Александра священником Александром Смычковым (Государственный архив Новосибирской области. Д. 156. On. 1. № 1444. Л. 75). А. И. Покрышкин во всех документах указывал дату рождения по старому стилю — 6 марта, что, собственно говоря, соответствует ныне 19 марта. По православному календарю день 6 (19) марта — день иконы Божией Матери «Благодатное Небо». Благодатное Небо...
        Для историков авиации день рождения Покрышкина знаменателен тем, что именно 6 марта 1913 года прошло заседание VII воздухоплавательного отдела Императорского русского технического общества, на котором с докладом о своей работе за пять лет выступил авиаконструктор и летчик-испытатель 23-летний Игорь Иванович Сикорский, родоначальник мировой тяжелой авиации. Уже завершилась сборка его четырехмоторного «Гранда», предшественника знаменитого «Ильи Муромца».
        1913 год стал годом взлета русской авиации. В том же марте заканчивает курс авиационного отделения офицерской воздухоплавательной школы поручик Петр Николаевич Нестеров, который 27 августа (9 сентября) 1913-го в Киеве закручивает первую в мире «мертвую петлю», становится основоположником высшего пилотажа.
        Перед самым рождением Александра Ивановича Покрышкина, 21 февраля, по всей стране широко праздновался 300-летний юбилей Дома Романовых, вся первая половина года прошла под этим знаком. «Совокупными трудами венценосных предшественников наших на престоле Российском и всех верных сынов России создалось и крепло Русское Государство. Неоднократно подвергалось наше Отечество испытаниям, но народ русский, твердый в вере православной и сильный горячей любовью к Родине и самоотверженной преданностью своим Государям, преодолевал невзгоды и выходил из них обновленным и окрепшим...» — говорилось в Высочайшем манифесте. По традиции смягчались кары, прощались недоимки. В Москве состоялись крестный ход, военный парад на Красной площади. Царь со своей семьей посетил Владимир, Суздаль, Нижний Новгород, Ярославль, Кострому — родину Романовых. Николай II вернулся из поездки под впечатлением от вида встречавших его приветствиями тысячных толп и от картин бедности среднерусских деревень...
        В Новониколаевске, празднично украшенном, отшумели торжества и народные гулянья. Городской управой были выделены средства, как сейчас говорят, на социальные нужды. Городскому училищу на Андреевской площади и реальному училищу присвоили названия — имени Дома Романовых.
        Да и сам поселок у Оби был назван 3 декабря 1895 года на сходе жителей Новониколаевским «в честь Его Императорского Величества, благополучно ныне царствующего Государя императора». Перед этим, правда, короткое время поселок был Александровским «ввиду постройки церкви во имя святого благоверного князя Александра Невского». В декабре 1896 года Николай II проезжал через Новониколаевский, направляясь в Японию, а через три года выделил 6500 рублей на иконостас собора Александра Невского.
        Земли, которые сейчас составляют территорию Новосибирской, Томской, Кемеровской областей, Алтайского края, входили тогда во владение Его Императорского Величества, назывались «кабинетскими». Однако получение поселком названия в честь Николая II не было чисто формальным знаком в отношении главы государства. Портрет императора с императрицей по праву помещен в Новосибирском областном краеведческом музее. Еще Александр III, отец Николая II, в Высочайшем рескрипте от 17 марта 1891 года на имя Наследника Цесаревича писал:
        «Ваше Императорское Высочество,
        Повелев ныне приступить к постройке сплошной через всю Сибирь железной дороги, имеющей соединить обильные дары природы сибирских областей с сетью внутренних рельсовых сообщений, Я поручаю Вам объявить таковую волю Мою, по вступлении вновь на Русскую землю, после обозрения иноземных стран востока. Вместе с этим возлагаю на Вас совершение во Владивостоке закладки разрешенного к сооружению, на счет казны и непосредственным распоряжением правительства, Уссурийского участка Великого Сибирского рельсового пути.
        Знаменательное участие Ваше в начинании предлагаемого дела послужит полным свидетельством душевного Моего стремления облегчить отношения Сибири с другими частями Империи, и тем явить сему краю, близкому Моему сердцу, живейшее Мое попечение о мирном его преуспеянии.
        Призывая благословение Господа на предстоящий Вам продолжительный путь по России, пребываю искренне Вас любящий Александр».
        В мае 1891 года будущий царь Николай II во Владивостоке в торжественной обстановке обнародовал этот Рескрипт, а затем сам отвез тачку земли на полотно будущей магистрали и заложил первый камень этого строительства.
        Дальнейшая деятельность Николая II показала, что он действительно имел «душевное стремление» поднять Сибирь, что этот край был близок ему, так же как и его отцу, могучему Александру III, который одним своим словом останавливал войну в Европе... Николай II был назван в честь святителя Николая. Село Кривощеково, старейшее на территории Новосибирска, с самого своего основания в первой четверти XVIII века имело Никольскую церковь. Святитель Николай был и остается особо почитаемым на Руси святым — покровителем воинов, моряков и рыбаков, невинно заключенных узников и просящих о семейном счастье...
        Как пишет автор капитального труда «Царствование императора Николая II» (СПб., 1991) С. С. Ольденбург: «Государь в полной мере сознавал все историческое значение «большой азиатской программы». Он верил в русское будущее в Азии и последовательно упорно прокладывал путь, «прорубал окно» на океан для Российской Империи. Преодолевая сопротивление и в своем ближайшем окружении, и в сложной международной обстановке. Император Николай II на рубеже XX века был главным носителем идеи имперского величия России.
        ...На фоне общей картины могучего роста Российской Империи особо выделялось развитие ее азиатских владений. Сбывались слова Ломоносова: «Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном».
        ...Центром этого главного колонизационного района был Алтайский округ, составлявший до 1906 года личную собственность царствующего Императора и состоявший в ведении Кабинета Его Величества. Еще в 1899 году Государь издал положение о земельном устройстве крестьян и инородцев, поселившихся в Алтайском округе; указом 16.IX.1906 года он повелел передать все свободные земли округа переселенческому управлению для устройства безземельных и малоземельных крестьян Европейской России. На основании этих двух указов из кабинетских земель пространством в 41 миллион десятин было передано крестьянам (как старожилам, так и переселенцам) около 25 миллионов десятин (земли предоставлялись за почти номинальную плату 4 рубля с десятины, с рассрочкой на 49 лет). За Кабинетом остались главным образом леса и «неудобные земли» — горные хребты...). Население Алтайского округа в 1914 году превысило три миллиона... Со сказочной быстротой росли на Алтае города...»
        С самого начала Николай II был председателем Комитета по сооружению Великого Сибирского пути. С января 1895 года вступил в силу новый железнодорожный тариф, исключительно дешевый для тех, кто отправлялся в дальнюю дорогу.
        Без начатого Александром III и Николаем II экономического подъема Сибири положение России, Советского Союза во Второй мировой и холодной войнах было бы многим более тяжелым. Если в былые века главным сибирским вкладом (весьма существенным) в государеву казну были пушнина, серебро и золото, а в начале XX столетия мука и масло, то в советское время — это и развитая оборонная промышленность, и энергоресурсы. Герой Социалистического Труда академик А. А. Трофимук писал: «Я порой думаю: что бы мы делали сейчас, если бы не было сибирской нефти, сибирского газа? Мы бы давно стояли на коленях перед Западом!» Можно добавить к этому, что еще одним, наверно, главнейшим богатством Сибири стали дети и внуки тех 3,5 миллиона переселенцев, приехавших в Сибирь при государственной поддержке на рубеже XIX и XX веков. Среди них был и Александр Покрышкин...
        По мнению кандидата географических наук Ю. Н. Голубчикова (МГУ), сибиряк «хоть и русский, но все же в чем-то отличается от русского европейского типа. Сибиряк более резко очерчен, независим, более готов на помощь, выручку, но, пожалуй, скрытней, приглядчивее и агрессивней своего европейского собрата. Речь его менее изящна...».
        Заключая экскурс в прошлое Сибири, следует, конечно, сказать, что Николай II, а также И. В. Сталин и другие руководители СССР продолжили мирным путем освоение этого огромного пространства, начатое еще Иваном IV Грозным и казаками Ермака. Еще одну существенную сторону сибирской эпопеи Ю. Н. Голубчиков определяет такими словами:
        «За годы Советской власти прочно утвердился миф о добровольном присоединении отсталых и неразвитых народов Сибири к Руси, как и народов других ее окраин. Это далеко не всегда правда.
        Не с беззащитными рыболовами и кочевниками схлестнулись русские в Сибири. На алтайском золоте жила вся Средняя и Передняя Азия.
        К середине XVI века положение Руси вновь стало критическим, если не сказать катастрофическим. Эпидемии чумы и оспы каждые несколько лет опустошали целые области. За эпидемиями следовали неурожаи. Со всех сторон Русь окружали враждебные и агрессивные соседи. С юга, юго-востока и востока ими были Крымское, Астраханское и Казанское ханства. Умело используя голод и эпидемии, они значительную часть своей экономики строили за счет продажи русских пленных. Веками паразитировали за счет русского народа. Уводили в плен прежде всего ремесленников и молодых женщин. В самой основе пресекали возрождение Руси. Часто набеги повторялись по два раза в год, как правило, во время сева и уборки урожая. Это вызывало новый голод...
        При таком непрерывном погроме русские люди должны были бы исчезнуть с этнической карты мира, подобно тому, как исчезли кипчаки-кумане-половцы или печенеги. Но антинациональный террор породил национально-освободительную войну русского народа. В 1552 году перед ратью Ивана Грозного пала побежденная Казань. Из ее темниц и окрестных селений было выпущено 70 тысяч русских рабов. Признали свою вассальную зависимость от Москвы и сибирские татары. Остатки татарских ханств и многочисленных кочевых орд стали спешно объединяться под главенством Турции.
        С 1563 года власть над Сибирью захватывает выходец из Бухары потомок Чингисхана Кучум, развернувший опустошительные набеги на прикамские русские селения. Действовал Кучум согласованно с политикой Турции и Крыма. В 1571 году крымские татары с турецкой артиллерией опустошили юг страны и сожгли Москву. В следующем 1572 году 120-тысячная крымская конница вновь устремляется на Москву. И только в многодневном сражении при Молодях (приток реки Лопасни на юге Московской области) русским удалось разбить численно превосходящих татар и турок.
        Весь поход на Сибирь был по существу продолжением непрерывной 400-летней войны с Золотой Ордой. Лишь с покорением Сибири окончательно пала угроза татаро-монгольского ига над Русью.
        Во всемирной истории невозможно указать другой подобный пример завоевания, присоединения и освоения таких обширных пространств в столь короткий срок.
        Характерно, что, захватив власть над бескрайними и отдаленными территориями, землепроходцы даже не подумывали о каких-либо региональных суверенитетах. Они просили царя принять под свою руку покоренные земли, которые рассматривали не как, говоря нынешним языком, «субъекты федерации», а как часть неделимой России.
        Замечательно также, что ни один из сибирских народов не исчез и не был утрачен в столкновении с русскими. Многочисленные бунты и мятежи зачастую вели к казням зачинщиков. Но нередко их просто переманивали на высокую государеву службу. Казаки и русские в этой войне не понесли существенных потерь. Не горами трупов, а твердостью духа и крепким разумом руководства утверждались русские. Не многим числом, как сказано, победа добывается, но помощью Божией. Но разве умаляет это славу русского воина?»
        Кстати говоря, окончательная победа над Кучумом была одержана отрядом казаков и «служилых татар» воеводы А. Воейкова 20 августа 1598 года на том месте, где стоит сейчас Новосибирская ГЭС. У села Верх-Ирмень установлена бетонная стела в память об этой победе. В память о том, что за все доброе надо бороться в этом мире...
        1913 год, год рождения А. И. Покрышкина, стал последним мирным годом Российской империи, ее прощальным аккордом. Как пишет С. С. Ольденбург: «На двадцатом году царствования императора Николая II Россия достигла еще невиданного в ней уровня материального преуспеяния. Прошло еще только пять лет со слов Столыпина: «Дайте нам двадцать лет мира, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России», — а перемена уже начала сказываться. После обильных урожаев 1912 и 1913 годов период с лета 1912-го по лето 1914 года явился поистине высшей точкой расцвета русского хозяйства... Благодаря росту сельскохозяйственного производства, развитию путей сообщения, целесообразной постановке продовольственной помощи «голодные годы» в начале XX века уже отошли в прошлое. Неурожай более не означал голода; недород в отдельных местностях покрывался производством других районов... Происходящую в России перемену отмечали иностранцы. В конце 1913 года редактор Economiste Europien Эдмон Тэри произвел по поручению двух французских министров обследование русского хозяйства. Отмечая поразительные успехи во всех областях, Тэри заключал: «Если дела европейских наций будут с 1912 по 1950 г. идти так же, как они шли с 1900 по 1912 г., Россия к середине текущего века будет господствовать над Европой, как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении».
        Общепризнанно, что по темпам роста производства Россия вышла на первое место в мире. И население России увеличивалось значительно быстрее, чем в других странах. В 1897 году (без учета Польши и Финляндии) оно составляло 116 миллионов человек, а к 1914 году — 163 миллиона! (Новейшая история Отечества. XX век. М., 1998. Т. 1. С. 7)
        Безусловно, такой громадный прирост населения (менее чем за 20 лет, — почти на 50 миллионов) свидетельствовал о колоссальной жизненной силе народа, о возможности работников прокормить многодетную семью. Может быть, это главное достижение Николая II и позволило России выдержать страшные потери войн и революций XX века. Но русская власть (как, пожалуй, и власть СССР в последние годы) не умела организовать саморекламу. Печать, в большинстве своем оппозиционная, выискивала лишь недостатки. Николая II революционеры именовали «Кровавым»... Между тем именно рожденные в 1913 году составили значительную часть будущих Героев Советского Союза.
        В 1913 году раздавались уже пушечные залпы. На Балканах, которые назвали «пороховым погребом Европы», шла война славянских государств против Турции. 13 марта 1913-го пала осажденная болгарами и сербами турецкая крепость Адрианополь. Мир уже разделился на два враждебных блока, поенные бюджеты росли с головокружительной скоростью...
        В последние годы опубликовано много ценных документов и воспоминаний очевидцев о царствовании Николая II. Все обвинения в измене государственным интересам и аморальности оказались вымыслом и клеветой... Русская православная церковь в 2000 году причислила царя-мученика и его семью к лику святых.
        Приведем лишь одно свидетельство великого князя Александра Михайловича, бывшего шефа русской авиации, одного из немногих уцелевших близких родственников царя. Продавая в эмиграции, чтобы свести концы с концами, свою нумизматическую коллекцию, он пишет мемуары, в которых одна глава названа «Царские миллионы». Подробно перечислив доходы и расходы русского императора, великий князь сообщает: «Финансовые эксперты и наивные обыватели всегда полагали, что русский монарх был одним из десяти самых богатых людей мира. Даже теперь, через тринадцать лет после трагической гибели царской семьи, время от времени приходится читать в газетах, что «Английский государственный банк хранит громадное состояние династии Романовых...». В действительности же после лета 1915 года ни в Английском банке, ни в других заграничных банках на текущем счету государя императора не оставалось ни одной копейки. Двадцать миллионов фунтов стерлингов царских денег, которые со времен царствования императора Александра II лежали в Английском банке, были истрачены Николаем II на содержание госпиталей и различных иных благотворительных учреждений, находившихся во время последней войны под личным покровительством царской семьи. Факт этот не был известен широкой публике по той простой причине, что не в правилах покойного государя было сообщать во всеуслышание о своих добрых делах. Если бы император Николай II продолжал царствовать, то к концу великой войны у него не осталось бы почти никаких личных средств».
        Такова цена слухам о «царских миллионах». Кажется, так и не нашли после 1991 года «золото партии». Те, кто видел лично, как автор этих строк, казенные дачные домики в подмосковной Жуковке, где жили советские министры (в их числе и А. И. Покрышкин как председатель ЦК ДОСААФ), знают реальную цену пресловутых «привилегий». Великие государства, при всем их различии, в целом строятся на созидании и бескорыстии. В этом и сила их, и слабость...
        Много в истории нашего Отечества неожиданных пересечений. Рассматривая в пространстве и времени историю Сибири и города Новониколаевска — Новосибирска, мы видим, как удивительно соприкасаются и судьбы последнего царя Российской империи и первого трижды Героя Советского Союза. Кто-то поносит царя-мученика, кто-то продолжает повторять, что вся советская эпоха — только лишь «черная дыра», но это сибирское соприкосновение судеб — одна из потаенных скреп единой и неделимой российской истории...
        ...Появились Покрышкины в Новониколаевске, видимо, в 1902 году, перед этим побывав в Прокудской волости Томского уезда, где осесть на земле им по каким-то причинам не удалось. Наверно, просто поманила молва о новом поселке, где для всех находились работа и пропитание. С долгими томительными остановками шел на восток эшелон за эшелоном, чиновники не сразу справлялись с народной волной, катившей из Центральной России, Украины, Белоруссии в поисках лучшей доли.
        Новониколаевск, живописно расположенный на крутом берегу Оби, бурлил жизнью. Вдоль реки шумел сосновый бор. Рядом с домами — березовые рощи, полные ягод, грибов и цветов. Изобиловала стерлядью и другой ценной рыбой Обь, полно ее было и в чистейшей речушке Каменке, на берегу которой, напротив Ядринцевского спуска, поселились Покрышкины.
        По самые крыши заметали эти домики непревзойденные сибирские снега. Пользу для здоровья здешнего климата оценил направлявшийся в ссылку в Шушенское в марте 1897 года В. И. Ленин, писавший матери Марии Александровне: «...Несмотря на дьявольскую медлительность передвижения, я утомлен дорогой несравненно меньше, чем ожидал. Можно сказать даже, что вовсе почти не утомлен. Это мне самому странно, ибо, прежде, бывало, какие-нибудь 3 суток от Самары до С.-Петербурга и то измают. Дело, вероятно, в том, что я здесь все ночи без исключения прекрасно сплю. Окрестности Западно-Сибирской дороги, которую я только что проехал всю (1300 верст от Челябинска до Кривощекова, трое суток), поразительно однообразны: голая и глухая степь. Ни жилья, ни городов, очень редки деревни, изредка лес, а то все степь. Степь и небо — и так в течение всех трех дней. Дальше будет, говорят, сначала тайга, а потом, от Ачинска, горы. Зато воздух степной чрезвычайно хорош: дышится легко. Мороз крепкий: больше 20°, но переносится он несравненно легче, чем в России. Сибиряки уверяют, что это благодаря «мягкости» воздуха, которая делает мороз гораздо легче переносимым. Весьма правдоподобно...»
        Дед будущего героя Петр Осипович Покрышкин, хороший каменщик, строил новониколаевские привокзальные здания, клал печи в домах новоселов. Те же профессии освоил и его сын Иван.
        4 января 1907 года протоиерей Вознесенской церкви Николай Завадовский обвенчал Ивана Петровича и Ксению Степановну Мосунову, которая уже взрослой приехала из Вятки.
        Но семью преследуют несчастья. Бабушка будущего летчика Екатерина Филипповна (1858–1942) рассказывала любимому внуку о том, как дед — редкий силач, который «никакой тяжести в руках не чуял», на строительстве на спор один перенес гранитный камень, который трое рабочих не могли сдвинуть с места. Спор был выигран, но дед надорвался, получил грыжу.
        Александр Иванович вспоминал: «Хорошая у меня была бабушка. Высокая ростом, сильная, как большинство крестьянок в наших сибирских краях, с добрым лицом и мягким сердцем. В доме она считалась главой всему, держала нас в разумной строгости. Очень часто, когда я подворачивался ей под руку, она, бывало, прижмет к себе, задумается и погладит по голове, приговаривает: «Ох, горемычный ты мой...» В такие минуты глаза ее становились печальными и влажными. Видимо, своим сходством с дедом я напоминал ей о трудной жизни, выпавшей на их долю...»
        В 1908 году, после несчастного случая на стройке, получает инвалидность 24-летний отец Покрышкина — Иван Петрович. Видимо, это отразилось и на его характере, который становится все более резким и неровным. Трудно было инвалиду кормить растущую семью. Из десяти детей выжило семеро. После первенца Василия, родившегося в 1910 году, появились на свет Александр (1913 г.), Мария (1914 г.), Алексей (1916 г.), Петр (1918 г.), Валентин (1922 г.) и Виктор (1930 г.).
        В 1909–1913 годах Иван Петрович работает возчиком на постройке военного городка, затем занимается ломовым извозом, ищет любой приработок, например, по договору с городской управой рубит проруби на Оби. Ксения Степановна ведет домашнее хозяйство.
        А. И. Покрышкин рассказывал такой случай из своего раннего детства. В 1916 году мать стирала в Каменке белье и упустила из виду трехлетнего энергичного Шуру. Отец нашел сына в полицейском участке, где «мальца» накормили кашей и уложили спать на нары. Много лет спустя Александр Иванович иногда, улыбаясь, называл себя «политкаторжанином» с дореволюционным стажем.
        Старый городской быт Покрышкин хорошо знал, поскольку черты его без особенных перемен сохранялись до самого конца двадцатых годов. Каждому дорог город детства, но мог Александр Иванович и возразить кому-то из старожилов, ностальгически вспоминавших дешевизну и изобилие дореволюционных базаров. Имелись в том быте и темные стороны — жестокие драки после буйных праздничных гулянок, «охальные», как оценивала их бабушка Екатерина Филипповна, песни у кабаков, семейные сцены, сходные с описанными в романах М. Горького. В доме Покрышкиных покой часто нарушали ссоры деда Петра Осиповича с сыном Иваном Петровичем, принимавшие подчас самый крутой оборот.
        И далеко не все купцы были благочестивыми благотворителями. Так, Петру Осиповичу удалось устроиться сторожем в магазин одного из богатеев. Расчет состоялся в первый день Рождества. Купец угостил работника водкой, а затем хозяйский сын обухом топора несколько раз ударил его по голове. Бесчувственное тело закопали в навоз, чтобы ночью утопить в проруби. Истекающий кровью Петр Осипович пришел в себя, добрался до дома. От купца получил откупные — заработанные за год деньги...
        Железнодорожная магистраль, соединившая континенты, на глазах меняла облик затерянного между степью и тайгой поселка. Проезжал через Новониколаевский еще в 1903 году С. Ю. Витте, которому уполномоченный поселка вручил ходатайство о выкупе земли. А в 1910 году на пароходе из Камня в город прибыл председатель Совета министров П. А. Столыпин, которому депутация новониколаевцев поднесла хлеб-соль и также обратилась с рядом просьб, в решении которых было обещано содействие.
        В саду «Альгамбра» между улицей Сибирская и Обским проспектом на их стыке с Кабинетской улицей выступали гастролирующие знаменитые артистки Вера Комиссаржевская, Анастасия Вяльцева и другие. Играл духовой оркестр, устраивались праздничные фейерверки. Труппа из Томска показывала в Новониколаевске «Гамлет» Шекспира. В 1914 году событием стал приезд Миланской оперы, исполнившей «Травиату», «Фауста», «Кармен»...
        Главный проспект покрывается булыжной мостовой, застраивается особняками купцов, магазинами российских и зарубежных коммерсантов, по вечерам оживляется рекламными огнями. Небольшие гостиницы носили вполне столичные названия — «Метрополь», «Россия», «Центральные номера»... В декабре 1911 года на Ярмарочной площади было освящено с молебном роскошное красно-белое здание городского (торгового) корпуса, построенного по проекту А. Д. Крячкова — выпускника Петербургского института гражданских сооружений, талантливого архитектора, тонкого интеллигента, создателя лучших зданий Новосибирска.
        Появились на улицах города к 1913 году и автомобили, владельцем первого из которых был И. Маштаков, сын хозяина универмага.
        Но за блестящими фасадами Николаевского проспекта открывался мир хижин и избушек, в котором жили трудно, очень тесно и небогато. К тому же в городе отсутствовал водопровод, грязь стояла непролазная. Случались и большие пожары, в 1908 году более шести тысяч человек остались без крова и расположились под открытым небом вдоль Каменки, видимо, неподалеку от дома Покрышкиных. Огонь всегда был заклятым врагом деревянных русских городов. На каланче Новониколаевска пожарные поместили свой девиз «Один за всех и все за одного».
        Вместе с железной дорогой шло развитие революционного движения. В 1902 году рабочие станции Обь тайно собрались в лесу на первую маевку. В 1905-м здесь шли митинги, забастовки, распространялись прокламации. Была и боевая дружина в 30–40 человек. Один из руководителей — Каменотес, он же Андрей Полторахин, чей портрет оставил один из его соратников: «Тип нового рабочего, который в то время только народился, — рабочего-интеллигента. Парень 18– 20 лет с железной мускулатурой, открытым симпатичным лицом, он очень много серьезно читал... Весь свой заработок тратил на книги и организацию... Обладал твердой волей, решительным, стойким характером, беспредельной ненавистью ко всякому гнету».
        Забастовка в ноябре 1905 года охватила все города и станции Сибирской железной дороги. Подавлял выступление генерал Меллер-Закомельский. В феврале 1907 года Томский окружной суд приговорил рабочих руководителей В. И. Шамшина к восьми месяцам, А. Г. Фортова к одному году тюрьмы. А. Полторахина и М. Александрова освободили, засчитав год, который они отсидели в тюрьме. Сроки, прямо надо сказать, были еще патриархальные...
        Летом 1908 года, выйдя из Томской тюрьмы, в Новониколаевск приехал С. М. Киров, который вместе с А. Г. Фортовым, В. И. Шамшиным и другими вел в городе нелегальную работу, создавал новую подпольную типографию.
        Открыто было в городе с благословения Томского митрополита Макария отделение монархического «Союза русского народа» (около 40 человек), которым руководили новониколаевские купцы и домовладельцы. Между революционерами и монархистами шла, пока без жертв, провинциального масштаба, но непримиримая борьба...
        Кто-то мечтал о светлом будущем, кто-то хотел сохранить славное прошлое, а кто-то, как и во все времена, занимался плетением темных интриг или криминальных делишек...
        В воскресенье 29 августа 1911 года летчик Я. И. Седов, совершая турне по Дальнему Востоку и Сибири, демонстрировал перед новониколаевцами полеты на самолете «Фарман» (в годы Великой Отечественной войны Я. И. Седов работал на Новосибирском авиазаводе и встречался с приезжавшим в город А. И. Покрышкиным). С началом Первой мировой войны в городских кинотеатрах среди других военных фильмов показывали и «Бой в воздухе».
        Глядя на витрины торгово-купеческой богатеющей части города, наверно, и возникла у возчика Ивана Петровича Покрышкина мысль со временем определить самого толкового из сыновей в счетоводы, вывести таким образом в люди. А покружившая в небе для развлечения публики этажерка аэроплана казалась барской прихотью, баловством...
        Считать же в Новониколаевске было что. Через город отправлялось в разные российские губернии и за рубеж знаменитое по своим качествам сибирское масло, о котором П. А. Столыпин говорил, что оно дает в казну больше средств, чем сибирское золото. О муке и говорить нечего. Город вырос на ней. Хорошие урожаи отборной пшеницы собирали на сибирских целинных землях и везли в город на Оби, откуда открывались все пути. Мукомольное дело составляло 70% всей промышленности Новониколаевска, производившей в 1913 году до 12 миллионов пудов муки в год (треть помола всей Западной Сибири). Предприятия «Алтайская фабрично-промышленная компания», «Сибирский мукомол», «Новониколаевское мукомольное товарищество» и другие выпускали до семи сортов муки — крупчатка, манная, сеянка, первач... Высочайшее качество этой муки ценили и в России, и за ее пределами. Так, на Брюссельской международной выставке в 1907 году «Новониколаевское мукомольное товарищество» получило Большую Золотую медаль и «Почетный Крест». Один из сибиряков сказал: «А какие были хлеба! Какие караваи! Нажмешь на буханку с силой, продавишь до донышка, а она спружинит — и тут же выправится. Вот какая силища была в этих хлебах!»
        На богатырских сибирских караваях, в самой гуще народной жизни, под плеск бьющейся о гранитные камни речной волны и колокольный звон, под резкие гудки паровозов, соединяющих Азию и Европу, рос и набирался силушки Саша Покрышкин. Родился он, как говорила мать Ксения Степановна, в своем доме, при помощи повивальной бабки. Родился «в рубашке», что по народным наблюдениям обещало ему защиту и удачу...

    II. Земля богатырей

        Папа был настоящим сибиряком — сильным, мужественным, немного суровым. Его предки переехали в Сибирь из Вятской губернии... Вятка... Вятичи... В этих словах есть что-то исконно русское, уходящее корнями в седую древность.
        С. А. Бородина (Покрышкина). Об отце.
        Весь облик, вся жизнь А. И. Покрышкина несут на себе неизгладимую сибирскую печать. Знак особой закалки, которая ощутима во всех, кто родился и вырос в Сибири, из каких бы краев и земель ни прибыли сюда его родоначальники. Не случайно автор-составитель народной книги воспоминаний «Мой Новосибирск» Татьяна Иванова считает новосибирцев новым сообществом — стремительным, бодрым и жизнестойким: «Я всегда поражалась, бывая в других городах и дожидаясь своего рейса в аэропортах, как выхватывала взглядом из пестрой и многоликой толпы земляков. И верно: именно эти, выделенные мной люди выстраивались в очередь на регистрацию на новосибирский рейс!»
        И все же грех забывать своих предков, хотя мало кто из нас может заглянуть в глубины родословной. Александр Иванович Покрышкин, вся жизнь которого прошла, как говорил он, на повышенных скоростях и перегрузках, писал кратко в «Небе войны»: «Деда я не помнил. Но бабушка очень много рассказывала о нем. Из ее воспоминаний я знаю всю историю его жизни, мытарств в поисках счастья в неведомых краях суровой Сибири. В неурожайный год — такие бедствия часто охватывали районы Центральной России — дед с бабушкой и малышом сыном, моим будущим отцом, с толпами голодающих направились из родной Вятской губернии в Сибирь».
        Следует сказать, что многие вятичи, через землю которых не один век проходил Великий сибирский тракт, в раздумье поглядывали на простор, открывавшийся на востоке... И в «Списке разного звания лиц, самовольно заселявшихся на боровом месте, по обеим сторонам Каменки, впадающей справа в р. Обь, против села Кривощековского», в котором. названы первые 397 жителей будущего Новосибирска, из 213 рабочих, строителей моста через Обь, примерно треть — из Вятской и Пермской губерний.
        Вот самый глубокий на сегодняшний день архивный исток рода Покрышкиных. В 1998 году на запрос из Новосибирского областного краеведческого музея о месте и времени рождения отца и матери летчика поступил ответ из Государственного архива Кировской области. Содержание его следующее: в архивном фонде Вятской духовной консистории в метрической книге Покровской церкви села Ситьминского Нолинского уезда за 1885 год имеется актовая запись о том, что 17 января 1885 года в починке Ведерникове кои Большеситьминской волости родилась девочка Ксения, крещена 20 января 1885 года. Родители: отец — Мосунов Степан Панкратович; мать — Мосунова Васса Павловна.
        В той же книге сохранилась и запись о рождении 15 января 1885 года в починке Южаковском мальчика Иоанн крещенного 17 августа 1885 года. Его родителями были Петр Осипович и Екатерина Филипповна Покрышкины.
        О происхождении своей фамилии Александр Иванович оставил запись в одном из блокнотов:
        «В 14 (15) лет, работая подручным кровельщика у моего дяди Пети, я наблюдал за кувырканием уже боевых самолетов-истребителей, чем вызывал ворчание в свой адрес.
        - Ты что же, ошалел совсем? Куда задираешь башку? Свалиться с крыши хочешь и убиться? О чем ты мечтаешь? Ты должен быть отличным мастером-кровельщиком, как твои родители и прадеды.
        Они всегда клали печи, печные трубы и крыши. Оттуда пошла и наша кличка Покрышкины, которая, как водилось на Руси, потом стала и фамилией».
        А что же такое починок, упомянутый в архивах Вятской духовной консистории? Смотрим «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля: «Починок... почин, начало. А се починок, правде, стар. // Начало или закладка новой пашни в лесу, а с него и заселения; росчисть, чищоба, чисть, чища, расчистка, кулига, посека; подсека, валки, огнище, пожег; // выселок, новоселок, выселки. Это коренное русское хозяйство, починковая расчистка и выжег в лесу, по мере сил и надобности, и эта почва дает три, четыре хороших урожая; по мере стеснения людностью из селения начинают выселяться на починки».
        В емком толковании одного слова, данным великим Далем, можно увидеть судьбу поколений рода Покрышкиных — пахарей, мастеров, первопроходцев.
        Вятская земля, какой знают ее с далеких времен — это северный русский простор, холмы, поросшие дремучими хвойными лесами, древние курганы, долины полноводных рек, изобилие дичи и рыбы. Вятка — свободная страна, не знавшая крепостного права, освоенная новгородскими ушкуйниками, плывшими с запада на стругах. Здесь не было князей, а правило народное вече. Сюда устремлялись непокорные беглые крестьяне, здесь спасались от набегов кочевников. Одни вятичи знали дороги в своих знаменитых болотах и чащобах.
        Что интересно, и Вятское земство (введенное в России в 1864 году) было по своему составу не дворянским или городским, а преимущественно крестьянским. Здесь, как и в других губерниях севера и северо-востока, не пошла Столыпинский аграрная реформа, разрешающая выходить из общины ни хутора и отруба. Как пишет С. С. Ольденбург: «В этих губерниях, с земельным простором и огромными расстояниями между поселениями, больше ощущалась потребность во взаимной поддержке, чем в свободе распоряжения землей».
        Славилась Вятка промыслами, умельцами — корабельными плотниками, мастерами деревянной и глиняной игрушки. В Нолинском уезде, откуда вышли Покрышкины, согласно словарю Брокгауза и Ефрона, делали хорошую мебель, телеги, а потом и экипажи.
        В старинном гербе Вятки объединились духовное и военно-оборонительное начала. Взгляд человека современного может, пожалуй, увидеть и военно-воздушный мотив... На золотом щите — с правой стороны из облаков выходит рука, держащая вытянутый лук со стрелою. Над рукой, в верхней части щита — крест. В гербе губернии щит венчает императорская корона, золотые дубовые листья перевиты андреевской лентой.
        В гербе Нолинска сверху — герб Вятки, а в нижней части на голубом поле — летящий лебедь, «которыя птицы, не останавливаясь в окрестностях сего города, мимо пролетают...».
        Жили вятичи патриархально и бедно, причина чему — суровый континентальный климат, скудные подзолистые и суглинистые почвы. Это заставляло много думать о хлебе насущном, подталкивало к движению... Легко снимались с места вятичи, в первую очередь самые беспокойные и предприимчивые.
        Что говорить о бедности крестьян XIX века. О своем детстве 1940-х годов в Кильмезе, что недалеко от Нолинска, известный писатель Владимир Крупин пишет: «Я ходил в лаптях... Помню лучину, деревянную борону, веревочную упряжь, глиняные толстые стаканы...» Пишет В. Крупин и о богатом своеобразии вятского говора, о том, что в русских былинах нередки обороты экономной вятской речи — «знат, понимат, седлат-то свово Воронеюшка крестовый брателко...».
        Есть в книге писателя-вятича и такая мысль, возникшая на берегу родной Вятки, так и не перегороженной плотинами электростанций: «Да, если мои предки жили у такой реки столетиями, они невольно стали походить на реку — спокойную со стороны, но напряженную, сильную, неостановимую». Наверно, можно отнести эти слова и к судьбе Александра Ивановича Покрышкина, выросшего у Оби, служившего на берегах Камы, Невы, Кубани, Волги, Дона, Днепра. Совсем рядом с его могилой, за оградой Новодевичьего кладбища — не столь могучая, но несущая свои воды мимо дворцов и стен Кремля Москва-река...
        И без лесной стихии Покрышкин себя ощущал не лучшим образом, всегда стремился побывать в лесу в дни отдыха. Как он писал, вспоминая детство на закате жизни: «Еще школьником, с соседским сверстником Сашей Мочаловым, набрав в узелки пирогов с калиной и черемухой, шанег с творогом, мы вскакивали на подножки вагонов проходящих на восток поездов и уезжали на сотни километров в тайгу. Бродили по лесам, ловили в таежных речушках рыбу и пекли ее на костре, ночевали в шалашах из веток».
        Александр Иванович любил рассказ В. Г. Короленко «Лес шумит» (Полесская легенда): «Лес шумел... В этом лесу всегда стоял шум — ровный, протяжный, как отголосок дальнего звона, спокойный и смутный, как тихая песня без слов, как неясное воспоминание о прошедшем. В нем всегда стоял шум, потому что это был старый, дремучий бор, которого не касалась еще пила и топор лесного барышника. Высокие столетние сосны с красивыми могучими стволами стояли хмурой ратью, плотно сомкнувшись вверху зелеными вершинами».
        Все драматическое действие классического рассказа Ц. Г. Короленко сопровождается музыкой этого «старого, дремучего бора», достигает апогея на фоне разразившейся бури: «А в лесу, казалось, шел говор тысяч могучих, хотя и глухих голосов, о чем-то грозно перекликавшихся во мраке... Потом на время порывы бури смолкли, роковая тишина томила робеющее сердце, пока опять поднимался гул, как будто старые сосны сговаривались сняться вдруг с своих мест и улететь в неведомое пространство вместе с размахами ночного урагана».
        Много веков завораживал на Севере русского пахаря лесной шум, разнообразие которого зависит от погоды и характера леса...
        Лес давал возможность побыть одному или в кругу самых близких людей, прийти в себя, подумать — поразмыслить. Но время послевоенной службы в Киеве Александр Иванович любил с семьей приезжать «в гости к дубу». Могучий дуб стоял на поляне у старого русла Днепра...
        Узнать хотя бы немногое о вятских Покрышкиных позволила неожиданная встреча в октябре 1999 года в Калининграде. Хотя эта встреча не была случайной. На открытии бюста летчика в родном ему гвардейском истребительном авиаполку, фотограф П. П. Кривцов, снимавший Марию Кузьминичну и ветеранов полка, вдруг окликнул меня и по-знакомил с молодым, лет тридцати пяти, симпатичным капитаном запаса. «Да, я — Александр Покрышкин...» Дальний родственник трижды Героя, Александр Анатольевич Покрышкин оказался местным жителем, бывшим вертолетчиком из соседнего полка. Времени на обстоятельный разговор тогда не имелось, но спустя некоторое время Александр Анатольевич прислал письмо, в котором ответил на вопросы о деревне — родовом гнезде, о себе и своих близких. Пришло это письмо после смерти М. К. Покрышкиной.
        «...Выражаю соболезнование родным и близким по поводу смерти Марии Кузьминичны. Я очень сожалею и не могу поверить, так как я лично не слышал об этом по телевизору и не видел, а мне уже сказали знакомые, чисто случайно. Мы здесь живем, как заложники, на отшибе. Это, наверное, судьба, что встретился с Марией Кузьминичной на празднике...
        Постараюсь ответить на Ваши вопросы. Деревня — Карничата Ереминского сельсовета Нолинского района Кировской области. От Кирова примерно 200 км на юг. Мне отец рассказывал, что отец А. И. Покрышкина с семьей уехали из деревни еще задолго до революции. Эта семья уехала первой из семи семей Покрышкиных.
        В деревне было примерно 20 домов. Мы уехали, когда мне было около четырех лет. Но что-то я все-таки помню. Рядом, прямо через лог, и сейчас есть деревня Полканы. Под утором текла река Ситьма, на берегу стояла еще одна небольшая деревня. А уже подальше, километрах в трех, — большое село Еремино, в котором и находился сельсовет. В Полканах стояли фермы, много было коров, а также большая конюшня. В Еремино — трактора, комбайны, даже маленькая заправочная станция. Раньше конюшня была и у нас в деревне. Пахали на лошадях землю, сеяли хлеб и сами его пекли. Все держали скотину — коров, свиней, кур. Также держали пчел.
        Последней покинула деревню семья Леонида Покрышкина. Они живут в Еремино. Он прошел войну и вернулся. Мой же дед погиб в 1942 г. Вот мой дед и был двоюродным братом А. И. Покрышкина, по какой точно линии, я не помню, так как отец рассказывал мне об этом давно. Родной брат моего отца дядя Миша уехал в Ленинград, где и проживает, второй — дядя Коля — в Запорожье, а четыре их сестры — в Качканаре (одна из них жила даже в Хабаровске). Еще одна линия Покрышкиных — в Челябинской области, мы тоже там жили до 1972 г. в селе Красногорское. Отец работал шахтером, а мама на заводе. Потом переехали поближе к родным краям в Киров, где отец работал шофером. В деревне он тоже шоферил. Помню, я всегда с ним катался, он и зерно возил во время уборочной страды. А мой дядя, брат мамы, был комбайнером. Вот я и не вылазил с полей...
        В Кирове я закончил школу в 1979 г. и СГПТУ по профессии токарь в 1982 г. Мой старший брат закончил в Кирове школу прапорщиков по специальности бортовой техник вертолета, проходил стажировку при Саратовском высшем военном авиационном училище летчиков. Я собирался идти в авиацию по стопам брата, он мне посоветовал ехать к Саратов учиться на летчика. Досрочно защитил диплом в СГПТУ, но все-таки отстал от своей команды, из Кирова ехало в Саратовское ВВАУЛ семь человек. Как только собрал все документы, прибежал домой. Времени не было даже попрощаться с родителями, схватил сумку и на вокзал. Так я очутился в Саратовском училище, сейчас его уже нет, и жаль — хорошее было училище, но у нас привыкли все только разваливать.
        Так я повторил дорогу своего брата — СГПТУ № 2, училище, Афганистан, Мозамбик. И на пенсию меня сократили по собственному желанию тоже в 33 года. Уволился я только потому, что перестали летать, один раз в два-три месяца — это не полеты. Я по семь дней в неделю готов был летать и никогда не говорил, что устал. Хорошо хоть во сне можно полетать... Скажу честно, начальники говорили обо мне, как о хорошем летчике с большой буквы. Меня уговаривали одуматься, обещали поставить ком. звена и т. д. и т. п. Но без полетов мне и полковника не надо. А из-за своего и языка я не однажды лишался и званий, и должностей. Начальники никогда не смирятся, когда им правду в глаза говорят, да еще при подчиненных. Когда увольнялся, моим сверстникам присвоили звание майора, а мне не стали. Да и пусть, это на их совести.
        Вот вкратце и все о себе и своей родне.
        С уважением, семья Покрышкиных — Александр, Людмила, Максим, Никита».
        Надо сказать, что Александр Анатольевич и внешне имеет что-то общее с далеким знаменитым родственником. Наверно, живет в их роду и «летный ген», и врожденная независимость, стремление всего добиться самому.
        ...А чтобы заглянуть в душу Вятки, следует прежде всего «смотреться в картины великих художников Васнецовых — уроженцев этих земель. Село Рябове, где родились они в семье сельского священника, неподалеку от покрышкинских мест.
        Ведь недаром первое, что пришло в голову жене Покрышкина Марии, когда увидела она будущего мужа с Андреем Трудом и Владимиром Бережным по правую и левую руку от своего командира — знаменитая картина В. М. Васнецова «Три богатыря». Добрыня Никитич, Илья Муромец, Алеша Попович и сходные с ними, стройные, могучие летчики-гвардейцы — ясноглазые, с открытыми лицами, с выдержкой и достоинством воинов, уже прошедших через горнило боев.
        И дочь Покрышкина Светлана, искусствовед по профессии, вспоминая отца, начинает с того же: «Вятская земля дала Отечеству много талантливых людей и среди них — одного из наиболее национальных художников Виктора Васнецова, воплотившего образы защитников земли русской, создателя эпического полотна «Богатыри». Да, в личности отца было что-то от этих былинных героев».
        В семье Васнецовых (как и в семье родителей Покрышкина) было шестеро сыновей. Семьи в Вятке были многодетные, прочно стоящие на вековых православных устоях. Давала Вятка и здоровье, и силу, и таланты, хотя прокормить изобильно не могла. И в семье сельского батюшки, как и у Покрышкиных, на всех детей зимой были одни валенки и один полушубок. Николай, Аркадий и Александр Васнецовы стали учителями. Николай известен как составитель наиболее полного Словаря вятского говора. Александр издал при участии братьев книгу «Песни северо-восточной России», записанные в 1868–1894 годах. Здесь есть песни о Иване Грозном, Степане Разине, казачьем атамане Платове и других любимых народом героях, старинные баллады. Воспеты и березонька белокудрявая, и рябинушка, и русские пути-дороженьки, что бегут «из-за леса, леса темного», которым «конца — края нет», «испробитые до желта песка, до желта песка, до сыпучего»... Собранные Ал. М. Васнецовым десять тысяч стихотворных строк опровергли поверхностное мнение о бедности Вятки песнями. Былины, сказки, песни составляли неотъемлемую часть духовного мира крестьянина. В 1848 году о жителях одного из вятских уездов писали:
        «Стариков же и особенно старух, кажется, ни за что на свете не разуверишь, что и прежде не летала баба-яга в ступе с помелом, не бывало богатырей, легко поднимавших по сто пудов тяжести».
        Еще один из братьев Васнецовых — Петр стал агрономом. А двое других, Виктор и Аполлинарий, останутся навсегда в первом ряду русской живописи. Покидая родной край, кто-то из вятичей ехал, как Покрышкины, на восток, в Сибирь, кто-то, как Васнецовы, — на запад, покорять Петербург и Москву.
        О картинах, образе мыслей, пристрастиях, домах художников Васнецовых можно сказать — здесь русский дух, здесь Русью пахнет... Виктор Михайлович и жил в Москве особо, в построенном на земле подворья Троице-Сергиевой лавры деревянном доме, соединявшем в своей конструкции и крестьянскую избу, и княжеский терем.
        Братья-художники появились в искусстве, когда в Европе, да и в России все более популярным становится декадентство, этот, по определению А. М. Васнецова, «элегантный и подчас заманчивый цветок с подозрительным трупным запахом разложения». У Аполлинария Михайловича, пристально наблюдавшего в долгих поездках художественные столицы Европы, вызывали отвращение уже господствующие там циничные «приемы аферы и рекламы». Васнецовы же пришли из Вятки как посланцы древней Святой Руси. Аполлинарий завоевал широкую известность полотнами «Тайга на Урале. Синяя гора», «Кама», «Горное озеро. Урал». Эпические пейзажи Урала, напоминавшие Вятский край, были особенно близки художнику. Он, как говорили знатоки и ценители, показывал среду, где могли жить такие исполины, как Илья Муромец, Иван Сусанин. Кстати говоря, М. К. Покрышкина вспоминала, что среди пейзажей друга их семьи художника В. В. Мешкова Александру Ивановичу особенно нравился «Сказ об Урале» — гористый таежный простор, суровая цветовая гамма, много неба и воли... А ведь одним из учителей Василия Васильевича Мешкова был именно А. М. Васнецов!
        Особенно мощное воздействие на отечественное искусство оказал Виктор Михайлович Васнецов. Для многих он стал любимым художником детства, творцом живописного мира былин и сказок.
        На винтовой лестнице, ведущей наверх, в его мастерскую, можно видеть шлем, кольчугу, щит, меч и секиру русского воина, подаренные художнику сотрудниками Исторического музея.
        Уже из XXI века становятся зримы в живописи I). М. Васнецова не только древнерусские былинные мотивы, но и пророчества веку двадцатому, веку небывалых потрясений и битв.
        «Один в поле воин». К этой картине отнесены строки В. А. Гиляровского:
    Один в поле воин,
    Один богатырь,
    Его не пугает бескрайняя ширь.
    Пусть стрелы летят в него грозною тучей,
    Не страшно ему —
    Удалой и могучий
    Летит исполин, в поле воин один.

        Эти слова вполне можно применить к описанию вылетов на разведку капитана Александра Покрышкина в дни отчаянной осени 1941 года. Ненаписанную повесть о тех тяжелейших вылетах летчик хотел назвать «Один во вражьем небе»...
        «Битва Ивана-царевича с трехглавым Змеем». На этом не так часто публикуемом в репродукциях полотне на лице богатыря еще не видно победного торжества, перелома еще нет, закат багров, белеют на камнях черепа погибших, застыла в ожидании участи царевна...
        «Ковер-самолет». Царевич с суженой в стремительном полете над русскими дебрями. Тонкая нежность, поэзия и в красных облаках, и в соединении рук влюбленной пары. Наверно, картина вполне может быть иллюстрацией полета Александра и Марии Покрышкиных на У-2 весной 1944-то, когда наконец соединились их судьбы, и летчик, уже майор и дважды Герой, доставил молодую жену в родной полк.
        «Витязь на распутье». Уже постаревший богатырь вглядывается в слова на вещем камне. Но ничто не сулит легких путей... Вечереет. Черной тенью реет ворон над пустынным полем, где лежат лишь человечий и конский черепа среди поросших мхом валунов.
        Гениальное стихотворение написал А. А. Блок после того, как увидел полотна В. М. Васнецова «Гамаюн» и «Сирин и Алконост» (по древнерусским поверьям — сказочные птицы с человеческими лицами) на персональной выставке живописца в Академии художеств, в феврале 1899 года. Эти стихи можно ставить эпиграфом к истории грядущего века.
        ...Предвечным ужасом объят, Прекрасный лик горит любовью, Но вещей правдою звучат Уста, запекшиеся кровью!..
        Трагедия России, революционное столкновение отразилось в 1905 году и в отношениях братьев-художников. Аполлинарий Михайлович был демократом, жертвовал средства в Московский комитет РСДРП на памятник Борцам за свободу, а Виктор Михайлович состоял в Союзе русского народа, оформлял книгу, посвященную жертвам революционного террора. Года два братья после особенно резкого спора не общались, но потом общее, родовое, в их взглядах взяло верх...
        Возможно, речь о Вятке заходила у А. И. Покрышкина в беседах с Вячеславом Михайловичем Молотовым, сподвижником И. В. Сталина, председателем Совета народных комиссаров, наркомом и министром иностранных дел. В 1970–1980-е годы дачи маршала авиации и государственного деятеля находились по соседству в Жуковке. Писатель Ф. И. Чуев, издавший позднее книгу «Сто сорок бесед с Монотовым», описал одну из встреч Молотова с Покрышкиным, которые уважительно относились друг к другу. Как говорил Чуеву Молотов: «Мы вятские, ребята хватские! Отец у меня был приказчиком, конторщиком... А мать — из богатой семьи. Из купеческой... И Рыков, и Киров из Вятской губернии... Мы с Рыковым из одной деревни, два Предсовнаркома и оба заики... Отец — Михаил Прохорович Скрябин. Приезжал ко мне, когда я уже работал в ЦК. По церквам ходил... Не антисоветский, но старых взглядов». Город Нолинск, где четыре класса учился будущий нарком, в 1940– 1957 годах носил название Молотовск.
        Писатель В. Крупин называет Вятскую землю исторически наиболее благоприятной из всех земель России. Вятка не знала разрушительных ударов стихии, здесь и сейчас более высокий уровень нравственности, крепче семьи, не тот размах пьянства и других пороков. «Почему так? — задает вопрос писатель и отвечает: — По Вятской земле вот уже 600 нет год из года идет Великорецкий крестный ход. Его называют Вятская Пасха. Он длится как раз неделю, светлую седмицу». Каждый год верующие несут икону святителя Николая на реку Великая. Перед Первой мировой войной шли 24 тысячи православных, в годы хрущевских гонений на церковь — не более 30 богомольцев, шедших по ночам, тайком от милиции. В наши дни этот Крестный ход указом патриарха объявлен общероссийским.
        Можно сказать, что образ святителя Николая сопутствует Покрышкиным от переселения из Вятки в город Новониколаевск до последней квартиры маршала авиации в Москве. В ближайшем к его дому на Большой Бронной храме Иоанна Богослова северный придел — святителя Николая. В 1990-е годы храм был восстановлен, сюда приходила помолиться о упокоении души воина Александра Мария Кузьминична Покрышкина...
        В заключение рассказа о Васнецовых приведем слова из воспоминаний «Маска и душа» Ф. И. Шаляпина о его друге В. М. Васнецове; «Этот замечательный, оригинальный русский художник родился в Вятской губернии, родине моею отца. Поразительно, каких людей рождают на сухом песке растущие еловые леса Вятки! Выходят из вятских лесов и появляются на удивление изнеженных столиц люди, как бы из самой этой скифской почвы выделанные. Массивные духом, крепкие телом богатыри... Вот эта сухая сила древней закваски жила в обоих Васнецовых».
        Видится здесь и Ксения Степановна — мать Александра Ивановича, совершенно неграмотная крестьянка с вятским оканьем в речи. Как обращалась она иногда в разговоре к жен», сына: «Марусенька, пошто эдак-то?» Редкую силу духа передала она так похожему на нее лицом знаменитому сыну. И сын, советский генерал и коммунист, никогда не препятствовал ходить ей, истово верующей, в церковь и держать в московской квартире иконы. Если кто-то из братьев начинал подсмеиваться над матерью, Александр Иванович говорил: «Прекрати! Не смей трогать мать. Она верующий человек, пусть она и будет верующей». Мария Кузьминична вспоминала, как в почти 60-летнем возрасте возвращалась мать с рынка в свою избушку с двумя тяжелыми мешками со свежескошенной травой для кормилицы — коровы Малютки. Запомнили Ксению Степановну люди настойчивой по характеру: раз сказала — все! Больше никакого мнения быть не могло...
        Мать и отмолила сына в годы войны, ведь родительская молитва считается самой действенной. Сила ее, как свято верили в народе, неотразима. Эта молитва «со дна моря поднимет».
        ...Такие герои, как Покрышкин, не могут быть воспитаны за одно поколение. Даже если это поколение — одно из самых выдающихся в истории страны. Таких героев рождают века самобытного уклада народной жизни, уклада русского крестьянства. Наверное, как немногие в истории русский крестьянин был оклеветан, оболган или просто не понят...
        Уже с петровских времен образованные на западный манер верхи российского общества все далее и далее уходят в своих представлениях от народного большинства. У А. С. Грибоедова в «Горе от ума» вырываются строки: «Чтоб умный, бодрый наш народ хотя по языку нас не считал за немцев...» Как правило, объединялись мужик с господином, российские солдат и офицер, лишь на поле боя с иноземным противником. Мир крестьянина, его жизнь дворяне знали очень неважно.
        На Западе же презрение к русским «лапотникам», «москалям» стало общепринятым. Там попросту боялись тех, кто составлял главную основу победоносных армии и флота.
        В послереволюционное, советское время учебники по истории представляли жителей деревни массой забитых и невежественных крепостных, в то время как по переписи 1858 года крепостные составляли лишь 34 процента населения. Лишь половина крестьян была в крепостной зависимости. Да и о тех еще А. С. Пушкин писал: «Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского унижения в его поступи и речи?»
        Получив в 1920–1930-е годы самый широкий доступ к образованию, выходцы из крестьян, опровергнув многие мифы о русском мужике, поднялись до высот государственной и военной деятельности, науки, искусства, литературы. На переломе серой на вид массы засияли редчайшие таланты, бриллианты маршальских звезд...
        В последние годы появились обобщающие труды о крестьянстве, среди которых выделяются книги В. И. Белова «Лад» (М., 1989), М. М. Громыко «Мир русской деревни» (М., 1991) и Л. В. Милова «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса» (М., 2001).
        В. И. Белов — известный писатель, никогда не порывавший связи с родной деревней, М. М. Громыко и Л. В. Милов — ученые, отдавшие избранной теме годы жизни.
        После многолетнего изучения архивных документов (в XVIII веке уже довольно обстоятельных) Л. В. Милов дает подробное описание жизни великорусского пахаря — каким трудом добывал он свой хлеб, как жил, во что одевался и чем питался. Россия, пишет ученый, — это социум особого типа. Занятые изучением классовой борьбы и генезиса капитализма, наши историки почти не касались повседневной жизни русского крестьянина и определяющего ее природно-географического фактора. Настаивая на сходстве основных этапов развития России и Западной Европы, историки не обращают внимания на высказанную еще С. М. Соловьевым мысль о том, что «природа для Западной Европы, для ее народов была мать; для Восточной, для народов, которым суждено было здесь действовать, — мачеха». Разница эта, как показывает Л. В. Милов, «глубоко принципиальна и носит фундаментальный характер».
        Климат в землях, которые стали ядром государства Российского, отличен даже от Скандинавского полуострова и Финляндии, где ощутимо сильно смягчающее влияние Атлантического океана. И Североамериканский континент, значительно меньший, чем Евразия, не имеет резко континентального климата, даже в Канаде морозы нестойки. В меру теплая и влажная погода обеспечивала крестьянину Западной Европы размеренный труд. Как писали еще в XVIII иске, «в Англии под ярь и зимой пахать могут».
        Не то в России с ее нарастающей к востоку континентальностью климата, весенними заморозками и летними засухами, постоянно рискованным земледелием на бедных почвах. На Вятско-Камской южно-таежной возвышенности почвы в основном подзолисто-болотные и дерново-подзолистые. Предки А. И. Покрышкина собирали в поте лица своего на этих землях, как показывает Л. В. Милов на данных 1802–1861 годов, скудные урожаи в среднем не выше, чем в три-четыре раза более засеянного.
        В краю, где по полгода и больше лежит снег, получение и таких урожаев требовало огромного напряжения сил, многовековой борьбы за выживание. В кратчайшие сроки, отпущенные природой от весенних до осенних заморозков для земледельческих работ, надо было вложить все силы, работая от зари до зари, но и это не всегда гарантировало урожай... Еще В. О. Ключевский писал: «Ни один народ в Европе не способен к такому напряжению труда на короткое время, какое может развить великоросс; но нигде в Европе, кажется, не найдем такой непривычки к ровному, умеренному и размеренному труду, как в той же Великороссии». Тут Л. В. Милов добавляет, что для ровного и постоянного труда у наших предков никогда не было условий... Весь уклад жизни великорусского населения Европейской России носил четко выраженный «мобилизационно-кризисный характер».
        Жизнь и история выковывали в русском народе ту мощь, которая не раз поражала иноземцев и на поле брани, и на пашне, и в заводских цехах. Хотя выдерживали все же не все, немало написано и о русской апатии, отчаянье, лени...
        В условиях постоянного риска, когда уровень урожайности был все же несоизмерим с громадой вложенного труда, русский был консервативен, привержен традиции и обычаю в своем хозяйстве. Хотя этот настрой, как пишет Л. В. Милов, «сочетался с необыкновенным умением русского крестьянина приспособиться к тем или иным местным условиям и даже превратить недостатки в своего рода достоинства... Крестьянское восприятие природы — это прежде всего постоянное, бдительное и сторожкое отслеживание изменений в ней, фиксация работы разнообразных природных индикаторов... Глубочайшее и доскональное знание разнообразных природных явлений в целом позволило крестьянину приспосабливаться к тем или иным годовым, сезонным и сиюминутным изменениям климата».
        Следует, правда, сказать, что восприятие самим великорусским пахарем своего бытия весьма отличалось от восприятия современного социолога и экономиста, которого даже при доброжелательности к крестьянину ужасают порой его неимоверный труд и условия существования.
        Определяющее воздействие на отношение русского крестьянина к своей жизни, безусловно, оказала вера. О человеке в том уходящем от нас мире русской деревни судили по тому, насколько он соблюдает христианские заповеди. И люди, даже далекие от идеала, стремились «жить по-божески». А о бессовестных говорили: «Креста на тебе нет». И это были не присказки, сохранившиеся и сейчас в речи...
        Как пишет М. М. Громыко, «религиозность крестьян была очень цельной, слитной с их образом жизни. Искренне верующий человек просто не мог плохо хозяйствовать на чемле, которую считал созданием Божьим, или отказать в помощи нуждающемуся». Безусловно, только христианская нравственность обеспечивала прочность русской семьи.
        Свидетельствуют собранные М. М. Громыко материалы и о патриотизме русского крестьянства. Глубина народной памяти в былинах, исторических песнях, преданиях, имевших широкое хождение, измерялась многими веками. Не обучаясь в элитных школах и университетах, крестьяне прекрасно знали основные вехи своей истории — и княгиню Ольгу, и князя Владимира Красное Солнышко, и татарское нашествие, и Куликовскую битву, и Ивана Грозного, и Ермака, и Суворова, и Степана Разина, и Петра Великого, и героев Отечественной войны 1812 года... В XIX веке ученые наконец заинтересовались и описали последних из многих поколений народных сказителей былин («вещих дядей»). Слава о лучших из них распространялась на Севере по целым губерниям. Долгими зимними вечерами завораживали они слушателей рассказами о подвигах богатырей. Слушая, например, прожившего 94 года Трофима Рябинина из Заонежья, который исполнял 23 былины и две исторические песни XVI-XVII веков, фольклорист П. Н. Рыбников поражался: «И где Рябинин научился такой мастерской дикции? Каждый предмет у него выступал в настоящем свете, каждое слово получало свое значение». Илья Муромец был главным героем Т. Рябинина.
        В Приуралье в середине XIX века у каждого зажиточного крестьянина, священника в доме был портрет Ермака. Еще в XVII веке голландец Н. Витсен писал о Сибири: «Русские, живущие в этой стране, еще до сего времени молятся на этого Ермака, смотря на его дело как на святое...»
        «Святая Русь», «своя сторона», «государство Российское», «мать Россия» — так воспринимал русский пахарь свою Родину. Этнографы записывали беседы крестьян, считающих причинами силы русских в боях то, что они едят ржанину» (ржаной хлеб) и готовы стоять друг за друга насмерть.
        Царь в народных исторических песнях всегда выступает как символ, знамя. В поражениях и бедах винят изменников — бояр, «господ». Так, из песен о Смутном времени очень популярна была песня «об отравлении Скопина». Молодой, талантливый полководец князь М. В. Скопин, очистивший от врага царство Московское, отравлен завистником — предателем из бояр.
        Отмечена исследователями и ярко выраженная оборонительная направленность русского патриотического фольклора. Видно, были и есть у России те зримые и незримые богатства, что притягивают к себе взгляды самых значительных, самых беспощадных завоевателей мира...
        Иначе и быть не могло. Для непредвзятого историка очевидно, что Россия — единственная страна, которая начиная с XIII века неоднократно подвергалась глобальному, опустошительному нашествию извне, становясь все сильнее, все могущественнее. Столько оборонительных войн и угроз с разных сторон не знало ни одно государство. Долгих периодов мира русские почти не ведали... Постоянная борьба за жизнь и независимость обусловила и необходимость жесткой централизации власти — самодержавие, и важнейшую роль государства в экономике, и отсутствие привилегий у русских в Российской империи, и особую психологию, и многое другое... Петр Великий говорил о причинах распада Византийской империи: «Не от сего ли пропали, что оружие оставили... и, желая жить в покое, всегда уступали неприятелю, который их покой в нескончаемую работу тиранам отдал».
        Русский воин шел на войну с верой, что «если умрешь на войне за веру Христову, то Господь грехи отпустит». Хорошо известно и документально зафиксировано такое явление, как массовые и совершенно добровольные пожертвования якобы «темных» крестьян из многих губерний, включая и Вятскую, на борьбу единоверцев — славян за освобождение от турецкого владычества в 1875–1878 годах. Причем во многих губерниях пожертвования крестьян существенно превышали даже пожертвования дворян и купечества! Движение добровольцев-крестьян в Сербию имело массовый характер.
        Приводит М. М. Громыко и такой ответ на один из вопросов этнографического общества в 1839 году: «В народе существует глубокое убеждение в непобедимости России».
        Нельзя было выжить поставленному в экстремальные условия русскому и без общины — объединения крестьян, живущих в одном или нескольких селениях. Сами крестьяне называли ее «миром» или «обществом» («обчеством»). Как пишет Василий Иванович Белов: «Миряне строились вплотную, движимые чувством сближения, стремлением быть заодно со всеми. В случае пожара на огонь бросались всем миром, убогим, сиротам и вдовам помогали всем миром, подать платили всем миром, ходоков и солдат тоже снаряжали сообща... До мелочей была отработана взаимовыручка... Выручали друг друга в большом и малом».
        Невозможно понять — каким образом выходцы из деревень и сел, потомственные хлебопашцы, становились вдруг, когда это было необходимо, наркомами и генеральными конструкторами, если не знать следующих простых вещей. Как пишет М. М. Громыко: «В крестьянском хозяйстве столько разных культур, и каждая со своим норовом, столько разных оттенков погоды, почвы, ландшафта, и все это надо знать и учитывать, если не хочешь, чтобы ты и семья твоя голодали... Поистине огромным объемом знаний должен обладать каждый пахарь, чтобы хорошо справляться со своей задачей... Например, по характеру деревьев, трав и кустарников земледельцы XVIII века умели определить качество почв».
        Среди крестьян выделялись, конечно, свои тонкие знатоки, к мнению которых всегда прислушивалась община. Их одаренность и опыт были явно видны по успехам в ведении собственного хозяйства. Все собирались в поле, когда лучший пахарь доставал свою соху и запрягал коня. Точно определить день посева — дело абсолютно творческое.
        Вятская губернская палата государственных имуществ неоднократно отмечала прилежание вятских крестьян с их «переимчивостью» во всему новому, полезному в хозяйстве. Интересные факты собраны в труде М. М. Громыко о земле предков А. И. Покрышкина: «Так, в Вятской губернии в 40–50-х годах XIX века уже применялись кочкорез и особые приспособления для корчевания пней, специальные плужки для окучивания картофеля, вводились четырехполосные молотилки вместо объемных, круглых... На сельскохозяйственной выставке в Вятке в 1854 году получили награды четверо государственных крестьян: Кривошеий — за модель турбинной мельницы; Хитрин — за сконструированную им сенокосилку; Медведев и Шишкин — тоже за сконструированные ими механизмы: «американский плужок» и пропашник».
        Известно и об охотниках, изучивших соболя, все его повадки и особенности, знающих, к примеру, о связи между качеством меха и породами деревьев в местах его распространения.
        В. И. Белов раскрывает непосвященному секреты северного плотницкого мастерства, начинающегося с «чувства дерева». Городской житель сейчас в большинстве своем не может знать и об искусстве печников и кровельщиков, к числу которых принадлежали Покрышкины. Поэтому послушаем писателя:
        «Об отцовском доме сложено и до сих пор слагается неисчислимое множество стихов, песен, легенд. По своей значимости «родной дом» находится в ряду таких понятий русского крестьянства, как смерть, жизнь, добро, зло, Бог, совесть, Родина, земля, мать, отец...
        И если в духовном смысле главным местом в хоромах был красный угол главной избы, то средоточием, материально-нравственным центром, разумеется, была русская печь, никогда не остывающий семейный очаг.
        Печь кормила, поила, лечила и утешала...
        Печь нужна была в любом возрасте, любом состоянии и положении. Она остывала только вместе с гибелью всей семьи или дома.
        Удивительно ли, что печника чтили в народе не меньше, чем священника или учительницу?..»
        Описывая устройство крестьянского жилища, В. И. Белов сообщает: «Самым интересным у русской избы была, однако же, крыша, противостоявшая всем ветрам и бурям, не имея ни одного гвоздя. Древние плотники обходились вообще без железа: даже дверные петли делали из березовых капов, а створки рам задвижные. Любая, врезанная на шип и закрепленная клином деревянная деталь или конструкция держалась крепче, чем приколоченная гвоздем. Крыша, как и вся изба, делалась так, чтобы каждая последующая часть держалась за предыдущую, нижнюю. Причем чем выше, тем крепче, чтобы не снесло ветром».
        Таким образом, даже начальное (без приводимых писателем описаний и специальных терминов) знакомство с тем делом, которым занимались Покрышкины, показывает — были они далеко не последними людьми крестьянского мира, владевшими, говоря современным языком, самыми высокими в том мире технологиями. Само ремесло кровельщика приближало их, больше других, к небу...
        Отметим также упоминаемое В. И. Беловым характерное для северного народного быта стремление быть лучшим, прежде всего не по количеству, а по качеству. И не было свойственно русским мастерам держать в секрете наработанное умение. Как правило, они бескорыстно делились обретенным опытом мастерства с учениками. По старинным поверьям, клады легче даются чистым рукам, бессребреникам. А у тех, кто начинал торговать талантом, он вскоре пропадал.
        Народная жизнь — это не только тяжкий труд и напряжение, но и свои утешения, свои яркие праздники. В. И. Белов пишет: «И труд, и отдых, и будни, и праздники так закономерны и так не могут друг без друга, так естественны в любой очередности, что тяжесть крестьянского труда скрадывалась». Были у крестьянина и утраченные городскими потомками чувство единения с природой, и ароматы сенокоса, и шум ярмарки, и кулачные бои, и катание на лошадях в масленицу...
        Отсутствовала в русском мужике и пресловутая рабская пассивность. Легко снимался он с места, устремляясь за сотни и тысячи верст в другие края своей неохватной родины.
        Земляк А. И. Покрышкина по Западно-Сибирскому краю В. М. Шукшин писал: «Уверуй, что все было не зря: наши песни, наши сказки, наши неимоверной тяжести победы, наши страдания — не отдавай всего этого за понюх табаку. «Идиотизм деревенской жизни» — фраза несостоятельна. Мы умели жить. Помни это. Будь человеком».
        Жизнестойкими и талантливыми, верными в дружбе и бескорыстными были предки А. И. Покрышкина. Таким же был и он сам.

    III. Великий перелом

        Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут.
        И. В. Сталин. 4 февраля 1931 года
        Дотронувшись до дюралевых крыльев, я открыл для себя мечту в жизни: только летать, быть летчиком.
        А. И. Покрышкин
        Тем, кто родился, как Александр Иванович Покрышкин в году 1913-м, не было уготовано спокойных детства, юности, молодости... Немного досталось этому поколению мирных, благополучных лет. Поэтому, не только в силу природной сдержанности характера, редко улыбался и тем более смеялся наш герой...
        В ноябре 1916 года в «иллюзионах» Новониколаевска демонстрировался фильм в шести частях «Царь Иван Васильевич Грозный» с участием Федора Шаляпина. Великий певец, вспоминая грозное время революции, написал позднее в своей книге «Маска и душа»: «Я уже говорил, что не сродни как будто характеру русского человека разумная умеренность в действиях: во всем, как в покорности, так и в бунте, должен он дойти до самого края...» Один из видных политических деятелей той поры, прощаясь с Шаляпиным перед отъездом за границу, «вздохнул и многозначительно сказал: «Не будет ни одного человека, совершенно ни одного, кто бы избегнул в будущем страданий».
        Довольно долго война не сказывалась существенным образом на положении тыла, недостатка в продовольствии не было, хотя цены, конечно, росли. Только в январе 1917 года в Новониколаевске введены карточки на отпуск муки, обозначилась острая нехватка промышленных товаров, особенно обуви, мануфактуры. По всей России было мобилизовано в армию уже около 15 миллионов мужчин. Эшелоны увозили на запад новобранцев, с фронта возвращались инвалиды. Появились в городе пленные австрийцы. Из столиц молниеносно доносились волнующие новости и слухи.
        Шла своим чередом жизнь. Крестьяне объединяли усилия в тысячах кооперативов, которые к концу 1917-го включали более половины сельского населения Сибири. Традиционно высок был патриотизм. Сообщалось в местных газетах о приезде в Новониколаевск в отпуск 15-летних разведчиков, представленных к Георгиевским крестам, — Пантелеймоне Камневе и Андрее Семенове. Подростки тайком уехали на фронт с одним из эшелонов...
        Но уже разгоняла полиция ворвавшихся в городскую управу солдаток, возмущенных временным прекращением выдачи пособий семьям воинов. Наплыв беженцев, военнопленных приводил к безработице. Из-за войны вновь было отложено строительство водопровода. Слабая медицина вела к регулярным вспышкам эпидемий тифа, который был бичом Новониколаевска и предреволюционных, и революционных, и первых послереволюционных лет.
        Закаменка, где жили Покрышкины, находилась, как всегда, в самом трудном положении. Отсутствовали здесь больницы, освещение улиц, колодцы с питьевой водой, досаждали овраги. Из-за «дровяного голода» вырубили Закаменскую рощу. Жители писали прошения, протестовали... Времена же наступали столь крутые, и столь надолго, что лишь в 1960-е годы, после того как в Совет Министров СССР были направлены фотографии Закаменки с ее грязью, оврагами, трущобами и избушками, облик этого района начал меняться. Ведь город — гордость страны, научный центр — был открыт для иностранцев, а Закаменка — это почти центр Новосибирска, стоит немного свернуть с респектабельного Красного проспекта...
        Февральскую революцию страна в большинстве своем встретила с радостным ожиданием. В Новониколаевске, уездном городке с населением в сто тысяч человек, особенно популярны были эсеры. Митинги, речи, красные банты... Но цены росли теперь уже стремительно, с сентября 1917-го вводятся карточки на масло — 1 фунт в месяц на человека. Частная скупка и продажа масла запрещены.
        В декабре в городе установлена Советская власть. Ее в ночь с 25 на 26 мая 1918 года свергли внезапным нападением белочехи. Расстреляны несколько членов Совета — большевиков. Начиналась яростная и изнурительная эпопея Гражданской войны... Беженцы, тиф, казни... С ноября 1918-го по ноябрь 1919-го — военная диктатура адмирала А. В. Колчака, «верховного правителя Российского государства». Затем возвращение красных, освобождение Новониколаевска частями 5-й красной армии Восточного фронта. Задержать красных на рубеже реки Обь, как рассчитывали колчаковцы, им не удалось.
        Декабрьской ночью 1919 года донесся и до дома Покрышкиных сильнейший взрыв — белые при отступлении взорвали мост у левого берега. Во многих домах вылетели стекла, мирные обыватели с детьми прятались в погребах и подпольях. О мостовой бык разбился во тьме пароход, перегруженный бежавшими от красных. В считанные дни мост был восстановлен. А труба парохода долго возвышалась над обским льдом, вокруг нее каталась на коньках неунывающая сибирская детвора.
        На заметенных бураном железнодорожных путях от Чулыма до Новониколаевска замерли брошенные пассажирами тысячи промерзших вагонов. Число умерших от тифа жителей и красноармейцев той кошмарной зимой превысило 60 тысяч человек. На заседании Томского губревкома 23 января 1920 года признавалось: «Общая картина — не эпидемия, а мор. Цель и старания Губчекатифа — превратить мор в эпидемию».
        С трудом новой власти удалось обуздать бандитизм. В марте-апреле 1922 года Новониколаевск даже находился из-за криминального разгула на военном положении. Перед этим, в январе, в город приезжал Ф. Э. Дзержинский во главе спецкомиссии по организации работы на транспорте.
        Семья Покрышкиных в эти годы бедствий и разрухи жила, как писал позднее в одной из анкет Иван Петрович, продажей молока от двух коров. Этим и спаслись. Едва ли в это время мать Ксения Степановна и бабушка Екатерина Филипповна отпускали детей далеко от дома.
        Много позже донеслись до Александра Покрышкина отзвуки Гражданской войны, прошумевшей над его детством. С отличием он закончит Военную академию имени М. В. Фрунзе — одного из победителей Колчака. Будет дружить с киноактером — исполнителем заглавной роли в фильме «Чапаев».
        По воспоминаниям М. К. Покрышкиной: «Александр Иванович очень любил романс «Гори, гори, моя звезда». Слова и мелодия этого романса очень много значили для нас с ним и сопровождали нас всю жизнь...» Авторство этого романса, как известно, приписывается А. В. Колчаку — герою Порт-Артура, Георгиевскому кавалеру и полярному исследователю, еще одной трагической судьбе XX века...
        Дорого обошлась России братоубийственная война. В 1921 году промышленной продукции в Западной Сибири было выработано на 58% меньше в сравнении с 1913 годом. Вывоз масла сократился в 10 раз. Подобные показатели можно было бы приводить и приводить. Миллионы беспризорников бродили по разоренной стране.
        Публиковались фотографии расстрелянных белыми. Жестоким был и красный террор. В 1920-х годах известность писателю Владимиру Зазубрину (настоящая фамилия Зубцов) принес роман «Два мира» о гражданской войне в Сибири, участником которой он был сначала на стороне Колчака, а потом у красных. В. Я. Зазубрин (1895–1938) был председателем Союза сибирских писателей, ответственным секретарем журнала «Сибирские огни». Именно этот талантливый писатель, как сообщает книга «Левобережье Новосибирска», изданная в 1999 году, и предложил городу новое, «емкое и фонетически удобное, звучное имя» — Новосибирск. Названия Краснообск, Ульянов, Смирновск и другие были отклонены.
        Но написанная Зазубриным в 1923 году повесть «Щепка», рассказывающая о работе ЧК в одном из сибирских городов, увидела свет лишь в 1989 году и потрясла читателя. Явно с натуры даны автором сцены расстрелов, допросов, потоки подлых доносов и крови.
        По художественному таланту «Два мира» и «Щепка» заняли свое, сибирское место в ряду книг, который открывает шолоховский «Тихий Дон». Но уцелеть в следовавших один за другим валах репрессий Владимиру Зазубрину не было суждено... Так же, как И. Н. Смирнову, первому председателю Сибревкома, «главному революционному завоевателю Сибири», которого называли даже «Сибирским Лениным».
        И в советской авиации число расстрелянных и репрессированных было велико. Среди них — главкомы, командующие, Герои и дважды Герои Советского Союза... Но получивший первым в отечественной авиации звание генерала командир эскадры самолетов «Илья Муромец» Михаил Владимирович Шидловский был расстрелян вместе с 18-летним сыном в 1918 году, в дни «красного террора», когда пытался выехать в Финляндию. Н. И. Бухарин с его единомышленниками к числу «контрреволюционеров» причислили тогда «буржуазных» предпринимателей-организаторов и директоров, квалифицированную бюрократию, техническую интеллигенцию и интеллигенцию вообще, офицерство. Г. Зиновьев призвал рабочих расправляться с интеллигентами «по-своему, прямо на улицах». Были казнены тысячи и тысячи таких «контрреволюционеров», в их числе и директор завода «Авиа-Балт», производившего «Ильи Муромцы», В. И. Ярковский, который отказался перед этим от выгодных контрактов за границей. Предвидевший развитие событий Игорь Сикорский, которого поддерживал Николай II, а либеральная интеллигенция критиковала за ярко национальное наименование самолета «Илья Муромец», еще в марте 1918-го отплыл на пароходе из Мурманска, навсегда покинув Россию... Впереди у него была жизнь изгнанника, создание в США вместе с другими русскими инженерами авиафирмы, а затем — успех самолетов, впервые начавших перевозку пассажиров через океан, и вертолетов, в производстве которых фирма Сикорского и по сей день лидирует на Западе.
        Игорь Иванович часто вспоминал Россию, первую беседу с М. В. Шидловским — воронежским дворянином, морским офицером, а затем главой знаменитого Русско-балтийского вагонного завода. Сикорский говорил Шидловскому о постройке многомоторных воздушных гигантов (в возможность чего не верил тогда в мире никто), необходимых для русских расстояний, для освоения Сибири и Северного морского пути. Завод Шидловского стал одним из пионеров авиастроения. Здесь были построены и «Ильи Муромцы», и передовые для тех лет истребители, и первый штурмовик.
        В годы Первой мировой войны М. В. Шидловский вернулся в армию, разработал и осуществил на деле, при определенном сопротивлении высшего авиационного командования, тактику тяжелых бомбардировщиков, которые необходимо было не распылять, а собрать в одну эскадру. Подвигами экипажей эскадры самолетов «Илья Муромец» восхищалась в те годы российская и зарубежная пресса. Эта эскадра к 1917 году состояла из 16 машин, а общее число выпущенных «Муромцев» — 85. (В годы Великой Отечественной войны было построено 79 четырехмоторных Пе-8 (ТБ-7), соизмеримых по затратам с бомбардировщиком И. И. Сикорского.) Эти данные приведены в замечательной книге «Крылья Сикорского» (М., 1992), написанной авиаинженером, в прошлом участником сборной СССР по высшему пилотажу Г. И. Катышевым и кандидатом технических наук В. Р. Михеевым. Эти авторы не согласны с мнением об авиационной отсталости России. Усилиями Управления военно-воздушного флота в 1914–1917 годах «производство авиационной техники возросло в несколько раз... Большого успеха удалось добиться в налаживании производства авиационных двигателей, оборудования и вооружения и, кроме того, в достаточном количестве полуфабрикатов и материалов... было налажено даже производство дюралюминия и высококачественных сталей. В результате три четверти всех поставленных в армию в 1914–1916 гг. самолетов, что хотелось бы подчеркнуть, составляли аппараты постройки русских заводов... «Хлебная и льняная Россия» стремительно превращалась в крупнейшую машиностроительную державу мира...
        Новый завод в Филях, получивший название Автомобильный завод РБВЗ (или Русско-балтийский автомобильный завод — «Автобалт») строился с поистине русским размахом. Его размеры поражали даже приглашенных для консультаций американцев... Несмотря на начавшийся в 1917 году развал экономики, автозавод все-таки удалось к 1918 году почти построить. Если вначале он предназначался для производства только автомобилей, то в 1917 его стали рассматривать как многопрофильное производство, в том числе и для выпуска авиационной техники. В 20-е годы этот завод (ныне НПО им. Хруничева) стал базой для создания советского тяжелого самолетостроения, а впоследствии и тяжелого ракетостроения. В настоящее время самая мощная в мире ракета-носитель «Энергия» построена именно на этом предприятии...»
        Реалисты и таланты находились в России при любом строе. Жизнь, интересы государства неизбежно выходили на первый план. Но в 1917 году сторонникам мировой революции было не до русской авиации. Так, «Авиа-Балт» распоряжением Л. Б. Красина был отдан под производство сельхозоборудования. А будущий тесть Н. И. Бухарина, член президиума ВСНХ Ю. Ларин (Лурье) предлагал свернуть всю авиапромышленность. «Когда же партийцы-воздушники стали убеждать т. Ларина не делать такого необдуманного шага, он ответил, что Советской республике не нужны предприятия, подобные фабрикам духов и помады» (А. Л. Велижев. Достижения советской авиапромышленности за 15 лет. М.-Л.: Авиаиздат, 1932).
        ...В начале 1920-х годов Советская Россия находилась в дипломатической изоляции, и по воле победителей в Первой мировой войне США, Великобритании и Франции отделена от Западной Европы так называемым «санитарным кордоном» (поясом государств от Балтийского до Черного морей). Таков был предварительный итог мечтаний о победоносной «мировой революции», «мире без аннексий и контрибуций», «равенстве и братстве»...
        В стране была проведена военная реформа. Армия сокращена почти в десять раз, с 5,3–5,5 миллиона человек в конце 1920-го до 561 тысячи в 1923 году. Менялось руководящее ядро, демобилизовывались те бывшие офицеры и генералы, которые в 1918–1920 годах составляли 47% всего комсостава Красной армии (75 тысяч человек). Войска комплектовались на основе смешанной — кадровой и территориальной системы. В стрелковых и кавалерийских дивизиях только 16–20% составляли кадровые военнослужащие, остальные в течение пяти лет призывались на сборы на один-два месяца. Как вспоминал потом Г. К. Жуков: «Конечно, лучше было иметь только кадровую армию, но в тех условиях это было практически невозможно».
        В 1926–1927 годах расходы на армию составляли лишь 12,7% госбюджета, что соответствовало 40% военного бюджета 1913 года. В декабре 1927-го нарком по военным и морским делам К. Е. Ворошилов в докладе о состоянии оборонной промышленности сообщил, что на ее предприятиях господствуют «архаические порядки времен Ивана Калиты» и о том, что «когда их видишь, берет оторопь». В стране выплавлялся лишь 81% стали от довоенного уровня. СССР отставал по производству танков не только от передовых стран Запада, но и от Польши.
        А в это время ведущие военные теоретики уже предсказывали Вторую мировую войну, более масштабную, чем Первая. М. В. Фрунзе в мае 1925 года говорил: «Нам нужно покрепче внедрить в сознание всего населения нашего Союза представление о том, что современные войны ведутся не одной армией, а всей страной в целом, что война потребует напряжения всех народных сил и средств, что война будет смертельной, войной не на жизнь, а на смерть, и что поэтому к ней нужна всесторонняя тщательная подготовка еще в мирное время. Надо, чтобы все у нас хорошенько продумали и отчетливо осознали значение того факта, что СССР продолжает оставаться осажденной крепостью...»
        В сложившихся условиях одной из мер, предпринятых руководством Советского Союза по инициативе М. В. Фрунзе, было создание добровольных оборонных обществ, объединенных затем в массовую организацию, развернувшую широкую разностороннюю деятельность. Призыв этот нашел отклик в народе. Тем более что состояние «осажденной крепости» — постоянное для нашего Отечества... Император Александр III оставил потомкам здравую мысль о том, что у России есть только два надежных союзника — это ее армия и флот.
        В 1923 году появляется Общество друзей воздушного флота (ОДВФ), Общество друзей химической обороны и химической промышленности (Доброхим), Общество содействия обороне СССР, Авиахим. Все эти организации в 1927 году объединяются в одну — «Союз обществ друзей обороны и авиационно-химического строительства СССР», сокращенно «Осоавиахим». Возглавил общество известный партийный и государственный деятель А. И. Рыков.
        Логика событий заставляла революционеров становиться носителями державных идей. А. И. Рыков, в годы юности на сходке перед рабочими заявлявший о «чрезмерных расходах на армию и флот», на посту председателя оборонных обществ говорил уже совсем о другом. С горечью Алексей Иванович констатировал: «В отношении развития авиации Советская Россия отстала от других стран. У нашего государства нет средств, чтобы путем крупных государственных ассигнований быстро и решительно толкнуть вперед нашу авиацию... Между тем все буржуазные армии употребляют все усилия для того, чтобы воздухоплавание развить, и ассигнуют для этого громадные средства».
        Осоавиахим действительно стал резервом Красной армии. В первые месяцы Великой Отечественной войны ушли на передовую более 7 миллионов 200 тысяч осоавиахимовцев. Дважды Герой Советского Союза знаменитый морской разведчик В. Н. Леонов вспоминает: «Те молодые люди, которые прошли подготовку в Осоавиахиме, уверенно шли в бой. Те же, кто попадал в боевую обстановку без такой школы, нередко терялись. Особенно в начале войны, когда времени на занятия не было... Мне лично много дал Осоавиахим. До призыва на флот в 1938 году я работал на московском заводе «Калибр», где была сильная оборонная организация. Никто нас насильно в нее не тащил, мы сами чувствовали приближение трудных испытаний и готовились к ним самозабвенно...»
        Каждый третий летчик — Герой Советского Союза — прошел начальную летную подготовку в аэроклубах Осоавиахима, которые строились по всей стране.
        Осоавиахим — заметная страница истории 1920–1940-х годов. Это песня о тревожной молодости... Значок со строгой военной символикой — пропеллер, винтовка, противогаз — носили с гордостью. Уважение вызывали значки «Ворошиловский стрелок», «Готов к ПВХО», «Снайпер», «Ударнику Осоавиахима» и другие.
        И Александр Покрышкин на фотографиях 1930-х снят с осоавиахимовскими значками на груди. И пробудил мечту в сибирском пареньке именно агитсамолет Общества друзей воздушного флота. Эти самолеты полетели тогда над страной, волнуя, радуя народ после череды тяжелейших лет. И над Новониколаевском в солнечный день «бабьего лета» появился купленный на пожертвования сибиряков «юнкерс». Тень его скользила по пыльным деревянным улицам.
        «Десятилетним я увидел первый самолет, — вспоминал Александр Иванович, — это был агитсамолет, прилетевший в мой родной город... Не только мы, мальчишки, но и взрослые бежали к пустырю у военного городка, но разве можно нас, босоногих, обогнать?
        Дотронувшись до дюралевых крыльев, я открыл для себя мечту в жизни: только летать, быть летчиком.
        И эта мечта стала целью всей моей жизни. Вся она была подчинена претворению этой мечты в действительность. Но чтобы быть летчиком, надо иметь крепкое здоровье и высокую техническую грамотность. В школе меня мои соученики за мою еще в то время одержимость называли Сашка-летчик, чем я гордился».
        Саша Покрышкин оказался на гребне мощной волны. На Гуси сразу полюбили авиацию. И до революции показательные полеты проходили с огромным успехом. Мечта о полете жила в сказках и былинах. Сохранилось немало исторических сведений о попытках русских создать различные летательные механизмы и приспособления. Петр I говорил, что «не мы, а наши правнуки будут летать по воздуху аки птицы».
        Именно фантастически ускоренное развитие авиации, а с тем и ракетной техники стало самым захватывающим в юм всемирном явлении XX века, которое названо «научно-технический прогресс». Небо звало к себе самых сильных, самых одаренных и смелых. Значение авиации возрастает все более и более в решении вопросов войны и мира.
        Совершенно определенно можно говорить о том, что вели в авиацию таких, как Покрышкин, не только жажда полета, высоты, но и обостренное чувство родовой богатырской ответственности за судьбу своей Родины.
        «Трудовой народ, строй воздушный флот!» — звали газеты и плакаты. На первые пожертвования строятся самолеты (в 1924 г. более 150). ОДВФ выделяет собранные миллионы золотых рублей на реконструкцию одного из ведущих авиазаводов. Центральному аэрогидродинамическому институту, Академии воздушного флота имени Н. Е. Жуковского и т. д. Развиваются авиационные виды спорта, прежде всего планеризм. С ОДВФ, а затем Осоавиахимом связано начало деятельности таких конструкторов, как С. В. Ильюшин, С. П. Королев, А. С. Яковлев, О. К. Антонов, Н. И. Камов и других.
        В ноябре 1924 года на Втором Всесоюзном совещании ОДВФ в докладе Рыкова появились уже оптимистические ноты: «Мы теперь насчитываем в составе общества более 1 млн. 300 тысяч членов, то есть размер членства в нашем обществе далеко превышает хотя бы размер членства в Коммунистической партии. Это означает, что наше общество сделалось могучим общественным фактором в нашей Советской России».
        Каждое событие в авиации в 1920–1930 годы, включая и знаменитые перелеты, неотделимо от Осоавиахима и его воспитанников. А. И. Покрышкин в беседе «Отвага и мысль — крылья подвига» (Советский патриот. 1985. 10 февр.) вспоминал: «Все это время меня не покидала мечта о небе. Я начал заниматься в планерном кружке при клубе Осоавиахима. Все мы тогда жили авиацией. Помню, как новосибирцы восхищались перелетом экипажа АНТ-4 («Страна Советов») под руководством пилота С. Шестакова в 1929 году из Москвы в США через Сибирь, Дальний Восток, Алеутские острова, Аляску и через весь континент Соединенных Штатов Америки. Наши летчики преодолели тогда свыше 21 тысячи километров. Какой самоотверженностью, каким незаурядным мастерством надо было обладать экипажу!
        Мои земляки начали сбор средств, чтобы подарить молодому воздушному флоту страны самолет. Собранных денег хватило на две машины. На торжественном митинге авиаторам были переданы самолеты «Новосибирец» и «Сибкомбайновец». Мне посчастливилось быть на митинге. Я слушал взволнованные выступления ораторов, смотрел на поблескивающие свежей краской машины и думал: моя дальнейшая жизненная дорога — только авиация».
        В сентябре 1923 года в Новониколаевске началось строительство аэродрома. В городе базируются самолеты 16-го отдельного разведывательного отряда имени Сибревкома. Не только летчики, но и все бойцы и командиры Красной армии были любимы народом, окружены всеобщим почитанием.
        ...»Сашка-летчик» стремится испытать себя в полете, пусть пока всего лишь с крыши сарая. Сначала прыгнул в бабушкиной юбке вместо парашюта, и от материнского наказания спасла любимого внука сама бабушка: «Аксинья, ребенка не трожь! Не дам его бити!» Уже став постарше, Саша вновь, по воспоминаниям матери, «с ребятами сделал из фанеры да еще из чего-то большие крылья, приделал их к спине и прыгал с крыши...».
        Родители относились к устремлениям сына неодобрительно, но, как писал будущий ас, «интересно, что бабушка совсем по-иному отнеслась к моей мечте. Может быть, потому, что я с таким увлечением обрисовал ей самолет... Защита была верная. Только ее одной боялся отец, робел от ее спокойного властного взгляда».
        В действиях «Сашки-летчика» сразу обнаруживается исключительно сильное, редкостное волевое начало, сибирская хватка. Он способен, еще подростком, в один момент бросить курить, когда учительница показывает ему в музее муляж легких курильщика: «С такими летчиком стать невозможно». После тяжелой простуды и плеврита врач предлагает Саше лечение — каждый жаркий день лежать на берегу Оби, греться, но к воде даже не подходить. И он выдержал такой соблазн в течение всего лета, болезнь отступила. Потом Покрышкин много раз переплывал Обь, а это несколько сот метров речной шири — расстояние, доступное далеко не каждому пловцу. Утром Саша выходит во двор, занимается гирями, делает гимнастику по книге «Моя система» датского спортсмена и тренера И. П. Мюллера (эту книгу ему с трудом удалось найти по совету врача). Сердилась мать: «Куда ты? Простынешь!.. Ты там долго еще будешь кланяться»? Всю улицу собрал на представление...» Посмеивались земляки над обтиранием снегом в сибирский мороз и замысловатыми упражнениями. Многие ли способны выдержать насмешки? Но Покрышкина ничто не могло остановить: «Образ летчика, обязательно физически крепкого, сильного неотступно преследовал меня, во всем определял мое поведение». Если требовалось, он сам делал себе лыжи, коньки, шахматы, благо у всех в роду Покрышкиных — золотые руки.
        Выделяется Шура и острым умом, тягой к книге. В школу № 23 по улице Красноармейская, 17 пошел сразу во второй класс, вместо четвертого — в пятый, так как заинтересовался складыванием и вычитанием букв на доске — алгеброй. Решительно сказал, что хочет учиться здесь. Учительница разрешила, а вскоре Шура уже стал лучшим в классе. Математику он всегда считал «царицей наук».
        Ксению Степановну неизменно хвалили на родительских собраниях. Она рассказывала корреспондентам в 1944 году, что Шура рано научился читать, вместе с товарищем детства, тезкой Шурой Молочаевым они часто уходили из тесного домика, уединялись за книжками. Рано научился будущий летчик подбирать нужную ему техническую литературу, публикации по истории воздухоплавания, авиации и о русских летчиках.
        Отличала Шуру и серьезность. Ребята собирались повеселиться с гармошкой, а он редко выходил к ним, углубленный в свои занятия.
        В 1926 году, наверно, в семье вспомнили о том, что родился Александр «в рубашке». После скарлатины, которой Шура заболел вместе с 15-летним братом Василием, из больницы вышел он один.
        ...Транссибирская магистраль — дорога, определившая жизнь поколений. Многим и многим суждено было с надеждой или тревогой вглядываться из окна грохочущего по знаменитому мосту поезда в надвигающийся или пропадающий за широченным обским плесом новосибирский берег...
        Упомянем об одном, весьма знаменательном для этой книги пассажире Транссиба. В 1927 году у платформы Новосибирского вокзала стоял поезд, в котором возвращался из Китая в Германию будущий «белокурый рыцарь рейха», первый ас люфтваффе Эрих Хартман! Было тогда ему пять лет, его отец, врач по профессии, некоторое время в 1920-х годах работал в Чанше, одном из древнейших и крупнейших китайских городов. Вынудил доктора к столь дальней поездке экономический и политический хаос в Германии, поверженной и униженной после Первой мировой войны. Однако начавшаяся в Китае революция, казни иностранцев — «чужеземных дьяволов» заставили доктора вернуться домой, предварительно отправив по Транссибирской магистрали через весь СССР жену и двоих сыновей. Биографы Э. Хартмана описывают инцидент на вокзале в Москве, где мать Эриха, вышедшая для покупки провизии, едва не отстала от поезда. Оставшиеся в вагоне дети мало что могли объяснить попутчикам, так как по-китайски тогда говорили лучше, чем по-немецки. Мать, успевшая заскочить в последний вагон, появилась в купе через час. Этот случай стал семейной шуткой у Хартманов. Как пишут биографы: «Несколько недель они пересекали Россию по ужасающей Транссибирской магистрали... В то время русские железные дороги были безумно далеки от западных, никаких роскошных магазинов на колесах не было и в помине. А этот конкретный поезд не имел даже внутреннего коридора в вагонах позади того, в котором ехала фрау Хартман со своими сыновьями».
        Так что немецкий ас в детстве имел возможность видеть «ужасающие» русские расстояния, далекие, надо признать, от комфорта нарядных крыш и виноградников родного Вюртемберга. Эти расстояния и поныне вселяют в сердце русского человека сознание державной несокрушимости (хотя нередко в сочетании с удивительной беспечностью). А у завоевателей России эти леса и степи внезапно будят, даже в минуты больших успехов, чувство гнетущей тоски...
        ...Уходил в прошлое старый Новониколаевск, ждал больших перемен Новосибирск. В 1928 году в Западной Сибири наконец-то был превзойден дореволюционный уровень производства почти по всем отраслям. В столице Сибирского края с населением уже более 150 тысяч человек с ноября 1929 года наконец-то введен в действие водопровод. В газетах публикуются красивые, но беспочвенные проекты построения города-сада... Новосибирск по-прежнему удивляет высокопоставленных сановников, ссыльных, артистов-гастролеров и других путешественников громадными зданиями и бескрайними пустырями, редким сочетанием примет столицы и глухой провинции, города и деревни, Европы и Азии, старого и нового... По булыжному Красному проспекту лихачи, высекая искры, торопили свои пролетки, нередким зрелищем были и степенно вышагивающие верблюды. Центральным местом города, еще не утратившего торгово-купеческий колорит, была рыночная площадь, на месте которой позднее построят оперный театр. Пастуший рожок созывал многочисленные стада, которые держали в своих усадебках новосибирские домохозяева.
        Еще выходили люди крестным ходом, молясь о спасении от страшного пожара в 1926 году. А в сквере напротив Дома Ленина показывали фильмы Чарли Чаплина. Запомнились всем прощальные гудки в морозный январский день, когда умер В. И. Ленин. В 1927 году из Монголии привезли погибшего известного красного партизана Петра Щетинкина. Гроб с телом командира, за которым шел его оседланный вороной конь, при большом стечении народа везли на лафете от вокзала к могиле в сквере героев революции...
        С тринадцати лет Саша Покрышкин подрабатывал подмастерьем у родного дяди Пети, лучшего кровельщика города, в строительных организациях Сибкрая.
        «После многих лет, бывая в Новисибирске, я всегда с гордостью смотрю на дома, в которых заложен и мой труд, труд кровельщика», — писал Александр Иванович. Рассказывал он и о случае, когда вновь чудом остался жив: «Я часто работал по вечерам сверхурочно. Как-то вечером я остался один на стройке. Дом был уже закончен, нужно было только навесить водосточные трубы. На высокой лестнице между третьим и четвертым этажами я шлямбуром долбил в кирпиче дыры для ухватов. От усталости, забыв об осторожности, резко откачнулся и, потеряв равновесие, стал падать, скользя по перекладинам лестницы. Я выронил молоток и пытался схватиться за лестницу. Это мне удалось почти у самой земли и спасло мне жизнь — внизу был штабель бетонных ступенек».
        На Красном проспекте увидел однажды Саша на газетной витрине объявление о наборе в летную школу, куда принимали окончивших семилетку и имеющих специальность токаря, слесаря или столяра. О кровельщиках не упоминалось. Но рабочих вакансий на немногочисленных новосибирских предприятиях не было. Биржа труда ничем не могла помочь тысячам безработных.
        В 1928 году Покрышкин заканчивает семилетку. 18 января того года во время поездки в Сибирь И. В. Сталин наносит «тайный визит» в Новосибирск, проводит бюро Сибкрайкома ВКП(б), где стоит вопрос об «энергичном», включая аресты и суды «в особо срочном и не связанном с формальностями порядке», взыскании недоимок по сельхозналогу, то есть о чрезвычайных мерах по отношению к кулаку. Из 62 присутствующих возразил Сталину лишь один — председатель правления Сибкрайсельбанка С. Загуменный...
        Начиналась коллективизация.
        Год 1929-й И. В. Сталин называет в известной статье в «Правде» «годом великого перелома на всех фронтах социалистического строительства». Советский вождь бросает Западу вызов: «Мы становимся страной металлической, страной автомобилизации, страной тракторизации. И когда посадим СССР на автомобиль, а мужика на трактор, — пусть попробуют догнать нас почтенные капиталисты, кичащиеся своей «цивилизацией». Мы еще посмотрим, какие из стран можно будет тогда «определить» в отсталые и какие в передовые».
        Все события 1920–1930-х годов пронизывало предчувствие грядущей великой войны. Это предчувствие не давало покоя руководителям в Кремле, томило материнскую душу в скромных домах и избушках, боевым азартом будоражило молодую кровь...
        Стране нужен был товарный хлеб, который до революции давали в основном (более 70%) крупные хозяйства и который не могли дать крестьяне-единоличники. Жизненно необходим был современный военно-промышленный комплекс, причем с учетом возможной агрессии требовалось создание новой промышленной базы на Урале и в Сибири. Разработан план первой пятилетки, затем выдвигается лозунг «Пятилетку — в четыре года!». Страну охватывает индустриальная лихорадка. Велики как достижения тех лет, так и провалы. Не все можно было решить волевым напором...
        Следует сказать о том, что для России не было чем-то абсолютно новым ускоренное до предела развитие оборонной промышленности, чтобы сохранить независимость, выжить. И колоссальные для XVI-XVII веков засечные полосы — оборона от набегов с юга, и металлургические и оружейные заводы, и порты, верфи и каналы XVIII века — все это возводилось на костях мобилизованных государственных и помещичьих крестьян...
        «Строительство социализма в одной стране» также легло прежде всего на плечи русского мужика. Из деревни перекачивались средства, черпались рабочие кадры. На сей раз, правда, наносились уже невосполнимые потери, самое страшное было в том, что крушили саму среду существования крестьянства, уклад жизни, веру... По данным ОГПУ, только за 1930–1931 годы было отправлено на спецпоселение более 1,8 миллиона крестьян. Таким пламенным революционерам, как 1-й секретарь Западно-Сибирского крайкома в 1929–1937 годах Роберт Эйхе, русский пахарь был чужд по своей природе. Р. И. Эйхе бестрепетно выступал на активе Новосибирской городской организации ВКП(б), давая установку ликвидировать кулачество как класс — напоминая чекиста Пепла из «Щепки» В. Зазубрина: «Никакой философии. Расстрелять...» Только за сентябрь-октябрь 1934 года партийный хозяин Западной Сибири лично утвердил 118 приговоров к расстрелу за «саботаж в хлебосдаче». В 1932–1934 годах репрессировались тысячи людей по делам с характерными названиями — о «трудовой крестьянской партии», о «белогвардейском заговоре», о «контрреволюционном заговоре в сельском хозяйстве»... А затем, в конце 1930-х, волна расстрелов накрыла и значительную часть самих руководителей террора. Еще в октябре 1918 года Патриарх Тихон в «Послании Совету народных комиссаров» предупреждал: «...обратитесь не к разрушению, а к устроению порядка и законности, дайте народу желанный и заслуженный им отдых от междоусобной брани. А иначе взыщется от вас всякая кровь праведная, вами проливаемая (Л к. XI, 51) и от меча погибнете сами вы, взявшие меч (Мф. XXVI, 52)».
        ...В декабре 1929 года ЦИК Союза ССР, а затем Совет Труда и Обороны СССР одобрили решение правительства о строительстве комбайнового завода в Новосибирске. Перед этим была образована комиссия для поездки в США по вопросу размещения заявок на оборудование. На возвышенном плато на левобережье Новосибирска планировалось уже к концу 1932 года построить невиданный в мире завод. Годовой объем производства поначалу определили в 25 тысяч комбайнов «Катерпиллер-36», 30 тысяч тракторных сеялок, 35 тысяч сенокосилок. Конечно, такое строительство и производство требовали рабочих многих специальностей. Безработице среди молодежи в Новосибирске пришел конец. Со своей мечтой пришел учиться на слесарное отделение школы фабрично-заводского ученичества «Сибкомбайна» и Александр Покрышкин. Это событие стало «великим переломом» и в его жизни... В «Небе войны» он пишет: «Давний план медленно, но верно осуществлялся. Я торжествовал. Но мое появление дома в форме фабзавучника вызвало упреки. Большой нашей семье мой заработок кровельщика был лучшей поддержкой, чем стипендия фабзавучника.
        — Нахлебник! — обругал меня как-то отец. Я остолбенел, хотя он говорил горькую правду. Чтобы не быть семье обузой, я собрал однажды свои нехитрые пожитки и покинул дом. Дом, где родился и рос.
        Здесь оставил я свое детство и решительно шагнул в захватывающие и трудные годы юности. Оказалось, что в тот день я покинул родной дом навсегда».
        ...Судьба Ивана Петровича Покрышкина сложилась трагически. До последнего времени об этом было мало кому известно. Но никогда нельзя понять сына вне судьбы его отца...
        В Государственном архиве Новосибирской области сохранились личные дела лишенных избирательных прав И. П. Покрышкина и Е. Ф. Покрышкиной (Ф. 1344. Oп. 2. Д. 1202; Ф. 1347. Oп. la. Д. 1302).
        И. П. Покрышкин, 44 года, проживавший по ул. Д. Бедного, 82, был лишен избирательных прав за торговлю в 1924–1926 годах галантереей по патенту 1-го разряда с оборотом 3300 рублей. К делу приложена справка (7.1.1932 г.) городского финансового отдела (ГОРФО) о торговле по патенту уже не 1-го, а 2-го разряда с обложением подоходным налогом по 3-му расписанию. Также указано, что И. П. Покрышкин был зарегистрирован как домовладелец-кустарь, работавший единолично, занимавшийся «выработкой чемоданов» и в 1925–1930 годах привлекавшийся «к обложению подоходным налогом по 2-му расписанию».
        Что значило в 1918–1936 годах лишение права избирать и быть избранным в Советы, быть «лишенцем»? Причем избирательные кампании в 1922–1931 годах проводились ежегодно. Первая Советская Конституция (1918 год) определила, что «эксплуататорам не может быть места ни в одном из органов власти». Вместе с лицами, эксплуатирующими наемный труд, живущими на нетрудовой доход, монахами и священнослужителями, полицейскими, жандармами, душевнобольными лишались избирательных прав и частные торговцы. В 1927 году в РСФСР насчитывалось свыше двух миллионов лишенцев. Помимо участия в выборах, они также не имели права вступать в профсоюзы и занимать должности в органах власти. По сути, это делало человека изгоем общества, бросало на лишенца «позорное пятно».
        Иван Петрович Покрышкин пытался добиться справедливости. Читаем его малограмотные безысходные прошения во властные органы... 3 января 1931 года — жалоба (орфографические ошибки исправлены) в Новосибирскую краевую комиссию «в том, что я, Покрышкин, и моя жена Покрышкина находимся лишены голоса в правах. Нахожу обидным. Я, Покрышкин, с 1926 года занимаюсь единолично кустарным ремеслом у себя дома без всякой наемной силы и помощников, на что имею справку от фининспектора... Как торговлей, так и эксплуатацией не занимаюсь. Социальное мое положение — я инвалид третьей группы, имею дом только для своей семьи, квартир не сдаю. Семья у меня жена и 6 душ детей... Покорно прошу комиссию восстановить в правах...». Поверх неуклюжих крупных букв жалобы — уверенной рукой наложенная резолюция: «Отказать».
        22 ноября 1934 года — прошение И. П. Покрышкина, проживающего на Бийском спуске, 31, в Дзержинский райсовет «в том, что я, Покрышкин, был лишен в правах голоса у Советской власти, за что сняли меня с работы. Я работал в последнее время: комбинат имени Ноговицына, 11 месяцев работал в комбинате, 1 год дворец труда, 11 месяцев «Энергия» и еще год на разных учреждениях... на что могу просить райсовет восстановить меня в правах».
        Но и четырехлетний рабочий стаж не помогает. Через неделю новое прошение в горсовет. Иван Петрович перечисляет места еще дореволюционной работы, указывает свое социальное происхождение — «сын крестьянина-середняка Вятской губернии», дореволюционные занятия — «с 16 лет я, Покрышкин, работал в Новосибирске по каменной кладке... работал на коне во время постройки военного городка». Иван Петрович оправдывался: «Торговля у меня была мелочная галантерея по патенту 2-го разряда без всякого наемного труда. Торговать мне приходилось потому, по отсутствию здоровия...» Но все тщетно. Выписка из протокола: «отказать по п. «д» ст. 15 и ст. 38 инстр. 1934 г.».
        Итак, с работы И. П. Покрышкин уволен. Списки лишенцев помещались перед выборами на видных местах или публиковались в местной печати, в некоторых городах издавались даже отдельными брошюрами. О тяжести такой «печати отверженного» один из лишенцев писал: «У меня семья, подрастающие дети, и вывешивание моего имени на заборе, как бесправного гражданина, порочит мое честное трудовое имя».
        Последний документ — письмо из горсовета в райсовет: «Покрышкин Иван Петрович умер 15 декабря 1934 г. (повесился)... Дело возвращаем на предмет исключения Покрышкина И. П. из списка лиц, лишенных избирательных прав по Вашему району».
        Если вглядеться в довоенные фотографии молодого командира Александра Покрышкина, видна в его глазах тень потрясения и скорби...
        По Конституции 1936 года избирательные права получили все граждане СССР, декларировалось социальное примирение, «морально-политическое единство советского общества». Но будущему первому трижды Герою Советского Союза приходилось скрывать правду об отце. И все-таки ему еще напомнят жестоко об этом «пятне» в 1939-м...
        Новосибирск 1930-х годов — это не только великие стройки, но и масса ссыльных, и баржи с раскулаченными, которых отправляли по Оби на север в Надым, «в необжитые районы», и понурые колонны арестантов в сопровождении конвоиров... По улице, где располагалось здание ОГПУ-НКВД, без особой надобности не ходили.
        Новосибирский писатель Ю. М. Магалиф в своих воспоминаниях приводит эпизод, как в эшелоне заключенных из Ленинграда познакомился на нарах с пожилым питерским инженером, который оказался сыном Г. М. Будагова, главного инженера строительства моста через Обь. Знал бы отец, чьим именем была названа улица Новониколаевска, что пойдет по возведенному мосту арестантский вагон с сыном...
        Площадь в Новосибирске и кратер на Луне носят имя одного из пионеров ракетной техники Ю. В. Кондратюка, издавшего в январе 1929 года в типографии Сибкрайсоюза на собственные средства книгу «Завоевание межпланетных пространств». Эту работу называли основополагающей авторы программы «Аполлон», доставившей американских астронавтов на Луну в 1969 году. В Новосибирск Кондратюк приехал в 1927 году, работал в краевой конторе «Хлебпродукт», жил в бревенчатом доме на неприметной улочке Нерчинской. В 1930 году был арестован по обвинению в принадлежности к контрреволюционной организации, но вышел на свободу через полтора года. В 1930-е годы живет в Москве, служит начальником отдела в проектно-экспериментальной конторе ветроэлектрических станций. От работы с С. П. Королевым отказался, несмотря на личное приглашение последнего. В начале июля 1941 года уходит в народное ополчение, в феврале 1942-го командир отделения взвода связи Ю. В. Кондратюк погиб. Лишь несколько лет назад появились публикации, где названо настоящее имя выдающегося ученого — А. И. Шаргей, дворянин по материнской линии, вина перед Советской властью, которую ему удалось скрыть, — недолгое участие по мобилизации в белогвардейской армии (см. главу «Гений с чужой фамилией» в книге И. А. Зеньковича «Тайны уходящего века». М., 1999).
        ...Получив специальность, Александр как старший сын помогал отцу, работавшему штамповщиком в артели инвалидов, кормить семью. Друг юности Покрышкина А. Е. Бовручук вспоминал: «Отца Саша уважал, к матери относился по-сыновьи».
        Покинув отцовский дом, Покрышкин всегда старался помочь семье, присылал деньги, переписывался с сестрой Марией, которой не успел в 1941-м отправить отрезы шелка и крепдешина — подарок к весне... Упорная Ксения Степановна, как могла, боролась за существование — держала корову, птиц, вязала, изготовляла и продавала искусственные цветы.
        А угроза, нависшая над Покрышкиным после лишения родителей избирательных прав, была вполне реальной. Надо было быть всегда настороже. В воспоминаниях М. С. Старкова, 64 года проработавшего на новосибирском авиационном заводе имени В. П. Чкалова, но вынужденного в 1920– 1930-е годы скрывать прошлое отца — мелкого торговца, есть такие горькие строки: «Время было такое, когда огромное значение имело социальное происхождение. Если вы происходили из семей рабочих или беднейших крестьян, то вам открывалась зеленая улица повсюду. Если же, не дай Бог, вашими родителями были служащие, зажиточные крестьяне или, того хуже, дворяне, то двери перед вами наглухо закрывались, вас не брали ни в одно приличное место — ни на работу, ни на учебу... Часть наших ребят боялась своего непролетарского происхождения, опасаясь, и небезосновательно, быть изгнанными из ФЗУ. Был у нас Серега Сапожников — фигура незаурядная, умница, находчивый, необыкновенно храбрый парень. Он прекрасно учился и мечтал стать летчиком, занимался параллельно на курсах планеристов и уже начал летать... И надо же было такому случиться: что-то он там нечаянно сломал. Ретивые работники НКВД начали копаться в его «корнях» и узнали, что его отец был репрессирован! И — все! Сгинул парень!»
        ...Безмерно далекими, а кому-то уже и едва различимыми, видятся в наши дни те 20-е и 30-е годы. Но очевидцы — рядом с нами... Один из них — одногодок Покрышкина и его однокашник по ФЗУ Константин Прокопьевич Александров. Его родители переехали в Сибирь с калужского малоземелья перед революцией. Встретились мы с ветераном Великой Отечественной войны, шофером первого класса, работавшим в новосибирской «скорой помощи», К. П. Александровым у него дома, в августе 2000 года.
        «У Саши Покрышкина я бывал в доме на улице Лескова. Саша голубей держал, и я тоже был голубятник. Он любил чисто светлых голубей, белобоких с белой шейкой. Курчат любил, у них на головке чуб, ножки лохматые, ленточных, белых трубачей... Какие же они красивые! Ну и надо, чтобы летали хорошо. Смотрим — как, где кружатся. Ценились выносливые, те, которые много часов могли находиться в воздухе. Очень красиво летали, радовали нас. Идут на посадку, опускаются, как начинают играть, играть... Это уже давно-давно было!..
        Прихожу к Саше, сразу лезем на чердак, к голубям. И он у меня сколько раз был, на углу Писарева и Сенной. Этот дом и сейчас стоит. У Покрышкиных дом был, как и у многих на Закаменке, рубленый, крыт тесом по-амбарному. На улицу Лескова — два окна. Небольшой участок за оградой. Сарай, банька, огород — картошка, овощи. Деревьев высоких не было, они мешают голубям.
        В доме две или три комнатки. Большая русская печь, за ней полати. Полно ребятишек... Отец — Иван Петрович — высокого роста, немного хромал, кажется, точно сказать не могу, одна нога у него была на протезе. Отец Покрышкина имел известность в округе как очень хороший мастер — печник и кровельщик. Печники тогда ценились. Строились частные дома, к Покрышкину даже очередь была. А какие он у себя в доме фигуристые водосточные трубы сделал! Я, когда приходил, всегда любовался. С нами отец не особо разговаривал, серьезный молчаливый человек. Я знал только, что он не хотел, чтобы сын шел в ФЗУ, а потом в летную школу — «нечего тебе там делать!».
        Но мы стали учениками ФЗУ, «фабзайцами». Выдали нам синюю спецодежду, мы в ней ходили и по улице. Гордились! Саша жил в общежитии, учился во 2-й группе, я в 4-й. В группах по 30 человек. На класс выдавали всего три учебника. Разделимся по десять, один читает, остальные записывают. Желание учиться у всех, за малым исключением, было очень большое. И преподаватели подобрались сильные, квалифицированные, особенно по математике, черчению, литературе. Если кто отстает, все объяснят, подтянут.
        Любили мы физрука, которого звали Володя-спортсмен. Хороший человек, за нами, мальчишками, присматривал. Раз в неделю он с нами занимался, проводил соревнования. Конечно, бегали мы на лыжах. В Кривощеково под мост шел крутой склон, там мы гонялись на лыжне. Саша хорошо ходил, хотя первых мест не занимал. Росточка он был еще невысокого, но крепкий, коренастый, имел силу в руках. На стадионе «Спартак» мы бегали на коньках. Делали здесь на бревнах высокую катушку, желоб гладко заливали льдом, по ступенькам можно подняться на самую верхушку. Оттуда Саша и катил на коньках. Скорость огромная! С самой верхушки мало кто отваживался. Я только до половины доходил.
        Стадион «Спартак» — это было наше любимое место. Играли, конечно, в футбол. Сдавали успешно нормы ГТО — «Готов к труду и обороне СССР» — по плаванию, гимнастике, легкой атлетике, лыжам, конькам, стрельбе. Иметь тогда тачки ГТО и «Ворошиловский стрелок» — это была большая честь!
        Общественный транспорт в городе — четыре маленьких автобуса, и все. Ходили пешком. Из дома по улице Писарева — как дашь! Через двадцать минут на железнодорожном цокзале. По мосту в Кривощеково ходила в шесть утра «передача» — пригородный поезд, два вагончика, маленький паровозик, который называли «кукушка». Всегда набит битком. Ехали несколько остановок. У моста садился Саша Покрышкин.
        Дисциплина в ФЗУ строгая, опаздывать нельзя. На военном деле заходит в класс преподаватель, все встают. Дежурный докладывает. Никаких шалостей, болтовни. В конце учебы мы получили квалификацию слесаря-лекальщика 4-го разряда. Делали такие инструменты — плоскогубцы, штангенциркуль, нутромер, ручные тисочки, угольник, рейсмус, лекало... Помню нашего мастера — пожилой, высокий, умный. Никогда на ученика не закричит, если у того не получается. Расскажет интересно, поможет, чтобы все было точно и красиво.
        Саша Покрышкин, не сказать чтобы бросался в глаза, был немногословен. Но отлично учился, был пограмотней других, так как пришел в ФЗУ, закончив не пять, а семь классов, и этим выделялся. Всегда выручит друга. Смелый, отчаянный даже, и справедливый — вот его характер! Но не хулиган. Такие в городе имелись, звали их «бакланы», носили они сапоги в гармошку, широкие штаны, красную рубашку и кушак, кубанку. Помню «знаменитых» закаменских братьев Речкиных, которые многих держали в страхе. Как-то мы закончили учебу, сели на «передачу». Переехали мост, тут закаменские выходят. Их встречает старший брат Речкин, у него нож. Мы все выскочили — Речкин сейчас драться будет! Тут внезапно появляется Покрышкин, взял Речкина за руку, крутанул, нож выпал. Саша отвел «баклана» в сторону, что-то ему сказал, и на этом дело закончилось. Речкин после этого сник. Закаменские вообще считались лихими ребятами, но шпаны, «бакланов», были единицы. В день стипендии у «фабзайцев» они одно время встречали тех, кто послабее, на вокзале, шарили по карманам, отнимали продуктовые карточки и деньги. С ворами боролся отряд особого содействия милиции, они носили красные повязки. Саша входил в этот отряд, на что, надо сказать, не все решались.
        Кто-то из ребят уже баловался табаком, но никакой водки у нас не было и в помине.
        Нас, всю школу, летом возили на маленьком пароходе «Орлик» в деревню на Оби. Там в бору мы жили в палатках, отдыхали, играли в футбол, волейбол, городки. На лодках ходили по реке. Помню, Саша был отличный гребец, здорово управлялся с веслами.
        Также возили нас в Юргу, где мы тоже ставили палатки в лесу. Запомнился такой случай. Весна. Вода в Оби еще холодная, только лед сошел. Купаться нельзя. А Покрышкин, кажется, на спор, раздевается и прыгает в реку. Поплавал и вылазит как ни в чем не бывало.
        ...Вообще время было нелегкое, нехватка во всем. Одежду получали только по ордеру, который давали в ФЗУ, там смотрели, кто как живет. Мне выделили гетры и майку-футболку. Но я-то жил в семье, отец — столяр, работал на строительстве Дома Ленина, ипподрома и других зданий. Я ходил, смотрел. Питание домашнее — в основном щи и каша, мясо далеко не каждый день. Правда, рыбы дешевой было много, на базаре лежали целые вороха.
        Жил народ очень дружно! Если праздник — все выходили на улицу. Гармошка. Танцы. В своем квартале я знал всех до одного. Мы, ребята, играли в бабки, сейчас эту игру забыли. От коровьей ноги брали бабку, сверлили дырочку, заливали свинец. Собиралось человек пять. По две бабки каждый ставил в ряд. На расстоянии десять метров — черта. Вытаскивали спичку — кто первый бросает свинцовый налиток. Не попал — штраф. Пять из десяти сбил — забираешь все. Ох, и ловкие были игроки! И Саша Покрышкин с нами играл. Но главное для нас с ним, я уже говорил, — это были голуби.
        Бегали в кино, смотрели американские фильмы. Помню, «Знак Зорро», где бились на шпагах. Дрались и мы на кулачках улица на улицу, имели своих атаманов.
        На Каменке любили мы рыбачить. Речка неширокая, всего метра три, а где мельница Петухова — там пруд. Вода чистейшая, мы ее пили. Родники били со дна. Ягоды и грибы собирали недалеко от своих домов, совсем рядом, было их полно!
        Зима — не чета нынешним. Мороз стоит долго, 40–45 градусов, без ветра, все трещит. И ничего... Здоровье у людей было крепкое. Сейчас чуть дунет на кого, уже простыл, лежит, охает. А мой отец попросит мать затопить баньку, пропарится, выпьет кружку самогона, поспит на печи и утром говорит: «Не болею и не болел!»
        Но в 1919 году от тифа, который косил мужиков в нашей деревне в 30 километрах от Новониколаевска, мы уехали в город, где и остались.
        ...Когда заканчивали учебу, Саша говорит: «Пойдем в летчики! Будем летать!» А мы ходили на аэродром, нас пускали туда. Аэропланы садятся двукрылые, летчики выходят и форме, в крагах. Красота! «Пойдем в летчики!» И я решил было. Но тут через Кривощеково шел эшелон новых грузовых автомобилей. Мы залезли, сели за руль. Ой, как мне понравилось! Буду шофером! И пошел после ФЗУ на 1-е западносибирские автокурсы. Шофером и проработал всю жизнь. На войне пушки таскал, раненых вывозил. Должен был полки обеспечивать снарядами! После войны заходил с товарищем в свое ФЗУ, смотрим, в кабинетах, где мы учились, стоят станки. Мастер говорит, что здесь делали для фронта снаряды, гильзы для патронов, орудия, полковые минометы, которые я тоже возил...
        Видел потом один раз Александра Ивановича, уже генерала, когда он приезжал в Новосибирск. Подойти не решился. Но скажу, что все мы, «фабзайцы», стали людьми. Духом никогда не падали! Ребята все — ядреные. Замухрышек среди нас не было!..»
        ...Любовь к птицам осталась у великого летчика до конца жизни. На даче в Жуковке на дереве всегда висела кормушка для птиц, маршал авиации сам подсыпал в нее корм. Племянница Покрышкина Л. П. Ситникова вспоминала, как, приезжая после войны в Новосибирск к матери, он ходил с детьми кормить лебедей. Неудивительно, что «Александр Иванович не любил птиц в клетках, и когда видел это, заставлял выпускать их на волю».
        О лидерских качествах Покрышкина говорит и его друг, также человек с качествами руководителя, впоследствии инженер и партийный работник Анатолий Ефимович Бовтручук. Они с Покрышкиным были командирами двух групп — «пятерок», которые на вокзале ловили воров, незадолго до этого исключенных из ФЗУ. Бовтручуку был даже выдан наган.
        Рассказывал Бовтручук и о первой в ФЗУ зиме 1930/31 года. В общежитии — бараке на 200 человек в 40–45-градусный мороз была минусовая температура. Начался тиф. Пришлось бороться со вшами, самим заваливать барак снегом до крыши для тепла. В 1931 году «фабзайцев» перевели в кирпичное общежитие в «соцгороде».
        Другой ученик ФЗУ Б. В. Захаров точно отметил характерную черту будущего Героя: «Он не старался быть первым, вожаком, или, как сейчас говорят, лидером. У Покрышкина это получалось само собой. Был он всегда спокоен, не суетлив, и к нему тянулись». Описывает Захаров и запомнившийся всем эпизод, когда группу, где старшим был Покрышкин, направили за город на прополку моркови в китайскую коммуну. Когда голодным ребятам предложили тухлую еду, Покрышкин, обозленный после переговоров с начальством, увел группу обратно и смог объяснить в ФЗУ причину самовольного ухода.
        Питанием же «фабзайцы» были далеко не избалованы. Им долго пришлось сидеть на одних щах из соленой капусты или зеленых соленых помидоров (как говорила М. К. Покрышкина, эти щи Саша помнил всю жизнь). Как установила проверка комсомольской «легкой кавалерии», в столовой из доставляемых продуктов готовили коммерческие обеды и выгодно продавали их. Ученики школы ФЗУ из бывших беспризорников даже отказались выйти на работу. После разбирательства работники «нарпита» были отданы под суд.
        А. И. Покрышкин тепло пишет о друзьях юности — Михаиле Сихворте, Косте Лобастове, братьях Бовтручуках и других. Сибирская дружба и взаимовыручка преодолевали все. И учились, и занимались спортом, и разгружали хлеб в ларьке на первом этаже общежития за вознаграждение — одна-две буханки: «В самодельном чайнике мы кипятили воду м блаженно запивали ею свежий хлеб».
        Остается только удивляться здоровью тех ребят и Саши Покрышкина в первую очередь! С раннего утра до четырех часов дня он учился на отлично в ФЗУ, потом шел на вечерний рабфак Института сельхозмашиностроения. Занимался также в кружке рационализаторов и изобретателей, где его звали Сашка-инженер. В то время он уже разработал проект нового пулемета! Причем из Москвы пришел ответ, что расчеты правильны, но только что приняты документы на пулемет более скорострельный. Изобрел юный Покрышкин и самоповорачивающиеся фары для автомобиля.
        И уже в темноте, опять же в 40-градусный мороз в плохонькой одежде и стоптанных еще летом ботинках он шел пройтись на лыжах по просторам новосибирского левобережья! Конечно, таких богатырей одолеть было невозможно даже рыцарям «третьего рейха»...
        Что также проявилось уже в те годы в полной мере — это основательность, положительность Александра Ивановича. Особенно обидными для его вдовы Марии Кузьминичны были рассказы подходивших к могиле на Новодевичьем новосибирцев о том, что Покрышкин в юности славился как бесшабашный хулиган. Эти слухи оказались весьма живучими. Молва приписала трижды Герою «деяния» Петра и Алексея, братьев Александра Ивановича, которые действительно не отличались примерным поведением. Тем более что закаменские отчаянность и непокорность были, конечно, свойственны будущему летчику.
        На строительстве котлована «Сибкомбайна» парень, который был на четыре года старше, предложил Покрышкину отвезти за него несколько тачек. Сихворт предупредил друга, что этот может и ножом пырнуть. «Я и сам не был уверен в благополучном исходе этой «дуэли», но отступать было поздно и не в моем характере», — вспоминал маршал иниации. Два года занятий боксом не прошли даром. Саша поднырнул под первый сокрушительный удар противника. Машинисты с «передачи» подбадривали: «Давай, давай, малый! Лупи здорового!» «Долго мы колошматили друг друга...» В конце концов Покрышкин «хуком слева» отправил верзилу в нокдаун. Побежденный в честном бою предложил Саше свою дружбу...
        В школе ФЗУ узнал Покрышкин впервые, что такое зависть людская, которая будет сопровождать его всю жизнь. На экзамене по специальности он первым сдал свою деталь. Всеми уважаемый мастер похвалил ученика, но предложил ему еще немного подшлифовать изделие, сделать это со свежими силами наутро. А когда на следующий день, как пишет об этом М. К. Покрышкина, «Саша собрался закончить работу, то увидел, что какая-то черная, завистливая душа чем-то острым процарапала на тщательно отполированной им поверхности глубокую борозду... Несмотря на то, что времени было в обрез, покрышкинская работа все равно оказалась в числе десяти лучших!».
        ...В 1930-е годы индустриализация стала свершившимся фактом. Народ поддержал великий порыв к созданию державы, способной производить все необходимое для обороны. Начальник вооружений рейхсвера генерал Боккельберг, приглашенный в СССР в 1933 году М. Н. Тухачевским, в своем докладе о поездке отмечал: «Вновь построенные промышленные предприятия всюду оставляют исключительно хорошее впечатление. Советский Союз в ближайшие 10 лет достигнет цели — полного освобождения от иностранной зависимости». Немецкий генерал был ошеломлен Харьковским тракторным заводом, а о Днепрогэсе промолвил: «Для того чтобы решиться на постройку такого гигантского сооружения, необходимо иметь железную волю и такие же нервы. Создатели и инициаторы этой постройки войдут в мировую историю...»
        Двойственность тех лет, слепящие контрасты света и тьмы, беспощадная схватка в руководстве страны долго еще будут накалять дискуссии историков. Бесспорно одно. — то было время великое во всем, время великих страстей и преступлений, свершений и подвигов... * * *
        Рос, несмотря на нехватку людей, планов, чертежей, которые, бывало, доставлялись на стройку самолетом, и завод на левом берегу Оби. Атмосферу тех лет отражает один из заголовков газеты «Даешь комбайн» — «Будем штурмовать прорыв». И это были не спущенные сверху пустые лозунги, как случалось позднее. Один из ветеранов той стройки вспоминал, что «о себе, о своих нуждах забывали. Всегда на первом месте стояли нужды, задачи и дела бригады, смены, цеха, завода, страны в целом. И вот такой внутренний настрой каждого помогал легче переносил те трудности, невзгоды и лишения, которые выпали на долю того поколения и на каждого из нас».
        После прихода в Германии к власти Гитлера завод перепрофилируется на военные нужды, изменяет название — «Сибметаллстрой», затем комбинат № 179. Вновь меняются проекты, руководители, идут «разоблачения» и репрессии, достигает предела текучесть рабочих кадров... Лишь начало войны заставляет определиться. В 1942 году сооружение комбината в основном завершено. Снова меняется руководство. В марте 1943-го перелом произошел, выполнен государственный план. В мае комбинат занял первое место среди заводов Наркомата боеприпасов, которое не уступал до конца войны. 26 сентября 1943 года комбинат награжден орденом Ленина, 28 июня 1945 года — орденом Отечественной войны 1-й степени. За годы войны было произведено 48 миллионов снарядов многих типов и калибров, которые все 24 часа в сутки беспрерывным потоком шли на фронт.
        В 1944 году уже в ореоле мировой славы А. И. Покрышкин приедет на свой завод. А пока, в мае 1932-го он, поработав инструктором в школе ФЗУ, по комсомольской путевке отправляется в Пермскую военную авиационно-техническую школу. Александр Иванович вспоминал: «Комсомолец, на самолет!» — призывно звучал патриотический лозунг тех далеких дней... Моей радости не было конца. В душе росла надежда: до заветной цели один шаг. В воображении я уже представлял себя в кабине боевого самолета...»
        Строгую медицинскую комиссию Покрышкин все же преодолел со второго раза. Как вспоминал Б. В. Захаров: «Были мы парни рослые и физически крепкие, но худоватые...» Александр уехал в Пермь, не сказав никому ни слова...
        Прощай, Каменка! Прощай, ярко-белый, не тронутый гарью и копотью чистейший снег детства. Прощайте, цветущие в буйной траве сибирские огоньки, тихие улочки, где у каждого домика — мальвы, георгины, пионы... Прощай, левый берег — простор между степью и тайгой, со стройкой иска, встающей из громадных котлованов...
        Прощально мерцала огнями бакенов Обь. Ушел к океану ледоход, сильное зрелище ломающихся друг о друга, вздыбленных льдин...
        Как вспоминала Ксения Степановна, не любил ее сын тесниться в переполненном вагоне «передачи». Он обязательно цеплялся на подножку, дышал ветром, скоростью, оглядывал дали...
        Прощай, родной город! Ты в сердце навсегда.

    IV. «Даешь воздух!»

        Блестело море, все в ярком свете, и грозно волны о берег бились. В их львином реве гремела песня о гордой птице...
        М. Горький. Песня о Соколе
        В городе Пермь Покрышкина, как сам он говорил, ожидал «тяжелый удар». Наверно, потемнело в глазах у юного обладателя путевки «Комсомолец, на самолет!», когда в училище всем объявили о закрытии летного отделения. Курсантов стали готовить только по программе авиатехников. Однокашник по школе ФЗУ Борис Захаров, также прибывший в Пермь, вспоминал: «Я был разочарован и, пройдя ряд комиссий, без билета, с одной буханкой хлеба, которую захватил на кухне, уехал домой в Новосибирск. По линии комсомола мне за мой поступок попало».
        У Покрышкина же состоялся разговор на повышенных тонах в кабинете начальника школы. Александр Иванович рассказывает о нем так:
        «Высокий, атлетически сложенный начальник школы с ромбом в петлице что-то писал, не поднимая головы. На рукаве его гимнастерки я увидел летный трафарет. «Летчик. Он меня поймет», — подумал я. Подняв голову, начальник перехватил мой взгляд и усмехнулся.
        - Так... Значит, не хотите учиться? — вдруг строго спросил он.
        - На техника не хочу! — ответил я. — Я ехал сюда учиться на летчика.
        Комбриг испытывающе посмотрел на меня и заговорил мягче:
        - У нас нет сейчас набора на летное отделение. Армии нужны не только летчики, но и техники. Я стоял на своем. Тогда комбриг перешел на официальный тон:
        - Курсант Покрышкин, вы уже зачислены в Красную армию и обязаны служить там, куда вас определили.
        - Товарищ командир! — горячо заговорил я. — Я с детства мечтал летать и на техника не буду учиться.
        - Учиться вы обязаны и будете! — сказал комбриг и тут же спросил: — Вы комсомолец?
        - Да.
        - Какой же ты комсомолец! Тебя комсомол направил в воздушный флот, а ты бузишь. Видимо, комсомольский билет тебе дали по ошибке.
        - Билет я заслужил честным трудом на заводе и никому его не отдам.
        Начальник школы уловил тревожную нотку в моих словах и определил мое слабое место:
        - Что ж, давай решать: или будешь учиться, как подобает настоящему комсомольцу, или выкладывай комсомольский билет.
        Я стоял и молчал. Оставалось одно — продолжать учебу.
        - Иди учись. Я вижу, у тебя комсомольская душа. А если так сильно хочешь летать, то занимайся в планерном кружке».
        Большинство курсантов молча приняли известие об изменении профиля училища, а тех, кто протестовал, начальник, как и Покрышкина, вызывал к себе на беседу, убеждал, уговаривал. Для «усмирения» самых строптивых были применены трехдневные усиленные занятия на плацу строевой подготовкой, изучение устава внутренней службы, а также инеочередные наряды.
        В тяжелом настроении смотрел курсант Покрышкин на открывавшиеся с берега Камы уральские виды. Не радовали его ни гладь напоминавшей Обь многоводной северной реки, ни красивый город, имевший давнюю историю...
        Пермь, как и Новосибирск, стоит на перекрестке направляющих судьбы России дорог. Здесь определили место для медеплавильного завода посланцы Петра Великого артиллерии капитан В. Н. Татищев (знаменитый автор «Истории Российской с самых древнейших времен») и генерал-майор В. И. Геннин. Дата закладки завода в мае 1723 года стала датой рождения Перми. И здесь просеки в бору превращались к прямые улицы и проспекты... Завод строился с применением новейших западных технологий. За два без малого века дореволюционной истории город был почти весь замощен, благоустроен, имел сады и театры, электрическое освещение и водопровод. Писатель П. Мельников-Печерский оставил справедливый отзыв: «Пермь на матушке святой Руси не последняя спица в колеснице».
        На берегу Камы, на улице Трудовой (бывшая Монастырская, ныне-имени Орджоникидзе) 1 июля 1931 года открылась Военно-техническая школа Воздушных сил Рабоче-Крестьянской Красной армии.
        Учились курсанты в трехэтажном здании бывшей духовной семинарии, построенном еще в царствование Николая I, по-уральски основательно, с мощными стенами, высокими потолками. Мемориальные доски на здании свидетельствуют о том, что в семинарии учились в свое время известные писатели — сказочник П. П. Бажов и романист Д. Н. Мамин-Сибиряк, а также изобретатель радио А. С. Попов.
        Рядом с семинарией, а затем Военно-технической школой, на самой высокой точке приречной горы — монументальный Спасо-Преображенский кафедральный собор, шпиль колокольни которого и поныне возносится над уральским градом. Интересно, что именно в день праздника Преображения Господня, 19 августа, что совпало со днем авиации, будет обнародован Указ о присвоении А. И. Покрышкину звания трижды Героя Советского Союза... Таких «совпадений» в отечественной истории немало, стоит только присмотреться. Почему именно день 2 августа определен в советские годы и остался до сих пор днем Воздушно-десантных войск? Ведь это Ильин день, день пророка Илии, который был взят на небо живым, в огненной колеснице, и должен вернуться на землю в последние времена. А для крупнейшего ядерного центра по неизвестным причинам не нашлось в 1940-е годы иного пристанища, кроме как Саровский монастырь — место жития известного пророчествами о грядущей Руси преподобного Серафима Саровского. Серафим в переводе значит пламенный...
        Училище, которое закончил будущий маршал авиации, впоследствии еще не раз переименовывалось. С 1973 года это Пермское высшее военное командно-инженерное училище ракетных войск имени Маршала Советского Союза В. И. Чуйкова, современное название — Пермский военный институт ракетных войск.
        ...Юный Покрышкин оказался в тисках судьбы. Как вспоминал он спустя много лет: «Подаваемые мною рапорты ничего изменить не смогли, разве только прибавляли к обычным нарядам внеочередные. Пришлось сложить мне свои крылья и браться за ключи... Понятно, что специальность авиатехника я изучал без особого энтузиазма, ходил в «крепких середняках», хотя и сознавал, что кому-то же нужно обслуживать самолеты на земле».
        В Новосибирск Александр приехал на побывку в конце лета 1932 года, о том, что поступил не в летное, а в техническое училище, никому не говорил...
        Неразлучным другом Покрышкина в училище стал такой же непокорный «неудачник» — уралец Константин Пильщиков. Нашлась и отдушина — полеты на планере. Выручил Осоавиахим, родной для многих летчиков. В статье «За воздушный спорт» в 1945 году Александр Иванович писал: «В технической школе в Перми, где я учился, существовал планерный кружок. С утра до сумерек каждое воскресенье мы проводили на планеродроме. Это были наиболее яркие дни моей юности». Вместе с Пилыдиковым Покрышкин много времени проводит и в мастерских, ремонтируя потрепанные ип параты. Вместе с Костей они, отличные лыжники, входят II сборную Уральского военного округа, участвуют в 50-километровых гонках с полной выкладкой и со стрельбой из боевого оружия. Вместе сидят на гауптвахте за молодецкие проделки. В «Небе войны» Александр Иванович описывает случай, как они укоротили длинные, не по росту, рукава нижних рубах и этими обрезками, когда старшина поскупился на ветошь, чистили винтовки. Возражений старшина, конечно, не любил.
        ...Уже будучи маршалом, Покрышкин, как рассказывает служивший у него в армии ПВО, а затем в ЦК ДОСААФ летчик-перехватчик 1-го класса Л. М. Вяткин, уроженец Перми, однажды в хорошем настроении после рождения внука тепло вспомнил Пермь как город культуры и студентов, учившихся в университете, многочисленных институтах и техникумах, вспомнил культпоходы курсантов в оперный театр с изумительной акустикой и картинную галерею, сад имени Горького (Красный сад) с катком, летним театром, музыкальной раковиной, с белоснежной беседкой-ротондой...
        Вполне возможно, А. И. Покрышкин видел и слышал в то время знаменитого летчика, героя Первой мировой и Гражданской войн Алексея Дмитриевича Ширинкина (1897– 1938), родившегося в городе Нытва Пермской области и часто приезжавшего в Пермь в 1920-х — начале 1930-х годов. Ширинкин много сделал для создания в городе авиашколы. Сейчас этого летчика, кавалера нескольких российских боевых орденов и двух орденов Красного Знамени (первый за № 181), прочно забыли... Сын рабочего-кузнеца Ширинкин после окончания реального училища служил солдатом на аэродроме в Гатчине. Настойчивому уральцу удалось поступить в воздухоплавательную школу Всероссийского Императорского аэроклуба после обращения с такой просьбой на французском языке к самому Николаю II, посетившему ангары на комендантском аэродроме. Удивленный царь поговорил с Ширинкиным и отдал соответствующее распоряжение. В журнале «Нива» публиковалась статья с портретом «Русский герой-летчик Алексей Ширинкин». В 1917 году поручик первым поднимается в воздух с красным флагом на борту самолета. В журнале «Красная Нива» (№ 18, 1923) сообщалось:
        «Тов. А. Д. Ширинкина можно смело назвать шеф-пилотом РСФСР. Смелый, решительный, отважный летчик-истребитель популярен в авиационных кругах как никто».
        «Красный орел», как называли пилота, командовал авиасоединением на фронте против белополяков, после Гражданской войны — второй воздушной эскадрой, был на военно-дипломатической работе, испытывал новую технику. На его счету — около 20 сбитых самолетов. А затем — донос, арест и казнь...
        Хотя Александр Иванович говорил, что ходил в Пермской школе в «крепких середняках», в его аттестации 1933 года — только положительное: «хорошее общее развитие, дисциплинирован, исполнителен, к себе требователен, командирские навыки хорошие, организаторскими способностями обладает. Настойчив, решителен, решения принимает быстро, политико-морально устойчив. Может быть выпущен младшим авиатехником» (ЦМВС. Документальный фонд. Личное дело А. И. Покрышкина. Копия). И вот выпускники школы в красивой синей форме командиров-авиаторов, получив назначения, идут, прощаясь с городом, по набережной Камы... В петлицах — кубики, на рукавах — птицы-нашивки. «Одно лишь меня угнетало — крылья пересекались ключом и молотком, — сетовал Покрышкин. — Еще одна неожиданность: всех техников, отлично закончивших школу, направляли в Ленинград на курсы старших авиационных техников». В январе 1934 года Александр с лучшим другом Костей Пильщиковым приезжает в город на Неве. Неделю, отпущенную курсантам на знакомство с городом перед началом учебы, сибиряк и уралец, завороженные магией петербургской архитектуры, ходят по проспектам, набережным, улицам и мостам Северной столицы.
        Александр Иванович также вспоминал впоследствии, как проездом в Ленинград через Москву решил побывать в театре. Младшему авиатехнику удалось, отстояв очередь, купить билет на дальний от сцены ярус. Пьеса была о Кутузове. Казак пришел к полководцу и показал подкову. Подковы на лошадях наполеоновской кавалерии оказались сношенными, что и сыграло большую роль во время отступления французов. В гололед кавалерия потеряла боеспособность. «Мысль такая, — заключал А. И. Покрышкин в последний год жизни, — простой солдат, казак маршалу может подсказать умную мысль. Тогда у меня зародилось чувство уважения к солдату, к человеку, к людям вообще. Так я и пронес это чувство всю жизнь...»
        Курсы усовершенствования старших авиатехников ВВС, солидное учебное заведение, с которым связаны имена Н. Е. Жуковского и ряда других корифеев отечественной авиации, Покрышкин закончил на «отлично». В аттестации отмечалось и старательное отношение к учебе, и то, что «на материальной части работает грамотно, четко, в работе не теряется. Обладает хорошей строевой выправкой, командным языком владеет. Решения принимает быстро, энергичен, инициативен. Дисциплинирован».
        Свободное время Александра, как и в Перми, в основном отдано планерному кружку. Построить своими силами авиетку — миниатюрный моноплан с мотоциклетным мотором! Этим увлеклись в те далекие годы многие молодые головы... К весне постройка была завершена. Испытатель — Покрышкин. «Аэродром» оборудован на льду Финского залива. Проверив мотор и рулевое управление, Александр в пробковом шлеме уже собрался занять место в кабине. Вдруг, к его большой досаде, начальник кружка военлет Лось-Лосев решил сам совершить первый полет, который обещал быть весьма непростым — с Балтийского моря дул сильный ветер. Приземлившись, Лось-Лосев взлетел еще раз. Вдруг авиетка с 50-метровой высоты с очень крутым углом пошла на посадку, от резкого удара об лед отвалилась подмоторная установка. Взмыв метров на 30, авиетка рухнула вниз. Пилота увезли в больницу с серьезными травмами. Будущего трижды Героя судьба хранила и в тот весенний ветреный день...
        В ожидании приказа о назначении Покрышкин получил известие о смерти отца. Несколько дней добирается до родного города, где не был более двух лет. В пути, как вспоминал Александр Иванович, много передумал о судьбах отца и деда. Нет, что бы ни было, надо вырваться из круга тяжелого приземленного быта Закаменки — городской окраины, где можно пропасть и в гораздо более благополучные времена... Вырваться, продолжить образование. Летать! Быть первым!..
        Те раздумья, наверное, повлияли и на отношение Покрышкина к водке. Пить вино, очень редко и умеренно, он начал лишь в двадцать с лишним лет и всю жизнь отличался разумной выдержкой в этом вопросе, неизменно злободневном на Руси...
        На похороны отца Александр опоздал. Побывал на могиле, повидался с матерью, бабушкой, братьями и сестрой. Постоял на берегу Оби... Молодого командира уже ждали юг, Краснодар, авиационное звено связи 74-й Таманской стрелковой дивизии, куда он был назначен приказом наркома обороны СССР от 17 декабря 1934 года.
        С другом по Перми и Ленинграду Костей Пильщиковым Покрышкин встретился лишь через десять с лишним лет, в мае 1945-го в Германии. Была эта внезапная встреча и радостной, и грустной. Пильщиков, летчик, командир полка, был сбит над Восточной Пруссией, попал в плен. Освобожденный американцами, он шел к своим на восток. Шел навстречу жестким допросам особых отделов...
        Покрышкина, как подчеркивали многие из знавших его, отличало стремление «познать все в авиации» не только с технической точки зрения. Его интересовали психология летчика, история авиации, опыт лучших пилотов прошлого, в первую очередь тех, кого отличали не только бесстрашие и воля, но и способность глубоко и самостоятельно мыслить. Поэтому еще с довоенных лет любимыми героями Александра Ивановича стали русские летчики Петр Николаевич Нестеров и Евграф Николаевич Крутень.
        В образе мыслей, биографиях Нестерова и Покрышкина много сходных черт. В истории отечественной авиации они соединены благородным родством душ...
        В те годы, когда летчики не осмеливались накренить свой хрупкий аппарат на вираже, когда каждый полет был рискованнейшим шагом в непознанную стихию, Петр Нестеров не просто ошеломил мир рекордным трюком — «мертвой петлей», он открыл новую эру в авиации, стал основоположником высшего пилотажа. Русский летчик покорил воздух!
        Именно так видел значение своей «петли» сам П. Н. Нестеров, который писал: «Уже теперь наши военные круги, до сего времени относившиеся отрицательно к этим эволюциям, отказались от прежних взглядов и признают за мертвой петлей крупное авиационное значение. Вот почему я пользуюсь страницами газет, чтобы познакомить читателей с сущностью одного из важнейших вопросов современности...»
        Еще во время учебы в Воздухоплавательной школе в Гатчине Нестеров был задет шарадой-эпиграммой «Кто он?» в рукописном журнале:
    Ненавидящий банальность,
    Полупризнанный герой,
    Бьет он на оригинальность
    Своею мертвою петлей.

        Петр Николаевич ответил:
    ...Не мир я жажду удивить,
    Не для забавы иль задора,
    А вас мне нужно убедить,
    Что в воздухе везде опора.
    Одного хочу лишь я,
    Свою петлю осуществляя,
    Чтобы «мертвая петля»
    Была бы в воздухе «живая».

        Личным примером, убедительными и ясно написанными статьями П. Н. Нестеров повел за собой пилотов, вокруг него сложилась в России школа летчиков.
        К удивлению публики и прессы широко известный французский летчик, бравый унтер-офицер кавалерии А. Пегу, чьим последователем, не разобравшись, газетчики назвали Нестерова, с редким благородством признал приоритет русского. Во время выступлений в России Пегу пришел на встречу в Политехническом музее и заявил, что решился на «мертвую петлю» только узнав о полете Нестерова. Под овации зала русский и француз обнялись и расцеловались.
        В некрологе «Памяти друга» И. И. Сикорский подчеркивал: «Наряду с безграничным опытом Нестеров сочетал глубочайшую уверенность в силу теории и науки. Бывало, он уединялся на неделю, месяцы, чертит, рисует, вычисляет, составляет таблицы и только после большой упорной чисто кабинетной работы вылетает, поражая всех смелостью и точностью расчета... Значение таких людей, как Нестеров, сейчас, в наше время, бесконечно велико. Авиаторов-практиков весьма достаточно. Но авиаторов-ученых, т. е. людей, которые соединяют умение летать с глубоким знанием теории летания, которые ни на минуту не прерывают связи с наукой, очень немного. Нестеров бывал у нас часто в Киеве, где я близко его изучил как человека. Хладнокровие и выдержка, наряду с величайшей готовностью совершить любой подвиг, отличительная черта его характера, поражала всех близких, знавших его. То, на что другие люди способны при сильнейшем возбуждении, хотя бы патриотическом, Нестеров делал спокойно, размеренно, с полным сознанием совершаемого...»
        Более чем вероятно, что эти строки в изданной Государственным издательством оборонной промышленности в 1939 году книге К. Е. Вейгелина «Путь летчика Нестерова» читал перед войной А. И. Покрышкин. Очевидно сейчас, что слова Сикорского о Нестерове можно в полной мере отнести к жизни и боевой деятельности Покрышкина. К летчикам-исследователям такого уровня в отечественной авиации XX века можно, видимо, причислить только последователя Нестерова — Е. Н. Крутеня и еще одного великого — М. М. Громова. Правда, его «Заметки о летной профессии» и воспоминания «На земле и в небе» (полный вариант) опубликованы лишь в 1994 и 1998 годах.
        Что еще роднит Нестерова и Покрышкина? Вера в себя, и продуманное и проверенное на деле заставляла Нестерова идти вразрез с официальной «Инструкцией для военных Летчиков» (1912 г.), запрещавшей крен на вираже свыше 20 градусов. Нестеров рисковал карьерой, да и большинство коллег его идеи поначалу всерьез не воспринимали. Но, как писал Петр Николаевич: «...я вижу, что большинство аварий, о которых приходится ежедневно читать в газетах, происходит от неправильных маневров летчика. Но... так его учили... Вот для доказательства своих взглядов я и проделывал, как некоторые называют, опасные фокусы или «трюки»... Благодаря подобным опытам мне не страшно никакое положение аппарата в воздухе, а мои товарищи теперь знают, что нужно сделать в том или ином случае».
        О намерении совершить «мертвую петлю» Нестеров не сообщил своему начальству. После великого полета начальник воздухоплавательной части Генштаба генерал М. Шишкевич назвал «петлю» Нестерова бесполезным опытом. Были и предложения арестовать возмутителя спокойствия на 30 суток! Француз Пегу уже крутил одну «петлю» за другой, а Нестеров получил на это приказ — запрет... От ареста летчика-новатора спас, возможно, только шум в иностранной прессе.
        Как писал с оптимизмом в 1939 году автор книги о П. Н. Нестерове: «У наших летчиков нет тех горьких разочарований, тех мытарств, которые пришлось испытать на своем пути летчику царской армии Нестерову». Но жизнь показывает, что есть закономерности, не зависимые от страны, строя или режима. «Тот, кому свойственны поступки выдающегося человека, — конспектировал в своей «Важной тетради» летчик и создатель Авиации дальнего действия в годы Великой Отечественной войны Главный маршал авиации А. Е. Голованов, — неизбежно испытает противодействие со стороны заурядных людей своего века; тот, кому свойственны размышления человека независимого ума, непременно будет осужден людьми». Но великие летчики претерпевали все мытарства во имя спасения жизни боевых товарищей и победы над врагом!..
        Сходство Нестерова и Покрышкина можно увидеть и в их детстве — в раннем пристрастии к самым сложным математическим задачам и формулам, в стремлении познать себя в рискованных затеях. Маленький Петя, к примеру, раскачивался на верхушках высоких старых лип, перескакивая с одной на другую. С 11 лет Нестеров, как и позднее Саша Покрышкин, любил белых голубей, вместе с другом имел голубятню. Часами он мог любоваться полетами турманов. И до этого увлечения Петя держал птиц у себя в комнате, причем жили они не в клетках, а на свободе, в подвесных садиках. Сам Петя сеял для них просо и цветы. Позднее Heстеров писал: «Когда птицы вылетают освежиться в воздухе, повеселиться и поиграть, они радостно реют, делая изумительные эволюции, полные грации и красоты...» Наблюдения за полетами птиц спустя ряд лет привели летчика к мыслям о фигурах высшего пилотажа, о новом самолете, конструирование которого он не успел завершить...
        Петр Нестеров говорил товарищам: «Неизбежные воздушные бои будут схожи с нападениями ястребов на ворон. Те летчики, которые научатся владеть своим самолетом, сумеют придавать ему «воздушную подвижность» ястреба, будут в состоянии легче нанести врагу скорейший и серьезнейший урон путем воздушных эволюции. Только пройдя школу фигурного летания и практически освоив, в частности, мертвую петлю, летчики будут обладать основным оружием ястребов в их нападениях на менее искусных ворон. А кто из вас захочет быть вороной?»
        Сходны два русских героя-летчика и чистотой души, стремлением к справедливости. Нестеров мог один выступить против всего класса, заступившись за оболганного товарища, и добиться правды. Зная безупречную честность молодого офицера, командование бригады назначило его казначеем. После рекордного полета Нестеров отказался от предложения оставить военную службу и гастролировать, совершая показательные полеты за большие деньги в европейских столицах. Свою будущую жену Нестеров полюбил с первого взгляда и остался ей верен. В разлуке писал ей письма, посвящая в сокровенные мысли и планы.
        Родился Петр Нестеров на Волге, в Нижнем Новгороде, где покоится в кремле прах спасителя России Кузьмы Минина, где в советские годы на высоком берегу поставлен памятник Валерию Чкалову... Нестеров рос в небогатой дворянской семье, после ранней смерти отца — пехотного штабс-капитана, воспитателя Нижегородского кадетского корпуса, матери пришлось, чтобы поднять четырех малолетних детей, сдавать комнаты с питанием ученикам из провинции.
        После окончания кадетского корпуса и по 1-му разряду Михайловского артиллерийского училища в Петербурге Нестеров местом службы выбирает Владивосток, Сибирскую стрелковую артиллерийскую бригаду. Едет в декабре 1906 года по Великому сибирскому пути, мимо занесенного снегами Новониколаевска... Увлекается мыслью корректирования стрельбы с аэростата, поднимается в небо в качестве артиллерийского наблюдателя. Собираясь строить самолеты, Нестеров добился назначения по совместительству заведующим бригадной слесарной мастерской, становится, к удивлению начальства, квалифицированным слесарем. И это сближает дворянина со слесарем-лекальщиком 4-го разряда Покрышкиным...
        Нестерова, как немногих, любили солдаты. С механиком своего самолета, Геннадием Нелидовым, летчика связывала братская дружба.
        Конечно, есть в портретах великих летчиков и отличия. Еще в кадетском корпусе воспитатели Нестерова отмечали в записях, что будущий офицер «бледен и худ», «нервен», подвержен «сердцебиениям» и «часто хворает». Сам Петр Николаевич, преодолевавший нездоровье волевым усилием, занятиями спортом, сетовал на собственное «малокровие». Признавался он в открытке, посланной домой, что текст медицинского свидетельства, полученного со второй попытки в военном госпитале для поступления в Гатчинскую воздухоплавательную школу, он написал собственноручно... В начале Первой мировой войны Нестеров, крайне переутомленный из-за того, что боевые вылеты приходилось совмещать с организацией всей деятельности отряда, которым командовал, даже однажды потерял сознание у самолета. Покрышкина же отличало исключительное здоровье. Техник-однополчанин И. В. Косой вспоминал 1941 год:
        «Бывало так, что казалось — силы на исходе: подгибаются ноги, руки отказываются держать гаечный ключ, засыпаешь на ходу. Придет Александр Иванович, наденет комбинезон и молча станет выполнять рядовую работу техника. Неясно, куда девались усталость, сон...» Правда, у воинов Великой Отечественной был иной настрой. Нестеров же в 1914-м в письме родным писал: «...ездил на передовые позиции... был большой бой, картина очень сильная, впечатление такое получается, что приходишь к заключению о бессмысленности войны...»
        Но долг и присяга были святы для штабс-капитана в кожаной летной куртке. Сначала он становится лучшим разведчиком, разрабатывает тактические основы авиационной разведки. За сбитие Нестерова австрийское командование назначило особую премию. А 26 августа (8 сентября) 1914 года Петр Николаевич совершает первый в мире воздушный таран, уничтожив австрийский «Альбатрос». С самого начала войны Нестеров думал над тем, как сбивать вражеские самолеты, ведь пулеметов в авиационном арсенале еще не было. Появилась и мысль о таране. На вопросы товарищей о том, что такой удар смертелен и для атакующего, Нестеров отвечал: «Это еще не доказано, а наконец, если аппарат и сломится, то это еще ничего не значит, так как все равно когда-нибудь разбиваться придется, а жертвовать собой есть долг каждого воина».
        Полковнику из штаба армии Бонч-Бруевичу, «который укорял летчиков за «наглые полеты австрийца», собиравшего важные разведданные, оскорбленный Нестеров дал «честное слово русского офицера», что тот перестанет летать... Гибель «Альбатроса» охладила пыл немецких и австрийских пилотов. Войска армии и всего русского Юго-Западного фронта, перешедшие в наступление, одержали тогда победу. Посмертно П. Н. Нестеров был награжден орденом Святого великомученика и победоносца Георгия 4-й степени. Отпевали летчика в Военно-Николаевском соборе в Киеве. На гробе, покрытом русским авиационным флагом, лежала летная кожаная каска героя. Во время провозглашения вечной памяти все находившиеся в храме и в его ограде преклонили колена. Под орудийный и ружейный залпы П. Н. Нестеров был погребен на высоком берегу Днепра на Аскольдовой могиле, месте, где, по преданию, похоронен легендарный древнерусский князь...
        Немецкие оккупанты в годы Великой Отечественной войны осквернили и разрушили это кладбище. Прах героев был перенесен после войны на Лукьяновское кладбище. Сюда приходил А. И. Покрышкин, когда в 1960-е годы служил в Киеве.
        Судьба Петра Николаевича Нестерова стала для советского аса путеводной звездой. Покрышкин всегда стремился напомнить о нем... Автор изданной в «научно-популярной библиотеке солдата» книги «Выдающийся русский летчик П. Н. Нестеров» (М., 1952) И. Ф. Шипилов подарил трижды Герою Советского Союза экземпляр, надписав на титульном листе: «Александру Ивановичу Покрышкину в знак благодарности за оказанную помощь в работе над книгой». В предисловии А. И. Покрышкин пишет: «Очень хотелось бы, чтобы как можно больше советских воинов прочитали новую книгу о Нестерове. Перед ними раскроется изумительный и вдохновляющий пример жизни русского летчика, отдавшего свои силы целиком на службу родному народу».
        Состоялась в 1944 году и неожиданная, но в высшей степени символичная встреча Александра Покрышкина с дочерью Нестерова — Маргаритой Петровной. Об этом будет рассказано далее. То была встреча старой и новой России, через все разломы и утраты... В самоотверженном подвиге всегда есть духовное начало, тот свет, который виден каждому и на который откликнется родственный по духу.
        Одним из любимейших литературных произведений Покрышкина, прочитавшего без преувеличения едва ли не всю классику, была «Песня о Соколе» М. Горького. Книга с этим стихотворением в прозе и томик Сергея Есенина сопутствовали летчику на фронте. «Песня о Соколе» отражала саму душу Покрышкина, его чувства и помыслы, его страсть, скрытую от чужого взгляда за непроницаемой оболочкой железной выдержки.
    «Вдруг в то ущелье, где
    Уж свернулся, пал с неба
    Сокол с разбитой грудью,
    в крови на перьях...

        С коротким криком он пал на землю и бился грудью в бессильном гневе о твердый камень...
        Уж испугался, отполз проворно, но скоро понял, что жизни птицы две-три минуты...
        Подполз он ближе к разбитой птице и прошипел он ей прямо в очи:
    — Что, умираешь?
    — Да, умираю! — ответил Сокол, вздохнув глубоко. —
    Я славно пожил!.. Я знаю счастье!..
    Я храбро бился!.. Я видел небо...
    Ты не увидишь его так близко!..
    Эх ты, бедняга!
    ...Блестело море, все в ярком свете,
    и грозно волны о берег бились.
    В их львином реве гремела песня о гордой птице,
    дрожали скалы от их ударов,
    дрожало небо от грозной песни:
    Безумству храбрых поем мы славу!
    Безумство храбрых — вот мудрость жизни!
    О, смелый Сокол!
    В бою с врагами истек ты кровью...
    Но будет время — и капли крови твоей горячей,
    как искры, вспыхнут во мраке жизни
    и много смелых сердец зажгутся
    безумной жаждой свободы, света!
    ...Безумству храбрых поем мы песню!..»

        Курсант, а затем авиатехник Покрышкин жадно искал в библиотеках все о «безумстве храбрых», с напряженным вниманием следил за спасением челюскинцев, перенесенных с полярных льдов на Большую землю летчиками — первыми Героями Советского Союза. Всматривался в публикуемые в газетах маршруты рекордных перелетов, фотографии летчиков — кумиров молодежи.
        Но сам он был прочно прикован к земле. И это в те годы, когда во исполнение призыва к подготовке 150 тысяч летчиков в летные школы по комсомольской путевке направляли и тех, кто даже и не помышлял о профессии пилота! «Будто два совершенно отличных друг от друга потока времени текли в моей жизни рядом, — вспоминал на закате жизни Александр Иванович. — В одном вершилась история нашей авиации... А в другом потоке времени были будни, лишенные, как мне казалось, романтики. Хлопоты-заботы у знакомых до винтиков самолетов У-2 и Р-5. Я уже было смирился с судьбой, решил, что навсегда, наверное, останусь на земле». Маршал авиации сдержан в своем рассказе, но даже из этих нескольких фраз можно понять, какую драму отверженного испытал он в 30-х годах... Возможно, поэтому столь сильно отзывались в его душе строки Михаила Лермонтова:
        «И царствует в душе какой-то холод тайный, когда огонь кипит в крови...»
        Страшная горечь в коротком отрывке одной из рукописей Покрышкина: «В молодые годы, работая старшим техником, я заспорил с одним пилотом, которого считал своим другом. Я его упрекнул, что он несколько пренебрежительно отзывается о других пилотах. Он мне сказал: «Что ты меня учишь? Я — летчик, человек, созданный летать, а ты кто? Ты же технарь, ты всегда будешь готовить самолеты для тех, кто летает». Слова «ты же технарь» маршал пишет еще раз, и видно, как даже спустя десятилетия дрогнула его рука. Слышно пренебрежение в той давней, казалось бы, канувшей в вечность реплике, хлестнувшей когда-то по лицу... А многие называли Покрышкина после войны баловнем судьбы. Многие считают его таковым и сейчас.
        В ноябре 1935 года Покрышкин получает первую в своей жизни путевку в дом отдыха ВВС «Хоста» в Сочи. Спокойно смотрит в столовой на жизнерадостных шумных летчиков, носит в сердце огромную силу и огромную печаль. Каждое утро Александр в одиночестве делает весь комплекс своих упражнений по системе Мюллера на камнях у кромки прибоя, плавает в ледяной воде. Впервые видит молодой сибиряк Черное море, воспетое в «Песне о Соколе» и других любимых книгах. Сейчас, поздней осенью, море штормит, катит на берег высокие валы холодных волн. Впрочем, это состояние стихии вполне соответствует настроению несостоявшегося летчика. Чем сильнее шторм, тем сильнее тянет его выйти на лодке в море, сразиться с ним. «Волны, ветер, соленые брызги, темная глубина, и ты один с веслами, как с крыльями. Когда крепко держишь их в руках, когда чувствуешь в себе силу и уверенность, ничто не страшно», — так передавал свои ощущения Александр Иванович. «Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю...» А потом надо еще пробиться к берегу сквозь прибой, умело выхватить лодку из высокой штормовой волны.
        Незаметно подошедший к захваченному своими мыслями, исхлестанному брызгами усталому Покрышкину высокий стройный отдыхающий окликнул его, помог протащить лодку по камням и закрепить ее у причала. С интересом и одобрением смотрел он на парня с мощной мускулатурой, резко очерченным профилем, сумрачным пронзительным взглядом.
        — Один ходил?
        — Один.
        — Поплывем вдвоем?
        Покрышкин глянул повнимательнее на подошедшего. Да это же Степан Супрун! Уже знаменитый летчик-испытатель, один из ведущих пилотов НИИ ВВС РККА, совсем недавно в мае за блестящий пилотаж в воздушном параде над Красной площадью награжденный, как писали в газетах, именными золотыми часами Наркома обороны СССР. В столовой дома отдыха Супрун в окружении других летчиков казался совершенно недосягаемым...
        На следующий день, в такой же шторм, Покрышкин и Супрун ушли в море. Берег вскоре потерялся вдали. Летчик также оказался отличным гребцом. Видя абсолютное самообладание партнера по рискованному плаванию, его точные рассчитанные движения, признанный ас разглядел в никому не известном смельчаке равного себе! Разговор в лодке, скользящей по громадным волнам, шел о красоте моря, об авиации, о спорте. На ноге Супруна был заметен длинный глубокий шрам. Речь зашла о той неудачной посадке. Покрышкин писал потом: «Память, мысли авиатора все время как бы собирают подобные случаи и делают свои выводы. Мы долго разговаривали о строе в полетах истребителей».
        Возвратились гребцы только к обеду. По берегу, вглядываясь в гребни волн, бегали начальник дома отдыха и его помощники, крайне встревоженные исчезновением знаменитости. Гнев их обрушился на Покрышкина, и только заступничество Супруна спасло авиатехника от немедленной выписки за вопиющее нарушение. Александр Иванович с усмешкой сказал Супруну о том, что «когда в шторм я плавал один, это никого не беспокоило. А с вами другая реакция. Вы же знаменитый летчик-испытатель, а я всего лишь технарь...».
        Супрун поражен: «Как техник?! Ты всем похож на летчика». Так началась их дружба. Узнав о мытарствах Саши, Супрун, которому также приходилось порой нелегко из-за необычной биографии, обещал помочь. Они долго переписывались, но оказать содействие Степан Павлович все же не смог. Покрышкин ни о чем не просил, хотел достигнуть своего сам. Но эту встречу и дружбу считал едва ли не самым дорогим воспоминанием довоенных лет: «Казалось, ничего особенного не сделал Супрун. Просто нашлось у него для меня теплое слово. Мои огорчения несостоявшегося пилота не прошли мимо его сердца. В Краснодар я вернулся другим человеком, с большой верой в себя». На собственной фотографии, сделанной в Хосте в тот ноябрь 1935-го, сохранилась запись Покрышкина: «В здоровом теле — здоровый дух. Даешь воздух!»
        Степан Супрун — одна из самых ярких звезд на небосклоне довоенной советской авиации. Обаятельный, доброжелательный красавец был любим в летной среде. Родился будущий летчик на Украине в 1907 году, спустя несколько лет его отец, спасаясь от ареста за участие в забастовке, уехал в Канаду. С 1913 по 1925 год семья Супрунов живет в Виннипеге, где Степан в 1922-м вступает в Лигу молодых коммунистов Канады. После возвращения из-за океана Супрун заканчивает школу военных пилотов в Смоленске. Талант и стремление к сложным полетам приводят его в НИИ ВВС РККА, где он сразу обрел славу самого хваткого и отчаянного среди молодых летчиков-испытателей, вызвавшись на опаснейшее место пилота «бескрылки-торпеды» — верхнего истребителя в самолете-звене конструктора В. С. Вахмистрова. На крыльях и фюзеляже бомбардировщика закреплялись три истребителя, которые в ходе совместного полета должны были отделиться и вести самостоятельные действия.
        В последующие годы Супрун летал почти на 140 типах самолетов, при оценке которых мнение его часто было решающим. В аттестации за 1938 год сказано: «...над повышением своих знаний работает с большим интересом и в этой части незаменим». Кстати, именно Супрун сказал Покрышкину, что в его будущей летной работе ему очень пригодится опыт техника.
        После награждения орденом Ленина и избрания в депутаты Верховного Совета СССР Степана Павловича пытались отлучить от сложных полетов, с чем он согласиться не мог. После гибели В. П. Чкалова Супрун продолжает испытания И-180, истребителя конструкции Н. Н. Поликарпова, терпит аварию. Следующий испытатель этого самолета гибнет... Был Супрун и ведущим испытателем МиГ-3, на котором встретил войну Покрышкин. В 1940 году Супруну присвоено звание Героя Советского Союза. В боевых действиях против японцев в Китае он командовал группой истребителей-добровольцев, сбил шесть японских бомбардировщиков. А в марте 1940-го в составе комиссии по закупке самолетов побывал в Германии. Известный немецкий авиаконструктор Э. Хейнкель в своих мемуарах писал о Супруне: «Это был высокий, статный мужчина. Перед первым полетом на Хе-100, самом скоростном из всех самолетов, на которых он когда-либо летал, он имел десятиминутную консультацию с одним из моих лучших летчиков-испытателей. Затем он поднял машину в воздух и стал швырять ее по небу, выполняя такие фигуры, что мои летчики онемели от удивления».
        Но были в биографии летчика и тернии. После ряда неудач в Испании наиболее видные испытатели С. П. Супрун и П. М. Стефановский обратились с письмом в ЦК партии с критикой в отношении технической политики в области военной авиации. На партсобрании в НИИ ВВС Супрун был исключен из партии. Вспомнили и о его проживании в Канаде. Потрясение было столь тяжелым, что Супрун заплакал... Но нашлись и те, кто за него заступился. После апелляции в партии летчика восстановили.
        23 июня 1941 года Супрун прилетает из Сочи, где отдыхал, добивается приема у И. В. Сталина, который поддерживает предложение о создании шести полков из летчиков-испытателей. 30 июня Степан Павлович, подписав заключение о Як-1, рекомендованном им в серию, ведет на фронт 401-й полк отдельного назначения, 30 летчиков на МиГ-3. Супрун за четыре дня сбивает несколько немецких самолетов и гибнет в неравном бою... Посмертно С. П, Супруну присвоено звание дважды Героя Советского Союза. Один из его братьев, Федор Павлович, летчик-инженер, в годы войны был командирован вместе с летчиком-испытателем А. Г. Кочетковым в США в Буффало, где они провели в 1944 году испытания поставляемой в Советский Союз по ленд-лизу «кингкобры». Истребитель был доработан. А. И. Покрышкин, как известно, воевал с 1943-го на произведенной здесь же, в Буффало, «аэрокобре»...
        Но в 1935 году, когда старший авиатехник прибыл в свою часть, до МиГа и «аэрокобры» дистанция была еще велика. Пока в его распоряжении только Р-5, поликарповский двухместный самолет-разведчик. Конструкция — деревянная, фюзеляж обшит фанерой, а крылья и оперение — полотном. Скорость 198–256 км/час. Впрочем, для своего времени это был лучший самолет такого типа; на международном конкурсе разведчиков-бомбардировщиков в Тегеране (1930 г.) с участием фирм Англии, Франции и Нидерландов Р-5 занял первое место.
        ...И вот будущий летчик Покрышкин стоит на крыле Р-5, держась одной рукой за центропланный раскос. Под крылом — бездна, три с половиной километра высоты! На лице Александра — улыбка счастья, душа поет. Самолет парит над просторной землей Кубани, над пшеничными полями, садами и виноградниками, над древними курганами и холмами в голубой дымке. Совсем недалеко — два моря. Черное и Азовское, горы Большого Кавказа. Здесь стояли стеной на южной границе державы пришедшие на Кубань во времена Екатерины Великой казаки Запорожской Сечи — потомки легендарного гоголевского Тараса Бульбы. Здесь строил крепости и редуты Александр Васильевич Суворов...
        В ходе проводившихся в сентябре 1935-го маневров Северо-Кавказского военного округа пилот Р-5, друг Александра — Василий Севостьянов добился у командования разрешения на полеты Покрышкина в качестве летчика-наблюдателя. Александр прокладывает маршрут, изучает метеосводки, дает оценку ориентировки пилота при полете в кабине, закрытой колпаком (причем, как вспоминает В. Севостьянов, оценивал объективно, невзирая на дружеские отношения). Затем Василий начал тайком учить друга управлению самолетом. Однажды они решают освоить полеты «на спине», вверх колесами. Из дренажного отверстия масляного бака в таком положении выбрасывало масло. Оно разлилось по козырьку кабины, за что после посадки на обоих членов экипажа наложено взыскание. Чтобы избежать этого, в следующий раз Покрышкин в полете выходит на крыло (без парашюта) и заготовленной пробкой закрывает отверстие в баке. После полета «на спине» вновь покидает кабину и вынимает пробку. Начальство о подобных «вольностях» не знает, а по завершении маневров Севостьянов и Покрышкин награждаются именными часами наркома обороны К. Е. Ворошилова.
        Запомнился Василию и случай, когда на сборах в Крымской Александр вел на посадку самолет; из-за жары и разреженности воздуха приземлиться было нелегко, впереди показались провода высоковольтной электролинии. После предупреждения «Саша, провода!» Покрышкин мгновенно дал полный газ, последовала «горка», самолет миновал линию в полуметре от нее. Пораженный реакцией друга, Василий предсказал ему будущее летчика-истребителя...
        Но летать на Р-5 старшему авиатехнику удается редко, поэтому не оставляет он и привычного планера. Организует осоавиахимовский кружок планеристов из молодежи, работавшей на консервном комбинате в Крымской. Строит планер собственной конструкции «Стандарт», делает несколько подлетов на нем на выбранном для испытаний холме, несмотря на крайнее недовольство хозяек огородов. В следующее воскресенье намеченный взлет с клеверного поля едва не прервал подъехавший на машине директор свиносовхоза. Упорный Покрышкин решил выполнить хотя бы один подлет. Человек двадцать пять молодых планеристов вновь натягивают для запуска резиновый канат-фалу. Но при монтаже управления рулями глубины была допущена ошибка. А. И. Покрышкин пишет:
        «Набрав высоту около 100 метров, я отвел ручку от себя, чтобы перейти в планирование. Но планер не слушался и продолжал идти вверх.
        Скорость падала. Наступил момент, когда планер как бы застыл в воздухе. Затем, скользнув на хвост, перешел в крутое планирование. Я выждал, пока он наберет скорость, и на небольшой высоте взял ручку на себя. Но планер, вместо того чтобы перейти в горизонтальный полет, перешел в пикирование и ударился о землю.
        Как меня выбросило из кабины вместе с оторванными привязными ремнями, я не помню. Когда я очнулся, вокруг меня стояли мои ученики и директор совхоза.
        Директор довез меня до аэродрома, так и не произнеся ни одного слова. Он был потрясен моим падением и тем, что я остался жив. Выйдя из машины, превозмогая боль в ноге, я с бодрым видом направился в свою палатку — вечером у нас предполагались парашютные прыжки.
        Попросил товарищей по палатке позвать ко мне фельдшера, с которым мы были в приятельских отношениях, и я надеялся, что он меня не выдаст. Тот быстро явился, перевязал мне ногу, смазал йодом ссадины на теле и молча ушел.
        Под вечер, как ни в чем не бывало, я отправился вместе со всеми на аэродром для прыжков. Стиснув от боли зубы, я старался не хромать. Вот уже и моя очередь одевать парашют. Но ко мне почему-то подходит врач».
        Врач не допускает упрямца к прыжку, на трое суток уложив его в постель. Еще неделю Покрышкину пришлось ходить на костылях. «Ну, налетался? — сердито спрашивал командир. — Сколько раз тебе говорил: брось возиться с этой фанерой. Теперь ты образумишься...»
        Но Покрышкин не образумился. Всю зиму в Краснодарском аэроклубе он строит с единомышленниками планер-паритель, выводимый самолетом. Уже собирается сам его испытывать, но на три дня отправлен в командировку в Ростов для сдачи в ремонт техники. Вернувшись через три дня, Покрышкин узнает, что летчик-инструктор аэроклуба, решивший сам испытать планер, разбился, забыв сбросить перед посадкой буксировочный трос, который перехлестнулся через провода. Но и это не останавливает Александра, он продолжает летать на учебном планере, который буксирует в воздух автомобиль.
        Почти четыре года службы на Кубани стали для Покрышкина во многом благодатными. То была его молодость... Дорогим сердцу стал Краснодар, казачья столица, красивый южный город с главной улицей Красной.
        Старший авиатехник рьяно взялся за работу. За все годы по вине техобслуживания в звене не было ни одной аварии или поломки. Покрышкин разработал систему сохранности кабин и моторов в период лагерных сборов, которая была принята специальной комиссией и введена инструкцией для всех частей ВВС. Усовершенствовал, сделав математические расчеты, конструкцию авиапулемета ШКАС, за что получил благодарность командования округом. Выявил и устранил после проведенного эксперимента серьезный конструктивный недостаток самолета Р-5. Отправил материалы, где определил новый центр тяжести самолета, что исключало вход в плоский штопор Р-5, в Москву самому Н. Н. Поликарпову, от которого получил теплое благодарственное письмо. Причем об этом Александр Иванович скромно умалчивает в своих мемуарах. Во всех своих делах Покрышкин бескорыстен, никогда не требует никакого вознаграждения.
        В 1936 году, чтобы иметь возможность тренироваться в летном деле на земле, сконструировал механический, а затем гораздо более совершенный, с гидропневматическим управлением тренажер. Бывает в Новочеркасске, где велась работа в этом направлении. В начале 1937-го в часть поступил специально оборудованный тренажер-кабина, который оказался полезным даже для опытных пилотов. Сам же Покрышкин, один из создателей этого аппарата, по воспоминаниям В. Севостьянова, «не вылезал из него, тренировался».
        Оценив широкую инженерную авиационную образованность старшего авиатехника (иногда его в гарнизоне называли «ходячей энциклопедией»), Покрышкину поручают проводить теоретические занятия с летным составом, с техниками. Занятия эти становятся популярными, так как ведущий мог ясно и доходчиво рассказать о сложном механизме, для наглядности умел на доске сделать необходимые чертежи, схемы, рисунки. В аэроклубе, где Покрышкин надеялся повысить свой уровень, услышать новое от летчиков и конструкторов, его самого попросили преподавать, готовить авиаспециалистов. Почти каждый вечер такие занятия отнимали у него «уйму времени», вместе с тем помогая развивать дар наставника, столь ярко проявившийся в войну при вводе в строй молодых летчиков.
        Очевидно, что каждая грань таланта великого летчика и командира была отшлифована еще до войны годами подвижнического труда! Неожиданностью, везением феноменальное мастерство Покрышкина стало только для тех, кто плохо его знал.
        Это же относится и к физической тренированности. В Краснодаре Александр запомнился и как великолепный разносторонний спортсмен. Особенно увлекался гимнастикой на снарядах — кольцах, брусьях, турнике. Дважды в неделю вел занятия для командного состава дивизии и 9-го стрелкового корпуса. Любил прыжки с 10-метровой вышки, удивляя зрителей красотой полета и точным расчетом входа в воду. На летних сборах с Василием Севостьяновым совершал 110-километровые велопробеги из станицы Крымской до Новороссийска и обратно. Здесь, на изумительном шоссе, покрытом морским гравием, среди холмистого раздолья и воздуха, несущего свежий аромат моря, молодые, здоровенные парни на длинных, довольно крутых спусках баловались «фигурным катанием» на максимальной скорости. Одна из фигур — стать левой ногой на сиденье велосипеда и принять гимнастическую позу «ласточка» — правая нога назад, руки в стороны... Так достигалась почти цирковая координация движений. Александр продолжал занятия боксом, отлично играл в волейбол, плавал. Сожалел, что южная зима предоставляла мало возможностей для лыжных походов. Его атлетическая фигура была столь классически совершенна, что на пляже к нему подходили краснодарские художники с просьбой позировать. От чего, правда, Покрышкин отказывался.
        Постоянным предметом совершенствования для будущего летчика была и точность в стрельбе. В плавнях реки Кубань он из мелкокалиберной винтовки сбивал на лету перепелок. Над Покрышкиным поначалу подсмеивались, не веря в успешность такой охоты. Но каждый раз он приносил из плавней по нескольку птиц, и насмешки прекратились. «Меня, конечно, — писал Александр Иванович, — интересовали не столько перепелки, сколько стремление научиться стрельбе по быстролетящей малоразмерной цели». Отлично стрелял Покрышкин и из пистолета, и из авиапулемета при пристрелке в тире.
        ...Большинство подробностей жизни А. И. Покрышкина в Краснодаре сохранил для истории в своих воспоминаниях его друг Василий Игнатьевич Севостьянов. В 1938 году он поступил в Московский авиационный институт, после окончания которого работал инженером, а затем ответственным работником Внешторга. Трудоспособность и ясную голову В. И. Севостьянов сохранил до наших дней...
        «Тяга к учебе была тогда у молодежи огромная, — рассказывает Василий Игнатьевич. — Новая жизнь открыла и мне, выходцу из бедной многодетной крестьянской семьи с Тамбовщины, дорогу к образованию. После Луганской летной школы я служил с Сашей Покрышкиным. Конечно, он был на голову выше всех в техническом отношении, обладал сильным интеллектом, имел тонкое инженерное чутье, но никогда не заносился, не подчеркивал, что он умнее других. Наоборот, всем помогал, был готов ответить на любой вопрос. За это его любили сослуживцы.
        С Сашей мы были в те годы неразлучны. Вместе служили, вместе отдыхали. Меня он своей системой зарядки и закаливания вылечил от сухого плеврита... Мы мечтали воевать в Испании. Из нашего гарнизона брали туда добровольцев, но больше из Новочеркасска и Ростова.
        Саша выделялся среди других своими стремлениями и меня окрылял на лучшее. Часто мы изучали у него дома тот или иной предмет для подготовки в академию. Жил он в одной комнате в доме — «стоквартирке» у городского парка. Помню, как за два месяца написали 25 сочинений под руководством опытной преподавательницы. Саша очень много читал. В Краснодаре — хорошая краевая библиотека, также он брал военную литературу в служебной библиотеке командира корпуса. Изучал биографии Суворова (особенно его «Науку побеждать»), Кутузова. Видел я у Саши на столе труды Жуковского, Чаплыгина, книги из серии «Жизнь замечательных людей». Любил он «Войну и мир» Льва Толстого. Мы нередко читали друг другу вслух стихи Пушкина, Маяковского, «Песню о Соколе» Горького. Любили поэзию и совершенствовали дикцию. У Саши была сибирская скороговорка, он от нее старался избавиться, речь его становилась более четкой.
        Авиаторов тогда уважали. И зарплату получали мы приличную, Покрышкин — 1000 рублей. Питание — бесплатное. Жили, по тем меркам, богато. Но в моральном плане были чистыми. Раз в месяц, под выходной день, шли отдохнуть в лучший городской ресторан «Прага», выпивали бутылки две хорошего кубанского вина, танцевали. Однажды на танцах один чудак оскорбил мою девушку, я был вынужден отреагировать. Вышли на улицу, их оказалось пятеро. Двоих я нокаутировал, так как занимался борьбой, да и в селе еще отличался в кулачном бое. Их собралось уже человек восемь.
        Один наш сверхсрочник, начальник склада, оказался рядом, но мне не помогает. Кричу ему: «Позови Сашку!» Тот сбегал. И мы вдвоем раскидали эту шпану. Силища у обоих была, скажу, неимоверная. Я мог тогда до пяти суток не спать, работать и учиться. А шпана с тех пор нас зауважала, здоровались при встрече, никаких инцидентов больше не случалось.
        Увлечение спортом было среди молодежи повальным. Чувствовалось, что вся страна на подъеме. Сила и выносливость — это тоже одна из сторон нашей победы в войне. Мы были физически сильнее любой страны мира! Уже после войны Саша мне рассказывал, что при проверке его реакции выяснилось, что она значительно быстрее, чем у среднего человека. И когда при пикировании он выхватывал самолет, то приходил в себя, начинал видеть раньше немецких летчиков.
        ...Были в той нашей жизни и тяжелые моменты. Многие в то время переживали из-за того, что скрывали свое социальное происхождение. В мое дежурство произошло следующее. Служил у нас Беленький — высокий, стройный, красивый командир. Имел жену, уже беременную... Я находился на взлетной площадке, мне приказали вызвать Беленького на полеты. Я нашел его. Он говорит: «Сейчас! Сейчас!» А через полчаса дневальный бежит на площадку — Беленький застрелил жену и покончил с собой... Выстрелы мы слышали. Оказалось, жена его была дочь попа, что скрывала.
        Когда я после окончания летной школы писал анкету, то указал, что мой дед имел ветряную мельницу. Отец мне об этом рассказывал, сам я деда не знал. И из-за этого, как потом выяснилось, меня направили не в истребители, а в войска разведчиком...
        Коснулись нас и репрессии 1937 года, в нашем гарнизоне погибло семь человек. Один командир звена, румын по национальности, отсидел три месяца в Краснодарской тюрьме, потом рассказывал — тюрьма забита битком, сидят друг у друга на коленях. В 1938-м многих выпустили. Были провокаторы и доносчики, у нас в дивизии один летчик оказался таким. Командир нашего отряда Малявко, лет 30–35, погиб. А командир был хороший, наша боевая командирская учеба всегда отмечалась как ведущая в корпусе. В отряде — полный порядок, никаких происшествий. И летчиком Малявко был отличным, толково учил нас стрельбе по воздушным и наземным целям. Из уст в уста передавалось у нас, что Малявко на следствии ничего не подписал и его затравили крысами насмерть... Никто из нас не сомневался, что наш командир — честный человек, а беззаконие творит местная сволочь...
        ...Александру Ивановичу было в последние годы в Краснодаре служить нелегко. Начальник штаба нашего звена старший лейтенант Сорокин был, прямо скажем, по развитию своему дуб дубом. Безграмотный, плохо преподавал, подлый. Я не выдерживал, говорил: «Чушь не порите!» Сашу он просто невзлюбил. И отравлял, как мог, жизнь нам обоим. Что бы ни сказал Покрышкин на занятиях, он к нему привяжется — как ты имеешь право обсуждать документы, принятые высоким начальством в Москве?! Начинает орать на Сашу. А того было крайне трудно довести до состояния нервного раздражения, выдержку он имел удивительную, никогда не сквернословил. Покрышкин спокойно отвечал Сорокину: «Вы просто не разбираетесь в этих вопросах». Начштаба — в бешенстве...
        Мне Саша Покрышкин говорил тогда: «Во время войны я сделаю все, на что я способен! Какие бы ни были препятствия, я буду преодолевать их во что бы то ни стало. Я буду делать все, что могу сделать. А могу я многое. Я докажу, кто я и что я!..»
        Отголоски тех разговоров с начальством остались в аттестациях А. И. Покрышкина 1936–1938 годов: «Мало интересуется общественной работой», «дисциплина непостоянная», «имелся случай нарушения уставных правил при обращении к старшему начальнику» и т. д. Везде, правда, говорится о том, что «к служебным обязанностям относится добросовестно. За хорошую подготовку технического состава имеет благодарность», «показал отличные знания материальной части и хорошую работу на ней» (ЦМВС. Документальный фонд. Личное дело А. И. Покрышкина. Копия).
        Известен такой эпизод. Однажды Покрышкин, возвращаясь с аэродрома, увидел под дождем жену одного из репрессированных летчиков с тремя малыми детьми. Их выселили из квартиры. Все проходили, отворачиваясь, мимо... Александр Иванович приютил их у себя, сказав предостерегавшему его товарищу: «Мне бояться нечего. В случае чего — я один... Только видеть, как детей под дождь выбрасывают, я не могу». К счастью, отца этого семейства вскоре освободили.
        Так, в делах службы, поглощенный собственной трудной погоней за ускользающей мечтой, Покрышкин жил в 30-е годы. На родине, в Новосибирске, ему удалось побывать лишь однажды, в 193.7-м. Младший брат Виктор запомнил по приезд «стремительным». Не усидев дома и нескольких часов, он в одной гимнастерке в 30-градусный мороз, в буран, рванул на лыжах к тетке Марье в Ельцовский Бор. Провожая его обратно в Краснодар, мать плакала...
        ...Рапорты Покрышкина командующему ВВС, наркому обороны и в другие инстанции с просьбой разрешить переучиться на летчика оставались без ответа. Хотя они все же прочитывались, и неожиданно для Александра Ивановича ему предложили поступать в Военно-воздушную инженерную академию РККА имени профессора Н. Е. Жуковского. Академию эту называли «храмом авиационной науки», в ней преподавали лучшие ученые, здесь получила образование целая плеяда военачальников, организаторов авиапромышленности, генеральных и главных конструкторов. Предложение было заманчивое. Покрышкин летом 1937 года едет в Москву, в исторический Петровский дворец, где находилась академия... Возможно, он надеялся, поступив сюда, уйти в летчики-испытатели, примеры такие позднее были. Возможно, в его душе какое-то время «Сашка-летчик» боролся с «Сашкой-инженером»... Ведь в последние годы жизни он говорил, что, если бы по каким-то причинам не смог летать, стал бы изобретателем, конструктором. А в 1937 году ему было уже 24 года, летная карьера становилась почти невозможной.
        Покрышкин успешно сдавал экзамены, хотя, как он пишет, «мысль о том, что я не буду летчиком, не давала мне покоя». На экзамене по политэкономии к комиссии вдруг присоединился начальник с двумя ромбами на петлицах, был он не в духе, начал в грубой форме задавать все новые вопросы. Когда он в очередной раз оборвал ответ Покрышкина, тот разозлился и ответил без должного почтения. «Вы кому так отвечаете?! Кто вас учил спорить со старшим начальником?! Мне такие слушатели не нужны». И Покрышкин, получив двойку, отправился в Краснодар.
        Но через год вновь приходит вызов. Вновь Москва, экзамены. Из окна Покрышкин видит, как над Центральным аэродромом летчики-истребители, вернувшиеся из Испании, виртуозно исполняют фигуры высшего пилотажа. С ревом они проносились над самыми крышами домов и круто уходили в небо... В управлении кадров ВВС Александр узнает, что наконец-то отдан приказ наркома обороны, разрешающий посылать лучших техников на переучивание в летные школы!
        Покрышкина зачисляют в академию с условием сдать в первом семестре немецкий язык и физику. Он удивляет всех своим отказом и отправляется на вокзал. В голове у него уже сложился план действий, который он решил осуществить несмотря ни на что. Сейчас или никогда!
        В Краснодаре первым делом Покрышкин явился к начальнику аэроклуба и сказал о том, что должен пройти курс обучения летчика. Тот выразил недоумение и отказал — ведь в ноябре уже планировался выпуск курсантов, завершивших годичную программу. Покрышкин жестко заявил, что в случае отказа прекратит читать лекции в аэроклубе. Угроза подействовала. До конца отпуска надо было научиться летать. После третьего полета с инструктором тот удивленно спросил:
        — Вы когда-нибудь летали на самолетах?
        — Нет. Только на планерах.
        — Да? Но вы хорошо управляете самолетом. Вас можно выпускать самостоятельно. Сейчас попробую договориться с начальником по летной части.
        Начлет еще более удивился, поскольку в самостоятельный полет выпускали только после пятидесяти, а то и ста провозных полетов. Решил сам проверить 25-летнего новичка. Покрышкин пилотировал с особой тщательностью. И после девятого контрольно-провозного полета начлет сдался.
        Александр Иванович вспоминал: «Моя мечта осуществилась! Я — один в воздухе. Чувство простора неба, полета в высоте непередаваемые.
        Я осваивал программу. После полетов по кругу приступил к отработке пилотажа в зоне. Нужно было спешить... Я начал применять маленькие хитрости. Вылетая в зону, я прихватывал 10–12 минут сверх положенных. За это мне, конечно, попадало, зато в полетах я делал столько петель, переворотов и других фигур, что, уходя из зоны, был твердо уверен, что научился их делать чисто.
        Дома, наспех перекусив, я в душевой ставил на стол тренажер — на доске укреплена ручка управления и педали, брал в руки сделанный из фанеры макет капота с центропланом и, используя панель на стене как естественный горизонт, мысленно и зрительно отрабатывал элементы пилотажа. Передо мной теперь лежала книга Пестова «Полет на У-2». Это замечательная книга».
        В результате годичная программа обучения летчика была освоена Покрышкиным, начиная с первого провозного полета 3 сентября 1938 года, за 15 летных дней! Это богатырское усилие чем-то, пожалуй, напоминает рывок к вершинам знаний другого русского самородка, архангельского помора Михаилы Ломоносова...
        В октябре из авиационной части прибыла комиссия, которой курсанты, включая Покрышкина, сдали зачеты. Александр Иванович в ожидании направления в летную школу с утроенной энергией «надоедал» доброму человеку, начальнику отдела кадров ВВС округа Румянцеву.
        Наконец свершилось! Дальнейшее напоминает действие сжатой до предела и наконец-то освобожденной сильнейшей пружины. Александр Иванович писал:
        «В конце октября наша часть находилась в Армавире на учениях. Прямо ночью в мою комнату ворвались друзья-авиатехники.
        - Саша, вставай! Телеграмма от Румянцева. Тебя зачислили в летную школу!
        - Шутите?!
        Ждать до утра терпения не хватило. Одевшись, я помчался в наш полевой штаб. Там лежала высланная Румянцевым телеграмма.
        К утру я был в полном сборе и, как только появился командир, предстал перед ним со своей просьбой выехать немедленно. Было страшно, что я опоздаю...
        В тот же день, не заезжая в Краснодар, я выехал в Севастополь.
        В Севастополе я никогда не был, хотелось посмотреть город, но не мог задержаться здесь ни на часок. Попутной машиной добрался до Качи. Здесь выяснилось, что я прибыл первым, что учеба должна начаться через полмесяца.
        Только после этого я свободно, на всю грудь, вдохнул чудесный морской воздух, увидел, что внизу, под высоким обрывистым берегом шумело осеннее бурное море».

    V. Кача

    Из Качи, из Батайска или Ейска,
    Из всех орлиных гнезд большой страны
    Взлетали Коккинаки, Ляпидевский,
    Все чкаловские братья и сыны.

    ...Звезда их славы нам в дороге светит,
    Как бортовой огонь в полночный час,
    Дай Бог всем жизни за чертою смерти,
    Кто так любил и Родину, и нас.

        К. А. Обойщиков. Из поэмы «Александр Покрышкин»
        Долгие шесть лет судьба держала Покрышкина прикованным к земле. Наверно, хранила его до поры... Ровесники-летчики в это время уже воевали в небе Испании, Монголии, Китая, за отличия получали ордена, на петлицах у них появлялись «кубари», «шпалы», а то и ромбы высоких воинских званий. А наш герой все в тех же петлицах воентехника второго ранга стоит в ноябре 1938-го на отвале береговой скалы у Черного моря. Он — в знаменитой Качинской летной школе. Наконец-то у цели... Вспоминались, конечно, встреча четыре года назад со Степаном Супруном и вольные беседы с ним в лодке, несущейся по гребням штормовых валов. Кстати говоря, С. П. Супрун, став в декабре 1937-го депутатом Верховного Совета СССР от Севастопольского округа, не раз бывал в школе на Каче.
        Рядом с Александром — его новые друзья, такие же «страдальцы», добившиеся далеко не сразу права стать курсантом-летчиком. Анатолий Гаврилов — в общевойсковой шинели, Борис Мосягин — в реглане авиатора, он переведен из полка бомбардировщиков, где служил стрелком-радистом. Окрыленная своим долгожданным счастьем, эта троица перед началом учебы целыми днями бродит у черты берегового прибоя, поднимаясь на скальные выступы. Темы разговоров, конечно, ясны. Много лет спустя Александр Иванович вспоминал, приезжая в родное училище, как они «много раз горячо обсуждали вопрос о том, как быстрее стать умелыми летчиками-истребителями. Мы искали ответа во время учебных полетов, в лекциях преподавателей, в книгах, в газетных и журнальных статьях, в задушевных беседах с нашими летчиками-инструкторами».
        Истребителей! Больше истребителей! Их собирала в свои воздушные эскадрильи, полки и дивизии, группы и эскадры грядущая мировая битва... Скоро они скрестят в небе, потемневшем от множества крыльев, свои дымные или сверкающие трассы пулеметно-пушечного огня.
        В сентябре 1938 года управлением вузов ВВС Качинской Краснознаменной авиационной школе имени А. Ф. Мясникова была поставлена задача переучить на летчиков сто техников и политработников. Кача становится специализированной школой истребителей, которых готовят на самолетах И-15, И-16. Со второй половины 1939-го школа переходит на ускоренную программу обучения — семь месяцев.
        Александр Иванович с легкой усмешкой вспоминает свой первый полет на Каче. Молодой курсант, упоенный открывшимся простором, находился под впечатлением от рассказов Степана Супруна, от увиденного при поступлении в Академию Жуковского пилотажа асов.
        «В первые дни учебы, вообразив себя уже истребителем, подражая им, я сразу же хватил лишку. Из всех слушателей нашего набора оказалось двое окончивших аэроклуб. Поэтому в один из первых летных дней командир нашей эскадрильи капитан Сидоров решил проверить, как я владею машиной.
        После взлета, как только я перешел в набор высоты, Сидоров убрал газ, имитируя вынужденную посадку. Я уверенно пошел на приземление. Когда колеса уже должны были коснуться земли, он дал мотору полный газ. Выдержав самолет, я перевел его в набор. Соображая, что из-за этой имитации мы можем уйти далеко от аэродрома, я на малой высоте отдал ручку и лихо, с большим креном развернулся влево. Затем стал строить полет по кругу.
        В воздухе была густая дымка, земля просматривалась плохо, она проступала черными и белыми пятнами. Выпавший за ночь небольшой снег стаял не полностью. Черное полотнище посадочного знака затерялось где-то среди проталин. Я не нашел его. Тут как раз подвернулся мне другой самолет, шедший над аэродромом, и я последовал за ним по кругу. После четвертого разворота, на высоте метров сто, мне показалось, что я вижу «Т», и пошел на посадку. Да, это было «Т», но не мое, а другое, лежавшее в метрах пятистах от моего.
        Даю полный газ и с крутым креном отворачиваю на 90° вправо, затем перекладываю самолет в левый разворот, уточняю расчет глубоким скольжением и приземляюсь около «Т».
        Зарулил на стоянку, выключил мотор. Слышу сердитый голос Сидорова:
        - Вылазь!
        Выскочив из самолета, докладываю, что задание выполнено.
        Высокий, мощного телосложения, недовольный комэск несколько минут с удивлением рассматривает меня.
        - Где тебя учили нарушать правила полетов? — вдруг обрушивается он. — Что за фокусы на такой высоте?! Весь твой полет — сплошное воздушное хулиганство. Тебя прежде всего надо научить порядку. Три дня подежуришь у финиша!
        Нелегко было три дня стоять с флажком у «Т» и наблюдать, как непрерывно садятся и взлетают самолеты, как машины проносятся над самым полем аэродрома. Сидоров, отругав за вольности в полете, все же включил меня в отдельную группу, созданную в эскадрилье из десяти человек для обучения на истребителе И-16».
        Истребитель-моноплан Н. Н. Поликарпова И-16, совершивший свой первый полет еще в 1934 году, оставался лучшим в мире в своем классе не один год. И-16 был, как считали Покрышкин и его друзья-курсанты, красавцем по сравнению с предшественниками — бипланами, своеобразен по форме крыльев и фюзеляжа, хотя и строг в управлении. «Мы, — вспоминал Александр Иванович, — были исполнены гордости...»
        Есть своя символика и в том, что одновременно с Покрышкиным для учебы на Качу прибыл 17-летний Василий Иосифович Сталин, сын вождя Советского государства. В один из дней той поздней осени 1938 года комиссар перед строем эскадрильи в составе 250 курсантов объявил, что им выпала большая честь учиться вместе с сыном самого товарища Сталина. Сохранилось письмо Л. П. Берии И. В. Сталину от 8 декабря 1938 года, в котором сообщалось, что командование школы поместило Василия не в общежитие, а в отдельный дом для приезжих. Занятия с ним велись индивидуально. Питался он отдельно в столовой комсостава, ездил на машине в Севастополь, катался на мотоцикле и т. д. 12 декабря начальник школы получил телеграмму: «Курсанта Сталина содержать на общих основаниях. Начальник Управления ВВС РККА Локтионов». Что и было, конечно, исполнено. Василия перевели в казарму, он стал старшиной отряда и, надо сказать, по рассказу инструктора, получившего за подвиги в Великой Отечественной войне уже в наши дни звание Героя России, Ф. Ф. Прокопенко, пользовался уважением курсантов, успешно освоил более простую, чем И-16, машину И-15. В одном из писем отцу Василий Сталин писал: «Занимаюсь много и пока успешно. Товарища себе нашел, некоего Мишу Лепина, очень хорошего и умного парня... Вообще живем очень хорошо и весело... Погода у нас испортилась. Дуют очень сильные северные ветры. Но пока погода летная и я летаю». В выпускной аттестации В. И. Сталина 21 марта 1940 года после детального разбора достоинств и недостатков («резковат в обращении, иногда в разговорах с вышестоящими командирами... летать любит, но недостаточно тщательно готовится к полетам...») следует вывод: «По личным и летным качествам может быть использован в истребительной части как летчик-истребитель и достоин присвоения воинского звания «лейтенанта», т. к. все предметы и технику пилотирования сдал на отлично».
        Так началась бурная генеральская карьера Василия, оставившего о себе разноречивые отзывы. Уже 12 января 1942 года он становится начальником инспекции Главного управления ВВС РККА, затем командует полком и дивизией... После войны судьбы его и Покрышкина пересеклись, но на Каче они обучались в разных эскадрильях и по разным программам. Хотя, конечно, внимательный взгляд будущего трижды Героя не мог не останавливаться на знаменитости школы — рыжеватом невысоком самоуверенном пареньке...
        Перед самой войной в Качинскую школу поступили воспитанный в семье К. Е. Ворошилова Тимур Фрунзе, а также Владимир Микоян и Владимир Ярославский (сын известного партийного деятеля Е. М. Ярославского). Летчиками-испытателями, Героями Советского Союза стали сын А. И. Микояна — Степан, сын 1-го секретаря МК и МГК ВКП(б) А. С. Щербакова — Александр. Видным летчиком, генералом авиации был и Алексей Микоян. Избрали авиацию сыновья Н. А. Булганина и Н. С. Хрущева, хотя последний доброй славы не снискал. Да, то была воистину эпоха авиации. Самолет стал высшим воплощением техники, профессия летчика имела высший престиж. Дети партийных руководителей устремлялись не в дипломатию и внешнюю торговлю, а навстречу большому риску, на защиту Родины. Это — глубокий характерный штрих в той главе нашей истории.
        ...Внутренний распорядок на Каче был жесткий, красноармейский. Физзарядка на улице в любую погоду. В столовую курсанты шли строем. Занятия и отдых расписаны по минутам.
        Полеты — главный учебный предмет. Кача, точка на юге России, была избрана для летной школы как наиболее благоприятная по метеорологическим условиям. После полетов — тщательный уход за самолетом, который чистили, мыли с мылом, досуха протирали. Если при проверке инструктор или командир звена находил пылинки, а пыли летом на аэродроме хватало, виновник отстранялся от полетов. Любимым развлечением курсантов в теплые дни было купание в море. Замасленные комбинезоны стирали своим способом — набивали песком и оставляли в волнах прибоя.
        Неизбалованному жизнью бывшему технику Покрышкину долгожданная учеба казалась сказкой. Под крылом У-2, УТИ-4, а затем И-16 уходила к горизонту степь, виднелись невысокие Крымские горы. К лету дали окрашивались нежно-фиолетовым цветом, притягивала взгляд синева моря. В Мамашайской долине цвели фруктовые сады. Белели внизу выстроенные из инкерманского камня двухэтажные дома качинского авиагородка. В двадцати километрах — улицы Севастополя, города русской славы. Малахов курган, форпост легендарной Севастопольской обороны 1854–1855 годов. Херсонес с храмом, где крестился в 988 году святой князь Владимир. Сапун-гора. Силуэты кораблей Черноморского флота в бухтах и на рейде. Видно, с тех пор Александр Иванович с особенным уважением относился к морякам, называя их братьями по риску.
        Славой Севастополя навсегда останется и сама Качинская школа. Почти тридцать лет ее питомцы взлетали в небо у самых стен города-героя. Школьная зона пилотирования находилась над долиной, где берет свой исток невеликая крымская речка Кача. В первые полтора года аэродром школы располагался совсем рядом с Севастополем, в месте, которое называется ни много ни мало — Куликово поле... Здесь 14 (27) ноября 1910 года начались учебные полеты «фарманов» и «блерио» Севастопольской офицерской школы авиации Отдела Воздушного флота Особого комитета по усилению военного флота на добровольные пожертвования народов России. Школа эта — первая и ведущая, самая знаменитая. Ничего подобного в мире тогда не имелось. Здесь создавалась методика подготовки летчиков, определялись пути военного применения авиации. В год рождения самого известного качинского выпускника — А. И. Покрышкина, в 1913-м, на пустынном морском берегу было построено 18 зданий — штаб, казарма, ангары... Открытие строительства посетил император Николай II. С 1911 по 1916 год Кача выпустила 609 летчиков.
        На Каче все дышало недолгой еще историей отечественной авиации. В первые дни пребывания здесь Александр Покрышкин с друзьями нашли на песчаном побережье напоминавший о прошлом обломок крыла... Многое можно было услышать от очевидцев. Покрышкин узнает о том, что в марте 1914-го на Каче побывал, совершая перелет Киев — Одесса — Севастополь, Петр Нестеров и демонстрировал летчикам-инструкторам свои знаменитые виражи. На Каче Александр Иванович прочитал труды выдающегося летчика-истребителя Первой мировой войны Евграфа Николаевича Крутеня, ставшего для него вторым после Нестерова наставником.
        Крутень, офицер-артиллерист, впервые поднялся в небо летчиком-наблюдателем в ходе войсковых маневров под Киевом на самолете, который пилотировал сам автор «мертвой петли». После гибели своего учителя поручик Крутень писал в газете «Новое время»: «Итак, начало боя в воздухе положено. И первым бойцом был он же, русский герой, уже носитель венца славы за мертвую петлю Петр Николаевич Нестеров... Слава тебе, русский герой!.. Слава Богу, что русские таковы!»
        Поставленные на истребителях пулеметы открыли своим огнем новую эпоху. Первым теоретиком воздушного боя стал также русский ас. Крутень сбил около 20 вражеских самолетов, «бранденбургов», «альбатросов» и «фоккеров». По инициативе Крутеня в России впервые формируются специальные истребительные отряды и группы, одной из которых он командует. Направленный в командировку к союзникам, Евграф Николаевич признан французскими асами из знаменитой группы «аистов», награжден высшим боевым орденом Франции — Военным крестом.
        Крутеня называли «витязем». Опознавательный знак его «Ньюпора-23» — голова Ильи Муромца в шлеме. Противник знал русского аса м уклонялся от боя с ним даже при численном превосходстве. Погиб Крутень 19 июня 1917 года, сбив в тот день двух немецких разведчиков. При возвращении на аэродром остановился мотор...
        В последний год своей жизни Крутень в нелетные дни и часы одну за другой пишет работы по тактике — итог боевого опыта и завещание... В лаконичной статье «Тип аппарата истребителя» он формулирует свои принципы: «Чем выше летаешь, тем меньше противников может наскочить сверху, а снизу труднее подойти незаметно... Чем больше скорость, тем труднее противнику быстро нагнать и застать врасплох, и во всяком случае можно скорее выйти из опасного положения... Чем больше верткость, тем легче летчику озираться все время по сторонам и наблюдать воздух...» Отстаивая идею одноместного самолета-истребителя, Крутень доказывал, что «наблюдатель нужен лишь для охраны тыла летчика во время самой его работы. Но этого проще достичь парным полетом истребителей; причем такая раздельная пара будет всегда могущественнее двух человек, связанных один с другим и сидящих на одном аппарате, без возможности помогать друг другу взаимным маневром». Подчеркивает русский летчик и значимость асов: «Летчиков, слабых духом, пора вовсе выставить из авиации или поставить на корректирование стрельбы. Во всяком случае для истребителей хватит летчиков, был бы лишь строгий спрос и аппараты». Крутень разработал более 20 способов атак и выхода из них. Предупреждал о том, что следует как можно раньше увидеть противника в воздухе, что определяет половину успеха. В статье «Воздушный бой» Евграф Николаевич утверждает:
        «Надо подойти к противнику в упор и только тогда открывать огонь наверняка».
        Именно эти положения применяет и развивает в годы Великой Отечественной войны Александр Покрышкин. Он изучал Крутеня, в отличие от составителей предвоенных советских инструкций и наставлений для истребителей...
        Связь времен, казалось, разорванная напрочь, хила в недоступной сокровенной глубине.
        Во всех изданиях публикуется лишь одна фотография Евграфа Крутеня. Тонкие точеные черты лица, высокие дуги бровей, печаль в глазах... Что-то лермонтовское, трагическое видится в этом образе стройного офицера с Георгиевским крестом на груди... И погиб летчик в лермонтовском возрасте, не дожив до 27 лет. Лишь на полгода переступил этот рубеж Нестеров...
        Вся история о первых русских авиаторах — это большая скорбь... Грустную книгу о них — «Летчики России» — издал десять лет назад Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии, специалист в области авиации и ракетной техники В. И. Лавренец. Долгое время нельзя было сказать о том, что боевой друг Нестерова, возглавивший после его гибели отряд, поручик Александр Кованько в ноябре 1920-го вместе с армией П. Н. Врангеля оказался в Турции, а затем в Югославии, где в 1926 году погиб в авиакатастрофе. Его брат Андрей Кованько, пилотировавший самолеты Сикорского, умер в 1970-м в Нью-Йорке. Летчик и конструктор полковник С. А. Ульянин, начальник Гатчинской военной авиационной школы, умер в 1920-м в Париже. Русский пилот № 2, «талантливый летописец эры аэропланов» Николай Попов — бунтарь, революционер, воевавший против Англии на стороне буров, тяжело раненный в бою с японцами под Ляоляном, победитель авиационных соревнований в Петербурге и Канне, покончил с собой во Франции в 1930-м... А первым получил диплом летчика в аэроклубе Франции в 1910-м Михаил Ефимов, лучший ученик знаменитого А. Фармана, один из основателей Качи, полный георгиевский кавалер. Он ушел к красным и был расстрелян белогвардейцами в Одессе в 1919-м.
        Рано умер от последствий полученных при авариях ранений легендарный Сергей Уточкин, чьи полеты поразили воображение П. Н. Нестерова и Н. Н. Поликарпова, С. В. Ильюшина и П. О. Сухого... Была среди плеяды первых авиаторов и «девушка в белом» — дочь генерала, участника Русско-турецкой войны 1877–1878 годов Лидия Зверева, удивлявшая зрителей фигурными полетами на «Фармане». В 1916 году в 26 лет она неожиданно умирает от тифа. Среди ее друзей по авиашколе «Гамаюн» был Александр Агафонов, участник Первой мировой войны. Он уехал во Францию, а в СССР его брат Н. А. Агафонов стал конструктором атомохода «Ленин»... Любивший безответно Лидию Звереву Петр Евсюков, за участие в Балканской войне награжденный болгарским орденом «За военные заслуги», погиб в 1914-м при испытании летающей лодки Григоровича. А муж летчицы Владимир Слюсаренко был похоронен в 1969-м в Австралии. За несколько лет до смерти он просил разрешения приехать в Москву и Ленинград, прочитать лекции по истории русской авиации, но получил отказ...
        Лишь немногим историкам известен сейчас самый результативный русский летчик-истребитель Первой мировой войны. Забыто имя Александра Казакова, 18 марта 1915 года таранившего по примеру Нестерова немецкий «Альбатрос». Успех сопутствовал поручику. Уничтожив противника, он смог спланировать к земле на «моране» с остановившимся мотором. К ноябрю 1917-го кавалер всех русских офицерских орденов и французского ордена Почетного легиона полковник Казаков имел на своем счету 17 (по другим сведениям 30) побед в воздухе, командовал 1-й боевой авиагруппой. А в Гражданской войне — Славяно-Британским авиаотрядом на Севере. После поражения интервентов Казаков отказался от службы в Лондоне и у А. В. Колчака. 21 июля 1919 года он на своем истребителе врезался в землю... Похоронен был 30-летний полковник в часовне в уральском городе Березники.
        Перешел к белым и друг П. Н. Нестерова еще по кадетскому корпусу, кубанский казак Вячеслав Ткачев, первым в той войне награжденный орденом Святого Георгия, начальник авиации у Врангеля. Главком белогвардейской «Русской армии» П. Н. Врангель писал: «Наша воздушная эскадрилья, под руководством выдающегося летчика генерала Ткачева, производила в воздухе ряд блестящих маневров, маневров тем более удивительных, что большинство аппаратов пришли в полную ветхость и лишь беззаветная доблесть русского офицера заменяла технику». В 1944 году В. М. Ткачев был вывезен из Югославии и осужден в Советском Союзе на 10 лет лагерей. Затем жил на родине, в Краснодаре, написал и издал в 1961 году книгу о Нестерове «Русский Сокол». Мемуары Ткачева так и остались неопубликованными.
        На Каче, на том же аэродроме, с которого поднимался в воздух и курсант Покрышкин, в сентябре 1916 года совершил подвиг начальник истребительного отделения Севастопольской школы авиации Константин Арцеулов. Первым в мире он намеренно ввел самолет в штопор и продемонстрировал продуманную на земле технику вывода из этого гибельного падения, унесшего жизни стольких летчиков. Парашютом тогда еще не пользовались. Друзья считали идею «развернуть» штопор — «гробовой»...
        К. К. Арцеулов — ас Первой мировой, перешел на сторону революции, готовил красных военлетов. По воспоминаниям М. М. Громова, в своих выдающихся полетах Арцеулов поражал «интеллектуальным почерком». Один из организаторов советского планеризма (удостоверение пилота-парителя № 1), Арцеулов строил аппараты собственной конструкции, сам летал на них. С 1927 года он уже в гражданской авиации и выполняет сложнейшие аэрофотосъемки по всей стране. В 1933-м — сослан на Север. Как вспоминал Константин Константинович Арцеулов: «В то памятное время появилась всеми презираемая порода людей-оговорщиков или доносчиков. Они специализировались на том, что писали «куда следует» на тех, кто вызывал у них смертельную зависть...» Освобожденный через пять лет благодаря ходатайствам друзей, известных летчиков и конструкторов, Арцеулов проявил себя как талантливый художник-график. Внук И. К. Айвазовского, он много лет иллюстрировал журнал «Техника — молодежи» и книги. Одна из них была о друге А. И. Покрышкина — А. Ф. Клубове, есть в ней и портрет трижды Героя Советского Союза...
        От авиации Арцеулов был навсегда отлучен, реабилитирован лишь в 1956 году. По всей видимости, имя опального летчика упоминалось во время учебы Покрышкина на Каче только в узком кругу.
        Свидетель одной из катастроф первых лет авиации Александр Блок оставил такие строки:
        В серых сферах летай и скитайся. Пусть оркестр на трибуне гремит, Но под легкую музыку вальса Остановится сердце — и винт.
        Благополучную жизнь в первой главе истории авиации России найти нелегко. Командир экипажа «Ильи Муромца» полковник, а затем парижский таксист Роберт Нижевский создал проект церковного памятника российскому воздушному флоту. Памятник установлен в соборе Александра Невского в Париже. Здесь же хранится поминальный синодик всех усопших русских авиаторов и воздухоплавателей.
        ...В годы и Гражданской войны авиаторы, как и вся Россия, делились на сторонников разных партий, красных, белых или тех, кто просто хотел благополучно пережить лихолетье. Немцы, вошедшие в Крым по условиям «похабного» Брестского мира в 1918 году, вывезли в Германию самое ценное оборудование, уходя, взорвали несколько зданий.
        Французские интервенты уничтожили до 40 самолетов, электростанцию, сожгли все ангары.
        С трудом выходила авиация теперь уже Красной армии из разрухи. Только к середине 1921 года в школе был облетан первый отремонтированный «фарман», возобновилось обучение пилотов. К 1925-му на Каче создана первая единая программа летной подготовки. Среди выпускников 1920-х годов старейшина летчиков-испытателей СССР А. Ф. Анисимов — учитель В. П. Чкалова, С. П. Супруна, П. М. Стефановского и других. Закончили Качу Г. Ф. Байдуков и А. В. Беляков, наиболее авторитетный начальник ВВС 1920–1930-х годов Я. И. Алкснис. Среди выпускников школы более 300 Героев Советского Союза, такие дважды Герои, асы Великой Отечественной войны, как Борис Сафонов, Амет-хан Султан, Дмитрий Глинка, Александр Карпов, Александр Колдунов... Здесь прошел летную подготовку ряд будущих Главных маршалов и маршалов авиации.
        В 1925 году школе было присвоено имя погибшего в авиакатастрофе А. Ф. Мясникова (Мясникяна), партийного и государственного деятеля, 1-го секретаря Закавказского крайкома РКП(б), члена РВС СССР, автора трудов по истории революционного движения и армянской литературы. Выбор этот, конечно, был сделан в сферах политических, а не авиационных.
        В 1937 году школа переходит к обучению на И-16. Первым на Качинском аэродроме полет на этом истребителе показал перед инструкторами и курсантами сам Валерий Чкалов, приехавший в лучшую школу ВВС вместе с В. К. Коккинаки. В считанных метрах над землей Чкалов прошел вверх колесами, переворачиваясь и вновь набирая высоту, выполнив каскад фигур высшего пилотажа. Курсанты стремились воспринять, освоить весь добытый мыслью, трудом и кровью опыт предшественников...
        Еще на заре века А. И. Куприн писал о летчиках: «Я люблю их общество... Как прекрасна в этих сверхъестественных людях-птицах» дерзко попирающих всемирные законы самосохранения и земного тяготения, как живописна в них беспечная и благородная, страстная и веселая, какая-то солнечная и воздушная любовь к жизни!» Сколько обаяния, неотразимой красоты в облике лучших советских летчиков довоенных лет... Могучий Валерий Чкалов, чей полет напоминал по резкой веселости и чистоте летний полет стрижей. Чкалов шел к победе напролом, оправдывая чисто волжскую фамилию своих предков. «Чка» — верховой всесокрушающий лед. Михаил Громов, в юности — чемпион страны по тяжелой атлетике, по признанию французских авиаторов, «лучший летчик мира 1926 года». Аналитический ум и воля позволили ему стать абсолютным мировым рекордсменом, избежать гибели в самых рискованных испытаниях. Выдающимися летчиками были сибиряк — земляк А. И. Покрышкина Георгий Байдуков, братья Коккинаки, «тончайший воздушный композитор» Сергей Анохин...
        Но, конечно, героем да и просто хорошим пилотом мог стать далеко не любой... Летчики, тем более истребители и испытатели, всегда составляли особое племя, цвет народа. Каждый, даже не боевой полет — это опасность, постоянное, часто непомерное напряжение духовных и физических сил человека в необычной для него воздушной среде. Научные исследования авиационной медицины показали, что один час полета на истребителе соответствует нескольким часам нагрузки любого водителя на земле. С обычным трудовым днем сложный полет не сравнить. Организм выбрасывает в кровь в 10–12 раз больше адреналина, ферментов, сахара. Он работает на пределе... Одолеть психологический барьер, подавить страх в первых воздушных боях, в секунды молниеносного сближения с самолетами врага может только человек незаурядной воли. Истребитель — один в своей тесной кабине, он и пилот, и штурман, и стрелок, и радист. На бешеной скорости он несется над пропастью, ее дно стремительно вращается перед ним, отдаляется или приближается вплотную. Истребитель — единственный среди других авиаторов, кому для выполнения боевой задачи необходимо вступить в воздушный бой, а не уйти от него. Он должен всегда испытывать себя. М. М. Громов говорил: «Если не рисковать, то можно стать трусом!» Риск нарастает, в отличие от других профессий, даже с мастерством и опытом. Лучшие испытывают новую технику, им поручают полеты на малых высотах, в сложнейших метеоусловиях. В тяжелый бой идут одни «старики»...
        М. М. Громов считал, что полет «требует от летчика умения владеть своим вниманием наподобие птицы или дикого зверя, т. е. одновременно все слышать, осязать и помнить». Искусство летчика сравнимо с достижениями в большом спорте, где достичь мастерства нельзя ранее чем через несколько лет целенаправленных тренировок.
        Мало исследовано до сих пор такое качество, как «чутье самолета», основанное на летной интуиции и осязании. Существует способность в самом сложнейшем полете всегда видеть реальность пространственного положения. Есть качества, которые даны только летчикам от Бога.
        В 1930-е годы профессиональный отбор в летных школах проводился главным образом при помощи значительного отсева «непригодных», выявляющихся в ходе обучения. К середине 1960-х отечественная авиационная медицина разработала оправдавшую себя систему психологического отбора в летные училища. Кандидаты делятся после ряда тестов и испытаний на четыре группы по степени способностей к летной профессии. Чтобы отобрать из числа поступающих ребят с отличным здоровьем наиболее способных (1-я и 2-я группы), необходим конкурс не менее пяти — семи человек на место. Именно летчики составляют элиту во всех армиях мира.
        Один из ведущих российских ученых в области авиационно-космической медицины генерал-майор медицинской службы запаса В. А. Пономаренко считает: «Чтобы говорить о летчиках, нужно понять, как ими становятся. Летчик начинается до училища, этот человек изначально есть личность. С колоссальным познавательным интересом, тягой не просто к новому, а необычному новому. С ранних лет он начинает проверять себя — прыгает с вышки, гоняет на мотоцикле, ходит на зверя... Следующий момент — фантазия, исключительно развитое чувство эстетики, красоты. Часто они рисуют, любят краски, присматриваются к небу, облакам, сполохам молний... Ярко выражено стремление раскрыть себя. Из 1000 поступивших в авиационные училища — примерно 600, более половины, именно таковы, их отличает повышенная одаренность».
        В. А. Пономаренко, а его первым командующим в 1950-х был А. И. Покрышкин, за десятилетия труда собрал в своих книгах громаду материала, убеждающего: в целом военному летчику нашего Отечества присущи добродетель, осознание жизни как хрупкого дара, отсутствие чувства превосходства над другими, желание служить народу вплоть до самопожертвования. Со страниц книг ученого звучат голоса лучших летчиков, признания, сделанные сильными людьми в минуты откровений: «Небо зовет! Летческое братство. Страсть по небу, проявляющаяся в особом настрое Души... Я даже ощущаю музыку полета». «Грандиозные по объему картины звездного неба, сполохи полярного сияния подчас порождают в душе ощущения причастности к вечности». «Авиация — хотя и не Божий храм, но дает более острое ощущение понятий добра и зла». «Сам подъем в воздух, удивительная красота земли и неба в полете дает как бы нравственное очищение. Человек становится благороднее, добрее. Особенно это происходит с человеком, влюбленным в небо, в авиацию».
        Конечно, и нравственных высот достигают далеко не все, они еще более труднодоступны, чем высоты профессионального мастерства... Но именно таким настроем пронизаны от начала и до конца жития Александра Покрышкина и его боевых друзей. Внимательный наблюдатель замечал, как Покрышкин, обычно сдержанный или даже замкнутый, преображался в кругу летчиков, в родной авиационной среде.
        ...Подошло время выпуска из Качи. К 20 сентября 1939 года воентехник 2-го ранга А. И. Покрышкин налетал на У-2 40 часов 18 минут — оценка «отлично», на УТИ-4 20 часов 7 минут на «хорошо» и 10 часов 38 минут на И-16 — «отлично». Инструктор младший лейтенант Фатеев дает прекрасную учебно-летную и строевую характеристику:
        «Предан делу партии Ленина — Сталина и социалистической родине. Политически развит хорошо. Много работает над изучением краткого курса истории ВКП(б). Общее развитие хорошее. Дисциплинирован. По теоретической подготовке учится только на хорошо и отлично, имея общий балл 4,8. Личные качества — скромный, инициативный, решительный, в полете сообразителен, вынослив, на всевозможные отклонения в полете реагирует быстро и правильно. Летное дело любит, усваивает быстро и закрепляет хорошо. Летает отлично. Взлет отлично, расчет в большинстве случаев точный, исправляет его своевременно и грамотно. Посадку делает отлично. Осмотрительность в полете хорошая. В зоне задания выполняет быстро и точно. Пилотаж на И-16– «бочки», перевороты через крыло, иммельманы, петли отработаны на отлично, боевые развороты хорошо, штопор — отлично. С товарищами общителен, многим помогает в теоретической подготовке и в общественной жизни активный. В международной обстановке ориентируется хорошо. В комсомольской жизни принимает активное участие, являясь комсоргом звена. Физически развит хорошо, хороший физкультурник.
        Выводы по аттестации: Может быть использован в истребительной авиации летчиком на самолете И-16. Достоин присвоения военного звания «Старший лейтенант» (ЦАМО. Личное дело А. И. Покрышкина Д. 711133. Л. 10).
        С характеристикой и выводами полностью согласны командир звена старший лейтенант Смагин и командир отряда старший лейтенант Воротников.
        Кажется, все великолепно. Но и сейчас Покрышкин едва не терпит катастрофу. Неслучайно он не стал публиковать еще в своей первой книге «Небо войны» последовательное описание предвоенной биографии... Достаточно в ней того, что не укладывалось в официальные каноны, бередило давнюю боль. Видимо, перед самым выпуском подготовленных на лучших по тому времени истребителях И-16 курсантов проверяли еще раз по соответствующим линиям. На соответствующий запрос пришел ответ из Новосибирска... Сын «лишенца»! Скрывал это несколько лет! В штабе школы, в доме с каменными львами у крыльца, решалась судьба Покрышкина. К счастью, Василию Ивановичу Иванову, командиру школы с 1933 года, удалось спасти будущее одаренного курсанта, которое, должно быть, висело в тот момент на волоске... Летчики отстояли своего собрата. Тем более что уже 1 сентября началась Вторая мировая война, а до 15 сентября шли воздушные бои с японцами на Халхин-Голе.
        Александру пришлось вынести мучительное комсомольское собрание. На заседании бюро ВЛКСМ 5-й эскадрильи 1 октября 1939 года была утверждена комсомольская характеристика, где сказано, что Покрышкин «проявил себя как активный политически развитый комсомолец», который «к работе относится добросовестно, с большим желанием». Вместе с этим «перед окончанием школы низовая комсомольская организация вынесла союзное взыскание, строгий выговор за неоткровенность перед комсомольской организацией, выразившуюся в сокрытии социального прошлого родителей. Бюро ВЛКСМ 5 эск. решение низовой комсомольской организации утверждено».
        Затем в летно-строевой аттестации появляется еще несколько строк, подписанных командиром эскадрильи капитаном Сидоровым и военным комиссаром эскадрильи старшим политруком Степановым: «С характеристикой на т. Покрышкина согласен. Т. Покрышкин допустил нечестность, скрывал социальное прошлое родителей (занимавшихся торговлей), что установлено только в конце сентября месяца. Может быть использован в истребительной авиации в должности летчика на самолете И-16. С присвоением звания лейтенант».
        И в самые последние дни на Каче Покрышкину пришлось еще раз побороться за мечту. Александр Иванович вспоминал:
        «Нам, моим друзьям — Мосягину, Лысенко, Гаврилову — и мне, предложили остаться в школе на должностях инструкторов. Мы понимали, что наше умение грамотно летать, наша выучка очень необходимы школе, ее новому пополнению. Но давняя мечта — стать боевым летчиком звала к заветной цели. Нам так трудно далась первая победа — поступление в школу, мы ее достигли, на отлично окончили учебу. И вот снова препятствие на избранном пути.
        Направляемся к начальнику школы комбригу В. И. Иванову. Мы любили этого полного, подвижного, энергичного, прекрасно знавшего авиацию комбрига. Он, в прошлом артист-певец, образованный, подчеркнуто интеллигентный в обхождении с подчиненными, очень внимательно выслушал нас.
        - Хорошо. Давайте тогда все поступим так, как вы — оставим Качу и отправимся на Халхин-Гол. Прекратим занятия и уедем. Я тоже хочу летать, хочу сражаться с врагом.
        Мы молчали, посматривая один на одного.
        - Какие из нас инструктора, товарищ комбриг? — начал прибедняться Лысенко.
        - Это уже наша компетенция определять ваши деловые качества. Идите, оформляйтесь на должность инструкторов! — Комбригу уже изменяло терпение.
        И тут мы, перемигнувшись, пошли на последний риск. Заговорил, как и условились, Лысенко:
        - Мы, товарищ комбриг, от вашего кабинета не уйдем, пока не получим направление в части.
        - Как так не уйдете?
        - Ляжем под дверью и будем лежать.
        - Столько мечтали, товарищ комбриг, о назначении в боевой полк, и вот.
        - Ну, идите, ложитесь под дверью. Хочу посмотреть на вас, лежащих, — комбриг еле заметно улыбнулся.
        Но Лысенко и впрямь готов был исполнить свое намерение. Он уже обернулся кругом и направился к выходу. И тут комбрига взорвало. Загремел его могучий голос, строгостью сверкнули глаза.
        - Уезжайте! Мне такие инструктора не нужны! Но имейте в виду, что в жизни не все можно достичь упрямством. К нему еще нужно много других деловых качеств.
        Он хорошо отчитал нас, а на прощанье пожелал счастья и удачи в боевой жизни».
        А. И. Покрышкин стал одним из 826 истребителей, выпущенных на Каче в 1939-м. 22 декабря Покрышкину вместе с назначением на должность младшего летчика в 55-й истребительный авиационный полк присвоено звание — старший лейтенант. За семь с половиной лет службы он достиг довольно скромного командирского звания...
        Настала пора прощания с друзьями. Впоследствии встретиться с ними, как это часто бывает в подчиненной приказу, кочевой жизни военных, Александру Ивановичу не довелось. Лысенко погиб, об остальных точных сведений не было...
        В 1944 году Покрышкин встретил своего инструктора, который остался в лейтенантском звании. Тот сделал вид, что не узнает ученика. Слишком большая, по его мнению, между ними пролегла дистанция. Александр Иванович сам подошел к нему, а затем и помог. Работа инструктора у нас, как он считал, оценивалась несправедливо.
        Но 1944 год в довоенном 1939-м — это далекое будущее, до которого доживут не все...
        Покрышкин, собрав свой нехитрый холостяцкий багаж, отправился на Украину, в город Кировоград.

    VI. В предвоенной мгле

        Но недаром говорят, что сибиряки народ упрямый. Несмотря ни на что, твердо придерживался своей линии.
        А. И. Покрышкин. Познать себя в бою
        Командира полка, к которому явился представиться младший летчик Покрышкин, в штабе не оказалось. «Командир летает, представитесь ему после приземления», — сказал начальник штаба. Новичок немедленно отправился на аэродром. Увиденное стало для Александра Ивановича одним из сильнейших впечатлений предвоенных лет, настоящим откровением. Как вспоминал он:
        «Самолеты взлетали и садились одиночно и звеньями четко, с большой плотностью на взлетной полосе. Это уже был более высокий класс летного мастерства по отношению к полетам курсантов в Каче.
        Особенно меня поразил взлет одного истребителя И-16. После взлета и выдерживания над землей он круто взмыл вверх, резко, что называется на одном крыле, с заваливанием на спину вошел в левый разворот. У меня аж сердце сжало. Все, конец. И-16 машина строгая, не терпит перетягивания ручки управления и срывается в штопор. На такой малой высоте это неминуемая катастрофа. Но летчик так уверенно, без потери высоты и срыва в штопор развернулся на 90° и перешел в набор высоты, что я от изумления стоял завороженным.
        - Ну, что разинул рот? Удивлен? — спросил стоящий рядом летчик.
        - Вот это взлет! Кто взлетел?
        - Кто? Командир полка Иванов. Летает как бог, — с гордостью подтвердил летчик.
        Я с завистью подумал — вот как надо летать. А я-то считал себя летчиком. Да, есть чему поучиться у такого мастера».
        Это был летный почерк аса, тот внезапный, резкий маневр, который приносит победу в воздушном бою. И который так не любили в летных школах осторожные или вынужденные быть осторожными инструкторы. И Покрышкина на Каче они «очистили» от увлечения резким энергичным пилотажем. Наставления требовали летать, как сетовали будущие герои с досадой, — плавненько, тихо, «тарелочкой». Как бы чего не случилось...
        Теперь Покрышкин был счастлив. И хотя 26-летний летчик умел не показывать посторонним обуревающие его чувства, все-таки, когда он подходил для доклада к майору Виктору Петровичу Иванову, тот почувствовал его состояние.
        Разгоряченный пилотажем Иванов с любопытством осматривал подтянутого пилота — далеко не юнец, сила в каждом движении спортивной фигуры, ясные глаза смотрят в упор... Странное несоответствие возраста и должности — младший летчик. И почему у летчика петлицы воентехника?
        — Много видел летчиков на своем веку, но техника-истребителя встречаю впервые, — усмехнулся Иванов.
        После кратких объяснений Покрышкина командир, продолжая пристально вглядываться в необычного новичка большими карими глазами, завершил беседу:
        — Что ж, неплохо быть и техником, и летчиком вместе. Устраивайся.
        Встреча с Ивановым стала для Покрышкина даром судьбы, даром безусловно выстраданным... Они были почти ровесники, Виктор Петрович родился 31 января 1912 года. Но его военная карьера складывалась без каких-либо задержек. В 1928-м по разверстке Осоавиахима Иванов поступил во 2-ю объединенную военную школу летчиков и авиатехников в Вольске, через год после окончания был направлен в летную школу в Борисоглебск и уже в июне 1931 года, в 19, а не в 26 лет, как Покрышкин, стал младшим летчиком 33-й легкобомбардировочной эскадрильи в Ленинградском военном округе. Два с половиной года командир звена Иванов служил на Дальнем Востоке. В 1936-м после учебы в Одесской школе высшего пилотажа становится инструктором по технике пилотирования и теории полета, затем командиром эскадрильи. С ноября 1939 года — помощник командира 55-го полка. Утвержден командиром в апреле 1940 года, но фактически командовал полком с начала его формирования, поскольку первый командир В. С. Артемьев вскоре после назначения убыл на учебу в Москву.
        Безоговорочный авторитет 27-летнего командира определялся его умом, спокойным уравновешенным характером, добрыми человеческими качествами. Главным для летчиков было, конечно, исключительное летное мастерство. Иванов — истребитель школы Валерия Чкалова и Анатолия Серова, пилотировал в сомкнутых пятерках на авиационных праздниках в Москве на Тушинском аэродроме, обучал полетам на И-16 испанских летчиков-республиканцев. Понимал психологию летчика, умел учить.
        Александр Иванович вспоминал: «В ближайший летный день я вылетел на проверку техники пилотирования с Ивановым на двухместном УТИ-4. Выполнил хорошо все заданные фигуры, так, как учили в Каче. После взял на себя управление Иванов и показал такой пилотаж, что у меня голова болталась от борта к борту кабины. Какой же это был пилотаж! Мечта летчика. Какой же я слабак в летном деле.
        Еще до посадки твердо решил все перенять у него и быть таким же мастером пилотажа. Все было закономерно. Каждый летчик овладевает летным искусством, взяв себе за образец мастера в этом деле. Мне повезло. Для меня примером был командир полка Иванов».
        Более того, Виктор Петрович сразу угадал в начинающем «технике-истребителе» громадный потенциал, да и просто стал его другом. Когда они оставались вдвоем, их разговор утрачивал жесткие рамки армейской субординации. Они понимали друг друга... Иванов «не давал в обиду» прямого и бескомпромиссного подчиненного. Знал командир и о «пятне» в личном деле Покрышкина — сын «лишенца». Был такой девятый пункт в анкете... Сам Виктор Петрович тоже не обладал абсолютно безупречной по тем временам биографией. Отец его работал «специалистом-мануфактуристом» у торговцев на станции Себряково Царицынской губернии, затем, когда губерния стала уже Сталинградской областью, продолжал работу по специальности в советских учреждениях. В 1918 году, как указано в личном деле сына, был «сослан белыми на 12 лет каторги в г. Новочеркасск в тюрьму за призыв к вооруженному восстанию. Освобожден в 1920 г.». Один из братьев Виктора Петровича был арестован в мае 1938-го (ЦАМО. Личное дело В. П. Иванова. Д. 0317139. Л. 2–19).
        ...Они сошлись характерами, два летчика, — «твердолобый» сибиряк и чуть более мягкий южнорусский степняк. Дружба свяжет их до конца дней, будет иметь не только военное, но и довольно драматическое послевоенное продолжение...
        Кировоград, где формировался 55-й истребительный авиаполк, — провинциальный украинский городок, бывшая крепость Елизаветград — недолго с 1924 года носивший малопочтенное название Зиновьевск, а затем снова переименованный, уже после гибели С. М. Кирова. Особых достопримечательностей здесь не имелось. Домики в садах, недалеко от вокзала окраина, где располагались аэродром и все службы полка. Летчики квартировали у местных жителей.
        В один из таких домиков, где уже разместились двое пилотов-холостяков, и постучался новый младший летчик. За дверью послышался легкий суетливый шум. Войдя в горницу, Покрышкин сразу понял — прятали бутылки под стол, за которым сидели с хозяевами квартиранты. Покрышкин представился летчиком. Один из однополчан, глядя на петлицы техника, испытывающе переспросил: «Неужели летчик?» Чтобы «войти в коллектив», Александру пришлось выдержать «экзамен» — выпить граненый стакан водки. Как это ни удивительно — то был его первый в жизни стакан.
        Старший из летчиков, Панкратов, хлопнул по спине, второй, Миронов, подставил тарелку с закуской...
        Авиаполк Рабоче-Крестьянской Красной армии, как он предстает из воспоминаний ветеранов разных частей, был одной дружной семьей. Братские отношения, уважение к опытным, сильным и смелым, летная гордость. Трусость и карьеризм, даже при неудачном начальстве, вытеснялись из этой среды. Как говорил Александр Иванович — воздух роднит. Общий риск, взаимовыручка в полетах и боях сплачивали крепче уставов и партсобраний. Несмотря на усилия командиров и политработников, передавались традиции излишней лихости, не всегда удачных розыгрышей, иногда бравады в делах питейных. Заметен был у некоторых удальцов и истребительский шик в обмундировании: галифе с большим напуском, болтающийся у сапог планшет, сбитые набекрень фуражки.
        Летчики быстро присмотрелись к Покрышкину, порасспросив и уяснив все несоответствия в его биографии, звании и должности. Новичок был уверен в себе, скромен, общителен, с юмором, хотя немногословен и подробностей о себе рассказывать не любил. В полетах показал себя смелым, в знании матчасти стоял на голову выше всех, даже техники нередко обращались к нему за помощью, в которой он никогда не отказывал. Свой парень! — было решено однополчанами.
        55-й полк формировался согласно приказу от 5 сентября 1939 года как сторожевая воздушная застава на южном рубеже Союза. Поначалу полк входил в Киевский Особый военный округ, в 1-ю скоростную бомбардировочную бригаду. В январе 1940-го передан 42-й истребительной бригаде Одесского военного округа. Зимой того же года самолеты эскадрильи, в которой служил Покрышкин, уже грузили на железнодорожные платформы для отправки на фронт советско-финской войны. «Вот и наступил наш черед... Повидать бы мать, сестру, братьев», — прощался с мирной жизнью Александр Иванович. Но последовал отбой, война на Карельском перешейке завершилась.
        Ожидались бои и весной этого последнего предвоенного года, после требования Советского правительства к Румынии отдать оторванную от Российской империи в смутный 1918 год Бессарабию, а также Северную Буковину. Но Румыния не решилась противиться, и в июне 1940 года группировка советских войск под командованием генерала армии Г. К. Жукова отодвинула на запад государственную границу. 55-й полк в составе 20-й смешанной авиационной дивизии в парадном строю перелетел на аэродром в молдавском городе Бельцы — тихом, одноэтажном, утопавшем в садах и сирени.
        Бессарабия встретила советских людей рекламами и афишами, базарами, маклерами, готовыми купить и продать что угодно. Александр с друзьями Панкратовым и Мироновым даже стали владельцами старенького гоночного авто «испано-сюиза», на котором подкатывали утром к штабу.
        ...Тот предвоенный год для Покрышкина — год становления как летчика-истребителя. Боевые тревоги, каждодневные систематические полеты под руководством В. П. Иванова «укрепили крылья», превратили начинающего пилота в аса. Летать полку, правда, приходилось на устаревших и просто изношенных И-16 и И-15 бис. Новая техника, о которой ходило столько разговоров, задерживалась в конструкторских бюро и на заводах.... И это в то время, когда новейшие «мессершмитты» германских люфтваффе уже разгромили ВВС Польши и Франции, схватились со «спитфайрами» и «харрикейнами» в битве за Англию.
        К осени Покрышкин пилотировал так же, как Иванов и второй его учитель — командир эскадрильи старший лейтенант Анатолий Селиверстович Соколов. О нем известно немного, как и о большинстве погибших в первые месяцы войны... Родился Соколов в 1914 году на Варварке в Москворецком районе столицы, за бои на Халхин-Голе награжден орденом Красного Знамени. Был сбит, горел. С большим уважением и теплотой писал об этом незаурядном летчике Покрышкин.
        Александр Иванович любил аэродром в час ранней утренней прохлады, когда четко слышны бодрые голоса летчиков и техников, острее ощутимы ароматы степных трав и запах бензина. Здесь, считал Покрышкин, летчик становится уже наполовину неземным...
        Обескуражили первые стрельбы по конусу — восьмиметровому полотняному мешку, который поднимал в воздух самолет-буксировщик и вел за фалу длиной 300 метров. Александр в уединении, ночью изучает теорию стрельбы, делает расчеты и схемы. Уже в третьей стрельбе Покрышкин удивляет всех, добившись 29 попаданий из 60 патронов, заряженных в крыльевой пулемет, в то время как на оценку «отлично» требовалось 12 пробоин. Вскоре он регулярно попадает в конус до 40 раз и считается летчиком-снайпером. Таких в полку было немного. Остальные имели в три раза меньше, поскольку поразить мишень непросто. Следовало точно выбрать момент открытия огня, удерживая конус в прицеле и не упуская из виду самолет-буксировщик, с которым можно было столкнуться и в который тоже можно было попасть (такое случалось). Точность Покрышкина вызывала недовольство у некоторых командиров, так как он вел стрельбу с близкого расстояния, нагоняя страх на летчиков-буксировщиков. Но Покрышкин был упрям — все делать так, как это будет на войне...
        Не все поначалу ладилось у будущего аса в стрельбе по наземным целям. Этому не учили в летных школах. Как вспоминает свои первые попытки в этом упражнении Г. А. Речкалов, тогда молодой пилот 55-го полка, а впоследствии дважды Герой Советского Союза: «Оказывается, дьявольски трудная штука — попасть в цель. То самолет качнет, то рулями сработаешь резко. Сетка (прицела — А. Т.) мечется как угорелая. А тут еще земля наваливается со страшной силой. Кажется, еще мгновение — и останется от тебя мокрое место».
        Вспоминал свою неудачную попытку и Александр Иванович:
        «Наблюдая на полигоне, как стреляет по наземной мишени Соколов и с какой высокой результативностью, я попытался тоже стрелять с углом пикирования 70°. Однако после перевода в пикирование я никак не мог поймать мишень в перекрестие прицела. Самолет несется к земле, а я прицелиться не могу. Вывел я самолет на очень малой высоте. У мишени мне выложили запрет на стрельбу — крест из белых полотнищ.
        Разозленный неудачей, я пошел на посадку. При планировании после четвертого разворота я почувствовал по поведению самолета, что у меня не выпущены шасси. Решил схитрить: дал газ мотору и пошел на второй круг. Внизу у Посадочного «Т» стоял Соколов и хлопал руками по ногам — предупреждал о невыпуске шасси. После посадки Соколов с сердитым видом поднялся на крыло.
        - Вот, бери красный карандаш и напиши на приборной доске: выпустить шасси. Две недели летай с этой надписью!
        Этот урок оставил след на всю мою летную жизнь. Даже в самой сложной обстановке в полете я не забывал вовремя выпускать шасси».
        Постоянно сосредоточенный на поиске новых маневров, Покрышкин обращает внимание на психологическую привычку летчиков к левому боевому развороту. Применив неожиданный для соперника правый разворот, Александр в учебном бою побеждает своего командира звена Назарова и включает этот нестандартный ход в свой арсенал. Каждый бой Покрышкина уже тогда имеет свой выстроенный в одно мгновение план.
        Соколов призывал пилотировать с перегрузками, «чтобы темнело в глазах». Тогда «в настоящем бою сможешь энергичным маневром уйти от противника, даже находясь под прицелом. Создашь высокую перегрузку на маневре, которую не выдержит враг, — добьешься победы». И Покрышкин в учебных боях пилотирует так, что даже у него, при всей его закалке, однажды после посадки от перегрузок пошла носом кровь...
        Тренируясь в стиле Соколова, Покрышкин вырабатывает резкий удар в атаке, придумывает один за другим новые приемы. Зло, напористо и хитро ведет учебный бой со своим учителем и заходит ему в хвост. После посадки Соколов сказал одобрительно: «Драться ты будешь».
        Подтверждение необходимости резких маневров с перегрузкой Покрышкин находит, читая специальную литературу, изучая особенности реакции летчика, вычисляя время на действие управлением самолета. Секунда, за которую самолет меняет положение, при скорости истребителей тех лет в 500 км/час оказалась равной примерно 140 метрам. Опередив врага резким маневром, можно уйти от неминуемого удара.
        Резкие «крючки» на максимальной скорости особенно раздражали заместителя командира полка майора Г. В. Жизневского. Это было время учебы Покрышкина на курсах командиров звеньев в первые месяцы 1941 года. Александр Иванович вспоминал:
        «Как летчик невысокого класса, он не мог нам дать что-то новое. Его педантичное следование инструкциям сдерживало наше совершенствование. С первого же дня на курсах у меня с ним возник конфликт. Первый разворот после взлета я выполнил в стиле Иванова. В зоне также выполнил пилотаж с резким перекладыванием самолета из одной фигуры в другую. Это явно Жизневскому не понравилось, и я получил нотацию:
        - Что вы делаете с самолетом? Вы что, убиться хотите? У самой земли загибаете такие «крючки»? Вы были уже почти в штопоре. А в зоне вы издевались над самолетом. Инженер! Проверьте хорошо самолет на деформацию. А вас, товарищ Покрышкин, отстраняю от полетов на три дня. Будете стоять у «Т» с флажками.
        - Товарищ начальник курсов! С самолетом ничего не случилось. Пилотировал я с учетом предельных перегрузок, так потребуется на войне.
        - Вот когда будет война, тогда и летайте по-своему. А сейчас летать так, как я укажу.
        Жизневский был из плеяды летчиков, пилотировавших самолет спокойненько, как мы называли, «по-академически». Настороженно он относился ко всяким новшествам. Летал без «огонька» и у других не терпел его. Мы знали: он не одобрял технику пилотирования Иванова и Соколова».
        Но Покрышкин не мог отмалчиваться, когда был уверен в своей правоте. Возражал старшим командирам, пытался переубедить равных по званию. В характерах русских народных полководцев есть объединяющее свойство — прямота характера, независимость суждений. В этом наш герой был сходен со знаменитым адмиралом, упрямцем-дальневосточником С. О. Макаровым, который говорил: «Пассивное повиновение — это почти то же, что пассивное сопротивление».
        Узаконенное построение звена истребителей из трех самолетов большинству летчиков полка казалось единственно возможным. К этому привыкли. Лишь отдельным остро мыслящим летчикам становилось все более очевидным, что такой треугольник сковывает действия, двое ведомых часто мешают друг другу.
        Командир звена Степан Назаров, ведомыми которого были Покрышкин и Константин Миронов, был самоуверен, красив, известен в полку как танцор и весельчак. Давалось ему все легко. На новом И-16 он отрывался от ведомых, летавших на «ишачках» с почти выработавшими ресурс моторами. Ругал их за отставание. Покрышкин с ним спорил. Однажды на посадке по вине Назарова ведомые чуть не столкнулись, Миронов подломил шасси. Командир полка снял Назарова с должности.
        С новым командиром звена Л. В. Тетериным отношения у ведомых сложились неплохие. Но был командир возрастом постарше, обременен семьей, старался избегать, как он считал, лишнего риска... Сам Покрышкин считал тогда — надо оставаться одному, поскольку семья заставляет пилота осторожничать. А настоящий истребитель, как прочитал он у французского аса Первой мировой войны Ренэ Фонка, должен быть храбрым — иногда до безрассудства!
        Все свободное время будущего трижды Героя отдано либо чтению, либо спорту. По утрам — пробежка и зарядка вместе с другом Костей, которого Александр приобщил к своим занятиям. Вечером — любимая гимнастика на снарядах: турник, брусья, кольца, «рейнское колесо», батут. Одно за другим — сальто, перевороты, «солнце», соскоки. Шлифовка координации движений и готовность к перегрузкам... Блестящая спортивная форма.
        Казарменную дисциплину на курсах командиров звеньев летчики называли непомерной. Когда вечером Покрышкин просил разрешения у Жизневского на тренировку в зале Тираспольского спортклуба, начальник отпускал не сразу:
        — Знаю я ваши тренировки. По-моему, вас туда больше тянут девчата-спортсменки. Нет бы как все — заняться самоподготовкой или сходить в кино...
        Но вскоре, оценив спортивную подготовку старшего лейтенанта, Жизневский назначил его нештатным физруком курсов.
        Впрочем, Покрышкин, далекий от высокомерия, любил и «летный банчок», как называли пилоты общение в своем кругу, где серьезный разговор о технике, полетах и происшествиях свободно чередуется с анекдотами, шуткой и «подначкой». Вот он сидит в уютном ресторанчике «Лондон» с товарищем, инструктором курсов Дмитрием Кривцуном из 4-го истребительного полка, который квартировал в Кишиневе. Вырвавшихся ненадолго из-под опеки Жизневского курсантов принимают комэск Афанасий Карманов, Николай Ковалев, Анатолий Морозов, Борис Колесников... Оживление, молдавское вино. Музыканты из джаза исполняют на популярный мотив песенку о знакомцах-летчиках:
        «Толя, Коля, Кармен, Боб, как ваше здоровьице...» Александр, в этом кругу — просто Сашка, дважды заказывает песенку в честь товарищей. Он знает, что Кишиневский полк воевал на Карельском перешейке. Карманов, как его звали товарищи — Кармен, лучший в полку летчик, бывший испытатель, спас Морозова, сбитого в бою. Карманов сел рядом и вывез друга в кабине своего самолета. За этот подвиг и другие отличия был награжден лишь орденом Красной Звезды, поскольку не всегда ладил с начальством.
        Шла речь и о командире 20-й смешанной авиадивизии, в которую входили 4-й и 55-й полки, генерал-майоре А. С. Осипенко. 30-летний комдив воевал в Испании, был удостоен звания Героя Советского Союза, затем стремительно поднялся по служебной лестнице, как поговаривали, прежде всего благодаря славе первой жены — летчицы Полины Осипенко. Стараясь показать, что свой пост заслужил личными качествами, Александр Степанович, сам почти прекратив летать, отталкивал от себя грубостью, пренебрежением к мнению подчиненных. Примеров тому, увы, немало в воспоминаниях А. И. Покрышкина и его сослуживцев — Г. А. Речкалова, Б. И. Колесникова, И. А. Почки и других. Прилетая в 4-й полк, Осипенко ругал тех, кто служил здесь, и ставил в пример 55-й полк. И наоборот. Каждый прилет комдива становился «событием». Он требовал при обращении к себе называть не только звание генерал-майор, но и — Герой Советского Союза. Придирался к мелочам, налагал за них строгие взыскания. Тем, кто его не заметил, — пять суток «для развития зрения», кто не услышал — столько же «для развития слуха». Несколько позднее, в мае-июне 1941-го, когда летчики, выбиваясь из сил, аврально осваивали поступивший наконец в полк новый истребитель МиГ-3, Осипенко обнаруживал у летного состава недостаточную строевую подготовку, мусор на аэродроме. И заставлял, прервав полеты, маршировать или цепью прочесывать летное поле в поисках окурков! Однажды Покрышкин и другие летчики заявили: «Мы должны к защите Родины готовиться, а не собирать окурки». Поразмыслив, Осипенко отменил приказ и уехал. Обычно же следовали разносы в духе: «Как руку держите?! Не умеете подходить к генералу!»
        Тем временем такие старшие командиры, как Жизневский, проводили занятия с летчиками по тактике, где доказывали, что наш биплан «чайка» — И-153 имеет преимущество над «мессершмиттом» в скорострельности и секундном залпе в 370 граммов, что является основным фактором для победы в бою. Как вспоминал Г. А. Речкалов:
        «А ведь тогда большинство из нас именно так и представляло победу в бою: длинная очередь по противнику, лобовая атака — вот и все тактические приемы... А групповой воздушный бой? Я, например, отвечал Жизневскому на этот вопрос так:
        - Групповой воздушный бой проводится двумя группами. Скоростные истребители И-16 ведут бой на вертикалях в верхнем ярусе. Мы же на «чайках», как более маневренные, деремся внизу на виражах или боевых разворотах».
        Читая журнал «Вестник воздушного флота», летчики говорили между собой, что о боях немцев с англичанами пишут мало, о самолетах не сообщается ничего, кроме летно-технических данных, схемы боев непонятны и неправдоподобны. Но, как писал Г. А. Речкалов: «Молодежь жаждала подвигов. Я не был исключением и, как многие мои товарищи, верил в легкость побед. Была ничем пока не подкрепленная уверенность в себе, в своем самолете... В одном все были единодушны: если придется воевать, то только на чужой территории».
        Однако Иванов, Соколов, Покрышкин были старше и видели дальше в той предвоенной мгле, которую и сейчас, спустя более шестидесяти лет, историки далеко еще не прояснили... Александр Иванович вспоминал:
        «Европа была в огне. Гитлеровские армии танковыми клиньями и авиационными армадами сокрушали одно государство за другим.
        Самоуверенный и наглый немецкий фашизм считал, что нет силы, которая могла противостоять ему. Это победное опьянение и толкало его к нападению на Советский Союз. Над нашей Родиной нависла смертельная опасность...»
        Покрышкина, вернувшегося после первомайских праздников 1941 года с курсов командиров звеньев, начальник штаба, уважаемый в полку А. Н. Матвеев с улыбкой спросил:
        — Ну как, пофокусничал на курсах? Жизневский жаловался на тебя. Говорил, что ты не летчик, а отпетый воздушный хулиган.
        — Да! — с горечью вырывается у Покрышкина. — Ну если для него настоящий пилотаж только фокусы, то как он собирается с фашистами воевать? Судя по сообщениям в печати, они расколотили французскую авиацию. А французы — пилотяги давно известные!..
        За четыре месяца учебы на курсах, считал Александр Иванович, было получено немало полезного в области теоретических дисциплин, но много давалось и того, что уже было известно, и просто «разной муры». Ведь опыт воздушных боев советских летчиков в Испании, Монголии, Китае был засекречен! А инструкции и наставления составляли те, кто сам не воевал...
        Двукрылая «чайка», скорость которой не превышала 430 км/час, раздражала, «хотелось отломать ей верхнее крыло и сделать из биплана моноплан».
        Командир полка поздравил летчиков, вернувшихся с курсов. Все они были назначены командирами звеньев. Все, кроме Покрышкина... У Александра Ивановича, как вспоминал он, «защемило сердце». Значит, отзывы Жизневского сыграли свою роль. Что ж, к несправедливости Покрышкину не привыкать...
        Но Иванов, внимательно посмотрев на него, неожиданно для всех заключил: «О его «крючках» я знаю. Может, эти «крючки» помогут ему быстрее освоить МиГ-3. Пилотировать на нем посложнее, чем на И-16. Покрышкин назначен заместителем командира первой эскадрильи». После этого Виктор Петрович пригласил летчиков к осмотру только что доставленных в полк МиГов.
        — Ну, Сашка, повезло тебе: мы думали, за твои «крючки» останешься ты старшим летчиком, а оказалось — все наоборот, — вздохнул с облегчением верный друг Костя Миронов.
        — Повезло — не то слово! — ощутив прилив сил и уверенности, улыбнулся новый замкомэска. — У Суворова есть такое изречение: сегодня повезло, завтра повезло, а когда же умение? Иванов — настоящий истребитель и понимает, как надо готовиться к войне. Летая полегонечку размазанными фигурами пилотажа, не только не защитишь Родину, но в первых же боях станешь жертвой и увеличишь счет какому-нибудь фрицу.
        Долгожданный МиГ сразу понравился Покрышкину «стремительными и грозными формами». Вместе с этим Александр Иванович проницательно определил и его слабые места.
        « — Ну как, нравится машина? — задал вопрос Иванов.
        - Да, скоростные данные хорошие, а вот оружие, по-моему, слабовато. Да и вес большой, — заметил я.
        - Слабовато вооружение? Три крупнокалиберных пулемета БС и два «шкаса». Посчитай силу огня. Разве этого мало?
        - Пушку бы ему, чтобы броню пробивать. По описанию все фашистские самолеты бронированы и бензобаки у них с протектором. «Мессершмитт» имеет две пушки и два пулемета. Их так просто не собьешь.
        - Конечно, чтобы их сбивать, надо уметь, — отпарировал Иванов. — Вот на МиГах и будем их сбивать. А может, если хотите, на «ишачках» будете воевать?
        Мы, перебивая друг друга, одобрительно заговорили в пользу МиГа.
        - Ну, хорошо. Давайте быстрее переучивайтесь. Время не терпит. Война нависает над нашей страной».
        Переучивание на МиГ-3 шло непросто. МиГ был сложнее «ишачков» и тем более «чаек» на взлете и посадке, тяжел на виражах, при неточном управлении на небольшой скорости срывался в штопор без предупреждения. Сроки переучивания были сжаты. Здесь, у самой границы, такие командиры, как Иванов, не имели никаких иллюзий в отношении намерений немцев...
        Инспектор полка по технике пилотирования Курилов открыто выражал недовольство МиГом. Многие летчики соглашались с инспектором. Умолкли такие разговоры только после того, как сам Иванов показал высший пилотаж на новом истребителе, раскрыв его лучшие качества. В 4-м полку в Кишиневе командование срочно вызвало из Москвы летчика-испытателя П. М. Стефановского, которому также пришлось в полете «выжимать из машины все», чтобы рассеять недоверие и опаску.
        Первым после командования полка освоил МиГ Покрышкин со своими ведомыми Леонидом Дьяченко и Петром Довбней. Самолет пришелся ему по душе — на вертикальных фигурах МиГ значительно превосходил своих предшественников. А то, что он имел слабости — что ж, русский крестьянин и воин испокон веков вынуждены были творчески применяться к тем суровым обстоятельствам, в которые ставила их жизнь, обращая нередко и недостатки в достоинства... Забегая вперед, можно сказать, что и следующие машины Покрышкина идеальными не были.
        ...Постижение МиГов началось. Наблюдая, как комэск Соколов пытается жестами подсказать правильные действия летчику в полете, Покрышкин невольно засмеялся.
        — Чему смеешься?
        — Смешно вы командуете летчиками.
        — Скоро сам будешь руководить полетами. Вот тогда тебе будет не до смеху.
        — Не обижайтесь, товарищ командир. Вижу, как трудно руководить полетами, не имея радиостанций на самолетах. Еще сложнее будет управлять в воздушном бою без радиосредств.
        — Это верно. О чем только думают вверху конструкторы? В какое тяжелое положение они нас ставят. Но это мы с тобой не исправим. А вот научить летать на МиГе, и летать здорово — это наше дело...
        В одном из первых полетов на МиГе Александр Иванович, энергично выводя самолет из крутого пикирования, обнаружил конструктивный дефект — обрыв заслонки радиатора, сделанной из тонкого листа дюралюминия. Руководитель заводской бригады вынужден признать наличие опасного дефекта, заслонки начинают заменять во всех полках. Несомненно, Покрышкин, проявив в этом эпизоде талант летчика-испытателя и твердую волю, спас не одну жизнь...
        Виктор Петрович Иванов уже полностью уверовал в незаурядные качества своего замкомэска. Он поручает ему решить задачу, от которой зависит жизнь или смерть полка. В мае-июне большая часть летчиков и самолетов части была дальновидно перемещена на секретный полевой аэродром Семеновка — подальше от границы, недалеко от Котовска. Сюда требовалось немедленно перегнать МиГи, которые поступили в разобранном виде в самолетных ящиках и собирались на основном аэродроме в Бельцах. Уже начался июнь 1941-го...
        — А как же, товарищ командир, с освоением стрельб и воздушного боя? Мы же не провели еще ни одной стрельбы и ни одного боя? — спрашивает Покрышкин.
        — Ничего, потом отстреляетесь и подеретесь. А сейчас надо побыстрее перегнать самолеты. Нашлись какие-то умники и загнали в Бельцы, к самой границе, целый эшелон самолетов. Не успеем перегнать — сожгут их в ящиках.
        Облет собранных МиГов поручен только Покрышкину. Каждый день он со своими ведомыми перегоняет в Семеновку собранные истребители. Перегоняет, вопреки указаниям, на бреющем полете. Только в таком рискованном полете, считает Покрышкин, можно обрести чувство слияния с самолетом: «Желание как можно ниже пролететь над землей продиктовано стремлением быть в предельном напряжении. Тренировать свое внимание, быстроту ориентации. А еще — испытываешь потребность со всей глубиной почувствовать полет, словно бы через самого себя пропустить встречный поток красочной земли».
        Так командование Одесского военного округа спасло свои ВВС от первого удара люфтваффе...
        ...Только сейчас наступает время для исследования взлетов и падений советской авиации 1930-х годов. Тайное становится явным. Но кипевшие тогда страсти до сих пор кого-то могут обжечь.
        Руководство Советского Союза и лично И. В. Сталин, что общепризнано, в своих планах отводили авиации одно из первых мест. Рекордные перелеты стали предметом гордости и мерилом высших достижений. Даже такой сверхкритически настроенный автор, как немецкий генерал В. Швабедиссен в книге «Сталинские соколы. Анализ действий советской авиации в 1941–1945 гг.», признавал успехи авиапромышленности СССР, хотя добыть подробную информацию немцы не смогли из-за «высокоэффективной системы контрразведки, действовавшей в Советской России». Военно-воздушный атташе Германии в СССР подполковник (впоследствии — генерал-лейтенант) Г. Ашенбреннер, жестко ограниченный в передвижениях, все же сумел собрать данные о советской авиационной мощи, предупредив о ней главный штаб люфтваффе. Но в Берлине своему атташе не верили. Рейхсмаршал Геринг отказывался его принимать. В апреле 1941 года Ашенбреннер организовал поездку в Советский Союз десяти инженеров люфтваффе. Они посетили в Москве «Экспериментальный институт аэронавтики» (видимо, ЦАГИ), завод, производивший истребители, завод в Филях, моторные заводы в Рыбинске и Перми. Итоги были подведены в сводном отчете:
        «1. Заводы практически полностью независимы от внешних поставщиков. 2. Работа прекрасно организована, все продумано до мелочей. 3. Оборудование современное, в хорошем состоянии. 4. Высокий уровень квалификации, трудолюбие и бережливость советских рабочих».
        Геринг отказался верить и этому отчету. Гитлер отреагировал нервно: «Теперь стало видно, как далеко зашли эти люди! Нужно начинать немедленно!»
        Но этому подъему перед самой войной предшествовал провал 1938–1939 годов, оказавшийся неожиданным для Сталина. Видимо, советский вождь, поглощенный политической борьбой, в какой-то мере упустил из поля зрения авиацию, свое излюбленное детище.
        Вдруг к 1939 году выяснилось, что еще недавно лучшие в мире поликарповские И-15 и И-16, составлявшие основу истребительной авиации, заметно уступают немецкому «мессершмитту», английским и американским новейшим образцам. У нас же новые истребители еще не разработаны и не испытаны. Явно наметилось отставание в моторостроении. Покупать лицензии на иностранные моторы не позволяла обстановка в мире. Кризисная ситуация сложилась и в отношении других типов самолетов. Замедлились темпы строительства и реконструкции авиапредприятий.
        В то время, когда из штаба ВВС и наркомата авиапромышленности шли вполне оптимистические доклады об успехах, о победах наших асов в Испании, на Халхин-Голе, в Китае, «военно-авиационный спурт» Германии был просмотрен, что поставило нас в положение отстающих. Будущий командующий ВВС А. А. Новиков писал: «Во многом в недостаточно оперативной перестройке работы авиапромышленности было повинно тогдашнее руководство наркомата, возглавляемого М. М. Кагановичем... Новый состав наркомата во главе с А. И. Шахуриным, человеком энергичным, много сделал для улучшения работы предприятий, но полностью исправить положение не смог — не хватило времени».
        О М. М. Кагановиче, брате могущественного члена Политбюро, писал в своих мемуарах «Цель жизни» и авиаконструктор А. С. Яковлев:
        «Сталин дал Кагановичу довольно нелестную деловую характеристику.
        - Какой он нарком? Что он понимает в авиации? Сколько лет живет в России, а по-русски как следует говорить не научился?
        Тут мне вспомнился такой эпизод. Незадолго до того М. М. Каганович при обсуждении вопросов по ильюшинскому самолету выразился так: «У этого самолета надо переделать «мордочку».
        Сталин прервал его: «У самолета не мордочка, а нос, а еще правильнее — носовая часть фюзеляжа... Пусть нам лучше товарищ Ильюшин сам доложит».
        Тревожные доклады отдельных авиаторов ложились под сукно. Еще в 1937 году воевавший в Испании С. П. Денисов (в 1940 году он стал дважды Героем Советского Союза), писал наверх докладную о недостатках наших истребителей: отсутствие радиосвязи, слабые скорость и вооружение. Писал он и о порочности деления истребителей на маневренные и скоростные.
        Возмущался «благодушием» руководства наркомата авиапромышленности и командования ВВС известный испытатель П. М. Стефановский. Его гневная речь на приеме в Кремле прозвучала таким диссонансом, что Сталин поначалу счел Стефановского злобным критиканом.
        Трагедией нашей истребительной авиации стала прежде всего трагедия Н. Н. Поликарпова. Первый по таланту, он предвидел, что главным для истребителя будущей войны будет превосходство в скорости и вертикальном маневре, в то время как другие стремились прежде всего к хорошей горизонтальной маневренности (это и предписывали сверху технические требования). Созданные в КБ Поликарпова И-180 и И-185, как и предыдущие его творения, вновь могли стать лучшими в мире...
        А. И. Покрышкин знал о положении дел в высших московских авиасферах из дружеских бесед со Степаном Супруном. В книге «Познать себя в бою» Александр Иванович вспоминал об одной из встреч с Супруном: «Он рассказывал, как проходит испытание истребитель И-180 конструкции Николая Николаевича Поликарпова. Скорость его достигала шестисот восьмидесяти километров в час. Он был вооружен двумя или тремя пушками. Это был самолет-мечта. В одном из испытательных полетов на этом истребителе разбился кумир нашей авиации Валерий Чкалов. Нашлись влиятельные люди, которые «зарезали» доводку И-180, хотя по скорости и вооружению ему не было равного в мире истребителя. Мечта летчиков была погребена в обломках разбившейся машины».
        Уже после войны Покрышкин не раз говорил, что если бы истребитель Поликарпова поступил в наши полки в начале войны, «потери были бы неизмеримо меньше, и мы бы не докатились до Москвы, Волги и Кавказа...».
        Поликарпов прославился как «король истребителей», но не избежал тюрьмы — был арестован 24 октября 1929 года как участник «контрреволюционной вредительской организации в авиапромышленности», в марте 1931-го приговорен к десяти годам лагерей, но вскоре амнистирован. Первый экземпляр истребителя И-5, созданного в ЦКБ-39 ОГПУ, назывался ВТ-11 («Внутренняя тюрьма. 11-й вариант»).
        Сын священника, ученик эмигранта И. И. Сикорского, Поликарпов так и остался в советской авиационной среде беспартийным чужаком, несмотря на звание Героя Социалистического Труда, полученное в 1940 году, и депутатство в Верховном Совете СССР. Разработки его достались другим, как, например, полный эскизный проект И-200 (будущих МиГ-1 и МиГ-3). А. С. Лавочкину для Ла-5 была передана носовая часть фюзеляжа И-185 с двигателем и оружием.
        Умер Николай Николаевич в 1944-м, всего лишь пятидесятидвухлетним. Скульптор — автор памятника конструктору на Новодевичьем кладбище, видимо, был посвящен в его тайну. Бронзовый Икар падает вниз со сломанными крыльями...
        Когда-нибудь на основе раскрытых архивов проявится логика в кровавой сумятице, захватившей в то время и советскую авиацию. М. М. Громов говорил: «Аресты происходили потому, что авиаконструкторы писали доносы друг на друга, каждый восхвалял свой самолет и топил другого». Репрессии шли волна за волной. А. Н. Туполев в 1937 году был арестован как руководитель «русско-фашистской партии» и французский шпион, несколько лет работал в заключении, так же как С. П. Королев, В. М. Мясищев, В. М. Петляков, Р. Л. Бартини... Покончил с собой нарком М. М. Каганович...
        И все-таки в кратчайшие сроки (ЦК партии получал ежедневные сводки о ходе испытаний), к началу войны в СССР было создано новое поколение боевых самолетов. В первой половине 1941 года авиапромышленность выпустила 1946 истребителей МиГ-3, 335 Як-1 и 322 ЛаГГ-3. МиГ-3 запускали в серию даже до проведения государственных испытаний.
        ...21 марта 1938 года Л. З. Мехлис докладывает Сталину, Ежову и Ворошилову о том, что «авиация меньше всего очищена от вражеских сил», требует снятия заместителя начальника ВВС Я. В. Смушкевича и других, дело передать в НКВД... Трудно понять настроения в армии, в военной авиации той поры, не зная о такой фигуре, как Мехлис. С декабря 1937-го по сентябрь 1940-го и с июня 1941-го по июнь 1942 года он — начальник Политического управления РККА, армейский комиссар 1-го ранга. Энергичный и жестокий Мехлис был, согласно одному из мнений, «дубинкой страха» у Сталина. Мехлис мог действовать, минуя даже наркома обороны К. Е. Ворошилова, а подчас, такое создается впечатление, он проявлял лишь внешнее раболепие по отношению к самому вождю. Слишком много Мехлис, заведуя секретным отделом ЦК, знал о сталинской борьбе за власть.
        Конторщик из Одессы, комиссар дивизии в Гражданскую войну, где уже тогда показал себя сторонником «культа шомпольной расправы самих красноармейцев над провинившимися товарищами», Мехлис любое возражение в свой адрес рассматривал как вредительство, в каждом, кто ему пришелся не по нраву, видел контрреволюционера. Обрушивался на таких военачальников, как Г. К. Жуков, И. С. Конев, А. В. Хрулев, А. В. Горбатов, позднее — на И. Е. Петрова, Ф. И. Толбухина и других. Столь же безжалостным и некомпетентным был и его друг — зам. наркома обороны и начальник управления по командному и начальствующему составу РККА Е. А. Щаденко. Они обескровили Разведуправление Генштаба, всю внешнюю разведку...
        Совершенно секретная директива от 17 апреля 1938 года предписывала политработникам — от полка до округа — два раза в год — к 1 июня и 1 декабря — писать непосредственно Мехлису детальные политические характеристики на командиров, начиная от полка и выше! Причем тайно, от руки, не оставляя копий... (См.: Ю. Рубцов. Alter ego Сталина. М., 1999.)
        С 1938 по 1940 год в армии почти втрое выросло число самоубийств. «Страшной армейской болезнью» сам Мехлис называл то, что временно исполняющих должность (вридов) стало больше, чем утвержденных командиров. В штабах просто боялись утверждать возможного «врага народа», уклонялись от самостоятельных решений...
        Г. А. Речкалов пишет о том, что и в 55-м полку были «стукачи», при приближении которых разговоры умолкали.
        Опираясь на подобранные кадры малограмотных политработников (6,2% имели высшее образование, 71,5% — ниже среднего), Мехлис добился того, что в ноябре 1939 года в военных училищах был упразднен курс истории СССР. Достаточно было истории ВКП(б) и спецкурса «о методах борьбы со шпионско-вредительской, диверсионной и террористической деятельностью разведок капиталистических стран и их троцкистско-бухаринской агентуры».
        Перед войной Мехлис даже сам хотел стать наркомом обороны, считая себя на голову выше всех советских генералов и маршалов. Так, в 1940 году начальник тыла Красной армии генерал Хрулев предлагал разместить мобилизационные запасы в Поволжье, но Мехлис настаивал на их накапливании в приграничных районах. «В любом возражении против этого, — вспоминал Хрулев, — Л. З. Мехлис видел вредительство... И. В. Сталин поддался уговорам Мехлиса и принял его точку зрения. Впоследствии нам пришлось за это жестоко расплачиваться». На оставленной советскими войсками к 10 июля 1941 года территории было более 200 складов центрального и окружного подчинения, то есть более 50% складов приграничных округов.
        Военная авиация активно «очищалась» от вражеских сил. Трудно судить о работе в тех условиях генерал-лейтенантов Я. В. Смушкевича и П. В. Рычагова, возглавлявших ВВС перед войной...
        Я. В. Смушкевич — дважды Герой Советского Союза за Испанию и Халхин-Гол. В Испании Смушкевича, старшего военного советника при командующем ВВС республиканских войск, знали как генерала Дугласа. Наши летчики получили за бои на Пиренеях Звезды и ордена. Специальные группы из «испанцев» ездили по частям, передавая боевой опыт. Но немецкий ас, позднее генерал А. Галланд, командовавший эскадрильей легиона «Кондор» и сделавший в Испании около 300 боевых вылетов, позднее писал: «Советские ВВС, единственные, применявшиеся красными в Испании, продемонстрировали фундаментальные недостатки в командовании, организации, подготовке и технической оснащенности. Они не смогли излечить эти болезни, несмотря на свою агрессивность, летные навыки, смекалку и безжалостные методы управления».
        О том, что опыт воздушных боев в Испании не был изучен и доведен до частей ВВС, что сравнительная оценка нашего и немецкого оперативного искусства не была сделана, много лет спустя говорили и А. И. Покрышкин, и А. А. Новиков, который с августа 1940 года командовал ВВС Ленинградского военного округа.
        П. В. Рычагов, Герой Советского Союза за сбитые в Испании шесть самолетов, затем командовал советскими летчиками в Китае, группировкой из 150 самолетов на Хасане, участвовал в советско-финской войне. С августа 1940 года — начальник Главного управления ВВС. В апреле 1941-го направлен на учебу в Академию Генерального штаба. Арестован 23 июня...
        Отличный пилот Рычагов не справился с высокой должностью, в отличие от также назначенных после Испании на высшие должности, минуя ряд служебных ступеней, начальника артиллерии Н. Н. Воронова и наркома ВМФ Н. Г. Кузнецова.
        Так, летчик Гражданского воздушного флота А. Е. Голованов в январе 1941 года направил Сталину (по инициативе Я. В. Смушкевича) письмо о необходимости формирования «умеющих летать в любых условиях» соединений дальних бомбардировщиков. После приема у Сталина, вспоминал Голованов:
        «...генерал Рычагов повернулся ко мне и с сердцем выпалил:
        - Много вас тут ходит со всякими предложениями! То Коккинаки, то Голованов, обязательно еще кто-нибудь появится. Откажитесь, пока не поздно, от вашей затеи. Все равно у вас ничего не выйдет.
        ...К сожалению, как мне пришлось убедиться в дальнейшем, Рычагов был не единственным человеком, который, имея свое мнение, может быть, и правильное, молчал и согласно кивал головой или даже говорил «правильно». А сам был в корне не согласен...»
        А. И. Покрышкин в неопубликованной рукописи так определил одну из тяжелых предвоенных ошибок: «Самолет «чайку» внедрял в авиачасти главком ВВС, любитель боя на виражах...»
        Историки, выявляя причины поражений советской авиации в начале войны, не всегда касаются вопроса о структуре наших ВВС, которая оказалась ошибочной. На основе опыта Халхин-Гола и советско-финской войны, руководствуясь благими намерениями улучшить взаимодействие с наземными войсками, авиацию разделили на армейскую, поступившую в непосредственное распоряжение общевойсковых армий, и фронтовую, подчиненную командованию фронта. Потом уже А. А. Новиков оценивал: «Для армейской авиации были созданы смешанные авиадивизии, состоявшие из истребительных, штурмовых и бомбардировочных частей. Они были очень громоздкими и трудноуправляемыми, так как состояли из четырех-пяти полков. Такими же громоздкими и трудноуправляемыми стали их тылы... В армейской авиации оказалось сосредоточено очень много боевой техники. В начале войны с Германией на долю ее приходилось 55–60% всех сил ВВС фронтов. Только фронтовая авиация или «фронтовая группа» находилась в прямом подчинении командующего ВВС округа. Такая двойственность в управлении авиацией чрезвычайно мешала концентрации ее усилий и массированному применению, а следовательно, значительно снижала ее ударную мощь и мобильность...»
        Таким образом, военная авиация была раздроблена и распылена. Командовали ее боевыми действиями сухопутные генералы. Главное управление ВВС руководило лишь непосредственно подчиненной ему дальнебомбардировочной авиацией. Командующие ВВС приграничных военных округов подчинялись начальнику Главного управления ВВС только по специальным вопросам боевой подготовки, переучивания, укомплектования и т. д.
        Знало ли наше командование о качестве подготовки летчиков в люфтваффе? Ведь число часов налета, полученное Покрышкиным и другими курсантами в Качинском училище, безусловно, мизерно.
        Герой Советского Союза Г. А. Баевский вспоминает, как, закончив за полгода в октябре 1940 года Серпуховскую военную истребительную авиационную школу летчиков, имел к началу войны налет около 25 часов на устаревшем И-15 бис без боевого применения и сложного пилотажа. Немногие из этого выпуска Серпуховской школы дошли до Победы...
        Безуспешно протестовавший против такого обучения М. М. Громов с горечью сетовал на непонимание высшим военным руководством основ летного дела:
        «Авиация — это такой вид оружия, в котором особенно большую роль играет качество, а не количество. Это относится и к технике, и к выучке людей... У нас важным считалась массовость в противовес качеству. А это являлось показателем слабости нашей авиационной культуры. Наши летчики, особенно истребители, прибывали на фронт как пополнение, имея иногда всего 8–10 часов налета на боевых самолетах. Как говорили командиры полков, такие истребители «кроме капота мотора, перед собой ничего и не видели».
        21–31 декабря 1940 года нарком обороны С. К. Тимошенко, сменивший на этом посту К. Е. Ворошилова после советско-финской войны, созвал в Москве Совещание высшего генералитета. Следовало решить — как воевать, чтобы избежать тех недостатков и потерь, которые были на Карельском перешейке. Тон Совещания — деловой и конкретный, имя Сталина впустую не упоминалось. Лишь недавно опубликованы доклады выступавших (Русский архив: Великая Отечественная. Т. 12 (1). М., 1993).
        Доклад П. В. Рычагова «Военно-воздушные силы в наступательной операции и в борьбе за господство в воздухе» стоял в числе основных, наряду с выступлениями генералов Г. К. Жукова, И. В. Тюленева, Д. Г. Павлова и А. К. Смирнова. Сейчас, когда довольно точно известно, как складывалась борьба за господство в воздухе, доклад нашего главного авиатора поражает обилием правильных, но слишком общих слов...
        Современный публицист Ю. И. Мухин в книге «Война и мы» (М., 2000) в следующих словах характеризует предложенную П. В. Рычаговым систему управления с неясным разграничением обязанностей между командующим ВВС армии и командующим ВВС фронта: «Лучший способ дезорганизовать управление — назначить на одну задачу двух ответственных».
        Недооценивали значение радиосвязи в будущей войне не только главком Рычагов и штаб ВВС, но и все командование нашей армии. Начальник войск связи генерал Н. И. Гапич, присутствовавший на этом Совещании, был также репрессирован, когда в 1941 году наши командующие без радиосвязи не могли найти свои войска...
        П. В. Рычагов предлагал, говоря о взаимодействии авиации с наземными войсками, «научить пехоту, танковые части и конницу обозначать свои расположения полотнищами, цветными дымами и другими средствами... Без четкой отработки сигналов практическое взаимодействие на поле боя невозможно, будет пустыми разговорами в мирное время и приведет к тяжелым последствиям во время войны».
        Вместо радиостанций — цветной дым... С удовлетворением в июне 1941 года немецкое командование установило, что в советских ВВС отсутствует отдельная служба связи, подобная корпусу воздушной связи люфтваффе.
        Ни слова нет в докладе начальника Главного управления ВВС об отставании в новой технике, моторах, о нехватке бензина для полноценной подготовки летчиков... А ведь Рычагов знает о том, как громили немцы Польшу и Францию:
        «Лучшим способом поражения авиации на земле является одновременный удар по большому количеству аэродромов возможного базирования авиации противника...» Такой удар и последовал по авиации двух наших особых округов — Западного и Киевского, которыми командовали соратники-испанцы» Рычагова — генералы, Герои Советского Союза И. И. Копец и Е. С. Птухин...
        Уверенными были на этом Совещании выступления помощника начальника Генерального штаба Красной армии по ВВС Я. В. Смушкевича:
        «Сейчас мы в основном знаем характер участия ВВС на Западе. Поэтому мы можем безошибочно сказать, что огромное количество вопросов, которые были выявлены, скажем, в Испании, на Хасане, Халхин-Голе, а затем и в Финляндии, сейчас составляет почти основу тактики действий ВВС на Западе.
        Я это утверждаю со всей ответственностью, потому что все действия воздушных боев, действия бомбардировочной и истребительной авиации днем и ночью, построение боевого порядка и управления записаны в наших уставах, составленных на основе применения наших ВВС в Испании, Халхин-Голе, Финляндии».
        Смушкевич все же сказал о «более мелких, но имеющих большое значение» вопросах — о недопустимом сокращении полетов в сложных условиях, о нехватке бензина, о «боязни аварийности» у многих командиров, о недостатках в боевой подготовке, о слабой работе наших бомбардировщиков по радионавигации.
        И Рычагов, и Смушкевич с полным одобрением восприняли только что, 22 декабря 1940 года, появившийся приказ наркома обороны № 0362 «Об изменении порядка прохождения службы младшим и средним летно-техническим составом ВВС КА». Высшее сухопутное командование решило навести порядок и дисциплину в авиации: перевести тех командиров, кто еще не отслужил четыре года — срок срочной службы, на казарменное положение. По окончании летных училищ присваивать не командирское, а сержантское звание. Набор в летные училища проводить не добровольно, а по призыву. Значительно повысить роль строевой подготовки.
        В начале 1941 года перемещение молодых летчиков, особенно семейных, из квартир в казармы произвело ошеломляющий эффект, вызвало глухой ропот. В. Яковлев, один из летчиков 55-го полка, в разговоре с Г. Речкаловым откровенен: «А нас загнали в казарму, как солдат, да и вообще авиация пасынком стала...» Понизился престиж летной службы, качественно ухудшился состав курсантов-призывников.
        Иначе как неуважением к сложной и опасной летной профессии, принижением летчиков перед командирами других родов войск не называл это мероприятие и А. И. Покрышкин.
        ...Общий тон в отношении люфтваффе выражен на Совещании Героем Советского Союза за бои на Халхин-Голе генерал-майором авиации командующим ВВС Забайкальского военного округа Т. Ф. Куцеваловым: «По-моему, мы слишком преувеличиваем успехи германских воздушных сил в Польше... Я располагаю всеми данными, что мы качественно не уступим и численно тоже...»
        Самым толковым из всех выступлений авиаторов в тот предвоенный декабрь был доклад генерал-майора А. А. Новикова, хотя и он вынужден назвать приказ № 0362 «историческим поворотом в жизни Воздушного Флота» и прежде всего подчеркнуть важность «строевых смотров и общей военной подтянутости и внешнего вида». Но вслед за этим Новиков обращает внимание на необходимость преодоления в летных частях текучести кадров (до 70–80%); на нехватку учебных самолетов УТИ-4; на то, что с июня — июля, в лучшие для полетов месяцы, в полки прекращается подача бензина. Четко поставлена проблема с радиосвязью, «решенная» у Рычагова и вскользь обозначенная у Смушкевича. А. А. Новиков говорит:
        «Имеющиеся средства связи на сегодня не обеспечивают надежной связи с наземным командованием и не обеспечивают управления в бою. Свои средства связи необходимы авиации. При существующем положении связь приходится просить у начальника связи округа и расчеты строить из того, что он даст. Усиление средств связи должно идти главным образом по линии радиосвязи. Мы одалживаем их у начальников всех округов, базируясь на том, сколько они нам дадут. Дадут, — значит, работаем, не дали, — значит, плохо получается».
        А слово Героя Советского Союза генерала Т. Т. Хрюкина — просто крик души!
        «Мы имеем опыт немецкого командования по взаимодействию с танковыми частями. Я считаю этот опыт характерным и мы можем его изучить и применить для себя. Я его изучал, он заключается в следующем. После того, как танковые части прорвались в тыл на 70–80 км, а может быть, и 100 км, задачу авиация получает не на аэродроме, а в воздухе, т. е. тот командир, который руководит прорвавшейся танковой частью, и авиационный командир указывают цели авиации путем радиосвязи. Авиация все время находится над своими войсками и по радиосигналу уничтожает узлы сопротивления перед танками — тогда авиация приносит своевременный и удачный эффект.
        Этот вопрос у нас в достаточной степени не проработан.
        Очень большое значение имеет радиосвязь наземного командования с авиацией. Ее нужно иметь авиационному командованию и наземному. Связь необходима, а как таковая она у нас даже по штату отсутствует. Сейчас связь должна быть обязательна и именно радиосвязь. Это самое главное».
        Что удивительно, фамилия заместителя генерала-инспектора ВВС Т. Т. Хрюкина отсутствует в списках участников Совещания. Похоже, что выступление в самом конце заседаний было его собственной инициативой. После чего Хрюкина из Москвы отправили обратно на должность, с которой он прибыл, командующего ВВС 12-й армии.
        Очевидно, что командование ВВС Красной армии за редким исключением было командованием мирного времени, с опытом лишь локальных конфликтов...
        Знающие люди, конечно, были, но их голос не услышали. Погиб в застенках НКВД честный русский человек, начальник НИИ ВВС генерал-майор авиации Александр Иванович Филин. Талантливый летчик и инженер, способный предвидеть события, он доказывал, что летные данные самолета обеспечивают только 50% выполнения боевой задачи. Вторая половина — двусторонняя радиосвязь, другие приборы и оборудование. Отношение наркомата авиапромышленности к радио он назвал «кустарщиной и крохоборством». У Филина возник конфликт с заместителем наркома авиапромышленности конструктором А. С. Яковлевым, чьи самолеты УТ-3 и ББ-22 он обоснованно забраковал. Потом — с А. И. Микояном. Над конструкторами висел дамоклов меч установленных сверху сроков... Арестованный 23 мая 1941 года, Филин, не признавший своей вины, был расстрелян 23 февраля 1942 года, когда война уже показала его правоту.
        ...В мае 1941 года немецкий транспортный «Юнкерс-52» незамеченным пересек советское воздушное пространство и без помех приземлился на московском Центральном аэродроме в нескольких километрах от Кремля! За подобные посадки и в 1986-м, «перестроечном», году сняли с постов верхушку армии во главе с министром обороны и главкомом ПВО!
        Сталин был в ярости. Боевая готовность советских ВВС и ПВО предстала перед Гитлером во всей наготе. Централизованного руководства в ПВО, так же как и в ВВС, не было. Главное управление ПВО осуществляло «общее руководство», непосредственно же командовали средствами противовоздушной обороны командующие округами, в пределах которых находились определенные зоны ПВО... О четкости и оперативности не могло быть и речи.
        7 июня был арестован начальник Главного управления ПВО Герой Советского Союза генерал-полковник Г. М. Штерн. То, что в этой должности он находился всего два месяца, не было принято во внимание.
        31 мая арестован командующий ВВС Московского военного округа П. И. Пумпур. 8 июня — Я. В. Смушкевич. Оформлялось дело об очередном «заговоре», но подоплека была ясна — ВВС и ПВО показали свою неготовность. Изменить что-либо к лучшему возможности уже не имелось.
        ...С гнетущим чувством смотрел Покрышкин с однополчанами на регулярные пролеты над аэродромом в Бельцах немецких разведчиков — «юнкерсов» и «хейнкелей». Приказом сверху такие рейды немцев объяснялись как их ошибки в ориентировке; при встрече в воздухе атаковать их было нельзя, следовало знаками показывать на запад. Оправданий такому приказу летчики, поставленные сторожить границу и пресекать ее нарушения, не находили. «Дипломатия...» — играя желваками на скулах, говорил Иванов.
        Фотосъемка высокого качества, сделанная экипажами группы стратегической разведки люфтваффе под командованием подполковника Теодора Ровеля, стала для немцев одним из главных источников информации. Были отсняты все основные аэродромы, укрепления, транспортные узлы, крупные заводы на всей западной территории СССР.
        За несколько дней до начала войны звено летчика 55-го полка Валентина Фигичева, поднятое с аэродрома-засады у самой реки Прут, перехватило над советской территорией Ю-88 и предупредительным огнем потребовало следовать за ними. Преследуя развернувшийся «юнкерс», МиГи на несколько километров углубились в Румынию. Тут же об этом узнали в Москве. Строгое разбирательство прекратили только события 22 июня.
        В то же время летчика Ивана Ханина, убитого над Молдавией ответным огнем при перехвате немецкого разведчика, похоронили без особой огласки...
        Бывший богатый торговец, в доме которого снимал комнату Покрышкин, предупреждает его во вторник, 17 июня:
        — На этой неделе Германия нападет на Советский Союз. Армии Гитлера стоят у границы. Мои сыновья живут в Бухаресте. Они мне сообщили, что в воскресенье начнется война... Если Красная армия не разобьет Гитлера, то он нас, евреев, всех уничтожит... Если бы я был помоложе, сегодня же уехал бы в Россию. Мы сейчас молимся за нее, за ее силу...
        Ответить старику было нечего. Иванов, которому Покрышкин рассказал об этом предупреждении, покачал головой:
        — Все может быть. Так или иначе, но воевать придется, и придется скоро. Плохо, что не успели полностью переучиться. Поздно мы получили МиГи...
        Из радиоприемника, заглушая легкую музыку Софии и Бухареста, гремели бравурные германские марши...
        Александр Иванович получает задание перегнать тройку МиГов в Кировоград. По пути следовало сесть на полевой аэродром 4-го полка, где к звену Покрышкина должна была присоединиться еще пара самолетов. Здесь, в Григориополе, непогода остановила перелет. Последние довоенные дни Покрышкин с ведомыми проводит в промокшей палатке, в разговорах со знакомыми пилотами.
        Все эти дни, как мрачное предзнаменование, плотной массой, низко над землей шли с запада на восток тяжелые темные облака... Всматриваясь в ту сторону, откуда они плыли, Покрышкин думал о разговоре со стариком в Бельцах. Александр Иванович задавал себе главный вопрос: «Готов ли я как летчик-истребитель к боям, готов ли сразиться с сильным и коварным противником, имеющим разносторонний боевой опыт?»
        Сколько вражеских самолетов там, на неведомых аэродромах за пограничными холмами?.. Совсем недалеко, в Румынии уточнялись последние детали в штабах, перед офицерами лежали карты СССР и фотоснимки русских аэродромов, заряжались бомбами и снарядами контейнеры самолетов. Показывали на восток стрелы на фюзеляжах «мессершмитгов» групп 53-й эскадры «Pik-As». Эмблема эскадры — белый ромб с черным тузом пик...

    Часть вторая. «Он сделал больше каждого из нас...»

    VII. Пляска смерти

        Кто в сорок первом — сорок втором годах не воевал, тот войны по-настоящему не видел.
        А. И. Покрышкин
        31 декабря 1941 г. Секретно
        Для сведения сообщается, что Главным политическим управлением РККА предложено на всех знаменах частей заменить лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» лозунгом «Смерть немецким оккупантам».
        Учтите при изготовлении и вручении знамен формирующимся частям.
        Письмо Новосибирского облисполкома местным органам
        Вольтовой дугой, ярчайшим шнуром плазмы в сумерках июньского рассвета высветилась западная советская граница. Огнем и дымом покрылась линия в несколько тысяч километров от Баренцева и Балтийского до Черного морей. Только взгляд из космоса мог бы охватить грандиозную панораму. Перед народами Советского Союза разверзся космос безмерных страданий...
        Дрогнула земля от грохота бомб и снарядов, от топота миллионов кованых сапог. Войска Германии и ее сателлитов приступили к плану «Барбаросса». На немецких радиоволнах барабанная дробь и литавры маршей чередовались с ариями из «Лоэнгрина» Рихарда Вагнера — любимого композитора фюрера. Адольф Гитлер предпочитал темный фон для своих фотопортретов. Из этой тьмы проступает его охваченное демонической страстью бледное лицо: «Немцы! В этот самый момент начался поход, который по своим масштабам не имел себе равного в мире. Сегодня я снова решил вверить судьбу, будущее рейха и немецкого народа в руки наших солдат...»
        На кадрах кинохроники солдат вермахта, отрешенный от всего перед атакой, докуривает сигарету. Вот он уже вышибает прикладом окна и двери белорусских и украинских хат, идет через горящие деревни, мимо убитых красноармейцев, смеется перед объективом, оглядываясь на бредущие по степным дорогам многотысячные колонны пленных.
        Настает в истории России тот роковой час, когда ее перестают бояться, перестают отождествлять с державой, разгромившей величайших полководцев Запада — шведского короля Карла XII и императора Франции Наполеона Бонапарта. Как писал в начале 1950-х годов, осмысливая историю далекую и близкую, генерал-полковник Гейнц Гудериан: «Даже в Первую мировую войну победоносные немецкие армии и союзные с ними австрийцы и венгры вели войну в России с предельной предосторожностью, в результате чего они и избежали катастрофы». Но к 1940–1941 годам Красная армия казалась Гитлеру «глиняным колоссом без головы». Министр пропаганды И. Геббельс писал в дневнике: «Фюрер считает, что акция продлится примерно 4 месяца, я считаю, что меньше. Большевизм рухнет как карточный домик. Мы стоим перед беспримерным победоносным походом».
        Подобно Наполеону, Гитлер решил вступить в Россию без зимнего обмундирования. Общий замысел плана «Барбаросса» (18.12.1940 г.) общеизвестен: «Основные силы русских сухопутных войск, находящихся в Западной России, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого быстрого выдвижения танковых клиньев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено... Конечной целью операции является создание заградительного барьера против Азиатской России по общей линии Волга-Архангельск... Эффективные действия русских военно-воздушных сил должны быть предотвращены нашими мощными ударами уже в самом начале операции».
        Немецкое командование не страшили ни заявления советского вождя о том, что ни вершка своей земли он не отдаст, ни пропаганда Мехлиса, ни кинофильм «Если завтра война» о победах малой кровью на чужой территории, ни песня «Гремя огнем, сверкая блеском стали, пойдут машины в яростный поход...». И. В. Сталин не был голословен. Соотношение сил в первых стратегических эшелонах Германии и Советского Союза было следующим. Германия — 3,5 млн. человек личного состава; СССР — 2,9. Орудий и минометов соответственно 31 и 49,3 тысячи. Танков и истр. орудий — 3,5 и 10 тысяч. Боевых самолетов — 4 против 7,7 тысячи (по книге генерал-полковника Ю. А. Горькова «Кремль. Ставка. Генштаб». Тверь, 1995). По количеству танков и самолетов Красная армия превосходила противника в 2,8 и 1,8 раза! И тем не менее, как пишут немецкие историки Ф. Круммахер и Г. Ланге, Гитлер и немецкий Генштаб рассматривали советские войска «как противника, с которым удастся покончить без особых затруднений. Летом 1941 года, по имеющимся данным, Красная армия была не готова даже к обороне, а не то что к наступлению. Сталин не мог строить таких планов, был просто не в состоянии это сделать, об этом неопровержимо свидетельствуют факты, которые не вызывают сомнений у серьезных историков».
        В Берлине были осведомлены о ходе и итогах советско-финской войны, показавшей слабость Красной армии, заключавшейся «в неповоротливости командиров всех степеней, привязанности к схеме, недостаточном для современных условий образовании, боязни ответственности и повсеместно ощутимом недостатке организованности».
        В Германии знали и о репрессиях в Красной армии. Не только в 1937–1938 годах, но и в 1920-х, когда были уничтожены бывшие царские офицеры, перешедшие на сторону красных в Гражданской войне. Преемственность офицерских традиций в Красной армии еле теплилась...
        В 1920–1930-е годы в Германии публиковалось немало книг о «красном терроре» в Советской России, об истреблении и изгнании из страны интеллигенции, антирелигиозном погроме, расказачивании, коллективизации, голоде, «лишенцах», ГУЛАГе... Берлин был одним из центров русских эмигрантов. Иван Солоневич, совершивший побег из Свирского лагеря в Финляндию, в книге «Россия в концлагере» в 1936 году писал: «...Страна ждет войны для восстания. Ни о какой защите «социалистического отечества» со стороны народных масс не может быть и речи. Наоборот: с кем бы ни велась война и какими бы последствиями ни грозил военный разгром — все штыки и все вилы, которые только могут быть воткнуты в спину Красной армии, будут воткнуты обязательно». Этот прогноз не сбылся, но все же масштабы измен и количество сдавшихся в плен — небывалые в российской истории...
        Генерал Э. фон Клейст говорил, что «надежды на победу в основном опирались на мнение, что вторжение вызовет переворот в России... Очень большие надежды возлагались на то, что Сталин будет свергнут собственным народом, если потерпит на фронте тяжелое поражение. Эту веру лелеяли политические советники фюрера».
        Немецкая пропаганда объявила войну ответными действиями на угрозу, проявлявшуюся «в движении русских войск на немецкую восточную границу». Целью войны против СССР декларировалось «спасение мировой цивилизации от смертельной опасности большевизма».
        Каким же виделся советский человек немецкому солдату в кривом зеркале доктора Геббельса? И царская Россия в германской печати XIX века представлялась в образе ужасного казака с кнутом, страной чуждой и неполноценной, жаждущей поглотить Европу. Школьный учебник кайзеровской Германии вдалбливал в головы подростков: «Русские — это полуазиатские племена... Раболепие, продажность и нечистоплотность — это чисто азиатские черты характера». Прежняя русофобия дополнилась в 1920–1930-е годы понятием «советская Иудея». Россия объявлялась «инструментом мирового еврейства», оплотом «международной змеи», ужалившей Германию революцией 1918 года, определившей поражение в Первой мировой войне и унижение Версальского договора. В брошюрах католической церкви карикатурно изображались «создатели и правители современной России»... Широко распространялись плакаты со зловещими лицами, под которыми стояли подписи: «За вражескими державами стоит еврей»; «Еврей — поставщик войны, главный ее поджигатель». Нацистский плакат вопрошал: «Бог или дьявол? Кровь или золото? Раса или помесь? Народная песня или джаз? Национал-социализм или большевизм?» Призыв — «Красная война»!
        Министр экономики Германии в 1934–1937 годах Я. Шахт писал о Гитлере: «Он владел психологией масс прямо-таки с дьявольской гениальностью... (он) сплотил вокруг себя до сорока, а позднее почти пятьдесят процентов всего немецкого народа». Сопротивление наиболее дальновидных и здравомыслящих немецких генералов было подавлено. Вопреки их опасениям в считанные недели рухнули извечные враги Франция и Польша... Фанфары гитлерюгенда звали молодежь «третьего рейха» на факельные шествия, на полосы препятствий и стадионы, в люки танков и кабины самолетов... Склонялись знамена в память о погибших в Первую мировую войну. Отомстить! Отвоевать для Германии «жизненное пространство»!
        В «Майн кампф» в 1927 году Гитлер писал: «Когда мы говорим о приобретении новых земель и нового пространства в Европе, то в первую очередь думаем о России... Эта колоссальная империя на Востоке созрела для ее ликвидации, и конец еврейского господства в России станет концом России как государства». В марте 1941 года фюрер перед руководством своей армии сказал: «Война против России такова, что ее не следует вести по законам рыцарства. Это прежде всего борьба идеологий и рас, потому ее необходимо вести с беспрецедентной, неумолимой жестокостью. Все офицеры должны освободиться от устаревших взглядов».
        Европу поразили вид загорелых крепких солдат вермахта, их выправка, настрой и боевое товарищество, решительность и умение офицеров и генералов, четкая организованность и взаимодействие всех родов войск. Это не было сборище наемников и карьеристов, какими представляла немецких вояк советская пресса. Дерзко уходили они в рискованные танковые прорывы, стояли до последнего на занятых высотах, в небе могли принять лобовую атаку...
        Русский человек сразу почувствовал особый характер развернутой против него агрессии. Командующий ВВС Ленинградского военного округа генерал А. А. Новиков 23 июня приехал на допрос первых пленных, летчиков бомбардировщика Ю-88: «Я посмотрел в глаза командиру экипажа. Хотя бы мускул дрогнул на его молодом лице, только в глазах ледяное высокомерие. И взгляд командира экипажа сказал мне больше, чем все, что я до сих пор читал и знал о гитлеровцах. Передо мной был враг, не только отлично вооруженный и упоенный легкими победами на полях и в небе Западной Европы, но враг жестокий и беспощадный, физически и духовно подготовленный к большой войне и готовый на любые преступления...»
        Советский Союз, Россию по планам Гитлера ожидали раздел, колониальная эксплуатация, геноцид. Несколько десятков миллионов человек подлежали умерщвлению. Все эти данные многократно публиковались после войны за рубежом и в нашей стране. Никто их не опроверг.
        ...Первым к народу обратился глава Русской православной церкви митрополит Московский и Коломенский Сергий. Получив известие о начале войны, он написал краткое обращение, разосланное 22 июня по всем приходам. Русская православная церковь была к этому времени почти уничтожена. Были закрыты все монастыри, осквернены мощи Сергия Радонежского и Серафима Саровского, могилы героев Куликова поля Пересвета и Осляби... В 1937 году в Горьком прошел очередной расстрельный процесс над «церковно-фашистской диверсионно-террористической и шпионской организацией»... Не раз побывал в тюрьме и митрополит Сергий. Однако в своем обращении 22 июня 1941 года он предостерегал оставшихся в живых священников от «лукавых соображений насчет возможных выгод на той стороне границы» и объявил это «прямой изменой родине и своему пастырскому долгу».
        «Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей. Карла шведского. Наполеона. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени перед неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью родины, кровными заветами любви к своему отечеству.
        Но не первый раз приходится русскому человеку выдерживать такие испытания. С Божьей помощью и на сей раз он развеет в прах фашистскую вражескую силу. Наши предки не падали духом и при худшем положении, потому что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном своем долге перед родиной и верой, и выходили победителями».
        В обращении митрополита не прозвучала ни одна неверная нота. Он не успокаивал народ, как В. М. Молотов, сказавший в тот день, что при бомбежке советских городов «убито и ранено более двухсот человек», когда уже погибли тысячи. И. В. Сталин 3 июля говорил, что «лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты...».
        Но и в выступлениях руководителей государства прозвучало главное — это «Отечественная война... Наше дело правое». И. В. Сталин обратился к народам уже не «Граждане и гражданки Советского Союза!», а «Товарищи! Граждане! Братья и сестры!».
        ...Звенящие удары металла о металл разбудили Покрышкина в палатке на аэродроме в молдавском городке. Били в рельсу — сигнал тревоги! Постоянные учебные тревоги стали привычными, Леонид Дьяченко вставать не торопился, ворчал: «Какое отношение мы имеем к делам этого полка?» Но Покрышкину не давало покоя предупреждение старика-еврея... Александр Иванович сразу ощутил необычное напряжение на аэродроме. На КП все стало ясно: «Война! На границе уже идут бои. Ждем удара по аэродрому».
        Первый день войны, как никакой другой, подробно описан А. И. Покрышкиным в его книгах. Каждая деталь осталась в памяти. Этот день для летчика сложился столь ошеломляюще, что после первого боя хотелось «сделать переворот и вертикально врезаться в землю...».
        Александр Иванович, как опытный техник, вместе с товарищами самостоятельно подготовили «МиГи» и вылетели на полевой аэродром в Семеновку у совхоза «Красный Маяк» в Одесской области (летчики назвали эту площадку — Маяки). В Бельцы к своей эскадрилье без боеприпасов лететь было нельзя. Еще с земли до вылета из Григориополя летчики увидели бой наших истребителей с «юнкерсами».
        Прилетев в Маяки, Покрышкин обратился к инженеру полка — пулеметы на его самолете пристрелять на сто метров. «Это не по инструкции. Положено на двести», — ответил инженер. Но Покрышкин уже до войны понял цену многих инструкций мирного времени: «Пусть слабаки стреляют на двести метров, а я буду стрелять на сто и меньше!»
        Летчик полон нетерпения. «Душа жаждала боя...» Но горячность и нетерпение к добру не привели.
        Сначала Александру Ивановичу пришлось лететь не на своем истребителе, а на У-2. Начальник штаба А. Н. Матвеев приказал найти севшего на вынужденную посадку без горючего командира полка В. П. Иванова. Командир вернулся в полк на прилетевшем У-2. Покрышкин полдня ждал бензовоз, проклиная нелепое бездействие. Уже были получены сообщения с аэродрома в Бельцах, который ранним утром бомбили немцы — погибли моторист Ф. М. Вахтеров и техник Д. А. Камаев. В воздушном бою погиб адъютант эскадрильи Семен Овчинников. Вспомнились споры с ним о технике пилотирования: «Семен! Когда ты перестанешь пилотировать самолет в замедленном темпе?» — «Ты летай по-своему, а я буду летать, как положено!» И в первом же бою пара «мессеров» расстреляла Овчинникова на его плавных виражах... Как предсказывал Покрышкин, и не только он, одной из первых целей для «юнкерсов» стал размещенный на передовом аэродроме и выкрашенный в белый цвет громадный бензосклад...
        Кстати говоря, пишет в своих воспоминаниях Г. А. Речкалов, на второй день войны выяснилось, что начфин базы в Бельцах и начальник ГСМ были немецкими агентами...
        Вернувшись в Семеновку, Александр Иванович со своим звеном получает боевое задание — провести разведку аэродромов в румынских городах Яссы и Роман. На приграничном аэродроме в Яссах самолетов не было, но удивило большое количество зенитной артиллерии всех калибров. Хлопья разрывов снарядов и светящиеся трассы — необычное эффектное зрелище, которое пока сильно не страшит... В Романе летчики обнаруживают «авиавыставку» из двух сотен самолетов, целое озеро слепящего света — лучи полуденного южного солнца отражались от алюминиевых плоскостей и стекол кабин.
        Удар по авиагруппировке противника по докладу разведчиков мог бы стать успешным, но в штабах медлят... Дьяченко выражает общее возмущение: «Ну зачем мы, как ошалелые, носились среди зенитного огня?!»
        В готовности номер один Покрышкин с товарищами ждут приказа на вылет. Прибежавший телефонист передает — в направлении аэродрома летят немецкие бомбардировщики. Вот они показались вдали. С КП подается сигнал — три красные ракеты. Первым Покрышкин настигает самолеты неизвестной конструкции. Их трудно рассмотреть против солнца, клонящегося к западу. Бомбы полетят на аэродром, надо стрелять. Точная очередь в упор, бомбардировщик подбит. И только сейчас летчику стали видны красные звезды на крыльях... Подставляя свой МиГ под прицелы однополчан, также уверенных, что перед ними враг, Покрышкин дал им время разобраться в обстановке. Потом он летел рядом с группой и не мог решить: что делать? «Стыд и позор жгли сердце...» Одинокий МиГ летит к аэродрому в Романе, чтобы искупить вину — блокировать немецкие истребители перед налетом бомбардировщиков. Пятнадцать минут он принимает на себя весь огонь зенитных батарей. Но атакованные Покрышкиным Су-2 в это время бомбили немецко-румынские войска, скапливающиеся у переправ через пограничную реку Прут...
        На аэродроме, стараясь не попадаться никому на глаза, Покрышкин прошел на КП. После строгого внушения — «Не кидайся сломя голову, пока не разобрался, кто перед тобой» — Иванов, глядя на потемневшее лицо своего летчика, вздохнул и сказал: «Ладно, успокойся. Все утрясется. В другое время прокурор задал бы тебе другие вопросы...» Помолчав, Виктор Петрович добавил: «А стрелял ты плохо... Самолет только подбил, он сел на вынужденную».
        Перед этим досталось и начштаба Матвееву, давшему неверный сигнал к атаке.
        Слушавшие разговор летчики вступились за Покрышкина. Действительно, секретность соблюдалась столь строго, что истребители только понаслышке знали о новых советских бомбардировщиках Су-2 и Пе-2...
        В это время на аэродром заходила на посадку прилетевшая из Бельц группа комэска Федора Атрашкевича. Летчики группы рассказали о первом немецком налете, который врасплох не застал. По сигналу боевой тревоги самолеты были рассредоточены и замаскированы. Звено Константина Миронова перехватило и сбило разведчик «Хеншель-126». Правда, бомбежку аэродрома семеро летчиков предотвратить не смогли. В бою погиб летчик Александр Суров.
        Прилетевший из Пырлицы Валентин Фигичев поведал о разбирательстве по поводу инцидента 19 июня, когда наши истребители открыли ответный огонь по немецкому самолету, летевшему над советской территорией. В ходе этой перестрелки была нарушена на несколько километров граница с Румынией. По приказу комдива А. С. Осипенко в Пырлицу для разбора прибыли Иванов и Атрашкевич. Фигичев говорил: «Был разговор с упреками, но в основном нормальный. А вот когда прилетел представитель прокуратуры округа, началась катавасия. Кричал, что я провоцирую войну, грозил отдать под суд. Сейчас, видимо, дело будет закрыто».
        Темнело. Летчиков звали на ужин. Забравшись в кузов полуторки, они встали, обнявшись, плечом к плечу. Так и ехали по вечерней степи...
        Полк майора В. П. Иванова был братской семьей и в небе, и на земле. Покрышкин никогда не мог терпеть каких-либо нападок на своего первого командира. Бывая в других частях, он далеко не везде видел ту атмосферу, которую создал у себя Виктор Петрович. Традиционен был общий ужин летного состава, который открывал командир. Сначала он назвал имена павших. Как писал А. И. Покрышкин:
        «Минуту молча стояли, поглядывая на места, где сидели однополчане. На тарелках лежали маленькие букеты полевых цветов...»
        Затем командир сказал о первых победах. Летчики полка сбили и подбили около десяти самолетов. Открыл счет 55-го полка друг Покрышкина Константин Миронов. В обломках сбитого Федором Атрашкевичем «мессершмитта» лежал майор с Железным крестом, в кожаных шортах и спортивной рубашке.
        Над Кишиневом отличились летчики братского 4-го полка. Комэск Анатолий Морозов таранил Me-109. Афанасий Карманов стал в первый день войны лучшим истребителем ВВС РККА. Он сбил три самолета!
        Они встретили врага на равных — летчики Южного фронта...
        Баянист во время ужина играл популярные мелодии. Летчики, сидевшие поэскадрильно, отдыхали.
        На отдых в то лето пилотам отводилось не более четырех часов. К Покрышкину сон не шел. Все несчастья продолжали валиться на его голову. Перед глазами мелькали черные хлопья разрывов, бегущие к обочинам дорог немецкие и румынские пехотинцы. Как близко была смерть в одиночном полете над Романом... Почему не вернулся в Маяки Костя Миронов? Как же угораздило обстрелять свой Су-2?!
        Спустя пятнадцать лет, в курилке Академии Генерального штаба один из слушателей, товарищ А. И. Покрышкина по учебной группе Иван Иванович Пстыго, впоследствии — маршал авиации, а в годы войны летчик-бомбардировщик, а затем штурмовик, рассказал о том, как в первый день войны звено Су-2, в котором он летел, обстрелял и подбил ведущего-комэска свой МиГ. Потом, сказал И. И. Пстыго, как же он отчаянно качал крыльями, крутился, показывал другим МиГам — не трогать, отходите в сторону, это свои! После этого рассказа Александр Иванович наедине расспросил о всех деталях и сказал товарищу: «А ведь следующий ты был у меня... Когда я увидел звезды, бросило меня в холодный пот...»
        Увы, обстрел своих самолетов был весьма распространенным явлением в той нервозности, дезорганизации, хаосе. В 20-й дивизии И-16 обстрелял советский самолет СБ. Истребители и зенитчики сбивали свои ДБ-3ф, возвращавшиеся после налета на Берлин... 20 июля 1941 года советское командование отправило в войска приказ «о мерах по недопущению обстрела из зенитных средств своих самолетов».
        Кстати говоря, и на Су-2 летчики 211-го бомбардировочного авиаполка из дивизии А. С. Осипенко имели к началу войны всего по 3–5 тренировочных полетов, совершенно не имея практики в бомбометании и воздушной стрельбе...
        Покрышкину и друзья, и редакторы советовали не включать в его книги эпизод со сбитием своего Су-2. Как же так, трижды Герой, и вдруг такое... Зачем, это же нетипично... Но Александр Иванович, понимая значимость этой проблемы для Войск противовоздушной обороны, решил, что правда важнее. Летчик не стал скрывать собственного промаха. На наш взгляд, это одно из свидетельств достоверности его мемуаров.
        Пишет Покрышкин и о том, что встретил войну полк не так, как следовало. Командир, наиболее подготовленные летчики оказались кто в Пырлице, как В. П. Иванов и Ф. В. Атрашкевич, кто в Григориополе, как он со своими верными ведомыми, кто в Кишиневе, куда вызвали «на ковер» к комдиву за какую-то провинность командира звена К. Е. Селиверстова. Основной аэродром в Бельцах был перепахан бомбами, выведен из строя.
        И все же ясно, что на юге катастрофы нашей авиации не было, в отличие от Западного и Киевского особых военных округов. Как известно, советские ВВС потеряли 22 июня 1200 самолетов, из них 800 было уничтожено на аэродромах. Узнав о том, что потери составили почти половину всех ВВС Западного особого военного округа, командующий Герой Советского Союза генерал И. И. Копец застрелился...
        Во многих документальных фильмах о Второй мировой войне есть эти кадры, снятые из кабин пикирующих «мессершмиттов». Дымные трассы прошивают один за другим выстроенные как на параде ряды советских самолетов...
        О том, почему на юге обстановка складывалась иначе, пишет В. В. Карпов в документальной повести «Полководец» о генерале армии И. Е. Петрове. В книге говорится о действиях начальника штаба Одесского военного округа генерал-майора Матвея Васильевича Захарова (впоследствии Маршала Советского Союза, начальника Генерального штаба). Командующий войсками округа Я. Т. Черевиченко вспоминал: «М. В. Захаров проявил исключительную оперативность и инициативу. Еще до моего приказа, узнав от командования Черноморского флота о надвигающейся опасности, он одновременно с отдачей распоряжения о повышении боевой готовности командующему ВВС округа генерал-майору Ф. Г. Мичугину приказал командирам корпусов вывести войска по боевой тревоге из населенных пунктов. Частям прикрытия был отдан приказ занять свои районы и установить связь с пограничными отрядами. Все это обеспечило организованное поведение частей и соединений Одесского военного округа в развернувшихся затем событиях».
        Казармы, из которых выступили по приказу М. В. Захарова части, были полностью разгромлены во время первого же немецкого налета. Начальник штаба взял на себя ответственность в напряженном разговоре с командующим ВВС округа, отдав ему письменное распоряжение о полной передислокации авиации на запасные полевые аэродромы. Мужество и решительность одного генерала, понимавшего, на какой риск идет, сыграли в обороне Южного фронта огромную роль.
        Надо сказать и о том, что по плану «Барбаросса» 11-я немецкая, а также 3-я и 4-я армии румын на южном фланге должны были решать вспомогательные задачи: прикрыть территорию Румынии с ее нефтепромыслами, сковать противостоящие советские войска и затем перейти в наступление, развивая успехи на направлении главного удара группы армий «Юг». В первые два дня войны наша 9-я армия, в составе которой воевал и 55-й истребительный авиаполк, ликвидировала плацдармы противника на восточном берегу Прута, кроме одного в районе Скулян.
        Вторжение немцев и румын в Молдавию началось 2 июля. Войска Южного фронта под командованием генерала армии И. В. Тюленева контратаковали, задержали наступление на кишиневском направлении. Оборона Южного фронта сохраняла устойчивость. Но севернее терпел поражение Юго-Западный фронт, оттуда немцы готовили удар в тыл войскам Тюленева.
        Командующий фронтом высоко оценивал действия своей авиации. В письме домой, в Москву И. В. Тюленев 2 июля писал: «Вчера беседовал с двумя летчиками-истребителями, которые летали на вражескую землю. Один из них уничтожил два самолета, другой разгромил штаб противника и сжег военный объект. В простых рассказах этих летчиков я чувствовал огромную силу. Таких людей наша Красная Армия имеет миллионы... А это гарантирует нам победу» (из личного архива Н. И. Тюленевой)..
        А. И. Покрышкину и его боевым товарищам «повезло» только в одном — в первых, самых трудных для летчика-истребителя боях их противником была не самая сильная (как на Западном фронте) авиагруппировка врага. 4-й авиакорпус генерала К. Пфлюгбейля насчитывал 240–257 самолетов, а с учетом армейской авиации и ВВС Румынии — около 800 (Д. Хазанов. «Вторжение». Авиация и время. 1996. № 5). 77-й немецкой истребительной эскадрой командовал майор Волденга. Румынские пилоты, а их здесь было большинство, боевого опыта не имели.
        Как видим, войска и техника встречались нашим летчикам далеко не только немецкие. Покрышкин упоминает в своих книгах не только румын, но и итальянские истребители «макки», автомобили «шкода» чешского производства, летчиков — словаков и хорватов...
        Привыкнув видеть на географической карте границы послевоенной Европы, некоторые явившиеся в нашей стране в годы «перестройки» поклонники германского военного гения стали говорить о том, что, дескать, громадный Советский Союз, поддержанный США и Англией, «завалил трупами» небольшую победоносную немецкую армию. Из массового сознания как-то выпал тот факт, что нашествие 1941 года было нашествием не одной Германии, но разноплеменной и разноязыкой армады, так же, как в свое время нашествие «великой армии» Наполеона или полчищ Мамая, у которого была даже генуэзская пехота.
        По данным В. М. Фалина, на 22 июня 1941 года «в распоряжение рейха или для координированных действий с ним Финляндией, Румынией, Венгрией и Италией (ее войска прибыли на фронт позднее) было выделено 40 дивизий и 913 самолетов. Общая численность войск составляла 766 640 человек. Самолеты для участия в войне против СССР были посланы Словакией — 51 и Хорватией — 56».
        На военную машину «третьего рейха» работали двенадцать стран с населением около двухсот миллионов человек. В 1941 году около трети бронетанковых дивизий вермахта были укомплектованы произведенными во Франции и Чехословакии танками и бронемашинами!
        В распоряжении Германии оказался автотранспорт почти всей Западной Европы. 92 немецкие дивизии были оснащены трофейными французскими автомашинами. В производстве «мессершмиттов» весомым было участие австрийских, чешских, венгерских заводов.
        Шли в рядах оккупантов и испанцы из «голубой дивизии», и пехотные дивизии СС «Галиция», «Латвия», «Эстония», «Шарлемань» (французы), две латвийские и две венгерские дивизии, а также добровольческая танковая дивизия СС «Нидерланде», добровольческая пехотная дивизия СС «Валлония» и так далее...
        ...Раннее утро 23 июня. Над аэродромом 55-го истребительного полка — фронтовой «фейерверк». С разных направлений с треском рассекают мглу трассирующие пулеметные трассы. Исправность вооружения проверяется прямо со стоянок, а не в тире. Светящиеся строки бесследно исчезают в бескрайней степи... В. П. Иванов говорит:
        — Товарищи! Линия фронта в пределах действий нашего полка без изменений и проходит по реке Прут. Наши задачи на сегодня: нанесение ударов по скоплениям войск и колоннам противника в Румынии, отражение налетов вражеской авиации в полосе действий полка, а также ведение разведки и недопущение прорыва авиации противника в глубь Украины.
        Эти задачи довольно долго оставались постоянными для полка. Наступление врага в Молдавии не было стремительным. До 25 июля полк базировался в Семеновке, этот полевой аэродром среди совхозных кукурузных полей благодаря умелой маскировке противник не мог обнаружить.
        Старший лейтенант Покрышкин получает задание разведать переправы через Прут от Хуши до Липкан. Ведомым назначен не Дьяченко или Довбня, а уже имеющий на своем счету сбитый Me-109 младший лейтенант Евгений Семенов. Еще не известно, кто как себя проявит в будущих боях... А Покрышкин показал себя в первый день не лучшим образом.
        В полете голова летчика-истребителя должна вращаться во все стороны «как на шарнирах». Суммарная скорость встречного сближения — более 1000 километров в час, почти 16 километров в минуту. Далекая темная точка мгновенно превращается в атакующий самолет. Более половины из сбитых в той войне самолетов стали жертвами первой атаки, многие так и не увидели своего противника. Внезапно слышались удары пуль и снарядов, кабина заполнялась дымом и языками пламени...
        Патруль, пятерку «мессершмиттов», Покрышкин увидел над светлой лентой Прута, в лучах летнего солнца. «Я так ждал этой встречи с врагом, что кроме нее ни о чем не думал. Сближаемся. Всплыло в памяти твердое предупреждение Иванова: «В бой не вступать! Главное — разведка! Приказ командира — сильнее жажды боя». Покрышкин и Семенов отвернули от немцев, но те уже заметили их. От боя уйти нельзя. Немецкий лидер и Покрышкин разминулись в лобовой атаке, едва не врезавшись друг в друга. Покрышкин ведет МиГ вертикально вверх, для победы нужна высота. План боя решен. Александр Иванович уверен, что немцы, как и наши летчики, имеют привычку к левым боевым разворотам. Сам же он уходит вправо, этот прием отработан им в учебных боях. Вот они немцы, там, где и должно им быть, ниже и впереди. Их ведущий — в прицеле. Но немцев больше, трасса ведущего верхней пары проходит рядом с крылом МиГа. Снова вертикальный уход вверх. От перегрузки перед глазами — черная пелена. Сейчас она пройдет. О здоровье будут думать потом те, кто останется в живых после войны... Сибиряк уверен, что ни один немец такого не выдержит. «Хочется крикнуть: «Вот теперь давай сразимся! Вы побоялись перегрузок и после атаки пошли в набор высоты под углом. Вот почему теперь вы оказались подо мной... Хозяин неба сейчас я!»
        В этот момент Покрышкин видит, что Семенов, не сумевший повторить маневры ведущего, остался далеко внизу, самолет его дымит, в хвосте — «мессер». «Сам погибай, а товарища выручай» — этому суворовскому правилу Александр Иванович не изменял никогда. Он бросает самолет вертикально вниз и на выходе из пикирования расстреливает ведущего немцев. Высшее счастье летчика-истребителя! «В эти секунды я забыл обо всем. Первый вражеский самолет падал горящим от моей очереди!» Несколько секунд эйфории едва не стали последними (как и для многих других пилотов всех воюющих стран, не сумевших оторвать взгляда от сбитого противника). Снаряд выбил в правом крыле МиГа на месте звезды дыру диаметром почти в метр, другой разбил левый центроплан. МиГ перевернулся на спину. Отбиваясь от атак, Покрышкин понимает, что Семенова немцам уже не догнать, и сам выходит из боя пикированием до земли, едва не задев ее крылом. Немцы, потеряв ведущего, не активны в преследовании.
        Две вертикальные горки на предельных перегрузках и два пикирования, посадка с перебитой гидросистемой и аварийным выпуском шасси так измотали, что летчик не смог сразу покинуть кабину: «Страшная усталость сковала меня». Далее редактор вычеркнул в воспоминаниях Александра Ивановича, быть может, не совсем правильную литературно, но точную фразу: «Казалось, что все мои кости и мысли перемолоты».
        Снимает усталость появление живого и невредимого Семенова. Выясняется, что задымил мотор его самолета из-за ошибки в управлении.
        Не сумев увидеть бой в пространстве, Семенов решил, что падал горящим самолет Покрышкина. В том, что ведомый не струсил, Александр Иванович окончательно убедился 5 июля, когда Семенов после новой ошибки вошел в штопор и разбился...
        На полноценное освоение самолета МиГ-3 времени летчикам 55-го полка отпущено не было. 24 июня сорвался в штопор над своим аэродромом инспектор по технике пилотирования полка старший лейтенант Федор Курилов. Он не любил МиГ, и строптивый, строгий в управлении самолет ему не подчинился...
        Большинство летчиков-истребителей в первом бою не могут оценить обстановку, понять, кто какой маневр совершает и кто в кого стреляет. Успехом для новичка считалось сохранить место в строю. Тем поразительнее первый бой Покрышкина! Здесь и великий дар от Бога, и уровень многолетней подготовки. Допущена только одна серьезная ошибка, которую Александр Иванович больше не повторил. На выходе из успешной атаки он молниеносно строил маневр для следующей фазы боя.
        На следующий день Покрышкин сбил еще один Me-109. Второй упускают ведомые. Дьяченко увидел в хвосте самолет Довбни, подумал, что это «мессершмитт», стал от него отрываться. В этой «схватке» молодые летчики показали энергичный пилотаж.
        «Наиболее памятным и торжественным» в июне 1941-го в историческом формуляре 55-го полка назван день 28 июня, когда, отражая атаку Ю-88 на Котовск и Первомайск, летчики сбили восемь бомбардировщиков. Выдающийся успех обеспечил младший лейтенант Николай Яковлев. Атакуя ведущего немцев, он был убит пулей, попавшей в лицо, но его МиГ не изменил направление и врезался в «юнкерс». Строй немцев рассыпался, отдельные самолеты сбивались один за другим.
        А. И. Покрышкин пишет: «Победа повышает престиж летчика перед однополчанами, вызывает доверие командования. Но самое главное, вселяет веру летчика в себя и в свое оружие. С этого начинается настоящее становление воздушного бойца. В таких схватках куется характер, исчезают робость и неуверенность. Даже внешне летчик, имеющий личные победы, выглядит иначе. Он смелее судит о бое, у него появляются свои любимые приемы и формы маневра. И это правильно».
        В эти же дни июня и июля Александр Иванович лишился двух лучших друзей В полку его с Мироновым и Панкратовым называли «тремя мушкетерами». Панкратов, отличный летчик, был оставлен инструктором летной подготовки на курсах в тылу, разбился на УТ-1, при посадке сорвавшись в штопор. Миронов вечером 22 июня, возвращаясь на аэродром, вынужденно сел без горючего в степи, шасси попали в канаву. МиГ скапотировал, летчика выбросило из кабины, при падении он сломал позвоночник. Александр Иванович вспоминал:
        «Меня оглушило словно обухом. Молча стоял, к горлу подступил комок, мешавший мне не только говорить, но и дышать. Костя! Друг мой! Как же так сплоховал ты? На командном пункте узнал все подробности нелепой гибели Миронова.
        Сколько проклятий я мысленно послал заместителю командира Одесской авиабригады Г., который незадолго до начала войны прилетел к нам в полк и рассказывал о воздушных боях в Испании, где ему пришлось участвовать добровольцем. По тактике боя он нам не рассказал ничего умного, а только посоветовал отрезать плечевые привязные ремни. Из своего боевого опыта он вынес только то, как его сбили в воздушном бою и он с большим трудом сумел выброситься из горящего самолета из-за того, что плечевые привязные ремни запутались в ремне планшета.
        Плохо закончилось для Кости некритическое отношение к неумным советам хотя и бывалого в деле летуна».
        Так вот и передавался опыт, полученный в Испании...
        Остались скромная могила в городе Котовске и несколько строчек в полковых документах — Миронов Константин Игнатьевич, родился в 1915 году в Казани, поселок Нижний Услон, умер 24 июня 1941 года... Осталась о скромном младшем лейтенанте и вечная память в книгах великого друга.
        ...Командир полка сообщил летчикам о полученном из штаба дивизии графике полетов «по сковыванию действий авиации противника с аэродрома Романа». Первую половину дня полеты должны были совершать одно за другим через определенные интервалы звенья 4-го полка, вторую половину — 55-го.
        А. И. Покрышкин вспоминал:
        «Все притихли... Никто не хотел умирать по глупости начальства.
        Хотя немцы не получили доведенного до нас графика, но через пару дней составят копию его.
        Начальство, лично не летая на боевые задания, имеет такое же представление об этом аэродроме, как о наших, на которых, к сожалению, нет даже ни одного зенитного пулемета».
        Комэск Атрашкевич сказал:
        — Товарищ командир полка! Это равносильно приказу послать нас на явную гибель. Лучше ударить один раз, но всем полком. Самолетов у нас достаточно для этого. Будем наносить удары по графику тройками — через неделю полк останется без самолетов и без летчиков.
        В. П. Иванов, хорошо понимавший всю нелепость решений комдива и его штаба, мог ответить подчиненным только одно:
        — Товарищ Атрашкевич! Это докладывалось начальнику штаба дивизии Козлову. Он подтвердил точность выполнения его приказа и график вылетов... Приказы не обсуждают, а выполняют.
        Иванов, как мог, стремился сохранить своих летчиков — согласовывал действия с командиром 4-го полка, менял направления налетов, высоту, маневр, даже время ударов, что ему строго запрещалось. В отличие от комдива, Виктор Петрович внимательно выслушивал летчиков, вникал во все детали, лично участвовал в боевых вылетах. Потерь какое-то время удавалось избежать.
        26 июня эскадрилья Федора Атрашкевича штурмовала переправы через Прут. Плотный огонь с земли летчики называли — «зенитный суховей...». МиГ Атрашкевича загорелся. «Самолет из горизонтального положения перешел в пикирование. Было видно, что он нацелен в самую гущу вражеской техники... Решил ли Атрашкевич идти на таран или же был убит в воздухе, мы никогда не узнаем. На самолете не было радиостанции... Превыше всего Федор Васильевич ценил в истребителе способность до конца выполнить боевую задачу», — пишет А. И. Покрышкин. В документах полка указано — родился комэск в 1905 году в Витебске. На обороте фотографии Атрашкевича, которую хранил Покрышкин, осталась надпись: «Молчи, грусть, молчи...».
        Александр Иванович исполняет обязанности командира эскадрильи. Приказ — наносить штурмовые удары с оборудованного передовой командой полка аэродрома «подскока», расположенного у самой линии фронта у села Сынжерея. Утром эскадрилья, прилетев из Семеновки, заправлялась в Сынжерее горючим и боеприпасами, вечером, после боевой работы, возвращалась обратно.
        Первый год войны истребители полка «жили больше интересами земли, чем неба». Надо было остановить или хотя бы замедлить движение наползающих с Запада колонн...
        Наивысшие потери в Великой Отечественной войне среди летчиков выпали на долю летчиков-штурмовиков. Немцы, как известно, называли наши Ил-2 «черной смертью». Но смертниками были и сами пилоты Илов, заходящие на цели, закрытые по-немецки отлаженной системой зенитного огня. Не всегда спасало от гибели бронирование кабины, важнейших частей самолета. А МиГ-3 не имел такого бронирования, он предназначался для перехвата высотных бомбардировщиков... Покрышкин и его однополчане называли свои штурмовики «пляской смерти».
        Перед очередным вылетом на штурмовку, который задержал утренний туман, Александр Иванович подошел к летчикам, собравшимся у самолета Леонида Дьяченко.
        « — О чем вы тут спорите?
        - Да вот, Дьяченко начал сравнивать наши штурмовки с выступлениями гимнастов под куполом цирка, — пояснил Лукашевич.
        - А что, товарищ командир, схожего очень много. Мы при штурмовке крутимся над немцами и рискуем собой, как гимнасты без страховки. Захватывающий момент: объявляется «смертельный номер под куполом цирка», дробь барабанов — и все, затаив дыхание, ждут. Гимнасты срываются иногда с трапеции и бездыханными лежат на арене.
        - А вот и есть разница. Музыкальное сопровождение состоит из трасс зенитного огня и разрывов снарядов... — высказался Лукашевич.
        - А результат один. Упал гимнаст или ты врезался в землю и взорвался. Только и осталась добрая память о тебе у твоих товарищей».
        Покрышкин прервал разговор: «Кончайте болтать, пока еще есть время — поспите». Потом он шел вдоль стоянок самолетов и думал: «Может быть, такие разговоры отвлекают их от тяжелых мыслей, служат своеобразной разрядкой. Они, рискуя собой, честно выполняют свой долг. Каждый из них безраздельно верит в нашу победу, хотя сомневается, что ему удастся дожить до нее...»
        В сборнике «Крылатая книга» поэта Феликса Чуева рядом с фотографией А. И. Покрышкина и его боевых товарищей опубликовано стихотворение «Летчикам Великой Отечественной», в котором есть строки:
        ...Там ни дороги, ни окопа, И спрятать некуда себя, Но «подсоби!» кричит пехота, И ждет отмщения земля.
        ...Снова барабанная дробь зенитного обстрела, шумовая какофония боя. Они снова в кабинах своих МиГов, чья конструкция (за исключением средней части крыла — центроплана) состоит в основном из сосны и дельтадревесины с фанерой и дюралюминиевой обшивкой... Они снова исполняют «пляску смерти», пикируя с километровой высоты вниз...
        Покрышкин, получив задание штурмовать дороги на двух направлениях, после раздумья решает: «Наиболее целесообразно действовать на этих разобщенных направлениях единой группой, в составе всей эскадрильи. В этом случае два или три звена наносят удар, а одно подавляет зенитный огонь и прикрывает штурмующих от внезапных атак вражеских истребителей. При таких условиях удары будут более эффективными и мы понесем меньше потерь».
        Метод оправдывает себя. Горят подожженные летчиками автомашины на дороге от Унген к Кишиневу, затем северозападнее Бельц. Поврежденный самолет к утру отремонтирован техниками.
        В одной из штурмовок зенитный снаряд разорвался в МиГе Довбни. Выбросившись на парашюте, он попал в плен. Остался жив, в отличие от замкомэска Федора Шелякина, сбитого 13 июля и погибшего на пути в лагерь военнопленных. В 1944 году Довбня вернулся в родной полк...
        Еще несколько летчиков пропали без вести...
        Анатолий Соколов был подбит 21 июля. С ведомым Алексеем Овсянкиным они приземлились на аэродром, который на карте оставался нашим, но к этому часу уже был занят немцами. Летчики отстреливались, а затем, как писали тогда, предпочли плену смерть. Об этом рассказал на допросе сбитый немецкий пилот.
        ...Площадка в Сынжерее оказалась небольших размеров. Как вспоминал Покрышкин: «На такую садиться можно только умеючи, с подтягиванием мотором». Александр Иванович объяснил своим летчикам, как надо здесь садиться, после чего произошел характерный для тех дней разговор.
        «Укоренившаяся привычка и боязнь пойти против утвердившихся положений довлела над некоторыми, что и вызвало вопросы.
        - Товарищ командир, в наставлениях, инструкциях установлен расчет на посадку без газа, — не вытерпел всегда очень исполнительный Лукашевич.
        - Товарищ Лукашевич! Вы же воюете с первого дня, а задаете такие вопросы. Неужели вам не ясно, что боевая жизнь показала несостоятельность многих положений уставов и наставлений, потому что они писались в «конторах» в отрыве от жизни.
        - Но мы же никогда так не делали расчет на посадку.
        - А теперь будете делать. Вот нас учили летать тройкой, а сейчас стремимся боевой порядок строить из пары. Тоже не по уставу. Вот и скажите, как лучше?
        - Конечно, парой.
        - То-то же. Мы воюем, набираемся опыта, и нам надо самим создавать положение. До начальства дойдет и устав изменят.
        - Пока изменят, нас уже перебьют, — зло заметил Дьяченко.
        - Будем воевать умело — не перебьют. А на нашем опыте научатся другие. Все понятно?
        - Понятно, товарищ командир.
        - Вот выполняйте, как сказал».
        Стремление Покрышкина воевать по-своему начинало раздражать штаб дивизии. После доклада о действиях с площадки у Сынжереи Иванов сказал:
        — Покрышкин, вашей работой очень недоволен Осипенко. Считает, что вы мало сделали налетов на штурмовке.
        — Как же мало! На каждого летчика пришлось в два раза больше вылетов, чем установлено.
        — Он требует штурмовать звеньями, беспрерывно, на каждом направлении...
        — Это же, товарищ командир, будут булавочные уколы.
        Через пару дней эскадрилья останется без самолетов и без летчиков. Нельзя так воевать! — с возмущением ответил я.
        Иванов, еще раз уточнив результаты вылетов, принял решение:
        — Ну хорошо. Действуйте так и дальше. А Осипенко я возьму на себя. На завтра вам те же задачи. Отдыхайте.
        Командир полка на сей раз прикрыл своего комэска. Но гроза надвигалась...
        На следующий день после штурмовок Покрышкин по своей инициативе задумал вечером, возвращаясь в Маяки, снова зайти за Бельцы и там поискать цели, еще раз расплатиться с врагом за сбитого в этот день Довбню.
        Это была первая «свободная охота» Покрышкина. Действует он с той «смелостью до безрассудства», которую почитаемый Александром Ивановичем французский ас Рене Фонк считал неотъемлемой чертой настоящего истребителя. Хладнокровие обретут те, кто уцелеет в первых боях...
        На западе заходило солнце, воздух был насыщен пылью и дымом от горевших молдавских сел. Пикируя на колонну машин, Покрышкин увидел летевшего выше разведчика-корректировщика артиллерийского огня «Хеншель-126», подошел к нему на 70 метров, маскируясь фоном земли. «Яркие в сумрачном небе огневые трассы прошивают снизу фюзеляж и мотор. Мимо меня летят какие-то белые листы. Что это? Я его расстреливаю, а он бросает листовки? Моментально соображаю, что это куски дюраля от разрывов снарядов». «Хеншель» пытается обмануть русского пилота, у самой земли он выходит из спирали падения и низко над землей пытается уйти. В ярости Покрышкин пикирует и добивает корректировщика. Затем замечает идущий ему на смену новый «хеншель». Еще одна точная очередь, загоревшийся разведчик срывается в штопор. Покрышкин, считая это уловкой, вертикально пикирует за «хеншелем» на полной скорости, забыв на мгновение, что земля — очень близко. Опомнившись, рванул на себя ручку управления, потерял сознание и очнулся в десяти-пятнадцати метрах от земли, все-таки успев выйти из пике. Перегрузка столь велика, что с МиГа сорвало сдвижную часть фонаря кабины. «И как я сам выдержал?» — удивлялся этому летчик в своих воспоминаниях... Пикирование оказалось излишним, «хеншель» падал без обмана.
        В этой же атаке произошло одно из многих чудесных спасений летчика от смерти. Пуля с земли вошла в правый борт кабины, зацепила плечевые лямки парашюта, ударила к ролик фонаря на левом борту и снова ушла направо, срезав полоску кожи на подбородке. Голова Покрышкина была в узком треугольнике полета пули, поистине в «треугольнике смерти»! Кровь брызнула на лицо и лобовое стекло...
        Техник Иван Вахненко, осмотревший самолет и парашют, сказал: «Ну, товарищ командир, вы «в рубашке родились!» И случаев такого рода только в 1941 году у Александра Ивановича было не менее десятка...
        На следующий вечер штаб дивизии приказал повторить в последнем вылете заход за Бельцы. Но на сей раз район полетов окружала мощная грозовая деятельность, темнота должна была наступить раньше. Многие летчики эскадрильи не имели опыта ночных полетов. Аргументы Покрышкина, звонок Иванова в штаб комдива не переубедили.
        « — Так, Покрышкин. Осипенко приказал точно выполнить его распоряжение. Надо выполнить, но действуй разумно.
        - Будем выполнять, хотя это добром наверняка не кончится, — ответил я и приступил к запуску мотора.
        Таким образом, наша вчерашняя инициатива понравилась начальству, а сегодня она обернулась против нас», — пишет Александр Иванович.
        С громадным риском его группе пришлось прорываться через черную стену грозы, в которой сверкали молнии. («Если развернуться и не идти на Бельцы, то Осипенко обвинит меня в трусости. Лучше погибнуть, чем носить на себе ярлык труса».) Не обнаружив немецких самолетов, летчики обстреляли артиллерийские батареи. Затем пришлось вновь испытать судьбу в грозе. Садились в Маяках в темноте по ракетам. Своевольный Фигичев, не поверив в правильность курса, увел свое звено в сторону. Как выяснилось наутро — сел на строящуюся летную площадку, поломав один самолет.
        А. С. Осипенко лично прилетел в полк для разбора. Уставший и, надо полагать, так же задерганный приказами сверху, комдив вызвал на командный пункт Покрышкина. В их разговоре у КП и громыхнул грозовой разряд. Осипенко выслушал ответ на вопрос, где находятся летчики эскадрильи. Далее, по воспоминаниям А. И. Покрышкина, разговор проходил так:
        « — Что ты мелешь?! Почему ты растерял вчера свою группу? Отвечай!
        Тон разговора стал меня раздражать и я, не утерпев, ответил:
        - Группа рассыпалась при возвращении с задания и посадке уже ночью. В этих условиях оторвалось звено Фигичева и, не найдя в темноте своего аэродрома, село вынужденно.
        - Какая ночь?.. Иванов! Что он мелет? Сумерки путает с ночью.
        - Товарищ командир дивизии! При грозовой облачности темнота наступает почти на полчаса раньше. Об этом хорошо знает каждый летчик и метеоролог, а нам, не учитывая этого, вы приказали вылететь на задание, — с раздражением ответил я, стараясь разговор отвести от Иванова на себя.
        - Это ты знаешь!.. Вот только не знаешь наши самолеты и сбиваешь их! Я тебе Су-2 до конца войны не забуду!
        - В этом я виноват! Но за Су-2 я уже рассчитался шестью сбитыми немецкими самолетами.
        - Плохо воюете! Вон немцы уже Минск взяли, а вы самолеты ломаете и блудите.
        - В этом виноваты не только летчики. Нас неправильно учили воевать и нами плохо командуют наши начальники.
        - Что... Как ты разговариваешь со старшим начальником?.. Вот буду награждать личный состав, ты у меня не получишь ни одного ордена!
        - Я, товарищ командир дивизии, воюю не за ордена, а за нашу Родину!
        - Иванов! Эскадрилью ему доверять нельзя. Подготовь приказ о снятии его с комэска.
        - Он не командир, а заместитель. До возвращения Соколова исполнял обязанности командира, — пояснил Иванов.
        - И с заместителя сниму до командира звена. Пусть научится уважать старших.
        Чувствуя, что в раздражении в разговоре с Осипенко я зарвался, спросил:
        - Разрешите идти?
        - Идите! — Осипенко махнул на меня рукой и направился на командный пункт».
        Спустя сорок лет автор книги «Память сердца» (Кишинев, 1981) Ю. А. Марчук, посвятивший одну из глав деятельности А. С. Осипенко, писал со слов генерала о тех тяжелых боях: «Задач перед дивизией стояло так много, что Осипенко вынужден был посылать на задания поэскадрильно, а то и звеньями. Он прекрасно понимал, что таким образом высокой боевой эффективности не достигнешь, но иного выхода не было. Дивизия одна прикрывала воздушное пространство всей северной и центральной части Молдавии... Требовательность и строгость Осипенко не всегда понимали... Но все это объяснялось реальной необходимостью, о которой рядовые летчики зачастую не знали».
        Конечно, большие сложности в действиях авиации создавала ущербная структура наших ВВС (ее оценка Главным маршалом авиации А. А. Новиковым приводилась в предыдущей главе). И все-таки очевидно, что высоких качеств, стремления совершенствовать тактику действий, умения и мужества брать на себя ответственность командир 20-й смешанной авиадивизии летом 1941 года не проявил.
        Не могли боевые летчики дивизии уважать комдива и за то, что, посылая летчиков своими приказами на боевые задания, он не выслушивал их мнений. Сам перелетал с аэродрома на аэродром на УТИ-4, спарке, которую пилотировал инспектор дивизии Сорокин, а по бокам прикрывали две «чайки».
        А. С. Осипенко, как уже говорилось, получил Звезду Героя Советского Союза после возвращения из «спецкомандировки Y», из Испании, где он в звании старшего лейтенанта «сбил лично и в группе несколько самолетов» (см. «Герои Советского Союза». Краткий биографический словарь. М., 1988. Т. 2). В книге Ю. А. Марчука утверждается, что в Испании Осипенко «свалил 17 самолетов». По данным историка истребительной авиации Н. Г. Бодрихина, работавшего в фондах Российского государственного военного архива, А. С. Осипенко, командуя эскадрильей, а затем группой И-15, имел в Испании боевой налет 96 часов, провел 30 воздушных боев. Там же указано, что «индивидуально сбитых не считает, эскадрильей сбито 23 истребителя и три бомбардировщика». В этом документе он признавался достойным должности командира полка и звания — майор. Последнее исправлено красным карандашом на полковника.
        Кстати говоря, командующий люфтваффе Г. Геринг не терпел не летающих на боевые задания командиров эскадр (примерно соответствует советской дивизии).
        В августе 1940 года он, недовольный действиями своих истребителей в битве за Англию, проводит радикальную замену кадров: «Я избавляюсь от старых командиров эскадр, а вместо них будут назначены молодые!.. По моему новому приказу каждую эскадру в бой должен вести ее командир, и именно он должен быть наиболее успешным пилотом! Еще никогда прежде молодые летчики не назначались на такие посты. Некоторые из них не смогут выдержать ответственности, но другие смогут!»
        Спустя четыре года, в августе 1944-го, Геринг подтверждает это положение, издав приказ, по которому командиры эскадр должны были участвовать в боевых вылетах не реже одного раза в три дня, командиры групп — раз в два дня, командиры эскадрилий — каждый день (если эскадрилья совершала более трех вылетов ежедневно).
        В наших ВВС о таком и речи не было. Высшее командование состояло в подавляющем большинстве из тех, кто пришел в авиацию из других родов войск... Командиры полков и дивизий переставали вылетать на боевые задания, теряли представление о динамике обстановки в небе. От таких командиров много претерпели в 1941–1942 годах и Покрышкин, и его соратники — боевые летчики... Как пишет Александр Иванович: «Изучать людей надо было по проявлению в бою, а процесс продвижения кадров еще тяготел к прежним стандартам. Это потом стали комэска, умного и смелого, набравшегося опыта руководства в бою, ставить на полк. А в первые месяцы войны больше смотрели на прохождение службы».
        Замена командиров с устаревшими представлениями о бое или способных к руководству только в мирных условиях, на выдвинувшихся в современной войне — вот, быть может, главное превосходство люфтваффе 1941–1942 годов над ВВС Красной армии.
        ...В боях над Молдавией Покрышкин становится асом, сбивает несколько самолетов. Атакой в лоб уверенно завязывает схватку с четверкой или даже восьмеркой «мессершмиттов», переводит бой на излюбленный им вертикальный маневр.
        Но бои приходится вести, как правило, только при выполнении основных задач — вылетов на штурмовку и разведку. Южный фронт начал отступать. Нарастал натиск немецко-румынских войск с запада. С севера нависали теснящие Юго-Западный фронт основные силы группы армий «Юг».
        Все чаще советское командование не может точно определить, где свои войска, а где противник. Покрышкин, обладавший великолепной зрительной памятью и абсолютно честный в докладах, становится лучшим разведчиком полка.
        — Главное для тебя разведка, в бой не вступать, — напутствует его В. П. Иванов.
        — Товарищ командир полка! Я же летчик-истребитель, хочу драться в воздухе и штурмовать врага на земле.
        — Не торопись! Все будет! И разведка, и бои... «Начальник штаба А. Н. Матвеев ставит задачу:
        — Вот что, Покрышкин! Вам ответственное задание: надо точно определить, где сейчас обороняются наши войска в районах Кишинева и Бельц.
        — Хорошо! Дайте мне границы линии фронта в этих районах, — попросил я.
        — Ты что? Никто не знает, где линия фронта. Вот тебе и приказано определить.
        — Ну что ж! Если наши строгие начальники в лампасах не знают, где проходит линия обороны, — прервал я Матвеева, — то постараюсь ее разведать.
        — Не язви!.. Выполняй задание...»
        После крутого разговора с комдивом Покрышкин понижен в должности и отстранен от полетов. Но сбит командир звена Валентин Дмитриев, и опальный старший лейтенант получает задание лететь с его ведомыми...
        Две разведки 1941 года часто вспоминал А. И. Покрышкин, они занимают особое место в его мемуарах. После того как он не вернулся из первой, летчика посчитали пропавшим без вести или погибшим. Друзья согласно полковой традиции разобрали на память его скромные пожитки. После второго исчезновения все-таки верили — сибиряк вернется...
        Июльским ранним утром, как пишет Александр Иванович, начштаба Матвеев «передал приказ дивизии на разведку летчиками нашей эскадрильи переправ через Прут в районе Унгены. Нам, летчикам, была непонятна цель этой разведки, ибо эти переправы уже остались в глубоком тылу наступающих войск противника. Но приказы не обсуждаются, а выполняются...».
        Ведущий — Валентин Фигичев, его прикрывают Покрышкин и Лукашевич. Фигичев не смог вывести звено к переправам внезапно, зенитки уже ждали разведчиков. На бреющем полете в нескольких метрах от воды Покрышкину пришлось «поддернуть» свой МиГ вверх, чтобы не столкнуться с Лукашевичем, отвернувшим в его сторону от крутого выступа берега. В построении тройкой ведомые мешали друг другу. Нескольких секунд хватило, чтобы три зенитных снаряда поразили МиГ Покрышкина.
        Пробитый мотор тянул некоторое время. Самолеты Фигичева и Лукашевича растаяли вдали. Покрышкин признавался потом: «Одиночество и беспомощность в создавшейся ситуации на какой-то миг вызвали у меня чувство безнадежности. Но быстро с этим справившись, стал думать, как действовать дальше...»
        Дальше был полет с мучительным ожиданием остановки двигателя. Мотор на последнем издыхании все же позволил перетянуть долину, где по шоссе растянулась колонна вражеских машин и орудий. Перед падением на поросшие лесом бессарабские холмы Покрышкина охватили «озноб и нытье в плечах». Оставалось только выключить зажигание, чтобы не возник пожар, сдвинуть на лоб очки, чтобы осколками не поранить глаза, сгруппироваться, упереться прямыми руками в приборную доску. И положиться на судьбу...
        Когда к летчику вернулось сознание, он увидел развалившийся на части самолет, солнце на листьях деревьев, услышал пение птиц и отдаленный гул машин. Жив! Повреждена нога — трещина в кости. Травма позвоночника скажется потом, через двадцать с лишним лет...
        Только не плен. Рука с пистолетом была уже у виска, но затем Покрышкин спохватился: «Постой!.. Зачем торопиться? У меня же две обоймы патронов. Надо жизнь отдать подороже».
        По солнцу и часам определено направление. Надо идти, ковылять через лес, поля кукурузы и виноградники. Сплошной линии фронта еще нет, можно спастись. Ночью к своим ведет Полярная звезда. В темноте летчик отшатнулся от показавшегося впереди силуэта. Но это — деревянное распятие Иисуса Христа. Православные молдаване ставят такие распятия у переправ и скрещений дорог, чтобы путь был благословлен...
        Бедный крестьянин с дочкой угощают летчика кукурузным хлебом и дикими сливами. Но в селении нескольким мужчинам приходится грозить пистолетом, чтобы получить таратайку, запряженную парой лошадей. Со станции Кайнары советские служащие и железнодорожники уехали пять дней назад. Что делать? Снова — тупик. Но тут чудесным образом, как пишет Александр Иванович:
        «Ко мне подошел бедно одетый старичок и, увидев мое беспокойство, посоветовал:
        - Вы знаете что? Я сегодня утром слышал гудок паровоза вон за той горкой. Там проходит железная дорога. Поезжайте туда.
        ...Я решил рискнуть, и мы подъехали к вокзалу. Оказалось, что на станции наши бойцы. Командир части с удивлением посмотрел на меня, когда я рассказал о своем путешествии, и спросил:
        - Как вы проскочили? Вон у той дороги лесок, где только что мы вели бой с румынами».
        Последний эшелон вывез летчика к своим, на четвертый день он вернулся в полк. Ничто Покрышкина не брало!
        В санчасти у него впервые с начала войны появилось время для раздумий. Это было начало, по определению Александра Ивановича, «познания себя в бою». Покрышкин обладал врожденной склонностью к осмыслению каждого события. Вспоминал добрым словом и умных наставников, в первую очередь — старого мастера из новосибирского ФЗУ.
        « — Точность ты выдержал. Но души не видно в лекале.
        - Какая же душа может быть в металле?
        - Верно. В металле души нет. А вот у тебя душа должна лежать к работе. Надо сделать инструмент так, чтобы была радость тебе и тем, кто будет твоим инструментом пользоваться...»
        В сельском магазине Семеновки Александр Иванович покупает общую тетрадь, пишет заголовок «Тактика истребителей в бою». Летчики, пришедшие навестить товарища и заставшие его врасплох, сначала посмеиваются: «Это что? Новый роман «Война и мир»? Боевой летчик, а занялся писаниной». Но Покрышкин быстро ставит шумных друзей на место насущнейшими для них вопросами: «Ты сбил самолет и продолжаешь вести бой. Стоит ли смотреть, куда он падает?.. Лучше летать парой или звеном? Бой требует мысли, ребята».
        Уже тогда Покрышкин приходит к выводу о необходимости строить боевой порядок в составе пар и четверок, о рассредоточении пар по фронту и высоте, о вертикальном маневре, о внезапной атаке на большой скорости, которую он назвал «соколиным ударом».
        Одной из главнейших причин поражений Покрышкин называет отсутствие радиосвязи. Нельзя считать равными истребители с одинаковыми летно-техническими характеристиками, если у одного — «мессершмитта» — есть качественная радиосвязь, а у другого — с красными звездами на крыльях — ее нет...
        Александр Иванович вспоминал:
        «Как нам трудно было в воздухе без радиосвязи! Мы были в положении глухонемых: те объясняются на пальцах и мимикой, а мы эволюциями самолета, незначительным запасом условных сигналов, покачиванием крыльев. Как и глухонемые, мы могли разговаривать сигналами лишь тогда, когда находились близко друг от друга. Это заставляло нас строить плотные боевые порядки в группе, они же были невыгодны из-за плохой маневренности в воздушном бою. А сколько можно было спасти жизней летчиков, если бы при наличии радиостанций своевременно предупредить своего товарища, находящегося в смертельной опасности.
        Видя, как к твоему товарищу подкрался «мессершмитт» и сейчас смертельной очередью прошьет его, а ты не в состоянии ему помочь, предупредить, злость поднималась в душе на тех, кто поставил в такое положение нашу истребительную авиацию. Вырывалось проклятие в их адрес, когда провожаемый твоим взглядом, охваченный огнем, падал твой товарищ, с которым ты говорил перед вылетом.
        Сколько же загубленных летчиков на совести тех, кто, создавая самолеты, не подумал оборудовать их хорошими радиостанциями».
        ...На третий день Покрышкин, опираясь на палку, появился на аэродроме.
        — Сашка! Что ты вылез на аэродром с палкой, хромая на своих подломанных «шасси»? — сострил Селиверстов.
        — Надоело лежать, хочется летать на боевые задания.
        — Ты что, так и полетишь с костылем? Выбрось эти мысли и лечись. Дом твой далеко в Сибири, немцы туда не дойдут. Все равно разобьем мы их.
        — Я, Кузьма, воюю не за свой дом, а за Родину. Мой дом — это вся наша страна.
        ...Молодой летчик из прибывшего в полк пополнения — Степан Супрун сообщает Покрышкину о гибели на Западном фронте своего знаменитого однофамильца. Посмертно С. П. Супруну присвоено звание дважды Героя Советского Союза. Еще один тяжелейший удар!..
        Другой новичок Даниил Никитин, заметив, как изменилось лицо старшего лейтенанта, спросил:
        — Вы встречались с Супруном, знали его?
        — Больше чем знал!.. Все! Разговор кончаем. На занятия.
        В первые дни боев Александр Иванович вспоминал старшего друга — вот бы с кем поговорить и посоветоваться... Теперь известие о гибели аса провело в сознании черту под довоенной порой. Вся ответственность ложилась на плечи летчиков-фронтовиков этой войны.
        Читая сейчас книги и рукописи А. И. Покрышкина, видно, насколько он скромен, все у него получается как бы само собой... Почему-то именно он знает, где огневые точки, секторы обстрела и уязвимые места всех самолетов противника, на каких высотах пристреляны его зенитки, почему отклоняется после срыва фонаря кабины стрелка компаса. Покрышкин знает метеорологию лучше комдива, устройство МиГа лучше полкового инженера. Подсказывает последнему, где допущена ошибка при ремонте и сборке самолета, на котором сам едва не разбился на взлете. Неутомимому старшему лейтенанту до всего есть дело. Когда Леонид Дьяченко не смог открыть сдвижную часть фонаря, чтобы выброситься с парашютом из подбитого МиГа, и только у самой земли смог выровнять самолет, Покрышкин определил еще один конструктивный дефект недоведенного МиГа. Фонари кабин в полку были сняты, что спасло многим летчикам жизнь.
        Александр Иванович выделяет среди необходимых командиру-летчику и такое качество, как предвидение. На закате жизни работая над книгой «Тактика истребительной авиации», Покрышкин во введении неоднократно подчеркивает значимость «научного предвидения»: «Управление войсками есть основанная на предвидении творческая деятельность командира... Непрерывность управления обеспечивается постоянным знанием обстановки и предвидением ее изменений».
        Тончайшая интуиция в сочетании с опытом позволяет Покрышкину видеть события на несколько ходов вперед. Кстати говоря, он увлекался шахматами и, хотя нигде этой игре не учился, позднее играл на равных с братом Виктором, кандидатом в мастера.
        Сколько раз мы читаем у Покрышкина: «Но у меня мелькнула мысль...», «какое-то беспокойство охватило меня...», «предчувствие показывало, что сегодняшний день не закончится добром...» Единственно верные решения, принимаемые летчиком, повышают его авторитет среди однополчан, и у командования с каждым боем, с каждым фронтовым днем.
        ...От боли утрат, от всех несуразностей и неразберих, перегрузок и горечи первого года войны у Покрышкина есть одно лекарство: «...Я взлетел, разогнал самолет у самой земли и хватанул на вертикальную горку. Звук мотора, послушный руке самолет сразу сняли тягостное настроение. Полет, как всегда, полностью захватил меня. Я жил стихией, которую любил до самозабвения! Я снова в воздухе, и самолет слушается не только управления, но и моих мыслей».
        Каждый настоящий летчик — это еще и поэт...
        Красная армия покидала Молдавию. В документах дивизии боевая работа 55-го полка оценивалась следующим образом:
        «Полк с 22.6.41 г. имел 41 летчика, летающих самостоятельно на МиГ-3, и с первых же дней войны вступил в бой с противником, несмотря на то, что часть летчиков имела всего по несколько полетов по кругу, а остальные летчики проходили программу переучивания, не имея полетов на стрельбу и учебный воздушный бой (...) Наряду со спецификой работы истребительной части полк с громадной нагрузкой выполнял задачи бомбардировщиков, штурмовиков, разведчиков. За период с 22.6.41 г. по 1.8.41 г. полк сбросил 505 бомб весом 8290 кг по самым разнохарактерным целям: пехоте, артиллерии, переправам, аэродромам. Полк за этот же период уничтожил в 92 воздушных боях 75 самолетов противника, из них на аэродромах — 22 самолета.
        Полк в составе дивизии выполнял боевые задачи на главном направлении Бессарабского участка фронта и вынес совместно с 4 ИАП всю тяжесть первых ударов авиации противника на себя.
        Полк выполнял и выполняет боевые задачи с большим перенапряжением, сделав за вышеупомянутый период 2282 самолето-вылета с налетом 1589 час.
        Личный состав полка выполняет (...) в среднем по 5–7 вылетов в день» (ЦАМО. Ф. 20076. On. 1. Д. 7а. Л. 19).
        В воспоминаниях обращает на себя внимание то, как организованно работали и все технические службы части. А. И. Покрышкин тепло пишет о своих техниках — Иване Вахненко, который хотел воевать в небе и затем был направлен в летную школу, о Григории Чувашкине.
        Летный состав хорошо питался, к стоянкам самолетов подвозили бутерброды с ветчиной, чай, кофе. Утром каждому пилоту выдавали плитку шоколада.
        ...Вскоре и Южный фронт узнает, что такое дороги отступления, немецкие танковые клинья и «котлы»... С августа до начала октября полк Покрышкина сменил 12 аэродромов в Одесской, Николаевской, Херсонской, Запорожской областях, прошел с боями весь юг Украины, сотню за сотней верст от границы Молдавии до Таганрога и Ростова-на-Дону.
        Техник полка Иван Архипович Почка оставил такие строки о том походе: «Война разгоралась с новой силой, немцы рвались вглубь нашей Родины. Горели поля и леса, рушились города и села, умирали люди. Кругом стоял тошнотворный чад дыма и горелого мяса. Надо было научиться переносить то, что вчера казалось немыслимым. Так начался наш трудный, нечеловеческий путь отступления от реки Прут».
        Ветеран полка И. И. Пшеничный вспоминал, как в сентябре 1941-го один из техников после ночной работы у неисправного самолета под утро стал заговариваться, сошел с ума...
        25 июля в поселке Фрунзовка был похоронен погибший в неравном бою лучший ведомый Покрышкина в том году, украинец из города Хорол Полтавской области младший лейтенант Леонид Леонтьевич Дьяченко — «самый надежный и смелый». Он сбил восемь самолетов, был награжден орденами Красного Знамени и Ленина.
        В спорах на земле Дьяченко был искренен, горяч и порывист. На площадке у Сынжереи Александр Иванович слышит полемику, разгоревшуюся в разговоре Леонида с комиссаром эскадрильи Барышевым:
        « — Я помню приезд Риббентропа в Москву и его сволочную улыбку на снимках! — зло отвечал Дьяченко. — Договор с нами им был нужен как ширма. Прикрываясь им, они подтягивали свои войска к нашим границам, нахально летали над нами. А мы... строго соблюдали все пункты договора!..
        - Наше правительство действовало правильно, и не тебе обсуждать такие вопросы.
        - Именно мне, — не отступал Дьяченко. — Мне, тебе и миллионам таких, как мы. Немцы уже под Минском и в Прибалтике. Да и над нами нависают с севера. Вот тебе и улыбка Риббентропа! Мы своей девяткой хотим прикрыть все наше небо. «На земле, в небесах и на море!..»
        - Ты паникер! — кричал Барышев.
        - А ты слепой! — наседал Дьяченко».
        Подошедший Покрышкин гасит страсти: «Зачем называть Дьяченко паникером? Он хороший боевой летчик... Недооценивать врага нельзя, но и неверие в свои силы опасно. Понятно?»
        ...Более шестидесяти лет минуло с того лета, но страсти вокруг дня 22 июня так и не остыли. Предатель-перебежчик В. Резун в начале 1990-х годов озвучил одну из самых мрачных акций информационной войны. Наползла на Россию миллионотиражная льдина лжи, повторяющей Гитлера и Геббельса. Конечно, в политических интригах правителей предвоенного мира трудно найти следы альтруизма. Сталин хотел, чтобы Германия воевала на Западе. Запад делал все, чтобы Гитлер двинулся на восток. Известный специалист-международник, в течение ряда лет — чрезвычайный и полномочный посол СССР в ФРГ, В. М. Фалин ныне говорит о том, что «Гитлер отправил Гесса в Англию сговариваться о создании альянса англосаксонских наций против, как они говорили, «еврейско-большевистского» Советского Союза. Предлагалось разгромить и разделить нашу страну. Германия собиралась править на континенте, взамен Англии были даны обещания не захватывать ее колонии.
        На войну с СССР Германию толкали и США. Кстати, полный план «Барбаросса» американцы получили еще 10 января 1941 года. Советский Союз ими не был проинформирован об этом» (Плацдарм. 2001. № 2).
        Не опасаясь «второго фронта», Гитлер двинул на восток свои лучшие силы — 77% пехотных дивизий, 90% танковых, 94% моторизованных, 70% люфтваффе. Все тайны Второй мировой войны раскроются, вероятно только на Страшном суде...
        А. И. Покрышкин и его однополчане были свидетелями «балканской прелюдии» плана «Барбаросса». Апрельским утром 1941-го на аэродром в Бельцах приземлился бомбардировщик «савойя», на борту которого находилась группа генералов и офицеров ВВС Югославии. Они прилетели, не желая оставаться в своей стране, которую оккупировала Германия. Югославов после завтрака в летной столовой направили в штаб округа, в Одессу. Как пишет Покрышкин: «Весь этот день летчики полка обсуждали это важное событие. Оно еще раз заставило всех нас как-то по-новому оценить международную обстановку... Война стояла у наших границ».
        27 марта в Белграде поднялось народное восстание против собственного правительства, присоединившегося к Тройственному пакту после тайных переговоров с Гитлером. Во главе восстания была группа высших офицеров ВВС. Сербы не желали быть на стороне Гитлера. Их лозунгами были «Боле рат, него пакт» («Лучше война, чем пакт») и «Боле гроб, него роб» («Лучше в гробы, чем в рабы»). Король Петр II и новое правительство предложили Советскому Союзу заключить военно-политический союз. Как пишет американский журналист У. Ширер: «Переворот в Югославии вызвал у Гитлера один из самых диких приступов ярости за всю жизнь... Гитлер объявил о самом роковом из всех своих решений: «Начало операции по плану «Барбаросса» придется отодвинуть на более поздний срок в пределах четырех недель». Люфтваффе разрушили Белград, в руинах погибло более 17 тысяч человек. Территория страны была оккупирована. Но захват России теперь предстояло осуществить в более короткие сроки... Эта задержка... оказалась роковой».
        Партизанская война в Югославии постоянно притягивала к себе значительные силы вермахта. Судьба сербов и русских неразрывна в мировой истории. За ударом по Сербии следует удар по России...
        ...В августе летчики впервые с земли видели трагедию беженцев, бредущих на восток по дорогам Украины. В последние годы жизни Александр Иванович хотел написать художественную повесть «Один во вражьем небе» о летчике, павшем в 1941 году. В архиве семьи среди набросков к этой ненаписанной книге сохранилась и страница с подзаголовком «Школа ненависти»:
        «Чтобы победить врага — надо не только научиться хорошо воевать, но и ненавидеть...
        Он остановился и смотрел на это переселение народа. Вот худая рыжая лошадь тянет скрипящую колесами телегу, нагруженную домашним скарбом. Правит ей худенькая старушка в крестьянской одежде. За ней на вещах сидит другая пожилая женщина и успокаивает плачущих детишек.
        За телегами идут старики, женщины и подростки... Все с узлами и мешками, заброшенными за спину. Все они в помятой и пропыленной одежде, почерневшие от пути и невзгод. Подростки с любопытством смотрят на него, переговариваясь между собой. Пожилые и старые мельком бросают взгляды, в которых — мучение и укор. Их взгляд как бы говорит: смотри, как мы мучаемся, смотри, на что вы нас обрекли.
        Хотелось от этих взглядов провалиться, но Алексей говорил себе: смотри и учись ненавидеть тех, кто обрек этих людей, весь твой народ на эти страшные мучения. Учись ненавидеть врага, пришедшего в твой дом с огнем и мечом.
        Он стоял под взглядами беженцев, чувствуя себя, как преступник, прикованный к позорному столбу».
        Мимо аэродрома 55-го полка двигались тракторы с прицепленными к ним комбайнами, пастухи гнали стада коров и овец.
        Угрюмо шли новобранцы в красноармейской форме, но без оружия: «Винтовок не выдали. Где-то должны будем получить...»
        Попадались позднее, как пишет А. И. Покрышкин, и «беженцы-самовольщики на автотранспорте, прихватившие ценное казенное имущество и крупные суммы денег. Патрульный заслон нашего полка задержал на шоссе многих из них. В полку скопилось до трех десятков грузовых машин и автобусов, в основном с одесскими номерами. Государственным органам были переданы сотни тысяч рублей и много ценных вещей».
        9 августа полк перелетел в село Тузлы у берега Черного моря. Немцы упорно и методично прижимали советские войска к береговой черте. «Кто-то высказался довольным тоном о возможности купаться в морских волнах и постирать пропитанные потом гимнастерки. Все молчали и никто его не поддержал».
        Поздним вечером у моря Александр вспоминал о Степане Супруне. Если гибнут такие...
        В тот день, заметив мрачное настроение Покрышкина, Виктор Петрович Иванов предложил ему познакомиться с девушками-связистками, прибывшими в полк.
        — Вы что же, товарищ командир, собираетесь женить меня в такое боевое время?
        — Можно и женить тебя, железного холостяка. Твоему характеру на пользу будет рядом нежность.
        — Не стоит оставлять вдов и сирот. Их и без меня будет много. Сейчас нужна не нежность, а больше злости и ненависти к фашистам.
        Вздохнув, Иванов молча шел рядом. Крайне неприятно удивило летчиков распоряжение свыше о снятии с их самолетов крыльевых крупнокалиберных пулеметов БС (Березина, синхронный, калибр 12,7 мм). Как объясняли фронтовикам, пулеметы пойдут на вооружение новых самолетов...
        Перед перебазированием в Тузлы Александр Иванович вновь угодил «под горячую руку» комдиву Осипенко. Аэродром неожиданно атаковала пятерка Ю-88. Единственным, кто успел взлететь для их преследования, был Покрышкин. Однако он вынужден был вернуться, поскольку Чувашкин в спешке допустил оплошность и шасси не убралось. Вину техника летчик взял на себя. Инициатива вновь оказалась наказуема. Осипенко, поостывший было после прежнего разговора, вновь «зарубил» ходатайство Иванова о назначении Покрышкина комэском.
        ...Постоянные полеты на разведку Покрышкину, как он говорил, «опротивели». Но его данные были необходимы, обстановка в те дни изменялась «не только по дням, но и между вылетами». Нет худа без добра, и эти вылеты шлифовали мастерство. Летчик отрабатывал полеты в сплошной облачности, внезапный выход на цель. Разогнавшись с большой высоты, он проносился мимо «мессершмитгов», на бреющем полете уходил от зенитных батарей. Перед этим сбрасывал на цель бомбы «соколиным ударом».
        В один из дней середины августа — очередная разведка по установленному в штабе дивизии маршруту и временному графику. Немцы освоились с шаблоном в действиях русских, знали, когда и где ловить разведчиков... Сбив в этом вылете подвернувшийся «Хеншель-126», Покрышкин увидел неожиданную в этом месте длинную сплошную колонну вражеских танков и машин, беспрепятственно двигавшихся к Николаеву, областному центру, где находилась военно-морская база. До города им оставалось полсотни километров. Иванова на месте не оказалось, в штабе дивизии донесение расценили как паническое. Когда командир полка вернулся и приказал проверить данные, было поздно. Как вспоминал Александр Иванович, «преподнесли город немцам как на блюдечке».
        — Что поделаешь! В вышестоящих штабах, к сожалению, много еще «умников» сидит. Из-за них мы много бед терпим... — в сердцах вырвалось у Иванова.
        От основных сил Южного фронта была отрезана Отдельная Приморская и часть 9-й армии. Вылет массы советских самолетов с аэродрома Чернобаевка на полевые площадки уже за Днепром запомнился летчикам: «Картина была занятная и страшная, напоминала панический взлет большой стаи птиц...»
        С аэродрома Чаплинка в Херсонской области 55-й полк штурмовал наступающего противника восточнее Николаева и Кривого Рога. Александр Иванович был потрясен еще одной апокалиптической картиной сорок первого года. В Северной Таврии, в низовьях Днепра не было мостов через реку. Громадные толпы беженцев, в основном — женщины, старики, дети, скапливались у паромной переправы в районе Каховки. Воочию видели наши летчики беспощадность немецких летчиков, настоящих нацистов: «Они стремятся сбросить свои бомбы на этих измученных людей, а особенно потопить паром».
        Самолетов в полку оставалось совсем немного. Летчики вылетали на прикрытие переправы поодиночке! А. И. Покрышкин пишет:
        «Вылетаешь иногда и думаешь — это, может быть, твой последний полет, ибо над переправой придется драться одному с группой бомбардировщиков, иногда прикрытых и «мессершмиттами». Но переправа не должна быть разбита даже ценой твоей жизни... Переправу у Каховки мы не дали разбить. Обеспечили переход на другой берег Днепра не только беженцам, но и нашим отступающим частям».
        Снова — отступление. Нередко летчики вылетали с одного аэродрома, а садились на другом. Западнее Мелитополя, прикрывая свои СБ (устаревшие к этому времени скоростные бомбардировщики), в бою с группой Me-109 Покрышкин сбивает немца, награжденного Железным крестом.
        Незадолго до этого, как пишет Александр Иванович:
        «Вернулась в полк и пропавшая часть штаба, выехавшая из Березовки после нашего перелета в Тузлы. Группа офицеров штаба и охрана наскочили на прорвавшихся на юг немцев, сожгла штабной автобус, в котором был сейф с секретными бумагами, в том числе с итогами боевых действий полка с начала войны. Все данные о сбитых нами самолетах и подтверждения на них, уничтоженной боевой технике на земле при штурмовках сгорели или попали в руки немцев. Пропавшая группа штаба не смогла пробиться на восток и ушла в Одессу, а оттуда переправилась в Севастополь и затем добралась до Дорунбурга... К счастью, знамя полка перевозилось с основным составом штаба под руководством Матвеева».
        Командование Южного фронта пыталось остановить немцев контрнаступлением у Мелитополя, но артиллерии и танков для этого явно не хватало.
        В краткой справке об истории полка с 22 июня 1941-го по 13 августа 1942 года осталась запись:
        «С 15.8.41 года полк принимает участие в Мелитопольской операции 9 Армии с аэроузла Астраханка. Основное усилие полка в этой операции было направлено штурмовыми вылетами на уничтожение живой силы противника, прикрытие своих бомбардировщиков к цели и обратно и ведение разведки в интересах армейского командования.
        Особенно характерным эпизодом в этой операции был боевой эпизод по захвату станции Акимовка нашими наземными частями при содействии звена самолетов МиГ-3; звено старшего лейтенанта Покрышкина получило задание оказать содействие наземным частям по захвату станции Акимовка, где засели и укрепились значительные силы фашистов. В исключительно неблагоприятных метеоусловиях (облачность 50–100 метров, видимость один километр) звено МиГ-3 с бомбами ЗАБ-50 вылетело для выполнения задания. Старший лейтенант Покрышкин, ведущий звено, точно выводит на цель и отличным бомбометанием поджигает станционные постройки, чем способствует захвату станции нашими войсками.
        Мелитопольская операция была наиболее напряженной для личного состава полка, при наличии исправных 8–10 самолетов полк проводил по 60–65 самолетовылетов в день» (ЦАМО. Ф. 16 гв. ИАП. Оп. 206868. Д. 4. Л. 53).
        Тем временем с севера в тыл 9-й армии, в которой воевал Покрышкин, двинулась лавина немецких танков. Одновременными ударами от Днепропетровска и от озера Молочное (у Мелитополя) на город Осипенко (Бердянск) немецкое командование планировало окружить и уничтожить войска Южного фронта. 1-я танковая армия Э. фон Клейста, прорвав советскую оборону, устремилась на юг, к Азовскому морю.
        54-летний генерал-полковник Клейст имел весомый авторитет в германской армии. Продолжатель старой династии прусских генералов, кавалерист, он большую часть и Первой мировой войны провел на Восточном фронте. Посвященный в рыцари святого Иоанна Иерусалимского, суровый генерал, как пишут на Западе, не был нацистом, однако принял деятельное участие в войнах Гитлера. Громил Польшу, Францию, во главе одной из своих дивизий вошел в разрушенный Белград. Наступая на левом крыле группы армий «Юг», танкисты Клейста окружали и уничтожали советские войска под Уманью и Киевом. Последний «котел», по немецким данным, был крупнейшим во Второй мировой войне — 667 тысяч пленных...
        На острие удара танковой группы (с октября — армии) Клейста по дорогам Запорожья шла 1-я танковая дивизия СС. Командир — 49-летний оберстгруппенфюрер (генерал-полковник) Йозеф (Зепп) Дитрих, сын баварского мясника, ветеран Первой мировой войны, на которой потерял двух братьев. Один из первых членов НСДАП, телохранитель и любимец Гитлера, Дитрих громко заявил о себе во внутрипартийной чистке 30 июня 1934 года, названной «ночь длинных ножей».
        Гитлер говорил о своем Зеппе: «Я давал ему возможность проникать в самые больные места. Он человек, который одновременно хитер, энергичен и жесток». Все знавшие Дитриха отмечали его здравый смысл в делах, личную храбрость и особую жестокость: «Человеческая жизнь имеет мало значения для СС». Отборные (рост не ниже 177 см) эсэсовцы лейбштандарта «Адольф Гитлер», преобразованного затем в дивизию, отличились в Польше, Франции, Югославии и Греции. Командование отмечало «их внутреннюю дисциплинированность, холодную отвагу, бодрую предприимчивость, непреклонную твердость в кризисных ситуациях, примерную жесткость, товарищество».
        ...4 октября, в полете на разведку над запорожскими степями в районе небольших городов Пологи и Орехов, Покрышкин увидел пролог катастрофы. На КП он доложил:
        — Дело плохо, товарищ командир полка! С Синельникова и от Запорожья по дорогам на Орехов движутся более двухсот танков и сотни машин! У Орехова производят заправку более ста танков. Идет окружение восемнадцатой и нашей девятой армий.
        — Что ты говоришь?!
        — Точно, товарищ командир! Хотите верьте или нет, но здесь дело хуже, чем под Николаевым.
        Добывая точные цифры, Покрышкин шел на бреющем, в двух-трех метрах от земли, вплотную к бортам немецких танков, заслоняясь ими от трассирующей смертоносной метели, выпущенной настильно зенитными орудиями фирмы «Эрликон»... Чтобы выполнить задание и выжить, пилотирование должно было быть суперэкстремальным.
        Все опытные летчики полка были заняты штурмовкой. Покрышкину давали в полеты на разведку ведомых из оставшихся «слабаков». Один из них в этом вылете бросил ведущего. Немолодой летчик, он иногда вылетал нетрезвым, был негоден для серьезных заданий, в чем сам себе признаться не хотел.
        ...Теперь Покрышкину в штабе дивизии поверили. В полк приехал заместитель комдива Гиль, о котором Александр Иванович отзывался так: «Мне уже приходилось встречаться с этим разумным и вежливым генералом. Гиль и Осипенко по характеру были антиподами». Заместитель комдива сказал Покрышкину, что по его данным принято решение на отход войск Южного фронта.
        Но куда направил Клейст острие своего удара? Об этом снова должен был узнать Покрышкин.
        С предыдущим ведомым он лететь отказался. Качества нового также не обнадеживали. Степан Комлев недавно вернулся в строй после ранения в голову и, хотя был представлен к ордену Красного Знамени за 44 боевых вылета, подготовку имел невысокую... В таких случаях Покрышкин чувствовал себя увереннее, когда летел один.
        Пересчитав танки и машины, Покрышкин не удержался от искушения зайти на штурмовку одной из колонн. И тут же увидел пытавшегося уйти от пары Me-109 Комлева. Александр Иванович спасает ведомого, расстреляв немца в упор. Но вторая пара «мессеров» подбила его МиГ.
        На сей раз вероятность спасения нашего героя была такой, которую называют — один шанс из тысячи. Внизу, в Орехове, — головорезы-танкисты Зеппа Дитриха. В небе — заходящая на теряющий высоту подбитый МиГ «волчья стая» «мессеров». Наши летчики сразу прозвали их «худыми», тонкий фюзеляж действительно напоминал отощавшие живот и бока известного хищника.
        Снова — балансирование без всякой страховки над серой ареной осенней степи под барабанную дробь пулеметно-пушечных очередей. Зрители, эсэсовцы и красноармейцы, затаив дыхание, ждали развязки. Смерть как молотком стучала пулями по бронеспинке МиГа.
        И летчик «собрал в кулак» всю свою богатырскую волю! До предела обострились восприятие и интуиция. Сжавшись за бронеспинкой, Покрышкин, оглядываясь назад, ждал выхода «мессера» на дистанцию стрельбы. Надо было уловить единственный между жизнью и смертью миг, когда немецкий пилот нажимает на гашетку... И резко скользнуть вниз и в сторону — под трассу огня! Три «мессера» поочередно азартно пикировали на уходящий со снижением все дальше от занятого немцами Орехова советский самолет. И в эти минуты, когда бешено колотится сердце и льется по лицу пот, Александр Иванович остается аналитиком... «Я постиг одну методическую тонкость стрельбы немецких истребителей по моему самолету. Они сначала выпускали очередь из пулемета, потом посылали несколько снарядов. Это открытие спасло самолет и мою жизнь». Пусть пули бьют по бронеспинке, главное — не пропустить пушечный залп...
        Несколько раз проносится с грохотом мимо кабины огненное дуновение гибели. Финал близок. Мотор глохнет у самой земли, в МиГе все-таки рвутся снаряды. Подготовиться к этому приземлению летчик уже не успел, после удара головой о приборную доску он теряет сознание, осколки разбитых очков секут лицо, ранят глаз. В полуобморочном состоянии Покрышкин вылез из кабины, успел спрятаться под мостиком у переезда. Немцы предпринимали все, чтобы прикончить живучего русского. Но вот у них закончился боекомплект, они уходят...
        О чем же первая мысль летчика, еле уцелевшего в такой передряге? Только об одном — не видит правый глаз! «Неужели пришел конец моей летной мечте?!»
        Вторая мысль — немцы здесь или наши? Пистолет заряжен и готов к бою. Пожилая плачущая женщина спешит к летчику, отвечает на его вопрос: «Наши, сыночек, наши!» Смыв с лица кровь колодезной водой, Покрышкин счастлив: «Хорошо! Глаза целы, летать буду. Ну и расплачусь же с вами, немцы!»
        Командир полка, держащего оборону в Малой Токмачке, встретил Александра Ивановича репликой: «А, летчик! Это тебя добивали «мессершмитты»?» Ночью подбитый МиГ был погружен на трехтонку «ЗИС». Со всех сторон слышался скрежет танковых гусениц... Началась «одиссея» Покрышкина по дорогам захлопнутого генералом фон Клейстом «котла».
        «На передовом пункте мне довелось впервые увидеть трагедию переднего края обороны», — вспоминает А. И. Покрышкин. Груды окровавленных бинтов, стоны, трупы на соломе.
        Здесь, в Малой Токмачке, Александр Иванович был потрясен глазами умирающего семилетнего ребенка, в которых воплотилось для него бездонное народное горе...
        Вспоминая потом этот полет на разведку, возвращение из которого столь затянулось, летчик говорил: «Кто в сорок первом — сорок втором годах не воевал, тот войны по-настоящему не видел».
        Многое предстало перед его глазами. Часть из этих сцен редакторы вычеркивали из изданий 1960–1980-х годов...
        «Человек в халате, стоявший рядом со мной, схватился руками за свою ногу. Я увидел на нем пробитый сапог. Медик запричитал диким голосом:
        - Я ранен! Я ранен! Скорее перевяжите меня и отправьте в госпиталь.
        - Замолчи! А то пристрелю тебя! Ты видел пацана с распоротым животом? Он не кричал. Ты же мужчина! — пригрозил ему я, положив руку на кобуру пистолета».
        Покрышкин, которому осмотрели и перевязали глаз и лоб, отказался остаться в госпитале. Здесь он узнал, что раненый Степан Комлев, его ведомый, отправлен с другими ранеными в тыл. Но тыла уже не было, немецкие танки и мотоциклисты подстерегали везде...
        По дороге в машине Покрышкин, несмотря ни на что, погрузился в размышления о последнем вылете, клянет себя за заход на штурмовку после проведенной разведки. Отмечает все ошибки ведомого. Как же слабо технически и тактически подготовлены многие летчики...
        На станции Верхнетокмак стало известно — на юг можно не спешить, проскочить по берегу Азовского моря не удастся, немцы уже в городе Осипенко (Бердянск). Покрышкин и сопровождающие его с самолетом солдаты вошли в состав колонны, собиравшейся для ночного прорыва в восточном направлении. Приказав разбудить себя в час ночи, Покрышкин, не спавший двое суток, заснул мертвецким сном. Утром обнаружил, что совершил серьезную ошибку — оставил в машине имевшуюся там бутыль со спиртом. Бойцы «загудели» и проспали время сбора... В утренней тишине слышалась артиллерийская канонада.
        Поехали в Черниговку — ближайшее большое село. МиГ, который Покрышкин упрямо не желал бросать даже в этой гибельной заварухе, грохотал на поворотах и спусках степных оврагов.
        В Черниговке находился штаб окруженной 18-й, армии. По окраинам уже шныряли немецкие автоматчики. Щ улочках рвались мины...
        Это был черный октябрь 1941-го... 7 октября — катастрофа под Вязьмой. А. Е. Голованов, тогда командир 81-й авиадивизии, был вызван в Ставку:
        «...Я застал Сталина в комнате одного... Таким Сталина мне видеть не доводилось. Тишина давила.
        - У нас большая беда, большое горе, — услышал я наконец тихий, но четкий голос Сталина. — Немец прорвал оборону под Вязьмой, окружено шестнадцать наших дивизий... Что будем делать? Что будем делать?
        Видимо, происшедшее ошеломило его.
        Потом он поднял голову, посмотрел на меня. Никогда ни прежде, ни после этого мне не приходилось видеть человеческого лица с выражением такой душевной муки.
        ...Ответить что-либо, дать какой-то совет я, естественно, не мог, и Сталин, конечно, понимал это. Что мог сделать и что мог посоветовать в то время и в таких делах командир авиационной дивизии.
        Вошел помощник, доложил, что прибыл Борис Михайлович Шапошников... Сталин встал, сказал, чтобы входил. На лице его не осталось и следа от только что пережитых чувств. Начались доклады».
        16–17 октября многих москвичей охватила паника: «Немец в Москве!» На улицах витал пепел сжигаемой документации. Рабочие на шоссе Энтузиастов, ведущем на восток, переворачивали автомашины перетрусивших начальников и директоров.
        В Куйбышев эвакуировались партийные и правительственные учреждения, дипломатический корпус. 28 октября в глухом поселке Барбыш Куйбышевской области выводились на расстрел без суда «особо опасные государственные преступники» Я. В. Смушкевич, П. В. Рычагов, Г. М. Штерн, Ф. К. Арженухин, А. Д. Локтионов...
        В Черниговке Александр Иванович встретил командующего 18-й армией А. К. Смирнова в последние часы его жизни. Высокий, статный генерал-лейтенант с воспаленными от переутомления и пыли глазами загнанно ходил взад-вперед вдоль лесопосадки...
        Смирнов направил летчика к командующему ВВС армии генерал-майору С. К. Горюнову. Выслушав «невеселый рассказ», Горюнов дал совет сжечь самолет и добавил: «Если сам сумеешь отсюда выбраться, то благодари судьбу».
        В Черниговку приехали и медики, у которых лечил глаз Покрышкин. От них он узнал, что тяжелораненых взять им с собой не удалось. Не вернулась и машина, на которой увезли Комлева... Александр Иванович не сдержал упрека:
        — Несчастные! Всех их перестреляют немцы. Как же можно было бросать раненых? Хорошо, что я не послушался тех... Лежал бы сейчас, прошитый автоматной очередью.
        Окруженные, как вспоминает А. И. Покрышкин, «уже знали о том, что немецкие войска, особенно их танкисты, раненых советских воинов в плен не берут, уничтожают на месте».
        Осенью и зимой 1941–1942 годов развернулась одна из величайших трагедий во всемирной истории — истребление советских военнопленных. Опьяненные успехами на фронтах, немцы еще верили в право «высшей расы» уничтожать недочеловеков — славян. По немецким данным, из 2,9 миллиона захваченных в плен к началу 1942 года осталось в живых 1,1 миллиона! Позднее кровавый пыл немцев и их прислужников несколько угас, но все равно, по данным нашего Генштаба, из 4559 тысяч пленных советских военнослужащих вернулось только 1836 тысяч человек... 14 октября в районе Мелитополя — Бердянска, в «котле», куда угодил и Александр Покрышкин, по немецким данным, было захвачено в плен около 100 тысяч человек.
        Солдат Алексей Филиппов описывает лагеря осени 1941-го как «живые могилы» (Слово. 2000. № 3). Писатель-фронтовик Константин Воробьев, попавший в плен в декабре под Москвой, вспоминает в повести «Это мы, Господи!..»:
        «В эти дни немцы не били пленных. Только убивали! Убивали за поднятый окурок на дороге. Убивали, чтобы тут же стащить с мертвого шапку или валенки.
        Убивали за голодное пошатывание в строю на этапе. Убивали за стон от нестерпимой боли в ранах. Убивали ради спортивного интереса, и стреляли не парами и пятерками, а большими этапными группами, целыми сотнями — из пулеметов и пистолетов-автоматов!»
        ...Они просто не появились бы на свет, те недоумки 1980–1990-х годов, которые глумливо бросали в лицо ветеранам-«сталинистам»: вот, победили бы немцы, попили бы мы баварского пивка...
        ...В Черниговке среди солдат прошел слух, что застрелился командарм и командующий артиллерии армии.
        Один сержант предложил Покрышкину выходить из окружения «по-своему», переодевшись в штатское: «Плохо наше дело, если стреляются такие большие начальники... Я уже выходил так под Киевом».
        — Ты что говоришь?! За такие разговоры я и без трибунала расправлюсь с тобой! Не вздумай удрать — расстреляю! — ответил Покрышкин.
        Но перед наступлением темноты сержант исчез.... На восточной окраине села сосредоточивались для прорыва войска. Покрышкин на своей полуторке зарулил в голову колонны: «Мое постоянное стремление всегда быть впереди, а также любопытство увидеть самому ночной бой толкнуло меня на это».
        По команде полковника цепь красноармейцев молча двинулась вперед. Немецкий заслон осветил поле ракетами, ударил из минометов и пулеметов. Солдаты, в основном из тыловых частей и штабов, залегли. Покрышкин спрыгнул с подножки машины и стоял, оглядываясь, среди ползущих к лесопосадке солдат: «Я — летчик, и чтобы полз на животе перед немцами — нет, этого никогда не будет. Умирать, так стоя и лицом к врагу».
        Полковник увидел освещенную ракетами фигуру в реглане. Крикнул:
        -Летчик? Давай вперед! Покажи пример! За бронемашиной!
        В книге «Познать себя в бою» А. И. Покрышкин сформулировал суровый закон штыковой, «психической» атаки:
        «Надо бежать вперед, только вперед, не обращая внимания на свист пуль, на падающих рядом товарищей. Побеждают те, кто не дрогнул, не повернул обратно».
        Заслон был смят и уничтожен. Впереди — высота, на которой также могли быть немцы. Четверо солдат вернулись из разведки, старший из них доложил — дорога свободна. Но по двинувшейся к высоте колонне ударили пулеметы. Покрышкин был возмущен до глубины души: «Вот так разведали... «Немцев там нет...» Струсили и не дошли до высоты. Сколько людей загубили своим обманом...»
        Острый взгляд летчика увидел в поле темный провал. По этому спасительному логу и удалось вырваться из западни.
        Много было еще на пути к своим передряг, упомянутых Александром Ивановичем в его книгах — бой с мотоциклистами, езда по проселочным дорогам в темноте, когда единственным ориентиром был белый лист бумаги на заднем борте идущей впереди машины...
        Родной полк Александр Иванович нашел после недели мытарств и скитаний в Ростовской области в Батайске. Обрадованный Иванов направил летчика в санчасть. Более трех дней в санчасти Покрышкин в ту пору не выдерживал, уходил вопреки советам врачей, «прямо физически чувствовал потребность быстрее включиться в боевую работу».
        Вернувшись, он узнал — пропали без вести комэск Константин Ивачев с ведомым Иваном Деньгубом. Хороший товарищ Покрышкина — Кузьма Селиверстов на И-16 вылетел на их поиск и погиб в бою с четверкой «мессершмиттов»...
        27 марта 1942 года К. Е. Селиверстову, первому в полку, будет посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. К августу 1941-го лейтенант Селиверстов совершил 132 боевых вылета, сбил лично пять самолетов и два в группе. Открытый по характеру и бесстрашный, Кузьма Егорович родился 13 ноября 1913 года в крестьянской семье в Плавском районе Тульской области. Уроженцем того же района был и легендарный ас-истребитель первого года войны дважды Герой Советского Союза Борис Феоктистович Сафонов. О нем писал командующий Северным флотом адмирал А. Г. Головко: «Он общий любимец, этот типичный русак из-под Тулы... Широкоплечий, с открытым русским лицом, с прямым взглядом больших темно-серых глаз... Самолетом владеет в совершенстве. По отзывам авиационных специалистов, у него очень развито чувство времени и расстояния».
        Когда заходила речь о лучших летчиках Великой Отечественной войны, А. И. Покрышкин неизменно в числе первых называл Бориса Сафонова. Всегда помнил Александр Иванович и о Кузьме Селиверстове. В середине 1950-х годов генерал Покрышкин служил в Ростове-на-Дону. Вспоминает личный водитель командующего А. Л. Гуржуй: «В один из выходных дней мы поехали за город, примерно за 15 километров. У разбитой церкви Александр Иванович нашел на пригорке деревянный обелиск со звездочкой... Здесь похоронили Кузьму Селиверстова... Александр Иванович стал ходатайствовать перед местными властями об установлении памятника. Теперь там стоит памятник с барельефным изображением героя, местные жители любовно ухаживают за ним».
        А. И. Покрышкин писал: «А сколько могил наших летчиков не имеют обелисков... И мы не знаем, где земля укрыла их прах. Тяжело было думать об этом».
        ...Как всегда тонко оценив настроение и состояние подчиненного, Виктор Петрович Иванов отправил Покрышкина не на боевое задание, а к молодым летчикам, которых надо было научить полетам на МиГах. Александр Иванович не спорил: «Если летать нельзя, то следует сделать полезное дело для полка». Еще в сентябре он видел, какова выучка пополнения: «Самолет разбегается... Все выполняется по-школьному. Спокойно, чистенько, но шаблонно. Мне кажется, будто я смотрю кадры замедленной киносъемки. А ведь молодежь готовится к боям!»...
        С летчиком-однополчанином Валентином Фигичевым отношения у Покрышкина складывались неровно. Наверно, красавец-уралец, который смуглой кожей и роскошными бакенбардами был похож на А. С. Пушкина и гордился этим сходством, немного досадовал на то, что командир полка продвигал «Сашку», а не его. Но споры Фигичева и Покрышкина о составе звена, о дистанции открытия огня и прочем показывают, в чем разница между хорошим боевым летчиком и летчиком-мыслителем... Бывали между однополчанами и трения, но небо войны неизменно мирило их.
        В. А. Фигичев пишет о том, какое разочарование в полку вызвало прибывшее пополнение: «Их нужно было «ввести в строй», то есть в самое короткое время сделать из «летчиков-мишеней» летчиков-бойцов. Командир нашего полка принял решение поручить эту работу именно Покрышкину, несмотря на то, что в полку были и заместитель командира, и инспектор по технике пилотирования... Я не знаю, какими инструкциями и наставлениями пользовался Александр Иванович при обучении, но хорошо помню, что летчики были подготовлены в самый короткий срок и вошли в строй почти безболезненно».
        Покрышкин всегда стоял на своем — надо побеждать, побеждать в любых условиях, несмотря ни на что!
        Со своей молодежью Александр Иванович слушал по радио трансляцию выступления И. В. Сталина 6 ноября по случаю 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции на торжественном заседании Моссовета. 7 ноября, вопреки сомнениям, которые высказывал командующий Московским военным округом генерал П. А. Артемьев, состоялся военный парад на Красной площади. Надо отдать должное Верховному Главнокомандующему, слушали его с огромным вниманием. А. И. Покрышкин цитирует в своих воспоминаниях слова Сталина: «Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой миссии! Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!»
        ...5 ноября генерал Клейст начал наступление на Ростов. Вновь глубокий охват, ставка на неожиданный удар с северо-востока через Шахты и Новочеркасск. Но 9-я армия генерала Ф. М. Харитонова стойкой обороной не позволила немцам добиться своего.
        А. И. Покрышкин вспоминал: «О танковой группе Клейста я уже кое-что знал по сводкам Советского информбюро. Группа наносила нам ощутимые удары. Даже предприняла попытку прорваться в г. Шахты. Но, получив отпор, откатилась назад и под покровом осенних туманов куда-то исчезла. Кто, кроме летчика, мог за один-два часа обшарить все прифронтовые дороги, села?!»
        Советскому командованию как воздух требовалась информация о перегруппировке танковой армии немцев. Все внимание начальника штаба Южного фронта генерала А. И. Антонова (с 1943 года — генерал армии, с февраля 1945 года — начальник Генерального штаба) было в Ростовской операции сосредоточено на танковой армии Клейста. Командующий Юго-Западным направлением Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко 5 ноября в телеграмме на имя И. В. Сталина сообщал: «Считаю армию Клейста основной опасностью...»
        А. И. Покрышкин вспоминал:
        «Утром одного из таких серых от низкой облачности и тумана дней летчики бездельничали в своей полковой землянке. Я внимательно рассматривал полетную карту в планшете и думал: вот бы сейчас слетать одному на бреющем полете и проштурмовать немцев на дорогах. Зениток можно было не опасаться, ибо в такую погоду ни один нормальный летчик не полетит, и зенитчики будут себя вести беспечно. Я продумывал маршрут полета, характерные ориентиры на нем и дороги, где можно подловить внезапно машины и расстрелять их.
        Что это было: интуиция или предвидение?
        Но только я закончил обдумывание своего полета, как вдруг меня вызвали на командный пункт полка.
        Я был твердо уверен, что меня вызвали по какому-то делу. но не для полета. Низкая облачность и туман закрывали второй край аэродрома. На КП командир полка Иванов, спросив меня о самочувствии, сказал:
        - Покрышкин! Наш полк представлен к гвардейскому званию. Но сейчас позвонил Осипенко и предупредил — если мы не найдем танковую армию немцев, то звание присвоено не будет».
        К сожалению, при публикации книги из рукописи была вычеркнута ключевая фраза об интуиции или предвидении (видимо, это показалось слишком для материалистического редакторского восприятия). Смягчен ультиматум комдива Осипенко...
        Перед вылетом Александр Иванович узнал и о том, что перед ним, выполняя то же задание, не вернулись «чайка» и И-16 из соседнего полка.
        — Ультиматум ясен. Надо лететь и найти эти танки. Лететь только одному.
        — Вся надежда сейчас на наш полк, а фактически лично на тебя.
        — Не беспокойтесь, товарищ командир! Полечу и постараюсь найти!
        К удивлению летчика, маршрут полета совпал с тем, о котором он думал в землянке! Затем Покрышкина вызвал к телефону сам А. С. Осипенко, напутствовал, затем сказал: «Посмотри на Большие Салы и Чалтырь. Там, по имеющимся у нас данным, наши войска окружили немцев. Но главное — танки!
        — Задание ясно! Будет выполнено».
        Взлет Покрышкина описал в своих воспоминаниях метеоролог полка К. Г. Кузьмин:
        «...В один из таких серых, угнетающих и тоскливых дней меня срочно вызвали на КП полка... Я доложил погоду и прогноз командованию: полная облачность, туман с моросью, горизонтальная видимость 300–500 метров... Высота нижних кромок облаков 30–50 метров. Мне задали вопросы, на них я ответил, но понял, что мой прогноз погоды никого не устраивает.
        ...Все готово к вылету. Запуск двигателя, выруливание со стоянки и взлет... Мы, стоявшие в двухстах метрах от самолета, видели только начало взлета, а потом самолет скрылся в тумане...
        Сорок минут его полета нам показались часами. Десятки раз мне пришлось провожать Покрышкина в полет, но более значимого и более сложного по погоде припомнить не могу».
        Обследовав указанный маршрут в полете на высоте десять метров, Покрышкин сообщил, что в Больших Салах и Чалтыре не наши окружили противника, а наоборот... Обнаружено 50 танков, но это только передовой отряд... В штабе не верят, однако в середине дня погода улучшилась, и другие разведчики подтвердили доклад Покрышкина.
        К вечеру ноябрьская облачная хмарь вновь почти сомкнулась с землей. Комдив снова приказал — найти танки! Маршрут определил прежний. И тут Александр Иванович «подумал, что немцы не дураки, они не будут делать перегруппировку танков вблизи фронта...» Проверив маршрут, указанный штабом дивизии, Александр Иванович решил заглянуть дальше, к северо-западу от населенного пункта Генеральское. Туман сгущался, видимость все ухудшалась, горючее заканчивалось. Охватывало чувство отчаяния. Где же танки? «Если они нанесут внезапный удар, то грош цена и мне как разведчику».
        И вот острый глаз летчика видит — следы гусениц! У костров греются экипажи в черных комбинезонах. Танки замаскированы в лесополосе. 200 танков!
        ...Иванов обнял Покрышкина: «Давай докладывай Осипенко. Он нас уже замучил звонками».
        Комдив тоже счастлив:
        — Молодец! Я тебя уже представил к награждению орденом.
        — Благодарю, товарищ генерал!
        Затем, как вспоминает Александр Иванович, «очень хотелось добавить, что воюю не за ордена, а за Родину, но решил не портить хорошее настроение себе и комдиву».
        На следующий день летчики уже наблюдали, как колонны 1-й танковой армии без маскировки двинулись на Ростов. Южный фронт в свою очередь начал наступление в тыл и во фланг немцам. 21 ноября Клейст все же занял город, достиг цели, которую поставили перед ним на 1941 год. Но тяжелые потери и угроза окружения заставили его отступить. 29 ноября Ростов-на-Дону был освобожден. Немцы отошли на рубеж реки Миус и там закрепились. Положение на Южном фронте стабилизировалось.
        Действия авиации в этих боях были крайне ограничены. Люфтваффе практически отказались от вылетов. Покрышкин же многократно вел разведку, попадая в снежные заряды, летая вслепую в облаках, пилотируя по примитивным в то время приборам. «Осипенко, хотя и с неприязненностью относился ко мне за мою принципиальность в боевом применении истребителей, — пишет Александр Иванович, — не мог не признать мои высокие летные качества и не забывал использовать меня в самых сложных метеоусловиях».
        Ростовская операция — первое крупное поражение, отступление немцев — стала прелюдией великого наступления под Москвой. «Наши беды начались с Ростова, — признавал Г. Гудериан. — Это было зловещее предзнаменование». Фельдмаршал Г. фон Рундштедт был снят с поста командующего группой армий «Юг». Верховный Главнокомандующий И. В. Сталин 29 ноября направил С. К. Тимошенко и командующему Южным фронтом Я. Т. Черевиченко первое в истории Великой Отечественной войны поздравление: «...Приветствую доблестные войска 9-й и 56-й армий во главе с генералами Харитоновым и Ремизовым, водрузившие над Ростовом наше славное советское знамя».
        В канун нового, 1942 года в Ровеньках в штабе дивизии А. И. Покрышкину был вручен орден Ленина — высший по статуту орден Советского Союза. В наградном листе, подписанном 19 декабря, указывалось: «...пользуется исключительным авторитетом и уважением среди подчиненных и всего летного состава полка. Мужественно выполняет боевые задания по уничтожению немецких захватчиков. В борьбе с этими извергами тов. Покрышкин в неравных воздушных боях был дважды сбит... Имеет 190 боевых вылетов... Один из лучших разведчиков в полку и дивизии...»
        В документах 20-й смешанной авиадивизии пишется:
        «Разведчики 55 ИАП Покрышкин, Крюков, Лукашевич стали гордостью полка и дивизии... Поставленные командующим 9 армии задачи на разведку в Ростовской операции героически выполнялись летчиками-истребителями на самолетах МиГ-3 Покрышкиным, Назаровым, Лукашевичем и Крюковым. Выполняя личное приказание командующего Южным фронтом генерал-полковника Черевиченко, благодаря умению и находчивости вскрыли мощную группировку противника, в которой насчитывалось до 200 танков...» (ЦАМО. Ф. 20076. On. 1. Д. 8а. Л. 43, 161).
        О сбитых в 1941 году А. И. Покрышкиным самолетах судить сложно. Не сохранилась часть документов полка (об этом писал Александр Иванович). Действовало жесткое правило, по которому в итоги боевой работы «самолеты противника, которые падали на территории противника, не включены» (ЦАМО. Ф. 20076. On. 1. Д. 41. Л. 10).
        В документах дивизии, во всяком случае, Покрышкин числится в списке из семи летчиков, сбивших на 22 декабря пять и более самолетов противника и имеющих более 150 боевых вылетов (ЦАМО. Ф. 20076. On. 1. Д. 41. Л. 10). После смерти мужа М. К. Покрышкина нашла в личном архиве летчика записи, в которых он в последний год жизни по памяти записал успешные воздушные бои первого года. Итог: «Сбито в воздухе — 11 самолетов (Me-109–7, Хш-126–2, Ю-88–2); подбито в воздухе 8 самолетов (4 Me-109, 2 — Ю-88, 2 — Хш-126); уничтожен на аэродроме — 1 Ю-87; подбито на аэродроме 2 Ю-87! Всего самолетов сбито и подбито — 21».
        По документам 20-й смешанной авиадивизии с 22.06.41 по 01.01.42 летчиками 55-го истребительного авиаполка совершено 3583 боевых вылета, уничтожено 33 танка и 56 орудий, 379 автомобилей, сбито 56 самолетов и 25 уничтожено на земле. Потери полка — 17 самолетов сбито в воздушных боях, 10 — зенитной артиллерией, 10 сгорели на земле, 16 утрачено в катастрофах и авариях, 29 не вернулись с боевых заданий... Как видим, сопоставляя эти данные со сводкой на 1 августа, на цифре сбитых отразилась утрата штабных документов, о которой говорилось выше.
        Для сравнения — в братском 4-м истребительном авиаполку потеряно 60 самолетов. Летчики этого полка сбили 29 самолетов и пять уничтожили на земле (ЦАМО. Ф. 20079. On. 1. Д. 41. Л. 10 об.).
        ...Начальник штаба полка Александр Никандрович Матвеев (в полку его любили, звали за глаза Никандрычем), высказывал сомнения в том, что награждение Покрышкина состоится. Летчик опять «отметился». Штаб дивизии потребовал после одной из декабрьских штурмовок его группы доложить, какова цифра убитых солдат противника. Александра Ивановича раздражала эта глупость, поскольку всем было понятно, что с воздуха можно пересчитать подожженные автомашины, но никак не их водителей и персонал. «О точных данных придется запросить немецкое командование», — ответил Покрышкин в телефонную трубку, сразу получив вместе с Матвеевым по выговору.
        Не стал Покрышкин кривить душой и на технической конференции после награждения. Дивизионный инженер вопреки реальности твердил о превосходстве И-16, И-153 и МиГ-3 над Me-109. Летчики отмалчивались... Только Покрышкин, отметив преимущество МиГа в скорости и вертикальном маневре, прямо сказал о недостаточном его вооружении и отсутствии радиосвязи. За это правдолюбец опять подвергся критике — «недооценка» советской боевой техники!... Спорить с нелетавшими и невоевавшими в небе «специалистами», как вспоминал Александр Иванович, «было просто лишено какого-либо смысла».
        Тенденция преувеличивать собственные достоинства и не принимать в расчет сильные стороны врага была свойственна, увы, не только штабу 20-й смешанной авиадивизии. И в самых высоких штабах планировали наступать и наступать...
        Главный предвоенный просчет И. В. Сталина был, наверно, даже не в его уверенности в том, что начало войны удастся отсрочить. Информация поступала противоречивая. Начальник Главного разведуправления генерал Ф. Голиков уверял в марте, что план войны против СССР — дезинформация, которую распространяет английская или даже германская разведка. Гитлер многократно в последний момент переносил назначаемые им сроки нападения на различные страны. Адмирал Э. Редер отзывался о фюрере:
        «В одной речи он часто противоречил тому, что говорил в предыдущей. Никогда нельзя было понять, каковы его цели и планы...»
        Ошеломляющим оказалось качественное отличие армии военного времени, какой располагала к июню 1941 года Германия, и армии мирного времени — Рабоче-Крестьянской Красной армии... В дни мира и в дни войны по службе продвигаются часто совершенно разные люди. Самостоятельностъ и независимость в суждениях, масштабность личности, волевой характер далеко не всегда приветствуются начальством, которое раздражают возражения, стремление проверить свои силы в экстремальном пилотировании и другое новаторство.
        К. К. Рокоссовский ныне многими признается первым по таланту среди советских полководцев. Война сразу показала его способности. В августе 1941-го он уже командует армией, с июня 1942-го — рядом фронтов, проводит блестящие операции. Но начал войну лишь командиром механизированного корпуса в Киевском особом военном округе. С августа 1937-го по март 1940 года будущий знаменитый полководец находился в заключении (освобожден благодаря С. К. Тимошенко). Из книги мемуаров Рокоссовского «Солдатский долг» цензура вычеркнула его оценку военачальников, которые 22 июня командовали главными округами — Западным и Киевским. Лишь спустя десятилетия была опубликована оценка генерала М. П. Кирпоноса, особенностей его командования в начале войны: «Меня крайне удивила его резко бросающаяся в глаза растерянность. Заметив, видимо, мое удивление, он пытался напустить на себя спокойствие, но это ему не удалось. Мою сжатую информацию об обстановке на участке 5-й армии и корпуса он то рассеянно слушал, то часто прерывал, подбегая к окну с возгласами: «Что же делает ПВО?.. Самолеты летают, и никто их не сбивает... Безобразие!» Тут же приказывает дать распоряжение об усилении активности ПВО и о вызове к нему ее начальника. Да, это была растерянность, поскольку в сложившейся на то время обстановке другому командующему фронтом, на мой взгляд, было бы не до ПВО.
        Правда, он пытался решать и более важные вопросы. Так, несколько раз по телефону отдавал распоряжения штабу о передаче приказаний кому-то о решительных контрударах. Но все это звучало неуверенно, суетливо, необстоятельно. Приказывая бросать в бой то одну, то две дивизии, командующий даже не интересовался, могут ли названные соединения контратаковать, не объяснял конкретной цели их использования. Создавалось впечатление, что он или не знает обстановки, или не хочет ее знать.
        В эти минуты я окончательно пришел к выводу, что не по плечу этому человеку столь объемные, сложные и ответственные обязанности, и горе войскам, ему вверенным. С таким настроением я покинул штаб Юго-Западного фронта, направляясь в Москву. Предварительно узнал о том, что на Степном фронте сложилась тоже весьма тяжелая обстановка: немцы подходят к Смоленску. Зная командующего Западным фронтом генерала Д. Г. Павлова еще задолго до начала войны (в 1930 г. он был командиром полка в дивизии, которой я командовал), мог заранее сделать вывод, что он пара Кирпоносу, если даже не слабее его».
        Была запрещена цензурой публикация и других критических оценок К. К. Рокоссовского:
        «Приходилось слышать и читать во многих трудах военного характера, издаваемых у нас в послеоктябрьский период, острую критику русского генералитета, в том числе и русского Генерального штаба, обвинявшегося в тупоумии, бездарности, самодурстве и пр. Но, вспоминая начало Первой мировой войны и изучая план русского Генерального штаба, составленный до ее начала, я убедился в обратном.
        Тот план был составлен именно с учетом всех реальных особенностей, могущих оказать то или иное влияние на сроки готовности, сосредоточения и развертывания главных сил.
        ...Ну, допустим, Генеральный штаб не успел составить реальный план на начальный период войны в случае нападения фашистской Германии. Чем же тогда объяснить такую преступную беспечность, допущенную командованием округа (округами пограничными)? Из тех наблюдений, которые я вынес за период службы в КОВО и которые подтвердились в первые дни войны, уже тогда пришел к выводу, что ничего не было сделано местным командованием в пределах его прав и возможностей, чтобы достойно встретить врага».
        По числу дивизий, по количеству техники СССР не уступал, во многом даже превосходил противника. План блицкрига против Советского Союза вполне мог казаться И. В. Сталину авантюрой, на которую политик такого калибра, как Гитлер, не пойдет.
        Но вот что пишет в статье «О готовности Красной Армии к войне в июне 1941 г.» историк А. Филиппов:
        «Не исследован вопрос — какой опыт современной войны (кроме гражданской) мог получить наш высший комсостав 30-х годов (в том числе и репрессированный), служа с окончания гражданской войны до 1937 г. в нашей малочисленной, отсталой тогда, территориально-кадровой армии, в которой кадровых дивизий было два десятка (26%) на двадцать военных округов (во внутренних округах их не было вообще), армейских управлений не существовало с 1920 по 1938 г., крупные маневры начали проводиться только в 1935–37 гг. и т.п.
        Беда в том, что Красная Армия так и не успела стать кадровой ни в 1936, ни к 1938, ни к июню 1941 г. С 1935 г. она развивалась экстенсивно, увеличивалась в пять раз — но все в ущерб качеству, прежде всего офицерского и сержантского состава...
        Войска были плохо обучены методам современной войны, слабо сколочены, недостаточно организованы. На низком уровне находились радиосвязь, управление, взаимодействие, разведка, тактика...» (Военный вестник (АПН). 1992. № 9).
        Качественное отличие между истребительной авиацией ВВС РККА и люфтваффе особенно наглядно в сопоставлении. Р. Толивер и Т. Констебль, авторы книги о самом результативном немецком асе Э. Хартмане, в главе «Сталинские соколы» пишут: «...Покрышкина следует скорее сравнивать с полковником Вернером Мёльдерсом, чем с каким-то другим асом или командиром истребительных частей люфтваффе. Русский был ровесником Мёльдерса. Его тактические выдумки и изобретательность в создании новых приемов сильно напоминали эти же черты Мёльдерса, который также немало потрудился, чтобы освободить люфтваффе от кандалов тактического наследия Первой мировой войны».
        Покрышкин и Мёльдерс были не просто ровесники, они родились практически в один день! Наш летчик — 6(19) марта 1913-го, немец — 18 марта того же года. В 1941-м им исполнилось по 28 лет, но сколь различны были их звания, занимаемые должности и известность. Оберст-лейтенант (подполковник) Мёльдерс, командир лучшей немецкой эскадры, одерживает громкие победы в небе над Белоруссией, прикрывая танки Гудериана. 20 июля Мёльдерс становится самым молодым в люфтваффе оберстом (полковником). Гитлер в своем «Вольфшанце» («Волчьем логове») вручает ему высшую награду рейха — бриллианты к Рыцарскому кресту.
        Покрышкин же, как мы знаем, 22 июня — «один МиГ из тысячи», исполняет обязанности замкомэска, да и с этой должности вскоре снят. Идеи его не проходят дальше штаба дивизии, где, мягко говоря, никакого понимания не встречают...
        Из публикаций последнего времени можно получить представление о главном авторе тактики немецких истребителей.
        У Мёльдерса и Покрышкина немало сходного — склад ума, интуиция и исключительный дар предвидения событий, волевое начало. На первом плане для немца — выполнение боевой задачи с минимальными потерями, последовательный ввод в строй молодых пилотов, которые называли его «Vati» («папочка»).
        Мёльдерсу также пришлось проявить недюжинное упорство в стремлении стать летчиком. Испытаний на центрифуге и допинге 20-летний Мёльдерс не выдерживал, терял сознание. Рос он без отца, погибшего в Первую мировую войну во Франции, сказалось голодное детство. Однако после года упорных занятий Вернер был признан ограниченно годным. Через год он преодолевает приступы головокружения и тошноты, затем становится лучшим на курсе в авиашколе.
        В 1936 году Мёльдерсу присвоено звание обер-лейтенайта, командир его группы — ас Первой мировой войны майор Теодор Остеркамп (32 победы). Преемственность традиций в немецкой авиации нарушена не была...
        В апреле 1938 года Мёльдерс добился направления в Испанию, в легион «Кондор». Воюет на стороне франкистов против республиканцев, на его самолете надпись «Luchs» — «рысь», «хитрец». В декабре возвращается в Германию самым результативным асом легиона «Кондор», имея на своем счету 14 побед (два И-15, 11 И-16 и один СБ). Награжден немецким Золотым испанским крестом с мечами и бриллиантами.
        Командующий люфтваффе Геринг дает своему асу, 25-летнему обер-лейтенанту (а не группе старших штабных офицеров), задание — написать инструкцию по новой тактике истребителей. Затем до середины марта 1939 года Мёльдерс объезжает истребительные группы, на практике обучая созданной им тактике. Так Геринг обеспечил своим асам превосходство в небе Европы. Мёльдерс вводил в люфтваффе проверенные им в боях новшества — вертикальный маневр, принцип внезапной атаки сверху на максимальной скорости. Основой боевых порядков становилось не звено из трех самолетов, а пара или две пары.
        В 1939–1940 годах Мёльдерс увеличивает свой счет в боях с французами и англичанами, получает награды, быстро растет в должности. Не раз был сбит, ранен, три недели проводит в плену во Франции.
        15 июня 1941 года «мессершмитгы» 51-й эскадры под командованием В. Мёльдерса из зоны Ла-Манша перелетели в Польшу, к советско-германской границе. Вечером 21 июня командир говорит своим летчикам о том, что предстоящая война будет длительной и тяжелой.
        Но первые недели войны приносят летчикам эскадры успехи. 30 июня советское командование отдает приказ разбить немецкие переправы через Березину, бросает в полеты днем без прикрытия истребителей все имеющиеся бомбардировщики. 51-я эскадра сбила в этот день, по немецким данным, 110 наших самолетов... Сам Мёльдерс — три СБ и два Ил-2. Как один из самых страшных дней войны описан день 30 июня очевидцем — писателем К. М. Симоновым. Вот эти строки из романа «Живые и мертвые» и документального дневника: «...Откуда-то сверху, из-за редких облаков, выпрыгнул маленький, быстрый как оса «мессершмитт» и с пугающей скоростью стал догонять бомбардировщики... Бомбардировщик задымился так мгновенно, словно поднесли спичку к лежавшей в печке бумаге... «Мессершмитт» тонкой стальной полоской сверкнул на солнце, ушел вверх, развернулся и, визжа, зашел в хвост следующего бомбардировщика...» Семь ДБ-Зф (Ил-4) были сбиты. Нашим стрелкам все же удалось поджечь один «мессер»... Подобранный нашими военными спустившийся на парашюте летчик из экипажа бомбардировщика «вскочил в кузове машины на ноги и ругался страшными словами, махая руками, и слезы текли у него по лицу»...
        7 августа оберст Мёльдерс назначен, вопреки собственному желанию остаться на фронте, генерал-инспектором (командующим) истребительной авиации. На этом посту, получив всю информацию, он понимает, что программа производства самолетов отстает от необходимого уровня, что горючего и боеприпасов недостаточно, что Гитлер и Геринг многого не желают знать. «Война с Россией намного труднее, чем здесь, в Берлине, представляют... несравнимо труднее».
        Выезжая в инспекционные поездки, Мёльдерс вопреки запрету участвует в боевых вылетах с аэродромов в Херсонской области и Крыму. Становится автором тактического новшества — пересекает линию фронта на «шторхе» — легком штабном самолете с мощной радиостанцией на борту, управляет авиацией.
        17 ноября 1941 года Мёльдерс был вызван в Берлин на похороны генерал-полковника Эрнста Удета, аса Первой мировой войны, друга Геринга, с 1939 года-начальника боевого снабжения люфтваффе. Руководство «третьего рейха» скрыло, что Удет застрелился в состоянии депрессии. Геринг позднее признался, что тот «полностью развалил нашу программу развития люфтваффе...»
        Мёльдерс вылетел со своим адъютантом с аэродрома Чаплинка 21 ноября. Совсем недавно, с 14 по 19 августа здесь, в Чаплинке базировался 55-й истребительный полк... Покрышкин в том ноябре, как мы знаем, вел разведку в условиях совершенно нелетной погоды. Пилот Хе-111 уговаривал Мёльдерса отложить полет, но тогда на похороны Удета ему было не успеть. Над Бреслау самолет потерпел катастрофу, Мёльдерс погиб. В Германии был объявлен национальный траур, на похоронах национального героя присутствовал Гитлер.
        Мёльдерс раздражал нацистское руководство своей ревностной приверженностью католической церкви. Фюрер до поры терпел публичные осуждения расизма и жестокости нацистов такими католическими иерархами, как епископ фон Гален, отложив разбирательство с церковью и христианством до конца войны.
        Для немцев что-то мистическое было в почти одновременной смерти двух знаменитых асов Германии. Один из побежденных бойцов «третьего рейха» на вопрос, почему же война была проиграна, ответил — потому что против нас был Бог...
        Преемником Мёльдерса на посту генерал-инспектора истребительной авиации стал другой известный ас — Адольф Галланд (по немецким данным — 104 победы на Западном фронте). Удивительно, но и Галланд родился с А. И. Покрышкиным в один день в марте, только на год раньше — в 1912-м...
        ...Авантюра блицкрига провалилась. А. Галланд назвал потери первого года войны в небе Советского Союза — 3827 самолетов — «воздушным Верденом». В первый же день, 22 июня, погибли кавалеры Рыцарского креста командир 27-й эскадры В. Шеллман и командир группы 53-й эскадры Г. Бретнютц. Немцев потрясли русские тараны и самопожертвование, которое они, сторонники рациональной тактики сбережения сил и внезапных атак сверху, по своей ограниченности считали «азиатским безразличием к смерти».
        Советский Союз и Германия понесли страшный урон, к плохо скрываемому удовлетворению своих геополитических конкурентов.
        Встретившая первые удары вермахта кадровая Красная армия в большинстве своем погибла. Покрышкину сестра Мария в первом за войну письме сообщила, что на Карельском перешейке пропал без вести брат Петр. В полку Л. И. Покрышкина за 1941 год погибло и пропало без вести 43 летчика (на 22 июня в части служили 64 пилота).
        Но, как признавал фельдмаршал фон Бок: «В ошеломляюще короткий срок русский снова поставил на ноги почти разгромленные дивизии...». Начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии генерал Ф. Гальдер записал в дневнике: «Таких сухопутных войск, какими мы располагали к июню 1941 г., мы уже никогда больше иметь не будем».
        Вступали в действие долгосрочные факторы. Чей народ сможет выдержать сверхнапряжение и сверхжертвы?.. От Советского Союза в этой борьбе требовалась максимальная централизация руководства, мобилизация всех ресурсов и качеств народа, которые были накоплены за все века грозной российской истории.
        ...На фотографии, сделанной осенью 1941 года (судя по всему, в октябре в Зернограде), — группа летчиков 55-го истребительного полка. За широкими плечами сидящих комэсков — лейтенанты, старшие и младшие. Из десяти человек останутся в живых четверо. Лица фронтовые, освещенные изнутри некой суровой одухотворенностью... На одной из кинопремьер в 2001 году режиссер-постановщик современного фильма о войне говорил о том, как трудно сейчас найти актеров на роли фронтовиков. Лица у них были другие...
        А. И. Покрышкин всегда говорил о решающем вкладе сибиряков в битве за Москву. Были они, как мы видим, и под Ростовом...
        Как летчик остался цел в таких переделках? Александр Иванович всегда говорил: потому что сибиряк и «родился в рубашке». Истребитель по характеру, он отказался пересесть, как некоторые летчики полка, на бронированный штурмовик Ил-2. Но Покрышкин был огражден какой-то другой броней. Вот в Котовске, во время налета четверки Ю-88 на аэродром, он стоит у своего МиГа, стреляя из карабина по бомбардировщикам, которые накрывают землю ковром мелких разрывных бомб. Около Покрышкина падает три десятка этих бомбочек, но они остаются в земле... На другой площадке около стоящего у самолета летчика («в первые дни войны дал зарок не прятаться от врага») падают три крупные бомбы и тоже не взрываются! На пути к самолетам в степи Покрышкин вновь попадает под бомбежку. На этот раз ложится на землю. «Чувствую, полоса взрывов надвигается все ближе и ближе ко мне. «Ну, здесь они прикончат меня», — подумал я и плотнее прижался к земле. Примерно за полсотни метров от меня взрывы прекратились и бомбардировщики ушли...»
        На известной фотографии Александра Покрышкина, снятой на излете 1941 года, он полон физических и духовных сил. Под гимнастеркой с петлицами старлея — шерстяной свитер. Охвачен командирским ремнем кожаный реглан, качество которого, кстати говоря, отмечали немецкие летчики. Лицо Покрышкина бодрое и свежее, словно нет позади полугода боев и страданий. Никаких морщинок и мешков под глазами. Здоровья избыток. Летчик готов к новым боям.
        Кажется, есть в лице летчика и некое презрение... Да, это презрение к смерти.

    VIII. Истребитель во вражьем небе

        В летной боевой работе истребителей не было прозы. Были драмы, трагедии, поэзия, юмор, но прозы жизни не было.
        Летчик-истребитель Б. И. Колесников. Из писем М. К. Покрышкиной
        Лютую зиму 1941/42 года особенно тяжело переносили немцы. Вояки вермахта медаль «За зимний поход на Восток», на ленточке багрово-красного цвета, называли «мороженое мясо»...
        А. И. Покрышкин 1 января звеном вместе с Николаем Лукашевичем и Викентием Карповичем получил приказ вылететь на штурмовку. «Мороз, — вспоминает Александр Иванович, — выдался отменный, настоящий сибирский». Такие холода — редкость для юга России.
        С трудом запускались двигатели. Взлететь удалось только Покрышкину. Над заснеженной равниной Донбасса — оккупированной территорией — он слышит перебои в работе мотора. Но — «с возвращения начинать новый год нельзя». Сброшены бомбы на железнодорожные эшелоны в Амвросиевке, сожжены на дороге две машины «шкода», панически ныряют в люки обстрелянные танкисты.
        На КП Покрышкина встретил В. П. Иванов:
        — Как у тебя работал мотор в полете?
        — На маршруте подбарахливал. Всю дорогу я дрожал. Но летел.
        — Почему же не вернулся?
        — Товарищ командир! Вы же знаете мой характер. Не хотелось подвести под неприятность полк. Был бы срыв задания.
        — Ух! Твердолобый сибиряк! Сломаешь когда-нибудь шею из-за своего характера.
        — Все возможно. Но лучше уж убиться, чем терпеть позор.
        Вот так завоевывался, как писали в наградных листах Покрышкина, его «исключительный авторитет» среди летчиков. Резко индивидуален летный почерк Александра Ивановича. Да и в росписи на бумаге специалисты-графологи, наверно, отметят букву «к», их две в фамилии летчика. Этого покрышкинского «конька» пригнуть невозможно...
        16 февраля 1942 года А. И. Покрышкину присвоено звание капитана. Последовало новое назначение, которое явно раздосадовало летчика-истребителя — опять обучать молодежь из пополнения. Снова прибывали на фронт не подготовленные к боям летчики. И далеко не в каждом полку были такие командиры, как В. П. Иванов, и такие наставники, как Покрышкин... Вместо воздушных боев предстояло учить теории и практике младших лейтенантов. Впрочем, как признавал Александр Иванович, такое преподавание помогло и самому учителю лучше осмыслить, отшлифовать «науку побеждать» в небе. Командиром «молодежной» эскадрильи стал П. П. Крюков, заместителем — Покрышкин. Летать пришлось на потрепанных И-16, в открытых кабинах без обогрева. От стужи спасали унты и меховые регланы. Частыми были обморожения лица, поскольку имевшиеся маски мешали обзору.
        Два месяца эскадрилья проходила учебу по разработанной Александром Ивановичем программе. Практикой были штурмовки железнодорожных станций, немецких войск и техники. «Истребительскую хватку» Александр Иванович отмечал у Степана Вербицкого, Владимира Бережного, Александра Мочалова.
        Аэродром эскадрильи П. П. Крюкова был выдвинут к линии фронта, оторван от своего полка. Радостными для летчиков были случайные посадки других летчиков, приезды комиссара полка Михаила Акимовича Погребного. «Его посещения как бы сближали нас делами полка, — вспоминает Александр Иванович. — Хорошая у него была черта в подходе к людям. Он оценивал их по главному показателю — выполнение своего долга, отбрасывая все мелкое, житейское. Он оберегал меня и от недругов, предостерегал от ошибок».
        В начале апреля 1942 года в Краснодоне, городе, который был прославлен вскоре подвигом «молодогвардейцев», А. И. Покрышкин вступает в партию. Погребной, вручая ему партбилет, сказал:
        — Александр Иванович! Ты сейчас стал членом нашей воюющей партии. Ты должен с честью пронести это высокое имя коммуниста.
        — Приложу все силы, чтобы оправдать высокое звание члена нашей партии. До последнего вздоха буду уничтожать к боях ненавистного врага.
        ...»Недруги» у Покрышкина оставались все те же. Однажды в нелетный буранный день в эскадрилью «нагрянул» комдив А. С. Осипенко. Посмотрел схемы пикирования при штурмовке — прежнюю и ту, которую стал применять Покрышкин. Затем послушал объяснения летчиков на макетах самолетов и «расшумелся»:
        — Все это неправильно! Чьи это выдумки?! Как это укачано в наставлениях и инструкциях?
        — У нас нет наставлений, товарищ генерал, — осторожно ответил Крюков.
        — Сорокин! Где ваш альбом? Объясните этим тактически безграмотным людям, как надо воевать!
        Рекомендации летчика-инспектора дивизии Сорокина по устаревшему предвоенному альбому были молча выслушаны. Как пишет А. И. Покрышкин: «Сам Сорокин лично не летал на боевые задания... Опыт вырабатывался воюющими летчиками, а не в «конторе», людьми, видевшими бой издалека».
        Комэск и его зам получили по выговору «за незнание тактики истребительной авиации». Проводив комдива, Крюков подвел итог: «Доведем нашу программу до конца... Может быть, что и не так, но лучшего пока нет». Здравый смысл 35-летнего командира эскадрильи, родившегося в подмосковной крестьянской семье, был несокрушим. Основательный в суждениях, хорошо образованный, П. П. Крюков завершит свою службу в 1956 году генерал-майором авиации.
        ...Но неужели в штабе ВВС Красной армии, в штабах дивизий не занимались изучением тактики, не изучали боевой опыт? Оказывается, занимались и изучали. И в штабе 20-й смешанной авиадивизии такая работа велась активно. Если верить бумагам, а не Покрышкину и другим боевым летчикам...
        Открываем объемное дело — «Характеристика и тактика боевых действий частей 20 авиадивизии» (ЦАМО. Ф. 20076. On. 1. Д. 16). На первом листе — предписание из штаба ВВС от 13 января 1942 года начальникам штабов ВВС фронтов и отдельных армий — сообщается о создании отдела по изучению опыта войны. Основные задачи отдела:
        «а) изучение, обобщение боевого опыта войны и издание на основе обобщенного материала инструкций, указаний, информационных бюллетеней, сводок..
        б) своевременное вскрытие слабых и сильных сторон в тактическом использовании нашей авиации, авиации противника, боевых качеств и применения авиационной тактики и оружия и разработка предложений по введению новых тактических методов и приемов действия нашей авиации и авиационного оружия...»
        И штаб 20-й дивизии обобщает.
        «Тактика боевых действий за период с 22.6 по 10.12.1941 года»:
        «В этот период главными недостатками нашей тактики воздушного боя являлись:
        а) слабое использование радио на самолетах МиГ-3;
        б) отсутствие боевого опыта у летного состава, в то время как немецкие летчики уже его имели;
        в) отсутствие взаимодействия между самолетами и группами;
        г) отсутствие взаимодействия между самолетами МиГ-3 и И-153;
        д) действия в одиночку — потеря боевого порядка;
        е) выход из боя и возвращение на аэродром по одному;
        ж) неправильное мнение летного состава, сложившееся вначале, о непригодности и малой эффективности в воздушном бою с Ме-109 самолетов И-153.
        Только этим можно объяснить первые наши потери в Бессарабской операции» (Л. 5).
        Непонятно, о каком слабом использовании радио на МиГ-3 идет речь, если его там не было?.. Зачем было доказывать мнимую эффективность биплана И-153 в бою с Ме-109?
        К концу года комдив Осипенко все же согласился, что «лучшей и наименьшей тактической единицей для боя и маневра является пара самолетов» (Л. 14). Но в марте 1942-го в документах откровенно признается: «Природа боя, особенно в авиации, весьма скоротечна, изменчива и зачастую неясная» (Л. 46). Конечно, она и будет такой, если не только не участвовать в боевых вылетах, но еще и пренебрегать боевым опытом летчиков...
        Выводы и рекомендации неконкретны. Зато не обходится без упреков в том, что «мал азарт в воздушном бою» (ЦАМО. Ф. 20076. On. 1. Д. 8а) и «таран применяется нашими летчиками очень редко... в то время как истребители, прикрывающие Москву, применяют очень часто... Надо добиться такого положения и на нашем участке фронта, чтобы бомбардировщики противника знали, что если они появились и встречены нашими истребителями — это значит, что они будут сбиты или зарублены» (Л. 27).
        Комбриг Савельев из Генштаба дает в целом положительные «краткие замечания по боевой работе, организации управления, связи и базировании частей 20 САД»:
        «I. Богатый боевой опыт частей дивизии эпизодически подытоживается. Основные практические выводы доведены до летного состава, характерные неудачи разобраны достаточно подробно. По всем основным вопросам тактики и организационным — командование дивизии дало своевременно указание полкам.
        ...Управление слаженное. Штаб сколочен. Недостатком является излишняя уверенность в том, что «все в порядке». В порядке не все» (Л. 111).
        Так что на бумаге в штабе дивизии было «все в порядке»... И напрасно переживали Иванов, Покрышкин, Крюков...
        Сейчас, листая архивные и мемуарные страницы прошлого XX века, легко иронизировать над поражениями тех лет. Легко чувствовать себя выше и умнее... Но, увы, история показывает — все повторяется, мало кто видит старые ошибки в новейшей упаковке. И этих немногих так же не слушают и третируют, как и во все времена.
        ...Как настоящего исследователя Покрышкина, постоянно пребывающего в напряженных раздумьях, могли навести на верную мысль, на новый прием боя даже случайные наблюдения. Вот летчики на новых Як-1 демонстрируют над аэродромом свой пилотаж. Один из них неумело выполняет «бочку», теряет скорость, его ведомый проскакивает над ним вперед. Покрышкина осеняет: «А ведь так можно уходить из-под огня противника, когда он у тебя в хвосте!» Вскоре маневр отработан в паре с Николаем Искриным. Трижды этот прием спасает самого Покрышкина и много раз его учеников. Это к слову о том, что, как утверждали потом некоторые, Александру Ивановичу только везение помогло уцелеть...
        В полк передали уже побывавшие в боях «яки». Мечта о новой технике в 1942-м не осуществилась... «Что ж, — пишет Покрышкин, — будем воевать на том, что нам дают».
        По количеству сбитых самолетов врага полк, которым первый год войны командовал В. П. Иванов, к маю 1945-го войдет в число трех самых результативных истребительных полков наших ВВС. Особая доблесть была проявлена в 1941-м. В историческом формуляре полка записано:
        «В соответствии с постановлением Президиума Верховного Совета Союза ССР и Ставки Верховного Главного командования за проявленную отвагу в боях за Отечество с немецкими захватчиками, за стойкость, мужество, дисциплину и организованность, за героизм личного состава 55 ИАП преобразован в 16-й гвардейский ИАП...
        Гвардейское знамя вручено личному составу полка 5.7.42 г., аэродром Смелый.
        Знамя вручил командующий 4 ВА генерал-майор авиации Вершинин. Приказ Народного Комиссара обороны от 7.3.1942 г. № 70».
        Преклонив колено, А. И. Покрышкин и его однополчане дали гвардейскую клятву на земле Донбасса, на аэродроме в 1 городе Славяносербск.
        14 марта командир полка В. П. Иванов и военный комиссар М. А. Погребной подписывают наградной лист:
        «Покрышкин Александр Иванович... Представляется к званию Героя Советского Союза... За время военных действий имеет 288 боевых вылетов, из них: на штурмовку войск противника — 63 б/вылета; на разведку войск противника — 133 б/вылета; на сопровождение своих бомбардировщиков — 19 б/вылетов; на прикрытие своих войск — 29 б/вылетов; на перехват самолетов противника — 36 б/вылетов; на разведку со штурмовкой — 8 боевых вылетов.
        Участвовал в 26 воздушных боях, лично сбил 4 самолета противника и 3 самолета в составе звена, уничтожил и вывел из строя 45 автомашин противника...
        За отличное выполнение боевых заданий имеет благодарность от командующего ВВС 9 армии. В период Ростовской операции произвел 13 одиночных вылетов на разведку и штурмовку войск противника, в результате уничтожил 12 автомашин с грузами, вывел из строя 4 противотанковых орудия...
        Мастер полетов в облаках и сложных метеоусловиях. Является лучшим разведчиком полка. Заслуженно пользуется боевым авторитетом у всего личного состава полка».
        О причинах того, почему этот наградной остался лишь архивной страницей, будет рассказано ниже...
        В первые месяцы 1942-го у Покрышкина появилась возможность сравнить МиГ-3 и Як-1. Сравнение было в целом в пользу второго — прост и легок в управлении, вооружение — 20-мм пушка и два 7,62-мм пулемета «шкас» — все же сильнее, хотя все-таки еще недостаточное.
        Но самым интересным и полезным стало сравнение наших истребителей с их главным противником — «мессершмиттом». Капитан Покрышкин был вызван в распоряжение заместителя командующего ВВС фронта генерала Н. Ф. Науменко. Перелетели на нашу сторону два летчика-словака на Me-109. Командование решило попробовать применить «мессеры» для разведки и спецзаданий.
        «Мы, летчики, порой угадываем достоинства и отрицательные качества самолетов даже только по их эволюциям в воздухе. Это как бы знакомство издалека...» — писал позднее, 16 сентября 1944 года А. И. Покрышкин в газете «Красная Звезда». Здесь же, весной 1942-го в Новочеркасске, летчик профессиональным взглядом бывшего авиатехника рассмотрел «мессер» «до каждого шплинта». А затем испытательными полетами «подверг его допросу с пристрастием». Конечно, отличная радиостанция ставила Me-109 на другой уровень по отношению к отечественным самолетам. Были еще переднее бронестекло и сбрасываемый колпак фонаря, о чем лишь мечтали наши пилоты. Цельнометаллическая конструкция, мотор фирмы «Даймлер-Бенц», две крыльевые пушки калибра 20 мм и два пулемета, в пилотировании — доступность для летчиков средней квалификации. Не зря остался он в истории авиации одним из высших технических достижений, этот «самолет-солдат», созданный выпускником Мюнхенской высшей технической школы Вилли Мессершмиттом...
        Однако Покрышкин находит и слабости, которые есть в каждом самолете. Пикирующие качества Me-109 хуже, чем у МиГа, об этом Покрышкин узнал еще раньше, отрываясь от «мессеров» в своих разведках. Сейчас, попробовав «соколиный удар» на Me-109, он едва не врезался в землю. На большой скорости на выходе из вертикального пикирования «мессер» переламывался «дубово» и лишь у самой земли переходил в горизонтальный полет. Убедившись в этом при повторе на высоте, сопоставив графики, Александр Иванович вскоре соединит теорию и практику.
        Высшая математика боя — в схватке Покрышкина с парой Ме-109Ф (скоростная модификация «мессера» с более мощным мотором). Прикрывая штурмовку Ил-2 и МиГов, летчик остался один. Ведомый оторвался, спасая атакуемое четверкой «мессов» звено Фигичева. Горючее заканчивалось, на земле — немцы. Уйти от Ме-109Ф нельзя, скорость не та... «Хочешь побеждать — надо не обороняться, а нападать. Решаю использовать запаздывание реакции летчиков врага при переходе на энергичный внезапный маневр и превосходство «яка» над «мессершмиттом» при выходе из пикирования на вертикаль с большой перегрузкой... Наступил самый ответственный момент в осуществлении замысла. Надо допустить их как можно ближе, но не прозевать открытия огня. Слежу за противником, глаз не спускаю... Чуть даю крен для крутой спирали. Вверху горки пришел в себя от перегрузки и на пределе вертикальной скорости переложил самолет в горизонтальный полет. Прямо перед носом моего «яка» в полусотне метров вышел из горки ведущий вражеской пары. Делаю небольшой доворот, прицеливаюсь и даю очередь по мотору и кабине. Она была точной».
        Конечно, только летчик может в полной мере оценить детали этого боя. Но и непосвященному ясно, что ведутся такие бои на износ не только моторесурса самолета, но и всех человеческих нервов, сосудов и клеток...
        Недалеко от своего аэродрома Покрышкина все-таки подкараулила пара Me-109. От смерти спасла отработанная в паре с Искриным «бочка со снижением». Но кабина и плоскости самолета пробиты. На земле однополчане удивленно осматривают шлемофон Покрышкина. Пуля оцарапала наушник. До смерти был один сантиметр...
        В условиях почти десятикратного превосходства люфтваффе, которое обозначилось на Южном фронте к лету 1942 года, Покрышкину не раз удавалось переломить ход боя единственно возможным способом — прорваться к ведущему немцев и расстрелять его снайперским ударом по мотору и кабине.
        Откуда же возникало такое вопиющее неравенство в воздухе на решающих участках фронта? Один к десяти... И это при том, что на 1 мая 1942 года в советских ВВС насчитывалось 3160 боевых самолетов (без учета разведчиков устаревших конструкций и У-2), а у противника — 3395. Больше, но не намного. Как удавалось немцам достигать превосходства? В августе 1939 года командующий люфтваффе Г. Геринг заявил: «За истекшие несколько лет я приложил все силы, чтобы сделать люфтваффе самой крупной и могущественной силой в мире... Рожденные в духе немецких летчиков Первой мировой войны, вдохновленные верой в нашего фюрера и главнокомандующего, люфтваффе сегодня готовы выполнить любой приказ фюрера с молниеносной быстротой и невообразимой мощью». И немцы по частям громили своими воздушными флотами авиацию Польши и Франции, где эскадрильи и эскадры были закреплены за армейскими группировками или военными округами. С Англией справиться не удалось, здесь централизованная система руководства авиацией позволила гибко маневрировать силами.
        Наших летчиков удивляла концентрация на аэродромах немцев зенитных средств. Геринг добился этого включением зенитной артиллерии в состав люфтваффе. Первостепенное значение придавалось радиосвязи. Работу каждого человека летного состава обеспечивали 15 связистов на земле! Немцы оперативно перебрасывали группы и эскадры с одного фронта на другой, быстро наращивали силы в ходе боя... А у нас скованные подчинением своему сухопутному начальству многие полки и дивизии продолжали оставаться на второстепенных участках фронта...
        Перестройка структуры советских ВВС, покончившая с распылением сил по армиям и фронтам, связана с именем выдающегося военачальника А. А. Новикова. Он сменил прежнего командующего ВВС П. Ф. Жигарева. Последний был типичным «генералом мирного времени». Разозленный его действиями Сталин отправил Жигарева с глаз долой командовать ВВС Дальневосточного фронта. Но в 1949–1957 годах исполнительный Жигарев вновь на посту главкома ВВС, всех устраивает, становится Главным маршалом авиации...
        11 апреля 1942 года А. А. Новиков назначен командующим ВВС. В июле в директиве нового командующего указывалось, что «принцип сосредоточения сил еще не стал основой применения истребительной авиации. Искусство начальника, применяющего и управляющего действиями истребителей, и заключается в том, чтобы даже при малых силах обеспечить в нужное время, в нужном месте численное превосходство...» (Кожевников М. Н. Командование и штаб ВВС Советской Армии в Великой Отечественной войне 1941–1945. М., 1985).
        С мая 1942-го вместо ВВС фронтов и армий создаются воздушные армии. К ноябрю этого года боевая авиация выведена из подчинения общевойсковых армий. Создаются авиакорпуса и отдельные авиадивизии Резерва Верховного Главнокомандования. Командующий внедряет в практику систему управления фронтовой авиацией с помощью радиосвязи непосредственно с передовых пунктов управления.
        Обладавший творческим умом и исключительной памятью, простой в общении и обаятельный Александр Александрович Новиков, костромич из бедной крестьянской семьи, в юности мечтал быть учителем. Любил людей, и люди любили его...
        22 мая 1942 года на Южном фронте была создана 4-я воздушная армия под командованием генерала К. А. Вершинина. Одной из трех вошедших в армию истребительных авиадивизий была 216-я, в которую был включен 16-й гвардейский полк. Командир 216-й дивизии — Герой Советского Союза генерал В. И. Шевченко (звания Героя удостоен 14 марта 1938 года за 100 боевых вылетов в Испании как летчик-бомбардировщик, командир отряда).
        ...История с трофейными «мессершмиттами» завершилась с пользой для боевого искусства Покрышкина, но применить Me-109 для разведки было сложно. Угроза исходила от своих. Не обращая внимания на звезды, накрашенные поверх крестов, в ненавистные самолеты стреляли все, включая пехотинцев в окопах. После вынужденной посадки одного из летчиков «мессеровской» спецгруппы окопники едва не забили насмерть.
        — Знаешь что? Бросай ты эту канитель! Наш полк перебазируется под Лисичанск, и скоро там будет очень горячая работа, — сказал Покрышкину прилетевший в штаб ВВС фронта В. П. Иванов.
        То, что впереди «очень горячая работа», Александр Иванович понял, собирая в своих полетах информацию для штаба Южного фронта. О разведработе весной 1942 года Александр Иванович вспоминал:
        «Март принес с собой яркое солнце, ясное небо. Полеты одиночных разведчиков в подобной воздушной обстановке изжили себя. Однако руководство дивизии не учло это... Между тем в Донбассе, где противник ускоренно сосредоточивал войска, появились сильные патрули истребителей, нарастала мощность зенитного огня.
        В подобной воздушной обстановке одиночный разведчик чувствовал порой себя просто обреченным... Поэтому летчики неохотно летали на разведку одиночно. В неизвестности никто не хотел умирать. Но мы понимали важность разведки и выполняли воинский долг бойца.
        ...Когда ты один во вражьем небе и за тобой охотится враг, психологическое состояние летчика крайне напряженное... Одиночный разведчик, как и минер, ошибается только раз.
        ...После перебазирования в Краснодон (в начале апреля) основные усилия полк сосредоточил на разведке противника в районах Горловки и Макеевки... Чувствовалось, противник наращивает здесь силы, готовит удар отсюда. Однажды, докладывая разведывательные данные, я не утерпел и высказал свое мнение о том, что, судя по всему, противник будет стремиться завязать барвенковский «мешок». Мне за это высказывание, как непатриотичное, пришлось позже даже давать объяснение. Для меня все обошлось благополучно, но тревога осталась. Мое еще довоенное увлечение военной историей, да и события прошлого года показали умение немцев устраивать окружения...»
        16 марта вернулся из одиночного полета над Донбассом один из лучших разведчиков полка Карпович. Борт МиГа был разворочен зенитными снарядами «эрликонов», летчик тяжело ранен, потерял сознание сразу после посадки. На счету 28-летнего белоруса Викентия Карповича было 256 боевых вылетов. 6 июня ему было присвоено звание Героя Советского Союза.
        Немцы к этому времени вместо выбитых нашими летчиками «Хеншелей-126» стали использовать «Фокке-вульф-189», двухфюзеляжный самолет-разведчик, который наши солдаты называли «рамой». С ее появлением ожидали бомбежки или артобстрела. Действительно, взаимодействие по радио разведчиков с ударными силами было отлажено у немцев четко. В кабине ФВ-189 продуманно размещалось связное, навигационное и фотооборудование. Высокоманевренный самолет с отличным обзором для экипажа имел на вооружении четыре пулемета. Как правило, разведчик прикрывался парой или четверкой истребителей.
        5 мая погиб Даниил Евстигнеевич Никитин, ученик и друг Александра Ивановича. Покрышкин называет его в своих записях — Даня, Данила... 20-летний парень внешне напоминал «сталинского сокола» с плакатов и статуй. Высокий, статный блондин с волевым русским лицом, из крестьян Дубровинского района Смоленской области. Покрышкин видел в нем сложившегося истребителя, будущего аса. Они летали поочередно на одном из немногих оставшихся в полку МиГов. Последний бой Никитина видели все на переднем крае у Матвеева Кургана. «Соколиным ударом» летчик зажег проклятую пехотинцами «раму», а затем принял бой с четверкой «мессершмиттов». Сбил одного, во второго врезался на встречнопересекающемся курсе.
        Наградой Герою стал скромный орден Красной Звезды...
        Через два дня погиб ветеран полка Николай Лукашевич. В фюзеляже его самолета разгильдяй-ремонтник забыл инструмент. Фонарь на этом МиГе снять не успели. Покрышкин пишет: «Выброситься из падающего МиГа Лукашевич не смог — фонарь кабины на большой скорости не открылся. Летчик оказался как в капкане и живым врезался в землю... Его нелепая смерть и гибель Никитина сильно подействовали на меня. Я стал раздражительным».
        Сколько раз Александр Иванович, знавший наизусть «Песню о Соколе», вспоминал эти строки: «О, смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью... Но будет время — и капли крови твоей горячей, как искры вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгутся безумной жаждой свободы, света!»
        «Воздавая дань погибшим, летчики сохраняли в памяти друзей, мстили за них. Мысленно они были с ними, умножая нашу силу, наши боевые возможности», — пишет А. И. Покрышкин.
        ...Александр Иванович всегда чувствовал себя тягостно в отрыве от родного полка. Преданность боевому братству пронизывает воспоминания летчика. Товариществом, общиной держался в веках русский северный крестьянский мир. Еще крепче эта основа укоренилась в характерах сибиряков.
        Александр Иванович пишет: «Как хорошо возвращаться в родную часть... Счастье и беда в бою ходят рядом. С другом счастлив вдвойне, а беду делишь пополам... Я всегда был сторонником устойчивых боевых групп, в которых все воздушные бойцы хорошо знают и любят друг друга... Вера в то, что в самом тяжелом бою никто не спрячет голову, прикроет, если надо, окрыляет... Без этого не может быть победы».
        Знал А. И. Покрышкин и стихи Федора Ивановича Тютчева, ответившего в XIX веке «железному канцлеру» Бисмарку:
    «Единство, — возвестил оракул наших дней, —
    Быть может спаяно железом лишь и кровью...»
    Но мы попробуем спаять его любовью, —
    А там увидим, что прочней...

        ...На 1942 год немецкое командование планировало, «сохраняя положение на центральном участке», взять Ленинград, а на юге — прорваться на Кавказ. Бакинский район давал почти три четверти нефти, добывавшейся в Советском Союзе.
        Чтобы скрыть направление главного удара, немцы провели, и довольно успешно, дезинформационную операцию «Кремль». Был даже выпущен приказ о наступлении на Москву, подписанный командующим группой армий «Центр» фельдмаршалом Г. фон Клюге.
        И. В. Сталин и его маршалы были настроены оптимистически. Главное разведуправление вновь ошиблось: по его данным, потери вермахта к марту 1942-го якобы составили 5,8 миллиона человек... Советское командование планировало к концу года выйти на западную границу и только после этого перейти к обороне.
        12 мая началось наше наступление на Харьковском направлении... Немецкое командование срезало «барвенковский выступ». Войска Юго-Западного фронта были разгромлены. Южному фронту нанесено страшное поражение. Перед этим потерпел катастрофу Крымский фронт. Трагически завершилась попытка деблокады Ленинграда. Неудача постигла Северо-Западный фронт.
        Самое жуткое творилось на юге. Оборона Красной Армии была прорвана. Над всем югом страны нависла смертельная угроза. Развернулись Сталинградская битва и битва за Кавказ.
        А. И. Покрышкин вспоминал один из тех дней: «Он дышал жаром, дымом и пылью Молдавии. Словно бы на этих рубежах война снова вздымала свой девятый вал. Немцы наводили переправы на Северском Донце, как год тому назад на Пруте...»
        Вместо наступления, победных воздушных боев на новой технике — снова кошмар отступления и дезорганизации, изнурительная жара, пыль, скрипящая на зубах. Переутомление такое, что «не держали ноги». Гимнастерки выгорели добела. Снова штурмовки, снова «пляска смерти». «Опять приходится воевать на нервах и крови... Непрерывное отступление без надежды на скорую стабилизацию фронта угнетало до предела...
        Летишь, окидываешь взглядом правобережье Дона. И как будто снова повторяется картина, которую пришлось наблюдать в прошлом году на Днепре... Враг стремился сорвать организованный переход через реку, растерзав беженцев...»
        Когда Покрышкин вернулся в полк после полетов на «мессершмитте», командиром 1-й эскадрильи был уже утвержден Анатолий Комоса, участник боев на Халхин-Голе, 25-летний опытный летчик (в 1945 г. ему присвоено звание Героя Советского Союза за 383 боевых вылета, лично сбитые 19 самолетов и четыре в составе группы).
        Комоса страдал язвенной болезнью, в то время летал редко. С Покрышкиным у них состоялся товарищеский разговор:
        — Ты, Саша, не обижаешься, что меня назначили командиром в твою эскадрилью?
        — Брось эти разговоры, Анатолий. Сейчас обстановка такая, что некогда делить должности. Надо драться с врагом.
        Покрышкин наводит порядок в эскадрилье. Каждый должен был воевать с полной отдачей.
        В одном из вылетов на сопровождение бомбардировщиков Су-2 Александр Иванович с ведомым Владимиром Бережным, оставшись вдвоем против восьмерки Me-109, отбивают все атаки. В решающий момент Покрышкин вновь сломил врага, сбив ведущего группы. Участвовавшая в этом вылете четверка Аркадия Федорова напрасно искала противника над облаками. Радиосвязи у наших летчиков все еще не было.
        На аэродроме Покрышкин, в мокрой от пота гимнастерке, оглашает перед летчиками эскадрильи свой приказ:
        «Неправильная оценка обстановки и решение! Вы не имели права отрываться от сопровождаемой группы Су-2. Теперь мне понятно, почему несут потери «илы», когда вы их сопровождаете... Требую строго выполнять свою задачу, быть на своем месте в боевом порядке... Если впредь кто уйдет со своего места прикрытия, я его сам расстреляю. Отвечу за это, но расстреляю как предателя!»
        Вспоминая те дни. Герой Советского Союза А. В. Федоров писал через 45 лет:
        «Ни с чем нельзя сравнить тяжелейшие 1941–1942 годы. Это были годы драматизма, годы проверки на прочность... Невозможно забыть нашего ведущего, летчика и снайпера № 1, замечательного мастера воздушных боев Александра Ивановича Покрышкина, жизнь которого навсегда была связана со своими однополчанами, где бы они ни находились... Мне доводилось видеть его в самые трудные дни войны — радостным и огорченным, сердитым и ужасно усталым, но никогда — растерянным...»
        Федоров совершил в группе Покрышкина не одну сотню боевых вылетов. Но были и другие летчики... В эскадрилью Александра Ивановича был включен прибывший с Дальнего Востока на стажировку капитан П. Воронцов. В первом вылете новичок не пошел за ведущим вниз, штурмовать мост через Северский Донец. В другом вылете увёл за облака ударное звено перед нападением на сопровождаемые «илы» шестерки «мессеров». Опять Покрышкин ведет неравный бой парой против шести, опять следует переломный удар по ведущему...
        Стало ясно, что за человек этот стажер. Сверкающий гневом взгляд Покрышкина выдержать не мог никто. Воронцов стоял, опустив голову.
        — Самое страшное на войне — это бросать в беде своих боевых товарищей! Науменко за его смелость и умение в бою объявляю благодарность. А вам, товарищ Воронцов, хочу сказать, что это был ваш последний полет в нашей группе!
        ...В начале июля случилась беда, прямо отразившаяся на судьбе Александра Ивановича. Командир полка Виктор Петрович Иванов готовился лететь на УТ-2 в авиаремонтные мастерские, договориться о приемке самолетов, которых в части оставалось все меньше... При запуске мотора механик ошибся, Иванову лопастью винта сломало руку. Командира отправили в госпиталь. В полк он уже не вернулся. Покинул полк — ушел на повышение — и хорошо относившийся к Покрышкину начальник штаба А. Н. Матвеев.
        В боевой характеристике В. П. Иванова, подписанной 20 апреля 1942 года командующим ВВС 18-й армии Героем Советского Союза генералом И. Еременко, сказано:
        «...За время Отечественной войны имеет 50 боевых вылетов (днем)... сбил самолет противника «Хеншель-126» и в группе сбил один самолет «Хеншель-126».
        ...24.6.41 г. полку была поставлена задача уничтожить переправу через р. Прут в районе Скуляны. Для выполнения этой боевой задачи командир полка подполковник Иванов лично повел группу в количестве 15 самолетов И-153 и 12 самолетов Миг-3. Группа самолетов И-153 прорвалась сквозь завесу заградительного огня ЗА (зенитная артиллерия. — А. Т.) противника и... уничтожила переправу. На переправе уничтожено до 50 автомашин, подбито до 4 танков, батарея полевых орудий и до 2 эскадронов конницы.
        ...За период боевых действий полк, которым командует тов. Иванов, показал образцы мужества, отваги, дисциплины и организованности и своими сокрушительными ударами нанес огромные потери фашистским войскам... Из числа личного состава полка 33 человека награждены правительственными наградами...»
        В следующей характеристике, данной уже комдивом В. И. Шевченко, имеется только одно замечание: «Тов. Иванову необходимо больше повысить требовательность к подчиненным» (ЦАМО. Личное дело полковника В. П. Иванова. Л. 34, 36).
        И Покрышкину позднее делали замечание за то, что строит отношения с подчиненными по-человечески, без крика и «завинчивания гаек»... Такие командиры, как Иванов и Покрышкин, были требовательны прежде всего к себе.
        31 июля новым командиром полка назначили гвардии батальонного комиссара Николая Васильевича Исаева. Так Покрышкин попал, как говорится, из огня да в полымя. Исаев был схож с Осипенко тем, что свои личные боевые вылеты прекратил, строго требовал соблюдения действующих наставлений и инструкций, возражений не терпел.
        Сейчас очевидно, что именно Покрышкина следовало назначить командиром полка. Уже росла среди истребителей его известность как летчика особенного, «в чем-то необыкновенного». Бой за боем зримо высвечивали его силу и правоту передовой истребительной тактики. Он всегда был окружен летчиками, всегда — в центре внимания. Те, кто летал с ним вместе, слушались его беспрекословно.
        Александр Иванович определял должность командира истребительного полка как ключевую. На фронте это — «основной организатор боя, главный ответственный за морально-психологическое состояние личного состава его части, за боеготовность, успешное выполнение боевых задач... Для того чтобы чувствовать обстановку в бою, знать особенности действий противника и умело организовывать бои своих летчиков, он должен сам лично летать на боевые задания».
        Исаев, будучи в должности штурмана полка, увидел в Покрышкине конкурента. Ему стали известны слова капитана о том, что нелетающий начальник «загубит летчиков».
        Изначально неверное решение — назначить командиром гвардейского полка летчика, не заслужившего уважения своих подчиненных, изменило к худшему положение дел. Заметив, как переглянулись летчики, услышавшие приказ о его назначении, Исаев заявил, что будет наводить строгий порядок: «Дальше так не будет, как было до этого... Выбью из вас ивановские привычки». «При Иванове в полку был порядок. Мы стали гвардейцами», — ответил за всех Покрышкин. «А с вами у меня будет отдельный разговор...»
        Никогда не произносил Александр Иванович фраз типа:
        «Война есть война... На войне без жертв не бывает...» За каждой гибелью, за каждым поражением — чья-то ошибка, чья-то вина... В июле 1942 года повторились для Покрышкина мучения предшествующего года. Опять «на штурмовку наземных целей стали летать звеньями, а не поэскадрильно. Это увеличило потери. Вскоре в эскадрильях осталось по шесть самолетов. Хорошо, что летчики, получив ранения и ожоги, остались живы».
        28 июля нарком обороны И. В. Сталин подписал приказ № 227, быть может, главный в своей жизни приказ:
        «Население нашей страны... теряет веру в нашу Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток.
        ...После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, стало быть, намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик... У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба.
        ...Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата... Такие разговоры являются лживыми и вредными. Они ослабляют нас и усиливают врага...
        Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование — ни шагу назад без приказа высшего командования... Отступающие с боевой позиции без приказа свыше являются предателями Родины».
        По приказу № 227 формировались штрафные роты и заградительные отряды.
        Правда о положении страны, сказанная впервые столь открыто, воздействовала на бойцов сильнее умолчаний и лжи. Вскоре, как отмечал немецкий генерал Г. Дёрр в книге «Поход на Сталинград»: «На всех участках фронта было отмечено усиление сопротивления противника».
        Как все же контрастирует состояние духа А. И. Покрышкина, советских летчиков. Верховного Главнокомандующего с состоянием французских летчиков мая 1940 года, описанным с таким литературным блеском Антуаном де Сент-Эк-зюпери в повести «Военный летчик». Французы также идут на смертельный риск в своих вылетах, но как безнадежен их настрой, какие мысли их обуревают...
        «За три недели из двадцати трех экипажей мы потеряли семнадцать. Мы растаяли, как свеча.
        ...Мы воюем одни против трех. У нас один самолет против десяти или двадцати и, после Дюнкерка, — один танк против ста. Нам некогда размышлять о прошлом. Мы живем в настоящем. А настоящее таково. Никакие наши жертвы никогда и нигде не могут задержать наступление немцев.
        ...Но сколько ни притворяйся, что, поджигая собственные деревни, ты веришь, сражаешься и побеждаешь, воодушевиться этим нелегко.
        ...Я не стану осуждать солдат, отказывающихся воевать. Что могло бы воодушевить их? Откуда взяться волне, которая бы их всколыхнула? Где общий смысл, способный их объединить?
        ...Огромное стадо топчется, изнемогая, перед воротами бойни. Сколько же их, обреченных погибнуть на щебенке, — пять, десять миллионов? Целый народ устало и понуро топчется на пороге вечности».
        Только один народ мог противостоять военной машине нацизма — русский народ, который завоеватели называли и называют самым непокорным на земле...
        ...На приказе № 227 пометка — «без публикации». В последних строках указано: «Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах». Так что Александр Иванович лично читал сталинский приказ перед строем своей эскадрильи...
        Первый после прочтения приказа бой Покрышкин провел, когда его пятерка «яков» перехватила две группы из 33 Ме-110 и Ю-88. Жители казачьей станицы Кавказская на вопрос: «Когда немцы бомбят город Кропоткин?» — ответили летчику: «Рано утром, в один и тот же час, как по расписанию». Старик спросил: «Сыночки, значит, вы заградите небо от басурманов?» «Скоро они перестанут нахальничать», — обещал Покрышкин. Исаев не поддержал комэска:
        «Пусть этим занимается ПВО». Неожиданная атака «яков» стоила немцам дорого. В личном архиве Покрышкина осталась запись, сделанная для себя: «Я с двумя летчиками, Науменко и Бережным, дрались с 18 самолетами, Федоров с Вербицким с 15. В этом бою мы сбили 4 самолета и 1 подбили, он сел на нашей территории севернее Кропоткина. В этом бою я сбил 2 Ю-88 и 1 Me-110. Федоров 1 Me-110. В связи с тем, что мы дрались пятеркой и сбитых оказалось 5 самолетов, то я предложил летчикам разделить сбитые каждому по одному самолету».
        Понимая значимость роли ведомых, стараясь поднять их дух, Александр Иванович не раз записывал на счет молодых летчиков сбитые им самим самолеты. «Кто смел — тот цел», — не обманывали фронтовые плакаты. Ме-110 успели сбросить на аэродром бомбы, которые упали на те самые капониры, из которых взлетела покрышкинская пятерка.
        В отчетные документы командир полка приказал записать только три сбитых самолета. В исторический формуляр 16-го гвардейского этот бой занесен как один из самых славных.
        ...Немцы давили и давили. В первых числах августа Александр Иванович вылетел пассажиром на У-2 в Ставрополь, где должна была находиться группа летчиков полка, которой никак не удавалось сдать самолеты в ремонт. Авиамастерские меняли одну базу за другой... Летчиков надо было возвращать в полк, заменив их теми, кто уже был измотан боями.
        Однако Ставрополь, как сообщили встреченные на аэродроме люди в штатском, со вчерашнего дня был захвачен врагом. Взлететь с аэродрома удалось буквально чудом, на дороге из города появились немецкие мотоциклисты, открывшие огонь из автоматов. Но взлетел Покрышкин не на У-2, который уже поднялся в воздух, а на МиГ-3, обнаруженном им на летном поле. Шасси МиГа в воздухе не убиралось, но садиться было поздно.
        В 1970-е годы Александр Иванович побывал в Ставрополе, приехал на аэродром, прошел по полю и какое-то время стоял в задумчивости неподалеку от взлетной полосы...
        В. А. Фигичев пишет: «Больше года полк вел боевую работу, не выходя в резерв и не обновляя технику! Это величайшая заслуга всего личного состава, как летного, так и технического».
        Даже закаленные фронтовики удивляются сибирской двужильности Покрышкина. Как вспоминает тот же Валентин Фигичев: «Наши техники творили чудеса, собирая из двух-трех неисправных самолетов один. Мне приходилось облетывать такие машины, но не часто, а вот Саша Покрышкин считался почти штатным испытателем таких «экземпляров»... Как себя поведет такая машина в воздухе, мог сказать только летчик».
        Техник Илья Косой, отслуживший в полку с 1939 по 1945 год, вспоминал, что переутомленные, прилетевшие из боя летчики, конечно, не оставались у своих самолетов. Времени для отдыха почти не было. Но Покрышкин, «обладая квалификацией опытного авиационного техника... порой почти сутками не уходил со стоянки самолетов... Особенно ценной была эта помощь в первый год войны... Так, управление многими механизмами и элементами самолета осуществлялось с помощью гибкой связи — тросов, замена и изготовление которых были одной из самых трудоемких и кропотливых операций... И Александр Иванович часами не разгибаясь заплетал самолетные тросы, помогая одним и обучая других».
        В июле в полк прибывает пополнение — группа выпускников Сталинградского летного училища. Один из них, Виктор Никитин вспоминает знакомство с Покрышкиным, который вышел из землянки и остановился перед шеренгой новичков.
        «Капитан Покрышкин, — козырнул, скупо улыбаясь, и сверля каждого лучистыми глазами, продолжал: — опять вас, слабаков, повесили на мою шею.
        И начал спрашивать, какую школу кончили, на каких самолетах летали, какой налет у каждого, а потом заключил:
        - Не густо. Летать надо больше. Самое главное оружие истребителя — техника пилотирования: чем больше летаешь, тем совершеннее техника пилотирования — ясно всем. Потом идут тактика, стрельба и так далее... Начнем летать так интенсивно, как позволят нам немцы, которые пылят уже на этой стороне Дона».
        Перед разговором один из техников ответил молодым на вопрос, «кто такой этот сердитый капитан»:
        «Покрышкин, заместитель командира 1-й эскадрильи. Да он сейчас все начальство: командир полка не летает, командиры 1-й и 3-й эскадрилий в командировке, вот он и заворачивает всей войной в полку.
        - Силен, видать, пилотяга?
        - Во! — показал большой палец техник».
        Сведения о сбитых А. И. Покрышкиным в 1942 году самолетах противника весьма противоречивы. Основными боевыми задачами для летчиков полка в том году оставались штурмовки, разведка, сопровождение бомбардировщиков и Ил-2. Почти все сбитые Покрышкиным самолеты падали на территории противника, а потому, как уже говорилось, по тем установлениям засчитаны быть не могли. На основе изучения книг летчика и его записей в блокнотах исследователь О. В. Левченко сделал такой подсчет: в 1942 году А. И. Покрышкин сбил 12 самолетов и четыре подбил.
        9 августа, уже у предгорий Кавказа, гвардейцы получили приказ передать оставшиеся «яки» полку под командованием И. М. Дзусова и выехать в Баку на переучивание и получение новой техники. Умом понимая этот приказ, Покрышкин все-таки находился в смятении:
        «Мною овладело странное чувство... Полностью выключиться из боевых действий в тяжелейшей обстановке на фронте?... Нет, все это не укладывалось в сознании... У землянки командного пункта было многолюдно... Начиналось пиршество не хуже запорожского. Техник Лоенко стоял возле бочки и разливал по кружкам кавказское вино.
        - За победу!
        - За жизнь!
        Неподалеку от КП собрались подчиненные Дзусова. Очевидно, они завидовали нашим ребятам».
        Но вскоре и дзусовский полк был отведен в тыл. Навстречу наступавшему врагу были брошены новые части. Среди них перелетевший из Закавказья 10 августа 84-й полк, в котором служили многие будущие ученики и друзья А. И. Покрышкина.
        ...В 1986 году М. К. Покрышкина получила письмо, написанное утром 22 июня в 45-ю годовщину начала войны. Автором письма был Борис Иванович Колесников, боевой товарищ Александра Ивановича по 1941–1942 годам, летчик-истребитель братских 4-го, а затем 170-го полков. В этом и последующих письмах в последний год своей жизни ветеран вспоминал первый военный год. С Покрышкиным после 1943-го Б. И. Колесникову встретиться не пришлось, он воевал на других фронтах, был награжден несколькими боевыми орденами. После войны получил тяжелые травмы при аварии на аэродроме, стал инвалидом, напоминать о себе товарищу, ставшему трижды Героем, не стал. Написал его жене, которую увидел уже после смерти Александра Ивановича в одной из телепередач. Письма майора в отставке, которые хранила М. К. Покрышкина, сложились во вдохновенную поэму о летчиках первого года войны... Ничего не меняя в стиле писем, завершаю эту главу словами друга — очевидца ратного подвига Александра Ивановича:
        «...Для нас, тех, кто дрался в небе войны, вопрос «кто чего стоит» решался просто: война была жестокая, кровавая, и она как на ладони, несравненно яснее, чем в обычной жизни, высвечивала внутреннее содержание человека и прямо отвечала на этот вопрос.
        Для нас, летчиков, было ясно, чего стоит Саша Покрышкин, когда он еще не был прославлен, знаменит, а был равным среди равных, внимательным и заботливым о более молодых. Мы видели его надежность в любом боевом вылете, самоотверженность, настойчивость и всегда были уверены в том, что в бою Саша никого и никогда не бросит, не подведет, как бы ни было сложно и тяжело. Это для летчиков главное, и в этом весь Покрышкин!
        ...У войны другие масштабы, другое измерение времени. Первые тяжелейшие годы войны так сблизили нас с летчиками братского 55 полка, дали такую возможность познать друг друга, что в мирное время для этого нужны годы...
        ...Мы с ним в 1941–42 годах были равны по должности, по званию, это значило — парашют на спину, кабина, сектор газа и понеслись в неизвестность, частенько по необдуманному, без учета наших возможностей, приказанию свыше, а кто был этот «свыше», Саша Вам, наверное, рассказывал...
        ...В боевой вылет мы вкладывали всю душу, все старание, все умение, трудились, образно говоря, до «седьмого пота» под огнем зениток, «мессов», а комдив нас нещадно «гонял», считая себя безупречным в отданных им приказах и указаниях, а приказы и указания были не те и не соответствовали сложившейся фронтовой обстановке. Доставалось нам еще и за то, что Александр Покрышкин, Анатолий Морозов, Борис Колесников слишком рьяно в прямых дебатах с комдивом отстаивали справедливость и свое мнение.
        У комдива были только свои «принципы», безграничная власть и высокое воинское звание, а у нас на петлицах только по три «кубаря» старших лейтенантов, но имелся уже приобретенный и испытанный, грубо говоря, на своей шкуре, опыт и знание боевой работы. Толя Морозов, который часто Пыл ведущим, при таких дебатах с комдивом прямо говорил ему: «Товарищ командир дивизии, для вас все не так, все не этак, слетайте с нами хотя бы один разок и покажите, как надо — мы вас, гарантирую, надежно прикроем». Здесь комдив глубокомысленно замолкал — на «мигах» он не летал, и, видимо, в небо войны не рвался, хотя и был молод.
        ...Журналист Юрий Александрович Марчук, видимо, близко познакомившийся и встречавшийся с нашим бывшим комдивом, о котором, я думаю. Вы достаточно много наслышаны от Саши, в одном из писем поставил мне вопрос: «Почему А. И. Покрышкин так неуважительно и не с лейтенантских ли позиций в своей книге «Небо войны» отзывается о комдиве?» Хотя Саша, как мне думается, по своей тактичности, даже и не назвал в книге фамилию комдива...
        Вспомнил все, и возмутилась моя душа, написал Марчуку прямо, не закругляя острых углов: нет, Юрий Александрович, не с лейтенантских позиций писал А. И. Покрышкин книгу «Небо войны», а с позиций зрелого, опытного летчика и командира, все испытавшего в боях. А что касается уважения, Юрий Александрович, его надо заслужить, а уважать только за чины и ранги мы, летчики, не умели и не хотели. Слишком много мы встретили в годы войны нелетавших начальников, распоряжавшихся судьбами летчиков, и это было не в нашу пользу и не для пользы дела...
        Дорогой ценой мы добились Победы, и в книгах о войне должна быть только истина...
        ...Мы знали истинную цену своей профессии военного летчика и навсегда остались непримиримыми к несправедливости, произволу, которые допускали к нам люди, не знавшие, что такое настоящий полет, боевой вылет, летная жизнь, боевая работа.
        ...Силен был наш «Кармен» (Герой Советского Союза Афанасий Карманов. 22–23 июня 1941 г. сбил пять самолетов. — А. Т.) в воздухе, и я Вам прямо скажу — у Карманова и Покрышкина было много общего — они летали как-то особенно свободно, расковано и удивительно целенаправленно, дерзко, смело, но обдуманно. Так нелепо, так обидно погиб «Кармен», так рвался он в небо войны, а повоевать смог только одни сутки. Многое бы он мог сделать, но погиб, а Саша «родился в рубашке»... Вы же, Мария Кузьминична, понимаете — ото всех, по кому мы направляли сноп пулеметного, а потом и пушечного огня, мы тоже получали, и в большинстве случаев даже большую, сдачу свинца.
        ...Я как бы заново в памяти прошел тот тернистый и ни с чем не сравнимый путь от Прута до предгорий Кавказа... Попали даже в Закавказье. Помню, в тех местах Саша, кажется, с Комосой ведут на поводке собачонку. Встретились, заулыбались мне через грусть и обиду: «Ну, что, довоевались?» А потом с Кубани начался наш путь, и тоже долгий и тоже тернистый, к Победе.
        ...Последняя памятная для меня встреча была на Кубани, и мае 1943 г. Встретилось нас всего три ветерана из тех, кто взлетел в небо Молдавии в июне 41-го. Саша Покрышкин, Пал Палыч (Крюков) и я.
        В книге «Небо войны» Саша более половины страниц посвятил боевой работе 41–42 годов и боевым друзьям своего полка тех лет. В каждой строчке чувствуется, как это было для него памятно и дорого. Памятно и дорого это и для меня.
        ...Летчики, за редким исключением, как Исаев и ему подобные типы, это — особый народ, особое племя. И дружба у нас особая, долгая, крепкая и надежная. И время у нас идет по своим летным часам. Для кого-то год — три мало, а для летчиков это уже много, чтобы творить что-то необычное, недоступное другим. Риск, спаянность, взаимовыручка порождают и особую дружбу...
        Забыл я многих сослуживцев, с кем работал, общался в послевоенные годы, а вот летчиков всех полков, с кем летал, помню всех, большинство и по имени, а их наберется более 200 летунов. Помню более 100 курсантов, с кем учился в летной школе.
        Зависть — это свойство мелких людишек. И у меня, у всех его надежных боевых друзей навсегда осталась гордость за него... Я был рад, что наш летчик, наш Сашка Покрышкин, не обижайтесь за это имя, мы так по-товарищески называли его, вышедший из нашей гущи, прославился сам и прославил истребительную авиацию непревзойденными подвигами в небе войны.
        Мы, хотя теперь и бывшие летчики — психологи, приглядывались и определяли, чего стоит командир, который нами командует. Александр Иванович дал очень точную и справедливую оценку тем, кто с ним летал, и тем, кто им командовал. Стали расти по служебной лестнице — уже были обязаны знать, чем дышит, чего стоит наш подчиненный летчик, и здесь ошибаться просто не имели права — на карту ставилась жизнь.
        ...Прошли годы, и для молодежи, журналистов как-то все сконцентрировалось в одном — Покрышкин и 59 сбитых им самолетов... Глубоко оценить, что сделал Покрышкин в годы войны, трудно, для этого надо прочувствовать самому, нее испытать, все пережить. Я в какой-то степени это испытал и имею право оценить все величие и значение подвига Александра Ивановича Покрышкина. Лично я считал и считаю, что Саша Покрышкин был и остался ни с кем не сравнимым летчиком неба войны... Кожедуб и другие асы пришли на фронт в другое время, с другой техникой, с нерастраченными силами... У меня и сейчас не укладывается в мыслях, как мы могли выстоять — вылет за вылетом, малыми группами и даже по одному, штурмовки аэродромов, бесчисленных колонн, переправ, крепко прикрытых зенитным огнем и истребителями противника...
        С Кубани Покрышкин сделал такой рывок, что и я удивляюсь, сколько у него осталось сил, боевого задора... И еще за что я его очень ценю — став командиром полка, дивизии, он продолжал летать, драться, показывая личный пример своим летчикам в боях, и в этом он ни с кем не сравним.
        ...Саша был художником особого летного рисунка воздушного боя и точного молниеносного огня. И я вправе назвать его летчиком-истребителем № 1.
        Не могу, не хочу преуменьшать заслуги других летчиков и даже свои в полетах и Победе, но Сашин вклад я ценю особенно высоко, он сделал больше каждого из нас...
        ...Вернись к нам наша молодость, и, я не сомневаюсь, все мы — Саша Покрышкин, Толя Морозов и все дорогие для меня ребята профессию летчика-истребителя не поменяли бы ни на какую другую, хотя летная работа со многими поступила жестоко. Но были молодость, энтузиазм, стремление к необычному, стремление к небу, его просторам.
        ...Закончил писать и вспомнил — завтра 22 июня. В день 45-летия этой черной даты я написал Вам свое первое письмо. От всей души желаю, чтобы для Ваших внуков не повторилось то, что испытали мы и наше поколение».

    IX. Роман на берегах Каспия

        Только тот, кто был беспредельно несчастлив, способен испытать беспредельное блаженство... И никогда не забывайте, что, пока не настанет день, когда Господь отдернет перед человеком завесу будущего, вся человеческая мудрость будет заключена в двух словах. Ждать и надеяться.
        А. Дюма. Граф Монте-Кристо
        И на склоне лет любил А. И. Покрышкин перечитывать «Граф Монте-Кристо», именно этот роман Александра Дюма. Начинал вечером и закрывал последнюю страницу к утру...
        Мир художественных образов, литературы был для советских людей особенным высоким миром. Читательский феномен той поры едва ли когда-нибудь повторится. Герои книг становились почти реальными вдохновителями и собеседниками, поверенными лучших дум и стремлений. Поэтому сейчас они способны многое рассказать о своих верных читателях...
        Что же влекло Покрышкина к знаменитому роману?
        В истории французского моряка Эдмона Дантеса, как и в истории капитана ВВС Красной армии, — море и прекрасная девушка на берегу, ядовитая клевета и разлука, низверженные враги и могущество, обретенное через страдание... Но, конечно, все в истории русского летчика окрашено суровым колоритом сороковых годов. Место действия — не цветущая гавань Марселя, а выжженное солнцем it с нарядное побережье Каспия. Дама сердца — не Мерседес, а Мария с погонами сержанта в кирзовых сапогах. Интриган не в наполеоновском мундире, а в гимнастерке с орденом Ленина. Душной черной ночью склонились сообщники над бумагой для трибунала, уводящей на смерть в штрафники...
        Тягостные предчувствия стали одолевать Покрышкина в первые же дни пребывания в тылу. В Махачкале летчики пришли навестить однополчанина Героя Советского Союза Викентия Карповича, который долечивался после ампутации руки. Угостить товарищей было нечем, карточки на продукты обеспечивались скудно. А на городском рынке мордастые спекулянты за хлеб и мясо «драли шкуру». Цены оказались такими, что за этот обед Покрышкину пришлось отдать деньги, выплаченные за несколько сбитых немецких самолетов! Вот она, изнанка войны... Не все мужчины призывного возраста лили кровь, рвали силы и нервы на передовой. В горах бродили банды дезертиров.
        Проводив Карповича до дома, Александр Иванович решил перед обедом пройтись по берегу моря. Уходящее к горизонту пространство воды и неба всегда влекло его... Но на сей раз нахлынула вдруг несвойственная Покрышкину гнетущая тоска. Куда уже докатились? Почти до песков Средней Азии... Мысли августа 1942 года были потяжелее мыслей 1941-го, когда можно было объяснить все вероломством и внезапностью...
        Переход от страшного напряжения боевых вылетов к тыловому бездействию был слишком резок. Такое внезапное торможение на полном ходу болезненно потрясло. У многих «дымились» и «горели» нервы... Была даже игра в «русскую рулетку». Погиб летчик-орденоносец, для которого роковым стал последний поворот револьверного барабана.
        Ни о каких «реабилитациях» переутомленных летчиков, больше года с боями отступавших, не заходило тогда и речи. Только с 1943 года, и то не всегда, летный состав стали направлять с фронта в дома отдыха.
        В затылок Покрышкину направлены со стороны начальства недобрые пристальные взгляды... В разговорах с командиром полка Исаевым постоянно «высекались искры». Комполка — всегда рядом, это не отдаленный комдив Осипенко, от гнева которого спасал Виктор Петрович Иванов. Очередная стычка произошла на днях, когда Покрышкин выступил против того, чтобы самолеты, передаваемые перед уходом с фронта 45-му полку, перегоняли молодые летчики 16-го гвардейского. Их, уже обстрелянных бойцов, не вернули бы обратно в родной полк. Покрышкин предложил: «яки» должны перегнать он сам и командиры звеньев. Исаев вновь крайне раздражен инициативой непокорного комэска. Опять ему надо больше всех! В одном из селений комполка встречает Покрышкина, прилетевшего на угнанном из Ставрополя МиГе, спасенном от немцев, фразой: «О тебе не забудешь...»
        Успел Покрышкин схлестнуться по пути с фронта и с приближенным Исаева — капитаном П. Воронцовым. В Тулатово близ Беслана 8 августа разбился — отказал на взлете изношенный мотор МиГа — один из учеников Александра Ивановича Степан Супрун, уже сбивший пять самолетов. Однофамилец погибшего друга... Бездушие Воронцова, распорядившегося похоронить летчика без должных почестей, не дожидаясь прибытия на следующий день его боевых друзей, поразило Покрышкина в самое сердце. Сорвавшись, он в столовой бросает в лицо сидевшему за отдельным столом Воронцову: «А вы сбили хоть один самолет?!.. Может, забыли, как бросили мою пару под Изюмом?.. Трус не может быть начальником!» Не глядя на страшного в гневе Покрышкина, Воронцов быстро вышел. Анатолий Комоса говорит: «Не горячись, Саша! И вообще ты напрасно затеял этот разговор. Такому не докажешь. Только наживешь себе неприятностей. Он тебе не простит...»
        У капитана Покрышкина было к этому времени, при общем налете 636 часов, 359 боевых вылетов (больше — 409 — имел в полку лишь П. П. Крюков). У капитана Воронцова при налете 759 часов боевых вылетов-9... (ЦАМО. Ф. 16 гв. ИАП. Оп. 206868. Д. 4. Л. 12).
        Полк по частям прибывал в дагестанскую столицу Махачкалу. Отсюда дорога лежала в Закавказье, в Азербайджан. В запущенном саду на окраине города собирались «табором» авиаторы, ожидая машины для дальнейшего следования. Вновь и вновь Павел Лоенко при помощи шланга разливал из бочки вино по кружкам. Группа молодых, еще не воевавших пилотов скромно притулилась под деревцами с чахлой опыленной листвой.
        «Шум, гам, смех вокруг — славяне отвоевались, отдыхают, — вспоминает один из молодых тогда Виктор Никитин.
        - Что же вы не подходите? — кивает в сторону толпы у бочки подошедший к нам капитан Покрышкин.
        - Неудобно, пусть вояки тешатся, — отвечал я отрешенно.
        - Нам бы чего-нибудь пожевать, а приказано не отлучаться отсюда, — тихо канючит Ивашко.
        - Проголодались?
        - Мы же две недели шли пешком и были на «подножном корму». Последний раз, два дня тому назад, угощала нас мать Сапунова в Прохладном, — объяснил я.
        Покрышкин озабоченно осмотрел всех и пошел к толпе.
        - Лоенко! — крикнул он, чтобы слышали все вокруг. — В первую очередь обслужи вон тех — наши молодые летчики — они две недели были на «подножном корму». Если у кого в мешках есть съестное — надо поделиться!
        - Эй вы, «салажата», давайте все сюда! — наливая кружки, смеялся Лоенко.
        Мы двинулись к толпе.
        На месте, где мы сидели, появились ковриги хлеба, кавказские лепешки, помидоры, яблоки, — мы пировали!
        - Молодец, капитан! И почему только он обратил на нас внимание? — размышляет Савин, отправляя в рот большие куски помидоров.
        - Потому, что он — человек необыкновенный! — доказываю я.
        - Не равнодушен к массам и конкретному человеку, — безапелляционно произнес Сапунов.
        - А это большое дело! Далеко пойдет капитан! Говорят: бумаги на «Героя» ему оформили, — соглашался Моисеенко.
        - Ну как, хлопцы, дела, — заинтересовался Лоенко, — добавить?
        - Спасибо, довольно. Теперь можно и в Закавказье ехать, — похлопывая себя по животу, сказал Ивашко. Подъехали два ЗИСа.
        - Все летчики — по машинам! Технический состав» в колонну становись! И на вокзал пешком — марш! — добавил Датский, улыбаясь».
        Грузовик мчался по дороге вдоль побережья Каспия на Баку. После Дербента на горном перевале Покрышкин, насторожившись, перестал участвовать в оживленной беседе в кузове потрепанного ЗИСа. Через заднее стекло кабины он внимательно следил за действиями неопытного шофера. А тот не справился с управлением! «Всем немедленно прыгать!» — крикнул Покрышкин и первым перемахнул через борт. Только его пример спас остальных. Машина через несколько секунд полетела в пропасть. Александр Иванович, Аркадий Федоров, Василий Шульга и Николай Искрин отделались легкими травмами. Комиссар М. А. Погребной сломал два ребра. Его доставили в госпиталь. Отсутствие Михаила Акимовича в полку ускорило надвигавшиеся события...
        В поселке Насосном в ЗАПе — запасном авиаполку — гвардейцев ожидало место в хвосте очереди на получение новой техники из нескольких «безлошадных» полков. Настроение сразу упало. Тем более что условия жизни и снабжение выведенных с фронта полков, размещенных в дагестанских и азербайджанских поселках, в те месяцы лета и осени 1942-го сносным назвать было нельзя. Общежития переполнены. В столовой летного состава завтрак начинался в 4.30 утра, обед в 16–18 часов, ужин уже в 22–23 часа. Как вспоминал стоявший в тех очередях летчик 45-го полка М. Г. Петров, после завтрака нужно было становиться в очередь на обед... Кормили в основном перловой кашей. Вилки и ложки по рассказам одних летчиков выдавали под залог — фуражка или позднее, осенью, даже шинель; по воспоминаниям других — ложек вообще не было, кашу ели сухарями. Столовую «брали на абордаж», «штурмовали»... Бурные перебранки и ссоры были нередкими в этих очередях фронтовиков с потрепанными нервами. Жара достигала 45 градусов. Дешевым и доступным было только местное вино на рынке. В приказах того времени нередки взыскания за «злоупотребление» и связанные с этим нарушения порядка.
        А. И. Покрышкин вспоминал: «В такую историю случайно попал и я. Во время ужина ко мне и сидевшим рядом Голубеву и Труду пристали трое подвыпивших старших офицеров. Не стерпев грубость и оскорбления, я дал резкий отпор и за нарушение субординации оказался на гауптвахте».
        Очевидец того случая, авиатехник, рассказывал, что у гвардейцев была привилегия — в столовой для них стояли отдельные столы. Привилегия в той обстановке весьма существенная. И вот за стол 16-го гвардейского полка сели двое подполковников и майор. Был среди них и командир 298-го полка И. А. Тараненко. Им подали ужин. Покрышкин заявил им о правах гвардейцев. Сказал и о том, что права эти надо заработать... В ответ последовало: «Товарищ капитан, вы как себя ведете?! Мы старшие по званию...»
        Слово за слово. К месту «инцидента» подходили все новые летчики, разделившиеся на две «неприятельских стороны». Столы начали передвигаться, страсти накаляться. Потом, по рассказу очевидца, «кто-то кого-то стукнул боксом».
        Понять что-либо в той кутерьме было уже невозможно. После приезда коменданта с охраной летчики объединились против нелюбимых «тыловиков». Драка выплеснулась на улицу, некоторые участники «стали салютовать, постреливать вверх для подъема храбрости». Навел порядок только подъехавший на «додже» с автоматчиками начальник гарнизона полковник Губанов. Зачинщиком назвали Покрышкина...
        Виктор Никитин вспоминал:
        «Наступил вечер. Жара спала. Все летчики на улице.
        - Полундра!.. Все сюда! — призывно махая руками, кричал Вадим Фадеев. — Быстро! Важное и сенсационное сообщение!
        Все потянулись к нему, предвкушая веселую тарабарщину.
        - По достоверным агентурным данным докладываю: Саша Покрышкин посажен на гауптвахту — раз!... Ему грозит трибунал — два! Ясно? — буравя окруживших его летчиков гневным исподлобья взглядом, рычал Фадеев.
        Поднялся невообразимый шум, посыпались вопросы и гневные выкрики.
        - Тихо! — вскинув руки вверх, тряся бородой, кричал Фадеев. — Тихо! Он тут одного тылового «чмура» кулаком случайно по сопатке зацепил... Я думаю: сейчас все мы — всей оравой — пойдем, поднимем все начальство на ноги и потребуем освобождения нашего товарища, а то...
        - Перевернем все кверху ногами, разгромим это заведение! — перебил его Чесноков.
        - Полундра!.. Пошли!.. — согласно кричал Володя Бережной.
        Толпа летчиков двинулась на выручку Покрышкина...»
        Но в действие вступили более влиятельные силы... Командир полка майор Н. В. Исаев решил одним махом избавиться от «смутьяна», подрывавшего, как он считал, его авторитет. Кипел злостью на Покрышкина и Воронцов...
        Вернувшись в полк с гауптвахты, Покрышкин узнает о том, что снят с должности комэска и выведен за штат. На партбюро его исключили из ВКП(б) и более того — дело направлено в Бакинский военный трибунал! В бумаге, которую написал для трибунала комполка, было достаточно «компромата» как минимум для штрафбата! Оскорбления старших командиров, пререкания с начальством и, что самое мерзкое, «нарушения требований устава истребительной авиации»! В августе-сентябре 1942-го, когда только что вступил в действие грозный приказ № 227, угроза для Покрышкина была более чем реальна. В штабе полка честный человек, понимавший, что творится, начальник строевой части старший лейтенант Леонтий Иванович Павленко показал Покрышкину характеристику на него, подписанную Исаевым. Александр Иванович не верил своим глазам: «Запечатленная на бумаге подлость обжигала...».
        Ситуация складывалась почти безвыходная. Кроме однополчан никто здесь в тылу, вдали от фронта, не знал, что за летчик Покрышкин, как он воевал. Комиссар Погребной — в госпитале. Командир полка свое мнение высказал. Начальник штаба Я. М. Датский и начальник особого отдела А. В. Прилипко, судя по всему, не возражали. Представление Покрышкина к званию Героя Советского Союза было отозвано. Прилипко начал допросы летчиков с целью выяснить случаи его негативного поведения в боях! Летчики запомнили улыбку на губах особиста, странно сочетавшуюся с холодным жестким взглядом... Система особых отделов — военной контрразведки (с апреля 1943 г. — «Смерш» — «смерть шпионам») пронизывала Красную армию насквозь. Подчиненные не армейскому командованию, а НКВД особисты имели широкие полномочия.
        О допросах Александру Ивановичу рассказывали сами летчики, приходившие к нему вечерами на берег моря. Здесь Покрышкин, которого больше не допускали к занятиям, ждал решения своей участи. Страшная несправедливость и клевета душили... Спасали лишь размышления о тактике истребителей. Целый год боевого опыта позволил осмыслить приемы и боевые порядки, расставить все по своим местам.
        Сильнейший аналитик советских ВВС творил в лихорадочной спешке, в ожидании прихода конвоиров и скорого трибунала! Творил, уже прощаясь с жизнью, для того чтобы спасти товарищей в будущих боях, не дать молодых на съедение «мессам»... И может быть, это творчество на пустынном берегу Каспия под палящим солнцем — один из ключевых символов русской истории XX века...
        Покрышкин старается не тратить время на тексты, делая лишь краткие пояснения под схемами в своем альбоме. Вся боевая работа истребителей в действиях пары, звена и группы четко разделена на виды — прикрытие своих войск, сопровождение бомбардировщиков или штурмовиков, разведка, свободная охота, воздушный бой с истребителями или бомбардировщиками. Для каждого вида разработана тактика, отвечающая требованиям этой войны. Формула наступательного воздушного боя — высота, скорость, маневр, огонь.
        Изнурительные дни тянулись один за другим, дело затягивалось. В часы одиночества отчаяние начинало затягивать отстраненного от полетов летчика в свой гибельный штопор. Никто не видел его в эти часы. Слава богу, что пистолет был изъят у опального капитана. Ему уже думалось — прощальный выстрел, и конец этой жизни, где Александру Покрышкину суждено быть только отверженным лишенцем, как и его отцу... Как пережить позор сорванных погон?.. Далеко, за морями и степями, родная Сибирь, избушка, в которой живут бабушка и мать, целительный гул в верхушках таежных сосен...
        Вспомнилось лермонтовское, трагическое:
    Лежал один я на песке долины;
    Уступы скал теснилися кругом,
    И солнце жгло их желтые вершины
    И жгло меня — но спал я мертвым сном...

        Вадиму Фадееву, самому близкому другу, передал Покрышкин свой альбом схем и записей: «Учи только по ним. Тут обо всем сказано...»
        Но летчики 16-го гвардейского полка не дали на допросах ни единого штриха в добавление к характеристике Исаева. Такого, чтобы Покрышкин трусливо повернул назад или бросил товарища, быть не могло. Своей поддержкой Вадим Фадеев и другие летчики не дали другу пропасть. В Новосибирске мать Ксения Степановна за здравие воина Александра зажгла свечи у Казанской иконы Божией Матери, у образа Николая Чудотворца...
        Огромным волевым усилием Покрышкин переломил себя: «Я осознал, что поддался тогда слабости... Надо бороться за свою правоту, и бороться делом. Умирать — так в бою!»
        Может быть, вырваться на фронт, в братский полк Маркелова, который сейчас где-то у Грозного? Нет, схватят и добавят обвинение в дезертирстве...
        Неожиданно посыльный вызвал Покрышкина к Исаеву. Оказывается, командующий 4-й воздушной армией Н. Ф. Науменко, еще не знакомый с делом Покрышкина, приказал ему выступить перед летчиками 298-го полка, рассказать о «мессершмитте». Командиром полка оказался подполковник И. А. Тараненко. После этого выступления, ответов на вопросы довольные хозяева, командир и комиссар, пригласили гостя к столу. Удивленный свалившимися на голову капитана бедами, Тараненко, вспоминавший о ссоре в столовой как о недоразумении, обещал написать объяснение по этому поводу. Что интересно, 298-й полк, за бои на Кубани преобразованный в 104-й гвардейский, в августе 1943-го вошел в 9-ю гвардейскую дивизию, которой в дальнейшем командовал Покрышкин. Тараненко стал Героем Советского Союза, а после войны — генерал-лейтенантом.
        ...Прибывший из госпиталя, хотя еще и больной М. А. Погребной, ужаснувшись тому, как далеко зашло дело, у себя на квартире написал еще одну, объективную характеристику. Л. И. Павленко разоблачил обман Исаева, который не хотел отправлять этот документ в трибунал.
        Клубок интриг начал разматываться в обратном направлении. Исаев все же не учел, что фронтовая репутация его комэска была очень высока. Покрышкин тайно в эшелоне автомашин, вспомнив переезды в детстве из Закаменки на левый берег Оби, уехал вслед за своим полком на новое место дислокации. Здесь о нем спросил полковник Волков, в дивизию которого на время вошел полк. Состоялся разговор с Волковым и его комиссаром, затем на полковом партбюро Александр Иванович был восстановлен в партии. Самое страшное, кажется, осталось позади...
        Уже понявший, что «переборщил», Исаев предлагает Покрышкину должность своего заместителя, на что следует отказ. Александр Иванович снова командир эскадрильи. Будем воевать и воевать как надо! — скупо улыбается он в ответ на бурную радость своих ребят. Теперь никто не сможет им помешать... «Эх, Сашка! Я же говорил: все будет нормально!» — обнимет друга, заглянувшего в преисподнюю, Фадеев.
        24 сентября полк перебазируется в дагестанский рыбачий поселок Манас для командирской учебы и летной тренировки на самолетах УТИ-4, Як-7 и «Киттихаук». Здесь Покрышкина вызывает уже сам командарм Николай Федорович Науменко. Генерал хочет развести Покрышкина и Исаева. Очевидно было, что после такого столкновения их отношения едва ли войдут в нормальную колею. Покрышкину предлагают должность заместителя командира полка, который перевооружается на новые Ла-5. Но своей волей Александр Иванович никогда не уйдет из родного полка! Покрышкин — воин и командир, каких в нашей армии всегда называли «батя». Одному из летчиков своей эскадрильи Василию Островскому, узнав, что его родители, братья и сестры расстреляны немцами за помощь партизанам, Александр Иванович так и сказал: «Считай меня своим «батей», нигде и никому не дам тебя в обиду...» В 30 лет после всего пережитого Покрышкин чувствовал себя ветераном, глядя на 20-летних подчиненных, убегающих после занятий на танцы...
        Но, видимо, испытаниям был пока положен предел. В затерянном на карте советского юга поселке в нескольких десятках километров от Махачкалы ждала сурового летчика заслуженная награда судьбы.
        В один из вечеров по прибытии в Манас Александр Иванович вместе с Андреем Трудом и Владимиром Бережным отправился в санчасть батальона аэродромного обслуживания (БАО) — навестить заболевшего Анатолия Комосу. Дежурила в тот вечер при свете коптилки из снарядной гильзы медсестра Мария Коржук. Было ей 20 лет. Как вспоминал один из пациентов лазарета тех дней: «...Миловидная девушка, даже в белом халате она выглядела элегантной. Волосы цвета спелой ржи красиво ниспадали на плечи. Приятный овал лица, открытый приветливый взгляд...»
        Классическая любовь с первого взгляда. Покрышкина осенило: «Вот та девушка, которую я всю жизнь искал!». Спустя много лет Мария Кузьминична, среди многих талантов которой было и владение словом, оставила поэтичное описание той первой встречи:
        «...В проеме открытой двери сначала послышались мужские голоса и смех, а затем появились три летчика... Смотрела на них, но почему-то видела только того, кто стоял в середине: капитан высокого роста, широкоплечий, подтянутый, с мужественным волевым лицом и большими серо-голубыми глазами. Природа как бы преднамеренно создала его для того, чтобы даже внешне быть только летчиком... В нем была какая-то серьезность и основательность.
        «Это он!» — пронзила меня шальная мысль. Но я тут же устыдилась ее: «Господи, о чем это я думаю? Ведь я даже голоса его не слышала...»
        - Капитан Покрышкин, зовут меня Саша, — представился он и, присев на скамейку, поинтересовался: — Что читаешь?
        - «Отверженные» Виктора Гюго.
        - Интересно было бы перечитать, я так давно ее читал, тем более что и сам недавно был отверженным.
        Взглянув на него, я подумала: «Капитан, на груди орден Ленина — при чем здесь «отверженный»? Что за этим кроется?»
        - А как зовут тебя?
        - Кто как, — ответила я. — Кто Машей, кто Мусой... Он посмотрел на меня внимательно и как о деле решенном произнес:
        - А я тебя буду звать — Мария.
        - Фи, как грубо, — сказала я.
        - Ничего, привыкнешь... — И действительно, всю жизнь имя Мария из его уст звучало для меня музыкой...
        - А почему это вы меня все время на «ты» называете? Улыбнувшись, Саша заметил:
        - А ты что, такая гордая?
        - Да, я гордая.
        - Виноват, исправлюсь. А то, что ты гордая, так это очень хорошо...»
        Да, его Мария была гордой. Отвергнув притязания неравнодушного к ней, по возрасту годившегося в отцы подполковника начальника санчасти, она стойко переносила «гонения» — ночные дежурства по три-четыре раза в неделю. Совсем недавно их БАО был выведен с фронта.
        Вскоре Покрышкин простудился и сам очутился в санчасти. Вернулся он оттуда, как все с удивлением заметили, другим человеком, стал веселее, общительнее. Ушло с лица все угрюмое и мрачное.
        Поверенными в делах влюбленных стали лучшая подруга Марии — Тая Попова и Андрей Труд, готовый за командира идти в огонь и воду.
        Однажды больные, сидящие на лавочке, увидели Як-7 в бреющем полете. Над лазаретом истребитель филигранно выполнил восходящую «бочку». «Несколько позднее, — вспоминал болевший тогда малярией летчик Юрий Мальцев, — все стало ясно. Как-то я сидел в своей палате около окна и читал. Оторвавшись от книги, я увидел в окно капитана Покрышкина и Машу... Александр Иванович стоял, слегка опершись на дерево... Он что-то говорил Маше. На лице «покрышкинская улыбка»... Он не часто улыбался, но как при этом преображалось его лицо! Казалось, что он весь светится изнутри. Поистине, это была только покрышкинская улыбка... Я тогда еще подумал, сколько обаяния и мужской красоты в этом человеке. И тут до меня «дошло» — кто автор восходящей «бочки» над лазаретом...»
        Впервые однополчане увидели Покрышкина танцующим. Вопреки мнению некоторых о неуклюжем «сибирском медведе» Покрышкин, прекрасно координированный и ловкий, легко кружился в танце со своей избранницей. На площадке в лунном свете звучали из патефона мелодии танго «Брызги шампанского», голос знаменитого тенора Вадима Козина: «Счастье мое я нашел в нашей встрече с тобою, все для тебя — и любовь, и мечты...»
        «Странное, какое-то двойственное для меня это время, — вспоминала М. К. Покрышкина. — Кругом бушевала война. Смерть и горе ходили по земле, а я чувствовала себя невероятно счастливой. Я знала, что счастье мое недолговечно, что нам очень скоро придется расстаться. Но пока, пусть на короткое время, мы были счастливы и были вместе».
        Недобро цедил вслед Марии комполка Исаев: «Нашла с кем связаться, у нас есть ребята и получше...»
        Кем же был он, тот, кто едва не погубил героя? Тип злопамятного высокомерного начальника, который видит в других лишь плохое и любит, когда с ним беспрекословны, — увы, вечен в истории стран и народов. Такой тип командира-демагога, который свою неготовность к современной войне пытается возместить волевым «напором» и бесстрастным отношением к потерям, к цене боя, явление нередкое в Красной армии первых лет войны... Именно поэтому Покрышкин, в середине 1960-х годов подготовив к изданию свою первую книгу «Небо войны», настоял на том, чтобы сохранить в тексте свое противостояние